Робертс Дэн

Королев Валентин

Жуховицкий Леонид

Хесслинд Ларс

Слонби Алекс

Иванова Татьяна

Детектив и политика 1992 №1(17)

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации «Детектив и Политика» (МАДПР)

Почетный президент, основатель МАДПР Юлиан СЕМЕНОВ

Главный редактор Артем БОРОВИК

Зам. главного редактора Евгения СТОЯНОВСКАЯ

Редакционный совет: Алесь АДАМОВИЧ, писатель (Беларусь) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (Грузия) Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия) Павел ГУСЕВ, журналист (Россия) Хуан МАДРИД, писатель (Испания) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция) Андреу МАРТИН, писатель (Испания) Раймонд ПАУЛС, композитор (Латвия) Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехо-Словакия) Роджер САЙМОН, писатель (США) Олжас СУЛЕЙМЕНОВ, поэт (Казахстан) Микаэл ТАРИВЕРДИЕВ, композитор (Россия) Александр ЭЙДИНОВ, издатель (Россия)

Издается с 1989 года

ББК 94.3

Д38

Ответственный за выпуск Н.Б.Мордвинцева

Редактор СЛ.Морозов

Художники А.Д.Бегак, В.Г.Прохоров

Художественный редактор А.И.Хисиминдинов

Младший редактор Е.Б.Тарасова

Корректоры Л.П.Агафонова, Л.В.Устинова

Технический редактор Л.А.Крюкова

Технолог С.Г.Володина

Наборщики Т.В.Благова, Р.Е.Орешенкова

Сдано в набор 28.12.91. Подписано в печать 28.02.92. Формат издания 84x108/32. Бумага газетная 50 г/м. Гарнитура универе. Офсетная печать.

Усл. печ. л. 13.44. Уч. — изд. л. 17,2.

Тираж 200 000 экз. (2-й завод 100 001–200 000 экз.) Заказ № 657. Изд. № 8998.

Издательство «Новости»

107082, Москва, Б.Почтовая ул., 7

Московская штаб-квартира МАДПР

103786, Москва, Зубовский б-р, 4

Типография Издательства «Новости»

107005, Москва, ул. Ф.Энгельса, 46

В случае обнаружения полиграфического брака просьба обращаться в типографию Издательства «Новости»

Детектив и политика. — Вып. 1. — М.: Изд-во «Новости», 1992. — 256 с.

ISSN 0235—6686

© Составление, перевод, оформление. Московская штаб-квартира Международной ассоциации «Детектив и Политика» (МАДПР) Издательство «Новости», 1992

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Дэн Робертс

ПОСТАВЬ НА КАРТУ ЖИЗНЬ

@ Dan Roberts, 1989.

© Татьяна Воронкина, Олег Кокорин, перевод с венгерского, 1992.

Дэн Робертс — псевдоним творческого содружества Эвы Букор и Габриэллы Хорват. Публикуемый роман является их дебютом в литературе, для обеих соавторов писательская деятельность пока что не стала основным профессиональным занятием: Э.Букор работает ассистентом в одной из будапештских клиник, а Г.Хорват — преподаватель в школе.

Глава первая

Вовсе не собираюсь хвастаться, но до сих пор девицы легкого поведения в нашем городе не слишком-то наживались на мне. Впрочем, и они со своей стороны ничуть не способствовали процветанию моего бизнеса, так что мы были квиты. Вплоть до настоящего момента.

А в данный момент… Не требовалось особой мудрости и житейского опыта, чтобы догадаться о ремесле дамочки, сидящей напротив меня. Тут и десятилетний ребенок сообразил бы. Бабенка была что надо. Если бы только не ядовито-пунцовая помада, излишне толстый слой косметики, чересчур короткая юбка и подчеркнуто зазывная походка… И все же она была хороша, черт побери, и сама сознавала это, явно принадлежа к той породе женщин, что упиваются вниманием окружающих. Она уселась, закинув ногу на ногу, чтобы короткая юбчонка вздернулась еще выше, и предоставила мне возможность любоваться ее прелестями. И я не замедлил воспользоваться этой возможностью.

— В сущности, разница между моей и вашей профессией не так уж и велика, — промурлыкала она. Ее голос можно было бы назвать не лишенным приятности, если бы не раздражающе плаксивая интонация. Продолжая любоваться ее безукоризненно вылепленными бедрами, я простил ей плаксивость. Спорить с ней я не стал. Какой дурак станет спорить с женщиной, если она к тому же твой клиент. А что касается специфики профессии, то я знал по крайней мере одно существенное различие между нами: в данный момент эта особа была единственным человеком, вознамерившимся прибегнуть к моим услугам. Поэтому, оторвав взгляд от ее безукоризненных форм, я подвинул к себе блокнот. Правда, на столе передо мной стоял магнитофон, а в ящике стола был запрятан еще один, приводимый в действие нажатием педали, но я предпочитал делать записи в блокноте — это внушало клиентам доверие. Подобным трюкам я научился у одного чикагского ловкача, который проводил в Сиэтле недельные курсы повышения квалификации для частных детективов. Обучение влетело мне в копеечку, но затраты окупились, несмотря на то что под конец курса я допер: этот субчик сроду не занимался сыском. Но у меня к нему претензий не было. Он давал очень дельные советы, и к ним следовало прислушиваться, коль скоро самозваному инструктору запросто удалось обвести вокруг пальца не один десяток опытных профессионалов.

— Вы еще не сказали, мисс, чем я могу быть вам полезен, — напомнил я красотке.

— Ах, да… — Похоже было, что она слегка нервничает. Возможно, ее смущала необходимость прибегать к словам, поскольку в обычных случаях красноречиво говорили сами за себя ее соблазнительные формы. — Как бы это поточнее выразиться… Ну да вы ведь знаете, как оно бывает… — Дамочка выразительно умолкла, предоставляя мне самому догадываться, «как оно бывает». Я бы, может, и догадался, если бы имел хоть малейшее представление, о чем идет речь. Но, имей я в тот момент хоть малейшее представление, во что она хочет меня втянуть, я бы с воплем убежал от нее как от зачумленной.

— Конечно, знаю, — преспокойно заверил я ее. — Пожалуй, начните сначала. — Шаблоны — весьма удобная штука, вроде кабинетных кресел: плюхнулся и сиди себе, не надо ерзать, устраиваясь поудобнее. — Да вы располагайтесь без стеснения.

Она набрала полную грудь воздуха, как ныряльщик перед прыжком в глубину.

— Меня хотят убить!

Наверное, выражение лица у меня было идиотское. От удивления челюсть отвисла, а рука, которой я тянулся почесать макушку, застыла в воздухе.

— Должен ли я понимать так, что…

— А как еще, черт возьми, можно это понимать?

Девица явно находилась на грани истерики. У чикагского инструктора был верный рецепт и для этого случая: увесистая оплеуха — и эффект гарантирован. Но мне не хотелось прибегать к такому способу. Если бы в приемной дожидались еще сорок девять клиентов, тогда бы куда ни шло… Я решил избрать иную тактику.

— Для начала давайте уточним: кто же собирается вас убить?

— Не знаю я, как его зовут.

— Ага…

На мгновение мы оба умолкли, словно два борца, подстерегающих каждое движение друг друга. Я сдался первым, должно быть, потому, что она была молода и хороша собой и на ней было навешано столько золотых побрякушек, что даже троим частным сыщикам вроде меня хватило бы покрыть все долги и еще осталось бы на пропой души.

— С чего вы взяли, будто вас хотят убить?

— Знаю, и все тут! — вспылила она.

На этот случай у меня припасен под столом резиновый валик. Исподтишка, не привлекая внимания почтенного клиента, опускаешь руку и изо всей силы стискиваешь тугую резину. Способ безотказный, рекомендую с чистой совестью. Неоднократно в аналогичных ситуациях я удерживался от того, чтобы не свернуть шею ближнему, лишь благодаря резиновой трубке и собственной предусмотрительности. Этот трюк я позаимствовал не у чикагского инструктора, а у своей третьей жены, которая до того, как стать моей супругой, работала секретаршей у одного писателя. Писатель был хоть и знаменитый, но с большим приветом, и находчивая секретарша всегда держала под рукой кусок рогожи. Когда она чувствовала, что дошла до белого каления и готова вцепиться в физиономию мэтра своими длинными, острыми ногтями, она с остервенением впивалась в рогожу и при этом очаровательно улыбалась работодателю. Затем она вышла за меня замуж, и рогожа ей стала без надобности. Тогда-то я и пристрастился к резиновому шлангу.

— Чего же вы от меня хотите? — поинтересовался я уже более холодным тоном.

— Чтобы вы защитили меня. Неужели неясно?

— Можете описать злоумышленника?

— Вплоть до особых примет, — хихикнула она.

Я тоже ухмыльнулся, представив, как обхожу городские бани, отыскивая злодея по указанным ею приметам.

— Он невысокого роста, примерно так метр шестьдесят, щуплый, но с брюшком, как все любители пива, волосы светлые, вьющиеся. Зовут Сэмми, фамилии не знаю.

— Ясно. — Я записал все, что она сказала, хотя смысла тут не было: такой минимум информации я запросто способен запомнить. — Вы, очевидно, желаете, чтобы за вами повсюду ходил телохранитель? В таком случае, пожалуй, мне одному не справиться. Если вы много разгуливаете по городу, то мне понадобятся один-два сменщика.

— Я вовсе не желаю, чтобы вы ходили за мной по пятам, — холодно возразила она. — Поймайте этого мерзавца и вправьте ему мозги как следует.

Под столом я тискал резиновый шланг, как в бытность свою подростком — грушу для измерения мышечной силы в луна-парке на окраине города. Силомером заправляла рыжая девчонка, неизменно награждавшая победителя поцелуем в щеку. Надо ли говорить, что на хилость мускулов парни нашего городка не жаловались.

— Как вам будет угодно, — учтиво сказал я. — Ну а что касается расходов…

Клиентка тотчас изобразила дежурную обольстительную улыбку и вновь положила ногу на ногу, поменяв их местами. Голубые глаза ее засияли преданно и нежно.

— О, с таким славным парнем наверняка легко будет поладить!

Искушение было велико, однако мысль о тонюсенькой чековой книжке не позволила моему сердцу смягчиться.

— Шестьдесят долларов в день плюс текущие расходы, — небрежно бросил я, словно речь шла о сущем пустяке.

Улыбка ее увяла, лицо сделалось жестким, точно камень.

— Какие еще «текущие расходы»? — спросила она. Господи, я и не предполагал, что женский голос может хлестнуть, как бичом. — И во что они могут вылиться?

— Заправка бензином, телефонные переговоры, — перечислил я, — иной раз приходится платить за нужную информацию… Впрочем, вы получите подробный отчет.

Она секунду-другую колебалась, и ее хорошенькая головка словно бы сделалась прозрачной. Мне казалось, что я вижу, как вращаются зубчатые колесики за ее упрямым, глупым лобиком. Я даже пожалел ее: должно быть, она и впрямь попала в беду.

— Ладно, договорились, — наконец уронила она. — Вы только поймайте его.

Она заполнила чек и сообщила еще кое-какие второстепенные подробности вроде того, что Сэмми, кажется, не курит, а она сама ночи напролет проводит в салоне Лу, затем до обеда отсыпается и во второй половине дня занимается своими делами: посещает модистку, парикмахера, косметолога, гуляет по городу, разглядывает витрины и предоставляет мужчинам возможность любоваться ею. «Зачем?» — задал я кретинский вопрос. «Вдруг да удастся завязать порядочное знакомство», — улыбнулась она. Ясное дело, мог бы и сам додуматься: девица охотится за каким-нибудь владельцем яхты или другим толстосумом в надежде всего лишь подороже продать себя.

Клиентка ушла, и я распахнул окно, чтобы из комнаты выветрился запах ее духов. Интересно, что даже самый приятный аромат в определенной концентрации действует как нестерпимая вонь. Владелец фирмы, производящей те наверняка безумно дорогие духи, которыми опрыскала себя девица, мог бы подать на нее в суд за подрыв коммерческой репутации. Запах не желал выветриваться, но хотя бы смешался с бензиновой гарью и теплым соленым дыханием моря.

Мне не нужно было объяснять, что такое салон Лу. Я уже упоминал, что не посещаю подобные заведения, однако салон Лу считался местной достопримечательностью, и меня удивило, как это школьников не водят туда на экскурсии. Если мне не изменяет память, то за годы моей практики не меньше десятка мужей, которых я выслеживал по поручению ревнивых жен, торили тропу к сей обители утех. Я не знал, что и думать по поводу этого странного поручения. Девица — ее звали Мэри Харрис — не показалась мне мнительной или чокнутой. Если она утверждает, что садовый гномик по имени Сэмми покушается на ее жизнь, значит, так оно и есть. Отчего бы ей не обратиться по этому поводу в полицию, я выяснять у нее не стал. По достижении определенного возраста человек предпочитает не выставлять себя на посмешище. Но я столь же хорошо понимал, что с таким описанием примет далеко не уйдешь. Если мне крупно повезет, то этого субъекта опознают в одном из превеликого множества баров в окрестностях салона Лу. Подчеркиваю: если крупно повезет. Но, будь я таким везунчиком, я бы не торчал в занюханной конторе на Дэвон-стрит и не подряжался бы на такую пакостную, дурно пахнущую работенку.

Я подошел к допотопному сейфу в углу кабинета — там на нижней полке у меня хранилось оружие. Не сказать, чтобы много: частному детективу нет нужды иметь целый арсенал, да и вообще причин таскать с собой оружие у него не больше, чем у любого другого служащего. Но в данном случае… После некоторых колебаний я извлек из сейфа пистолет сорок пятого калибра. Погода стояла жаркая, а такую здоровенную пушку можно было спрятать лишь под пиджаком. Но если у этого Сэмми серьезные намерения, оружие может пригодиться.

Было около шести вечера, когда в старом, исцарапанном различными надписями лифте я спустился вниз и вышел на Дэвон-стрит. Послеполуденный зной застрял меж убогих, обшарпанных домов, словно в пространстве над всей этой жалкой частью города вдруг испортилась природная вентиляция. Я зашел в кабачок Микки и занял свое привычное место. Микки взглянул на меня и сочувственно покачал головой.

— Предстоит изрядно попотеть? — спросил он, кивая на мой пиджак и угадываемое под ним оружие.

— Да, придется поработать.

— Что тебе подать?

— Несколько галлонов кофе, яичницу с беконом, земляничный пудинг, затем еще чашечку кофейку, и на этом, пожалуй, покончим. Ну, и заверни мне с собой чего-нибудь перекусить, чтобы я за ночь не отдал концы с голодухи.

Микки вытер руки о фартук и принялся за дело. Всякий раз, получив заказ от клиента, Микки вытирал передником руки, словно они были грязные, хотя грязными они никогда не бывали. Он был славный парень. Не знай я, что ему еще нет сорока, я бы принял его за пятидесятилетнего: отяжелевший, расплывшийся усталый человек с поредевшей шевелюрой. Но держался он молодцом: проворно сновал от стойки бара к тесной кухоньке и обратно, а однажды, когда к нему в заведение вломились двое ребят, напичканных наркотиками, оказалось, что старина Микки не робкого десятка, и охотничье ружье тоже на месте — спрятано под стойкой бара, только руку опустить. К стряпне его также нельзя было придраться, а кофе он готовил прямо-таки превосходно. Если бы только не этот его неуемный интерес к работе сыщика и тайнам расследования… Я наблюдал, как он хлопочет, выполняя мой заказ. Не очень-то мне хотелось отправляться на охоту за мерзавцем Сэмми. А может, Микки прав и «романтика» жизни детектива мне как раз по душе.

Я расправился с яичницей, запил ее кофе и сунул в портфель термос и сверток с бутербродами, приготовленными Микки. Предлога задерживаться тут дольше не было. Я расплатился за услуги — сумма была невелика, но если в ближайшее время не разжиться деньгами, то мне не потянуть и таких расходов, — и двинулся к выходу.

— Эй, Дэн! — окликнул меня из-за стойки Микки.

Остановившись у порога, я обернулся.

— Если подвернется интересное дельце, не забудь рассказать потом, старина. — Он заговорщицки подмигнул.

Я пожал плечами.

— Думаешь, у меня не жизнь, а сплошные приключения? — Я захлопнул за собой дверь и направился к своей машине. Это был видавший виды «форд» выпуска трехлетней давности, а то, чем он отличался от прочих своих собратьев, надежно скрывалось от посторонних глаз капотом. Если какой-нибудь частный детектив вздумает втирать вам очки, уверяя, будто пользуется специальным автомобилем, советую поднять хвастуна на смех. Носиться на бешеной скорости приходится очень редко, чтобы не сказать — никогда, зато, если тачка приметная, тебя засекут в два счета. Допустим, выходит из дома тип, за которым тебе предстоит установить слежку, и, естественно, ахает при виде твоей машины — шикарного спортивного автомобиля европейской марки. «Вот это да! — с завистью думает он. — Наверное, дорогое удовольствие. Хотя мне бы такая колымага тоже не помешала. Уж тогда та блондиночка не устояла бы…» Примерно такая цепочка мыслей возникнет у любого нормального человека. Ну а затем — стоит ему увидеть этот шикарный автомобиль на другом конце города, скажем, у дома своей приятельницы, куда из элементарной предосторожности он и без того входит с оглядкой, и привет, сыщик, считай, ты накрылся.

Собрав всю силу воли, я забрался в машину. Будь в салоне небольшой бассейн, еще куда ни шло. А так парилка внутри получилась отменная. Должно быть, при схожих обстоятельствах финны изобрели сауну… Салон Лу находился милях в пяти отсюда. Я проехал через Бэй-Лейн, где расположен причал и Яхт-клуб для не самых богатых яхтсменов; вход в клуб стерегут вооруженные охранники в белой униформе. Истинные богачи посещают клуб «Эмеральд». Там стражи у входа вы не увидите. Клуб этот находится в Эмеральд-Бэй, куда посторонним наведываться не рекомендуется. Я сбавил скорость. На этом участке пути цыпочек больше, чем на птицеферме в Кентукки, и, признаться, выглядят они аппетитнее. По-моему, это место вполне подошло бы для психологических тестов: тот, кто силой воли удержится, чтобы не пялиться по сторонам, а будет смотреть прямо перед собой на дорогу, может подаваться в космонавты. Если, конечно, он не гомик. Ну и, конечно, если не женщина.

Прибавив скорость, я подъехал к Бланке. Во времена моего детства это был небольшой рыбацкий поселок, теперь же к самым его границам подступил кубинский квартал. Ничего не имею против кубинцев, но два года назад здесь в меня выпустили две обоймы, решив, что я полицейский. А у меня даже пистолета при себе не было, я мчал в поисках укрытия и петлял как заяц, надеясь, что стрелок не умеет целиться. Но целиться он умел: тому, кто с тридцати метров на пятый раз сбивает антенну летящей на полной скорости машины, умения не занимать.

О квартале, где находится салон Лу, нет нужды распространяться. Стоит чужаку откуда бы то ни было — если только не с Луны — очутиться здесь, и все ему покажется знакомым. До сих пор мне не доводилось бывать в городе, где я не встретил бы квартал, аналогичный этому, — разумеется, сдобренный местным колоритом, пошикарнее или победнее, выставленный напоказ или целомудренно задвинутый на задворки, но такое место вы найдете всюду, где живут люди, разделенные природой на два разных пола. От салона только что отъехала машина, и я тотчас занял освободившееся место. Отыскать стоянку в этом квартале нетрудно, хотя движение тут весьма оживленное, зато, правда, никто подолгу и не задерживается. Однако возможность расположиться прямо напротив входа была слишком выигрышной, чтобы ею пренебречь. Конечно, если бы обладать даром провидения…

Последующие два часа ушли у меня на шатание по базам. Для многих людей это не работа, а цель жизни и единственная радость. Не будь у меня иных забот, кроме как опрокинуть стаканчик-другой, обсудить в тесной компании предполагаемые результаты матча «Янки» — «Торнадо» да поиграть в гляделки с какой-либо одинокой посетительницей из числа приличных дам, пожалуй, и я находил бы в этом занятии свои положительные стороны. Но у меня с этим делом обстоит иначе. Начать с того, что в большинстве злачных мест меня раскусывают с первого взгляда: шпик, он и есть шпик. Какой прок объяснять, что я вот уже пять лет как уволился из полиции и теперь сам себе хозяин; видимо, профессия наложила на меня отпечаток. Здоровенный бугай ростом более шести футов и в 208 фунтов весом, в жару не снимающий пиджак, может быть только полицейским и никем другим. Преступники в этом городе одеваются куда как лучше. Везде я заказываю одно и то же — виски со льдом и содовой, — чтобы «не ершить», и половину оставляю недопитым. Десяток «хайболов» будет фигурировать в списке текущих расходов, представленном Мэри Харрис; то-то удивится моя клиентка, чего ради частный сыщик вздумал вдруг накачиваться спиртным, к тому же за ее счет.

Затем, когда выпивка уже подана, я стараюсь завязать разговор с барменом. Иной раз это получается без труда, поскольку некоторым из них скучно до смерти и парни эти не прочь перекинуться словцом с посетителем, который, похоже, еще не пропил все мозги без остатка и не принадлежит к числу постоянных клиентов, с которыми уже все пластинки давно прокручены. Однако в большинстве своем бармены — люди иного склада: угрюмые, недоверчивые, поднаторелые в драках мужчины, которым плевать, что перед ними частный детектив, их не запугаешь мощными подплечниками у пиджака. Вот разве что одна-две зелененьких произвели бы на них впечатление, но, судя по всему, клиентке моей это пришлось бы не по нраву.

Короче говоря, ни один из барменов не знал воинственно настроенного садового гномика по имени Сэмми, а если и знал, то счел за благо откреститься от такого знакомства. Около половины девятого я вернулся к своей машине. Теперь уже развлекательная индустрия работала на полную катушку. У входа в бары дежурные типы с плечищами пошире моих улыбались прохожим, пытаясь заманить их в сумрачные недра забегаловок. Густой слой косметики на лицах женщин отсвечивал в мерцающих бликах разноцветных неоновых ламп, делая их похожими на экзотических туземок. Кто-то из девиц окликнул было меня, но сразу же отказался от своих попыток подцепить клиента: полицейское прошлое так легко не скроешь… Я уселся в машине и приготовился к долгому ожиданию. Маловероятно, чтобы беда с Мэри Харрис могла приключиться в борделе, в таких местах принято оберегать своих служащих. Но я получаю деньги вовсе не за то, чтобы разрабатывать теорию вероятности. Вполне возможно, что кровожадный Сэмми заявится сюда сегодня вечером или ночью, и кто же окажет ему отпор, если не героический частный детектив со своей пушкой сорок пятого калибра. Я расстегнул пиджак и ослабил узел галстука. Это самая отвратительная особенность нашего ремесла, хотя со стороны может показаться, будто работенка — не бей лежачего. Сидишь сложа руки, ничего не делаешь, да еще денежки за это огребаешь. Черта с два: безделье сродни разве что старинным китайским пыткам. Первый час еще куда ни шло. Наблюдаешь за уличной сутолокой, смотришь, как девицы вихляют бедрами, а клиенты изо всех сил стараются делать вид, будто забрели сюда совершенно случайно, и затем, улучив момент, норовят прошмыгнуть в одно из злачных местечек. Через час даже эти сценки уже не кажутся забавными. Позднее оживление на улице стихает, и тут пора принимать меры, чтобы тебя не засекли. Я откидываю сиденье и укладываюсь на спину, предварительно отрегулировав зеркальце заднего вида; теперь меня можно приметить, только если специально заглянуть в машину. Но и в этом случае любой нормальный человек подумает, будто я сплю. К полуночи уже очень трудно удержаться, чтобы действительно не уснуть и с неослабным усердием обозревать вход в дом при помощи зеркальца, прикрепленного к верхней кромке ветрового стекла. После полуночи я съедаю сандвич, запивая его кофе. Даже это не доставляет мне удовольствия.

Не знаю, каким образом ухитряется делать это Микки, но вместо его обычно изумительного кофе из термоса хлещет какая-то горькая бурда. Когда я однажды задал ему этот вопрос, он сказал, что с кофе полный порядок, просто во рту у меня скапливается горечь от бесплодного ожидания.

Часа в четыре утра улица почти вымирает, и веки впору подпирать спичками, чтобы не слипались. Пожалуй, больше нет смысла торчать здесь. Я выпрямляюсь на сиденье и едва удерживаюсь, чтобы не завопить от боли. Все тело затекло, ноги ноют, руки одеревенели, шею свело острой, колющей болью. Романтическая профессия, что и говорить! Я еду домой. Город весь вымер, пьяные гуляки уже повыдохлись и сникли, а пчелки-трудяги еще не пробудились ото сна. Лишь окна Яхт-клуба по-прежнему сияют вовсю: если уж строительный подрядчик решил гульнуть на пару с вице-директором рекламного агентства, то тут скоро конца не жди. Должны же они показать, что умеют развлекаться не хуже этих пижонов из «Эмеральда». За два перекрестка от дома мне удалось воткнуть машину в свободный квадрат, и дальше я пошел пешком. Свежий воздух нисколько не разогнал сонливость, а, наоборот, сделал ее еще более ощутимой. Я поднялся на лифте на восьмой этаж. «Дэн Робертс, частный детектив» — засвидетельствовала мое тождество табличка на двери. С трудом протащившись через кабинет, я ввалился в спальню. Едва сбросив с себя одежду, я рухнул в постель. Не стану врать, будто уснул я на ходу, но то, что я отключился в тот самый момент, как только голова моя коснулась подушки, — это факт.

Глава вторая

— Открывай немедленно!

Я отскочил в сторону, укрылся за креслом и взял под прицел дверь.

— Открывай, или мы взломаем дверь!

Я снял пистолет с предохранителя.

— Полиция. Слышишь, Робертс? Немедленно впусти нас!

Этот проклятый стук действовал на нервы, словно удары молотка по голове. Я спустил курок, и… черта с два, никакой курок я не трогал. Сон постепенно выпускал меня из своих цепких объятий. Плавая в поту, я лежал в постели, солнечные лучи ласкали мой обнаженный живот. Я глянул на часы: время перевалило за десять. В дверь снова забарабанили, и у меня на виске запульсировала жилка.

Убью, подумал я. Кто бы там ни ломился в дверь, ему несдобровать. Встав с постели, я, пошатываясь, побрел в ванную. Пустил холодную воду и подставил голову под струю. Когда почувствовал, что больше не засну стоя, я уткнулся головой в край раковины, натянул на себя махровый халат и потащился открывать дверь.

Едва я успел щелкнуть замком, как меня словно подхватило порывом вихря. Дверь распахнулась, и в прихожую ворвались два типа — плечистые и оба в одинаковых серых костюмах. Они не дали мне выразить свое возмущение: один рывком поставил меня к стене, другой сунул под ребра полицейский кольт тридцать восьмого калибра.

— В чем дело, приятель? Давите ухо?

— Вот именно. То одно, то другое. А вы умеете как-то иначе?

Они обменялись взглядами, продолжая при этом краешком глаза следить за мной.

— А он весельчак.

— Да уж, о юмором у него все в порядке, — поддакнул второй.

Я начал медленно считать про себя. Резинового шланга, оказывающего благодатное воздействие на расстроенные нервы, под рукой не было, а горячиться под дулом полицейского кольта не рекомендуется. Это только в кинофильмах выглядит проще простого: ловким движением фокусника обезоруживаешь противника, и в следующий миг подлый налетчик с заломленной за спину рукой испускает жалобные стоны. В жизни мне ни разу не доводилось наблюдать подобное. Зато я видел, как пуля из такого ствола впивалась человеку в живот.

— Чековая книжка в столе, в левом нижнем ящике. Оставьте пару долларов на обед, забирайте все, что сочтете ценным, только не тяните резину.

Тот, что стоял слева, двинул мне в поддых. Удар был неожиданным, и казалось, внутри у меня взорвалась бомба. Я сложился пополам, словно собрался повнимательнее изучить ботинки незваных гостей. Они оказались порядочными людьми — не стали разбивать коленом мою физиономию.

— Все, парень, пошутили и хватит. Мы действительно из полиции. Городское управление Эмеральд-Сити, отдел расследования убийств. — Перед глазами у меня на мгновение мелькнул значок, словно каждый за версту и почти не глядя обязан узнавать полицейскую бляху. Впрочем, возможно, и в самом деле обязан?

Остатки сна окончательно слетели с меня.

— Кто-то записался в покойники?

Полицейский не ударил меня, лишь смерил взглядом, но взгляд этот не сулил ничего хорошего.

— Ну, давай, одевайся, красавчик. Капитан ждать не любит.

Такое заявление сулило еще меньше хорошего. Капитана Виллиса я знал. Быть бы ему мелким карьеристом, если бы не редкое везение: он женился на дочери видного политика и стал крупномасштабным карьеристом, довольно быстро достигшим капитанского чина. Лет пятидесяти, щуплый верзила с наружностью типичного язвенника и с головой, до смешного похожей на мяч для регби. По мнению многих, сходство было не только внешним. Я не любил капитана Виллиса, но, что гораздо хуже, он тоже не любил меня. В прошлом году при расследовании одного убийства мне удалось пощекотать его самолюбие, и он, конечно же, мне этого не простил.

— Бред собачий! — воскликнул я. — Уж не обвиняете ли вы меня в чем-то? — Я направился к телефону. — Тогда нелишне поставить в известность моего адвоката.

Адвоката у меня не было, но полицейские-то об этом не знали. Тот, что повыше, преградил мне дорогу. Он уже успел спрятать пистолет в кобуру, и я секунду раздумывал, не воспользоваться ли случаем.

— В чем вас обвиняют, приятель? — переспросил он, и физиономию его скривила гнусная ухмылка. — Сущие пустяки. Всего лишь убийство, а если будете долго копаться, то добавим сопротивление властям при исполнении служебных обязанностей.

Он ждал, что я его ударю. Явно ждал этого, мерзавец, потому и оружие убрал. Трах-бах — и не придется со мной церемониться.

Мне сделалось страшно. Эти ребята всерьез намерены пришить мне какое-то убийство. Доказательств у них, конечно, нет, зато я подтвердил бы обвинение, вздумай дать деру. Пожалуй, и в самом деле не помешало бы обзавестись адвокатом.

— Говорите, капитан приглашает меня для беседы? — невинным тоном уточнил я.

Он молча кивнул.

— Чего же вы не сказали с самого начала? Сию минуту оденусь.

Полицейские мрачно наблюдали, как я надеваю штаны и рубаху. Прежде чем я успел напялить пиджак, злобный карлик подошел и мясистой лапой обшарил его. Извлек пистолет сорок пятого калибра и бросил на меня обличающий взгляд.

— Это что еще такое?

— Сувенир с воскресной распродажи, — ответил я.

— Забери пушку, — распорядился другой. — Вдруг да нам повезет, и у него не окажется разрешения на право ношения оружия, или выяснится, что оно побывало в деле.

— Факт! — подтвердил карлик. — Из него недавно стреляли. В лаборатории это установят в два счета.

Парочка казалась даже забавной, так лихо они выдавали свой отрепетированный номер. Я оделся, и мы направились к выходу. У двери стоял какой-то мужчина, изучавший табличку с моим именем. Клиент, будь оно неладно! Неделями ждешь понапрасну, а теперь, когда появился шанс заполучить работу, тебя загребают в полицию. Краем глаза я увидел, как мужчина смотрит нам вслед, а затем мы втиснулись в лифт. Мерзкое было ощущение ехать впритирку с этими типами. Все в них вызывало у меня омерзение: и они сами, и их одежда, и их гнусные рожи, и показная уверенность в себе. Но особенно мерзко было сознавать, что они по указке сущего ничтожества разыгрывают тут из себя героев, в то время как человека лишили жизни, а убийца преспокойно разгуливает на свободе.

Полицейские прибыли на сером «шевроле» без специальных опознавательных знаков, и машина не привлекала внимания — во всяком случае, пока оба эти придурка не появились возле нее.

Я постарался побыстрее юркнуть в машину. Можно было только поблагодарить полицейских, что они обошлись без наручников и тем самым избавили меня от позора на всю округу. Дорогой они между собой не разговаривали, видно, им надоело балаганить. Тот, что пониже ростом, сидел за рулем, другой — рядом с ним, не обращая на меня никакого внимания. Они отлично знали, что я не стану выпрыгивать из машины и не сделаю попытки оглушить их ударом в затылок. Владеющий официальной лицензией и исправно платящий налоги частный детектив не может позволить себе такой роскоши. Разве что в мыслях.

Мы продефилировали через вестибюль главного управления полиции — новомодной стеклянной коробки, убедительного свидетельства ловкой хватки капитана Виллиса и его высоких связей. Предшественнику теперешнего шефа полиции, который был сыщиком до мозга костей, за десять лет службы не удалось выклянчить у города ни цента на ремонт старого здания. Но Виллис доказал, что такому городу, как Эмеральд-Сити, совершенно необходим модернизированный полицейский центр.

Кабинет капитана помещался на самом верхнем этаже. Из широких, во всю стену, окон открывался восхитительный вид на залив. Неправдоподобная голубизна водной глади была сплошь испещрена белыми клиньями парусов. Чуть в стороне виднелись похожие на макет жилого квартала утопающие в зелени виллы Слоупа, а подальше — дома Баррио, куда с такой неохотой отправлялись патрулировать люди капитана Виллиса.

Однако мне было не до любования красотами природы. Все мое внимание было приковано к парочке гостеприимных хозяев, поджидавших меня недалеко от входа: капитану Виллису, к встрече с которым меня подготовили сыщики, и Ди Маджио. Господи, как же я мог забыть о нем?! Ди Маджио — заместитель Виллиса, его правая рука и доверенное лицо. По спине у меня побежали мурашки. Виллис — человек опасный: глупый, тщеславный, недоброжелательный, и все же, если очень стараться, к нему удается найти подход. Глупость его вполне надежна, на ней можно строить расчеты, а недоброжелательность его моментально исчезает, как только приходит в столкновение с интересами самого капитана. Ди Маджио вылеплен из другого теста: это законченный мерзавец, я с радостью утопил бы его в ложке воды, а потом затолкал бы эту ложку ему в пасть, да не вдоль, а поперек. Но ума ему не занимать. К сожалению, я вынужден признать этот факт, равно как и другой: быть бы ему превосходным сыщиком, обладай он одной необходимой чертой, которая отличает прирожденного сыщика от заурядного долдона. В тех редких случаях, когда в репортаже о расследовании преступления хотят похвалить полицейского, эту черту называют чувством долга. Вдобавок ко всему Ди Маджио был на редкость видный мужчина, типа так называемой подлинно латинской красоты. Он щеголял в отлично сшитых костюмах из дорогой материи и походя разбивал женские сердца. Наибольшим успехом он пользовался у замужних дамочек средних лет, сражая их наповал своей подчеркнуто неотразимой внешностью. Своих бывших пассий он умело использовал даже после разрыва с ними. Если Ди Маджио решил накинуть мне на шею петлю, выкрутиться будет нелегко.

— Привет, Дэн, — поздоровался он и улыбнулся.

— Привет, Сальваторе, — ответил я с улыбкой.

Ни одного из нас не вводило в заблуждение это показное дружелюбие. Виллис мрачно уставился на меня своими маленькими злыми глазками.

— Наконец-то вы объявились, Робертс, — процедил он и сделал знак полицейским удалиться. Те неохотно подчинились.

— Присаживайтесь, Дэн, — снова вступил Ди Маджио. — Располагайтесь поудобнее.

Против такого предложения нечего было возразить. Я сделал, как было велено, и стал ждать, что будет дальше.

Допрос начал Виллис. Этот, по своему обыкновению, сразу взял быка за рога:

— Что вы делали сегодня в половине первого ночи?

— Работал, — ответил я. Если память мне не изменяет, именно в тот момент я, прикончив последний сандвич, запил его кофе, но эти подробности к делу не относились.

— Выкладывайте, где вы были в это время! — рявкнул он. — С кем разговаривали, кто вас видел, кто может подтвердить ваши показания?

У меня не было причин скрывать правду.

— Я дежурил у салона Лу, поджидал там одного типа по имени Сэмми.

— Вот как?

Полицейские многозначительно переглянулись, и Ди Маджио сунул себе в рот ментоловый леденец. Меня он не угостил, и я облегченно вздохнул. Если Ди Маджио собирается немедля упечь человека за решетку, он, как правило, угощает его леденцом. Хотя, возможно, на сей раз он попросту забыл. Мое сообщение насчет Сэмми здорово обескуражило их.

— Кто он, этот тип?

— Понятия не имею. Его разыскивает мой клиент.

— Что за клиент?

Я промолчал. Они прекрасно понимали, что я им этого не скажу; а я так же прекрасно понимал, что они от меня не отстанут.

— Когда, кстати, у вас заканчивается срок лицензии? — вкрадчиво поинтересовался Виллис.

Я снова не ответил. Ему и без того было точно известно, когда.

— Что было нужно вашему клиенту от этого загадочного Сэмми? — спросил Ди Маджио.

Именно этого вопроса я и опасался. Я сделал вид, будто колеблюсь, стоит ли, мол, отвечать, а затем нехотя выдавил из себя:

— За ним должок.

— Ясно.

Полицейские на миг утратили уверенность в себе. Мои слова звучали вполне правдоподобно, да и сыщики знали, что такие дела составляют большую часть моей практики. Настал мой черед приступить к расспросам:

— Может, объясните наконец, что у вас стряслось?

— Убийство, — сообщил Ди Маджио. — В салоне Лу. А вашу машину засекли у входа в дом.

Теперь картина стала яснее, однако все равно концы с концами не сходились.

— И видели, как я туда входил?

— Нет, — сокрушенно признался Виллис. Ди Маджио молча, задумчиво всматривался мне в лицо. Вдруг физиономия Виллиса просияла. — Но это еще ничего не значит, приятель. Вы могли прокрасться незаметно. Вы же не принц Уэльский, чтобы на вас обращать внимание.

— Но я не прокрадывался туда.

Капитан Виллис подступил ко мне вплотную. Роста мы были примерно одинакового, и я мог поклясться, что в сходных ситуациях он испытывает жгучее наслаждение, взирая сверху вниз на перепуганную жертву.

— Ладно, Робертс, еще поглядим, чья возьмет. Если выяснится, что это ваших рук дело, я до вас доберусь, можете не сомневаться.

— Даже если и не моих рук дело, то вы все равно не прочь до меня добраться, верно ведь? Есть ко мне еще вопросы?

Виллис промолчал, и я направился к двери. Одержанная победа принесла мне не много радости. Каждое очко, выигранное у людей типа Виллиса, откладывается у них в памяти как удар по самолюбию и с годами перерождается в неукротимую ненависть. Капитан не простит мне своего поражения, и я должен быть готов к его дальнейшим атакам. Но пока что я хоть один тайм да выиграл. Не без внутреннего торжества я повернул ручку двери и отворил ее. И тут меня настиг вопрос Ди Маджио:

— Зачем к вам приходила Мэри Харрис?

Встав как вкопанный, я обернулся. Ди Маджио бросил в рот очередной ментоловый леденец и задумчиво вертел в руках коробочку.

— Если скажу, что она влюблена в меня, вы поверите? — ответил я вопросом на вопрос.

Ди Маджио улыбнулся. Все лицо его расплылось в улыбке, на щеках заиграли очаровательные ямочки, многочисленные морщинки вокруг глаз лучились улыбкой. Лишь глаза его не улыбались.

— Поверю, — согласно кивнул он. — Вот только хотелось бы знать, за что вы убили ее.

Бывали в моей жизни и более приятные минуты, нежели те, что последовали за этими словами. Правда, бывали и более неприятные. Например, когда еще в бытность мою полицейским некий пятнадцатилетний негодник разрядил в меня пистолет, а в карете «скорой помощи» спасатели, думая, что я без сознания, принялись обсуждать мои шансы выкарабкаться. Шофер — добрая душа — счел меня живучей скотиной, а санитар не ставил и двадцати долларов за то, что я дотяну до утра. Повторяю, эти минуты были неприятнее. Тягостное воспоминание осталось также о месяце, который я — еще мальчонкой — провел на ферме у дядюшки Джека. С утра — молитвы, на завтрак — ломоть ячменного хлеба и стакан снятого молока, а затем — полезный для здоровья труд в хлеву. На всю жизнь мне запомнились нестерпимая вонь навоза, вкус скверной пищи, страшная усталость с недосыпа и омерзительное ощущение, когда усатая супруга дядюшки Джека на прощание целовала меня перед сном.

Виллис и Ди Маджио пустили в ход все возможные трюки и даже порадовали кое-чем новеньким почтеннейшую публику, в данном случае состоявшую из одного меня. Они прибегли к угрозам и посулам, ссылались на несуществующих свидетелей и существующие лжесвидетельства, обещали смягчение участи в случае моего добровольного признания, рисовали перспективу сгноить меня в тюрьме — и все это залпом, не переводя дыхания. Обработка шла по принципу: вывернуть наизнанку, разложить на составные элементы, затем собрать по частям и начать все по новой.

Мэри Харрис убили около половины первого ночи длинным острым кинжалом с тонким лезвием. Я, естественно, уверял, что такого кинжала у меня сроду не было, но полицейских такая мелочь не смущала. В моем распоряжении, мол, было более десяти часов, чтобы избавиться от орудия преступления. Что касается сути дела, то у меня не было никаких причин убивать девицу, но это их тоже не волновало. Они нашли подозреваемого и вцепились в него зубами и когтями. В конце концов меня все же отпустили. Виллис предупредил, чтобы я не вздумал уезжать из города, а Ди Маджио, потрепав меня по плечу, заверил, что мы еще встретимся. Надо бы ответить как-то поостроумнее, однако я не нашелся и молча, на ватных ногах выполз из кабинета. По коридору сновали равнодушные полицейские, к подобному зрелищу им было не привыкать. Я спустился пешком; у меня не было ни малейшей охоты влезать в стеклянную клетку лифта, да и не очень хотелось, чтобы Виллису сразу же стало известно, куда я направил свои стопы. Я спустился на третий этаж, надеясь застать Питера на месте. Питер… как бы его охарактеризовать, чтобы вы сразу поняли? Пожалуй, будет ближе всего к истине, если я скажу, что он — мой давний приятель. Наши родители водили знакомство, а мы с Питером вместе учились в школе, занимались в одном спортивном клубе, на пару развлекались и сообща приударяли за девчонками. Питер, наподобие дурной привычки, сопровождал меня всю жизнь. Мы вместе служили в армии, а затем, словно в подражание мне, он тоже поступил на службу в полицию. Но я-то потом из полиции ушел, а он остался. С тех пор Питер перестал быть для меня «давним приятелем». Мы с ним больше не встречаемся, а наносим друг другу деловые визиты, когда у одного из нас возникает такая необходимость. Прежняя дружба переродилась в своего рода деловую связь. Мы оказывали небольшие взаимные услуги. Мне, как правило, требовалась информация, ему — деньги.

Питер был на месте. В рубашке с распахнутым воротом он сидел за столом, задрав ноги и удобно разместив их возле телефона, и со скуки грыз зубочистку.

— Да никак это Дэн! — приветствовал он меня без малейших признаков радости. — Выходит, тебя не задержали?

— Предлагали стать шефом полиции. Дай-ка выпить чего-нибудь покрепче.

Он достал из среднего ящика стола два стакана и плоскую фляжку и налил нам обоим виски. Я взял свой стакан, подошел к стоящему у стены автомату, бросил туда никелевую монетку, два раза стукнул по автомату ладонью и смотрел, как посыпались в стакан кубики льда.

— Что тебе известно об этой кошмарной истории?

Питер повел себя как настоящий приятель: он даже не поинтересовался, сколько ему обломится.

— Полицию поставили в известность в час ночи. — Вероятно, он подготовился к разговору со мной, поскольку вынул из кармана какую-то бумажку. — Звонила некая Марсия Коллерос.

— Кто-кто?

— Девица из салона Лу. Мэри давно пора было спуститься в общий зал. Приятельница решила узнать, нет ли какой накладки, постучала в дверь и, не дождавшись ответа, вошла. Остальное домысли сам. Вместо любезничающей парочки обнаружить истекающее кровью бездыханное тело!

Я домыслил картину, хотя трудно было предположить, что в «салоне красоты» столь точно засекают время «сеанса».

— Что известно о клиенте, который перед тем посетил Мэри?

— Немногое. Высокий, мощного сложения, никаких особых примет. Волосы темные, глаза светлые, и, несмотря на жару, был в пиджаке.

— Спасибо, — сказал я. Ума не приложу, с какой стати издеваться над моей наружностью, если сам ты — низенького роста, толстый, плешивый, и по волосатому брюху у тебя катятся капли пота. — Кто настучал Виллису, что я околачивался у входа?

— Швейцар салона. Ему бросилось в глаза, что машина слишком долго торчит там, и он на всякий случай запомнил номер. В общем, тертый калач.

Я был слишком измочален, чтобы разозлиться. Единственное, что меня удерживало тут, так это желание узнать еще кое-какие детали.

— А откуда этот мерзавец Ди Маджио узнал, что девица приходила ко мне?

— Она и правда к тебе приходила? — Он пожал плечами. — Ди Маджио любит блефовать и иногда попадает в точку.

Я свято блюду принцип: джентльмен пьет виски, прихлебывая маленькими глотками. Но на сей раз необходимо было выйти из шока, и я, по рецепту врача, хлопнул стакан, задержав во рту кубики льда.

— Отпечатки пальцев?

— Там перебывало полгорода, — ухмыльнулся Питер.

Я проглотил и льдышки. Теперь по крайней мере я знал, отчего у меня внутри захолонуло. До сих пор мне казалось, что со страха. Перебросив через руку пиджак, я направился к двери. Не успел я выйти, как стаканы и фляжка исчезли со стола, во рту у Питера появилась зубочистка, а на лице — мечтательная улыбка человека, томящегося от скуки в рабочее время.

Взяв такси, я велел отвезти себя прямиком к заведению Микки. При виде меня лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Я уж думал, они тебя не выпустят. Говорят, уводили тебя в наручниках. Действительно жареным запахло?

Стоило мне взглянуть на него, и он сразу умолк. Я заказал кофе и плотный завтрак. Микки обиженно удалился и подошел переброситься словом, лишь когда от сытной еды я начал обретать душевное равновесие.

— К тебе тут приходили, — хмуро сказал он, готовый дать тягу.

— Серьезно? — Мне не хотелось обижать его, и я, притворяясь заинтересованным, уточнил: — Когда же?

— Когда тебя замели.

Сразу вспомнился клиент, заявившийся так некстати. С тех пор он наверняка уже бросил якорь у берегов какого-нибудь более надежного агентства, и если удача не окончательно отвернулась от меня, то пока еще только половина собратьев по сыску знает, что Дэн Робертс угодил за решетку.

— Как выглядел этот субъект? — спросил я исключительно ради поддержания разговора.

Микки замялся.

— Роста примерно твоего. Волосы темные, а глаза совершенно светлые, как у альбиноса. А в остальном — никаких особых примет.

Вилка застыла у меня в руке, а яйцо застряло в горле. Я поперхнулся, и разбрызганный кофе испещрил коричневыми пятнами светлое пластмассовое покрытие стойки.

— Сам справишься, приятель, или повязать тебе нагрудник? — поинтересовался Микки.

Если бы я не прочел в его глазах откровенного беспокойства, я бы разъяснил ему, что и куда он должен повязать. Но Микки по-настоящему тревожится за своих друзей. Единственный достойный человек среди всех моих знакомых, включая и меня самого, черт побери!

Глава третья

К старости человек дуреет, в молодости же ему не хватает опыта. Утешительная истина, не правда ли? Но как применить ее к тому, кто балансирует на зыбкой грани между двумя этими периодами жизни, кто выглядит дряхлым старцем в глазах подростков, а у людей пожилых вызывает неприязнь, смешанную с завистью? Вероятно, вам тоже приходилось замечать, что люди на склоне лет, как правило, завидуют не зеленым юнцам, у которых поистине вся жизнь впереди, а тридцатилетним, вроде меня.

Ко мне вышеупомянутая истина применима в том смысле, что временами я оказываюсь уже дураком и еще недостаточно опытным. В собственную квартиру я вперся с таким безмятежным спокойствием, словно контролер, пришедший снять показания газового счетчика.

Меня поджидали двое. Должно быть, они давно расположились тут, и когда я, ничего не подозревая, отворил дверь, то увидел нацеленный мне в грудь блестящий, вороненой стали пистолет. Я ни на секунду не принял своих гостей за полицейских, хотя на первый взгляд они не слишком отличались от двух бравых сыщиков, которые так любезно загребли меня утром. В серые брюки и легкий полотняный пиджак в полоску был облачен один из них — тот, что самовольно развернул мое кресло к двери. Другой был одет в джинсы, сандалии и майку, надпись на которой оповещала окружающих, что обладатель ее выиграл конкурс красоты. Правда, не было указано, на какой барахолке. Заурядные типы, заурядные лица. Незаурядной была лишь уверенность, с какой они обращались с оружием.

— Не дергайся, приятель. — Спокойный, ленивый тон. Не иначе субчик долго упражнялся с магнитофоном, чтобы добиться такого эффекта.

Я и не думал дергаться. Второй тип зашел мне за спину и проворными, отработанными движениями охлопал меня.

— Чистый, — сказал он и резким толчком впихнул меня в комнату. Я взял себе этого типа на заметку. В силу своей испорченной натуры я не способен получать наслаждение, когда мне дают тычка. Одного раза в день — предостаточно.

Другой малый тоже вылез из кресла и подошел ближе. Теперь было видно, что он моложе, чем я думал, максимум лет двадцать. Меня это ничуть не обрадовало. Самые опасные гангстеры как раз из начинающих. Малый саданул меня в поддых. Это меня тоже не обрадовало, но, полагаю, бандит и не ставил перед собою такой цели. Удар был гнусный, однако и в сравнение не шел с тем, какой я схлопотал утром. А может, попросту дело привычки… На всякий случай я съежился, как тряпичная кукла, — пусть порадуется подонок! — и притворился, будто вот-вот потеряю сознание. Малый не клюнул на удочку. Ткнув мне в шею дулом пистолета, он процедил сквозь зубы:

— Ну вот что, приятель! Сейчас ты как миленький пойдешь с нами, и, если у тебя есть хоть капля мозгов, не вздумай выкинуть какой-нибудь фортель. При малейшем подозрительном движении я выпущу в тебя всю обойму, и дурь твою оценят по достоинству разве что в надгробной речи.

Мне бы только видеть, где находится второй бандит. Как я уже говорил, обезвредить противника легко удается лишь на экране, но мною стало овладевать настроение, при котором не очень-то считаешься с шансами на выигрыш.

— Не будешь лезть в бутылку, ничего плохого тебе не сделаем, — завершил он свою агитационную речь. Сильная рука ухватила меня сзади и рывком заставила выпрямиться. «Агитатор», отступив на шаг, сунул пистолет во вместительный карман своего пиджака. Можно было не сомневаться, что, если он решит меня застрелить, карман ему не помеха.

Мы направились к выходу. За порогом конторы я увидел мужчину, изучавшего табличку с моим именем. Замедлив шаги, я присмотрелся к нему повнимательней. Среднего роста, средних лет, он производил впечатление дельца среднего достатка, то есть миллионера в сравнении со мной. Клиент, черт побери! Я почувствовал, как в спину мне на уровне почки уперлось что-то твердое, и прибавил шагу.

Лифт этот всегда был мне ненавистен: тесная, бултыхающаяся из стороны в сторону клетушка, ползет еле-еле, каждую секунду грозя остановиться. На сей раз я бы не возражал против остановки лифта. Небольшие перебои с подачей тока, пять минут тесного общения с этим мерзавцем, и потом, когда спустимся вниз, его придется выносить по частям. Но лифт, конечно же, не застрял, и гангстер не дал мне ни малейшего шанса вступить в рукопашную. Он стоял совсем близко, так что я ощущал кисловатый запах его пота; достаточно было протянуть руку, и я схватил бы его за горло или вбил бы ему в глотку его собственные зубы, однако карман на его живописном пиджаке оттопыривался пистолетом, четко нацеленным мне в живот.

Нас поджидал красный «понтиак». Как только мы вышли из подъезда, малый в джинсах, выписав изящную дугу, подкатил к нам вплотную, а юнец со старческой физиономией затолкал меня на заднее сиденье. Я бросил быстрый взгляд на противоположную сторону улицы. Микки вытирал стойку — возможно, удалял оставленные мною кофейные пятна. Но если бы он и углядел меня, разве это могло бы изменить ситуацию?

Машина свернула в сторону Эмеральд-Бэя. Это меня несколько успокоило. Если бы меня везли покататься, то выбрали бы другое направление. Виллы Эмеральд-Бэя находятся под защитой частной охраны и сложной дорогостоящей электроники. Словом, это не самое подходящее место, чтобы избавляться от нежелательных лиц. Затем «понтиак» пошел вверх по плавному склону Слоупа к тому кварталу, где под еще более надежной охраной живут еще более богатые люди. «Понтиак» петлял среди зеленых зарослей бугенвиллеи. Вся округа казалась вымершей, словно из-за съемок фильма сюда перекрыли доступ и где-то в глубине устроила перекур толпа статистов и ждет команды, чтобы хлынуть на съемочную площадку. Но ни о каких съемках не было и речи. Посторонние сюда не забредают, и по пустынным частным дорогам лишь изредка скользят «роллсы», мощные «мерседесы» или «линкольны».

Наша машина свернула на круто поднимавшуюся вверх подъездную дорогу. Высокие кованые ворота, преграждавшие путь, при нашем приближении бесшумно распахнулись, и дальше мы покатили через тенистый ухоженный парк. Вокруг по-прежнему не было ни души, и я окончательно перестал понимать смысл происходящего. «Понтиак» с парочкой гангстеров подходил к этому антуражу, как пластмассовый стакан к парадной сервировке. О себе я и вовсе молчу: усталый, издерганный, небритый, провонявший потом, жалкий частный детектив, единственный клиент которого убит. Это ли не полная катастрофа! От таких неудачников стоит держаться подальше, вдруг да невезенье передается подобно насморку!

«Понтиак» остановился у белой виллы в испанском колониальном стиле. Я вышел из машины и с наслаждением потянулся. Сопровождавший меня парень явно чувствовал себя спокойнее; спрятав пистолет в карман, он вытер о штаны потную ладонь и кивком показал мне, куда идти. Я вошел в дом, конвоир за мной не последовал.

Волна прохладного, свежего воздуха подействовала на мое разгоряченное тело так, словно меня внезапно столкнули в бассейн с холодной водой. В доме царил полумрак — в окна были вставлены светопоглощающие стекла, и где-то бесшумно работал скрытый от глаз идеальный кондиционер. Навстречу вышел сухопарый мужчина в темном костюме, и, столкнись мы в другом месте и при других обстоятельствах, я бы, возможно, счел его комической фигурой: лакей, типичный английский камердинер! Окинув неодобрительным взглядом мой мятый костюм, он неторопливо, с достоинством прошествовал впереди меня к гостиной. Нет, не комической он был фигурой, а страшноватой.

Лакей ввел меня в огромную гостиную. Стены были увешаны мексиканскими ткаными полотнами, на мозаиках мраморного пола пышнотелые нимфы ласкали мускулистого юношу. Предметы из стекла и хрома перемежались антикварными экземплярами эпохи Возрождения. Стеклянная раздвижная стена отделяла от гостиной террасу. Возле столика на террасе стояла стройная девушка в белом платье. Она даже не обернулась в мою сторону, устремив взгляд к морю, словно преданная жена, поджидающая мужа-рыбака. И будто по заказу, как в плохом кинофильме, где режиссер все строит на штампах, чураясь оригинальных идей, внезапный порыв ветра всколыхнул ее платье и длинные светло-каштановые волосы. Зрелище было столь прекрасным и неправдоподобным, что его можно было принять за заставку телевизионной рекламы.

— Садитесь, пожалуйста, — раздался голос из-за письменного стола.

Я посмотрел в ту сторону. Темный, консервативного покроя костюм с жилетом. Черные, с отливом волосы. Умные, с огоньком глаза, которые видят тебя насквозь и с одного взгляда определяют, на что ты способен, а за высоким лбом идет опасная работа мысли: там решается твоя судьба. Добавьте к этому описанию туловище ребенка ниже средней упитанности. Хозяину не было нужды представляться. Услышав красивого тембра тенор, я сразу понял, с кем имею дело. До личного знакомства у нас, правда, не доходило, однако каждый, кто в штате читает газеты и смотрит телевизор, частенько встречается с этим человеком.

— Прошу сесть, — нетерпеливо повторил он.

Я подчинился. Если верить газетным статьям, то Джеронимо Траски — враг общества номер один, самый опасный главарь мафии после Аль Капоне.

— Моя фамилия Траски, — без всякой нужды сообщил он, когда я, послушавшись его, сел. — Выпьете чего-нибудь? Разумеется, выпьете. — Я не заметил, чтобы он нажал какую-то кнопку, однако лакей загадочным образом материализовался у бара и принялся готовить коктейли. Траски молчал, я тоже не спешил нарушить молчание. Джентльмен не обсуждает свои дела в присутствии слуг.

Надо отдать ему должное, подумал я. Вот ведь как тактично предупредил меня, что хотя мы вроде бы и одни, но тем не менее его безопасность обеспечена. Лакей пододвинул ко мне какой-то хрупкий столик и поставил на него высокий поблескивающий бокал с ледяным напитком зеленоватого оттенка. Я попробовал его на вкус. Напиток оказался великолепным, он обжигал и одновременно остужал горло и при этом скользил внутрь с такой же легкостью, как молоко. Я успел наполовину осушить бокал, когда лакей исчез. Траски, не притронувшись к своему бокалу, не сводил с меня пронизывающего взгляда. На миг во мне шевельнулась тревога, но затем я спокойно продолжал прихлебывать напиток. Если хотя бы половина из того, что пишут о нем, — правда, то этот человек уничтожил больше недругов, чем сенатор подсиживает соперников на выборах. Но на отравителя он не похож, и пожелай он избавиться от меня, его подручные расправились бы со мной на дому.

— Полагаю, вы наслышаны обо мне, — улыбнулся он. Улыбка у него была обаятельная, и не знай я о нем всего, что знал, то проникся бы к нему симпатией за одну эту улыбку. Его лицо рано состарившегося ребенка похорошело, огромные глаза словно стали еще ярче и больше. — Не придавайте значения слухам. Газеты не всегда пишут правду. Видите ли, — он понизил голос, словно поверял мне заветную тайну, — если бы я выглядел как все нормальные люди, никто бы и не знал, что я вообще существую на свете. Ну а так… — в его голосе зазвучали нотки горечи, — я стал темой для пересудов.

Я осторожно кивнул. Знать бы, чего ему от меня нужно. Если сочувствия — пожалуйста, а больше я ничем не располагаю.

Траски по-прежнему испытующе смотрел на меня. Не нравился мне этот взгляд.

— Не так-то уж настойчиво вас осаждают клиенты, верно ведь? — неожиданно спросил он.

Я утвердительно кивнул.

Он протянул свою миниатюрную руку и впервые за время нашего разговора поднес бокал к губам.

— Вот о чем я раздумываю, — тихо произнес он, осторожно ставя бокал на стол. — Поручить ли мне вам работу или, напротив, доверить вас моим людям, пусть поработают над вами.

Мне нечего было сказать, поэтому я промолчал.

— Пожалуй, вам это не безразлично! — вспылил он.

— Пожалуй, — уклончиво согласился я.

Опять из ниоткуда возник лакей и вопросительно взглянул на Траски. Тот сделал нетерпеливый жест рукой. Через минуту передо мной стояла очередная порция чудесного напитка, который оказался ничуть не хуже, чем в первый раз.

— Ну, выкладывайте, — усталым тоном распорядился Траски, когда мы снова остались одни.

И я выложил ему все как на духу. Бывают минуты, когда умничать ни к чему. Бывают люди, с которыми умничать просто нельзя. Я рассказал все, умолчав лишь о Сэмми. Не знаю, почему я так поступил. Возможно, потому, что это было мое личное дело. Или потому, что Мэри Харрис заплатила мне — правда, немного, всего лишь две сотни аванса, — чтобы я защитил ее, а я не сумел.

Траски молчал. Я понятия не имел, о чем он думает. То ли его действительно интересует, что произошло на самом деле, то ли ему любопытно знать, что известно полиции. Или он попросту развлекается? Если так, то я не мог составить ему компанию.

— Говорите, высокий, темноволосый, с глазами как у альбиноса? — брезгливо уточнил он, словно сожалел, что есть на свете человек, вынужденный жить с такой отвратительной внешностью. — Забудьте о нем. Отыщите мне одного типа — маленького росточка, с наметившейся лысиной. Если найдете, получите пять тысяч долларов. — Должно быть, глаза у меня алчно блеснули, потому как он поспешил охладить мой пыл: — Если отыщете его сегодня. За каждые лишние сутки буду удерживать из вашего гонорара по пятьсот долларов.

Жизнь не слишком избаловала меня удачами, и я счел вполне уместным вопрос:

— А если я не найду этого субъекта?

Он сделал вид, будто не слышит.

— Очень невысокий, лысеющий тип. Любитель шляться по борделям, зовут его Сэмми. Найдите мне его!

Аудиенция закончилась. Лакей выпроводил меня из гостиной. Девушки в белом нигде не было видно, лишь раскрашенные маски ухмылялись мне со стены в холле. Не хотел бы я видеть такие рожи у себя в передней. На улице зной снова ударил в лицо. Откуда ни возьмись, подкатил «понтиак», и я сел в машину. Конвоиры мои держались молчком; возможно, были разочарованы, что не пришлось взять меня в оборот, а возможно, им надоело кататься взад-вперед по жаре. У меня тоже настроение было не для светских бесед. Я ломал голову над словами Траски. Что значит — забудьте про того высокого типа? Выходит, это его человек? И с какой стати его так интересует Сэмми? Где, черт побери, мне его искать и что с ним делать, если я его найду?

На обратном пути мы попали в «пробку», словно город хотел показать, насколько это глупо возвращаться из аристократического квартала в мир простых смертных. Посреди дороги валялся опрокинутый грузовик, и можно было лишь строить догадки, с чего это он вдруг перевернулся, поскольку никаких других машин рядом не было. Малый, что сидел за рулем «понтиака», проявил к аварии явный интерес, а хлыщ в полосатом пиджаке даже не глянул в ту сторону. Вероятно, его интересовали только те трупы, что появлялись не без его участия. Когда мы подъехали к дому, где находились моя квартира и контора и откуда за последнее время меня, как правило, выволакивали насильно, парень в полосатом пиджаке вышел из машины, чтобы пересесть на переднее сиденье. Искушение было слишком велико. С полуоборота я врезал ему в поддых и, не оглядываясь, зашагал к подъезду. Мне незачем было оглядываться. В этот один-единственный удар я вложил всю свою неизрасходованную за день силу, которая столько раз просилась наружу, и у меня возникло ощущение, что мой кулак едва не пробил гангстера насквозь.

Меня никто не поджидал. Никто не наставлял на меня пистолет, не бил в поддых, не грозил упрятать в тюрьму до скончания века. Острых ощущений мне явно не хватало. Добросовестности ради я заглянул под кровать, чтобы проверить, не сунул ли туда труп кто-нибудь из моих недоброжелателей, и распахнул дверцы шкафа в надежде обнаружить спрятавшегося там таинственного Сэмми. В шкафу никто не прятался, лишь кое-какие предметы моего скудного гардероба общались с молью.

Давно уже душ не доставлял мне такого наслаждения. Я стоял под струями воды, смывая с себя все мерзкие наслоения этого дня: капитана Виллиса и Ди Маджио, сыщиков и «горилл», бандитов и их жертв. Вышел я из-под душа лишь через полчаса. Накинул легкий халат и заглянул в почтовый ящик. Никаких извещений, клиент мой как пришел, так и ушел несолоно хлебавши. Ну и бог с ним. Работенка у меня и без того имеется, и даже лучше, чем хотелось бы. Пожалуй, следовало бы все-таки отказаться. Я смешал себе слабый «хайбол». Джентльмен не пьет виски с утра, но ведь на долю обычного джентльмена и не выпадают испытания, какие мне довелось пережить сегодня. Развалясь в кресле, я попытался напрячь свои извилины. Некий Сэмми грозится убить Мэри Харрис. Мэри, не желая связываться с полицией, предпочитает нанять частного детектива. Я не испытывал угрызений совести. Люди Виллиса точно так же не сумели бы защитить ее, как не сумел и я, но так она по крайней мере избавилась от лишних неприятностей перед смертью. За что на нее имел зуб Сэмми, неизвестно. Возможно, в прошлом они обделывали сообща какие-то темные делишки. Я не стал ломать голову над этим, пусть выясняет Виллис доступными ему средствами. Вообще-то я не доверял этой версии. Девица не знала фамилии Сэмми и описала его весьма поверхностно. Скорее всего это окажется один из клиентов Мэри, который за что-то страшно взъелся на нее. Самое простое объяснение лежало на поверхности, однако после некоторого умственного напряжения я отмел его. Вы, конечно, догадываетесь: а что, если девица заразила Сэмми дурной болезнью? Но тогда она наградила бы тем же подарком и прочих своих клиентов, и жаждущие отмщения мужчины выстроились бы в очередь у ее двери. Ну, и наконец главное: в таком случае Траски не стал бы проявлять интерес к этому делу.

Устояв против соблазна, я воздержался от второго стаканчика виски. Отнюдь не из соображений приличия, а потому, что предстояло еще кое-что уладить, и мне хотелось, чтобы голова оставалась ясной.

Виллис, конечно же, не вернул мне мой сорок пятый калибр, заявив, что оставляет его у себя как потенциальную улику. Я решил не допытываться, какая же это улика, если девицу пырнули ножом: не стоило напрашиваться, чтобы меня самого постигла участь пистолета. Открыв сейф, я перебрал свой наличный арсенал — впрочем, весьма скудный. Был тут. древний кольт, из которого, должно быть, в свое время палил еще Билли Кид, пока не подобрал себе кое-что получше. Был браунинг, который во времена оные наставил на меня одутловатый мулат, когда я хотел его арестовать. Я тоже схватился за оружие, и мулат, мерзавец, спустил курок. После я спрятал этот браунинг на память: не дай он в тот момент осечку — нюхал бы теперь я порох из-под земли. Ну и был у меня добрый старый пистолет двадцать второго калибра, который я когда-то повсюду таскал с собой про запас. Закрепив его резинкой у щиколотки, я так и расхаживал, выжидая случая пустить его в ход под предлогом почесать ногу. К счастью, до дела так и не дошло. В моменты просветления я понимал, что надеяться выстрелить из него — все равно что идти против слона с мухобойкой.

Я сунул пистолет в карман — все лучше, чем ничего, — и постарался не прокручивать в мозгу варианты, какие меня ждут, если придется прибегнуть к этой «пукалке». Включил сигнализацию — обычно я этим себя не утруждал — и направился к выходу. На сей раз клиент не околачивался у двери. Лифт показался мне дряхлее, чем когда-либо, и я бы не удивился, вздумай он застрять именно сейчас, одной ездкой позже, чем следовало. Но нет, лифт не застрял, приберегая эту возможность до лучших времен. Приветственно махнув рукой Микки, я зашагал к «форду». Красный «понтиак» исчез, и после того, как я несколько раз остановился у витрин «провериться», мне показалось, что никто не сопровождает меня эскортом. Ну, а если я и ошибся, то я не дал себе труда избавляться от слежки. Путь мой вел прямо к банку.

У окошечка сидела барышня, прозванная мной Серая Мышка. Она чередовалась с длинноногой, ярко накрашенной блондинкой, и обе радовались мне, одна пуще другой. Где еще сыщешь клиента, который бы так исправно наведывался к ним.

Мышка нажала несколько кнопок на клавиатуре перед собою. Даже пальцы у нее были серые. Только платье было не серое, а светло-коричневое, как у всех служащих банка. Должно быть, считалось, что этот цвет внушает клиентам доверие.

— Мы не можем выплатить вам деньги, мистер Робертс, — заявила она. Голос у нее был тоже серый, удивительно, как это я не заметил раньше. — Ваш счет полностью исчерпан, — весело добавила она.

Я положил перед окошечком чек, полученный от Мэри Харрис. Мышка удивленно воззрилась на меня, однако выдала деньги без звука, даже не проверив платежеспособность клиента. И тут меня вдруг осенило.

— Скажите, золотко мое, вам часто приходится заниматься финансовыми операциями для мисс Харрис?

Девица холодно взглянула на меня.

— Мы не вправе давать информацию о клиентах. Понимай так — что часто, подумал я.

— Кому она обычно отправляет деньги?

— Если вы не прекратите расспросы, я пожалуюсь мистеру Эвансу, — пригрозила Мышка.

Ой, как страшно! Я полез было в карман, но затем передумал. Двадцаткой эту зануду не подмажешь, а большей суммой я не мог пожертвовать. Кстати, чикагский инструктор тоже предупреждал, что если какую-либо информацию нельзя получить за двадцать долларов, то, значит, без нее можно обойтись вообще. Я склонился к окошечку поближе.

— Вы знаете, что мисс Харрис убита?

Девица побледнела и с трудом подавила вскрик. На миг физиономия у нее сделалась вполне человеческой.

— Эти деньги она вручила мне в качестве задатка, но теперь ее поручение можно считать аннулированным.

Мышка внимательно слушала, и, если бы не о ней шла речь, я бы даже рискнул заметить, что глаза у нее заблестели. Вот это да, не жизнь, а роман с приключениями.

— Полагаю, вы со мной согласитесь, что я не вправе их оставить себе.

Это был неверный ход. Мышка задумалась, а этого я никак не мог допустить. Надо было ковать железо, пока горячо.

— Вот я и решил вернуть эти деньги, и мне подумалось, что лучшим адресатом будет тот человек, кому доверяла свои средства мисс Харрис.

Девица задумчиво смотрела на меня. Я задал ей непростую задачку. И вдруг физиономия ее прояснилась.

— Давайте перечислим всю сумму тому адресату.

Настал мой черед выкручиваться.

— Неужели, по-вашему, я должен заглазно отдавать деньги бог весть кому! А вдруг это шантажист? Сами знаете, как это бывает в наше время.

Аргумент подействовал. Пальцы ее забегали по клавишам, и на мониторе появился адрес. Наморщив лоб, она уставилась перед собой, словно колебалась, как поступить, но я не настаивал. Силовой прием в таких случаях может вызвать обратный результат. Наконец она решилась. Нажала кнопку принтера, и в следующую секунду я держал в руках бумажку с адресом. Спрятав ее в бумажник, я удалился с чувством одержанной победы.

Преследователей я засек случайно. Что не лучшим образом характеризует меня как профессионала. Выйдя из дома, я проверил, нет ли за мной «хвоста»: похоже, на сей раз я не удостоился такой чести. Разумеется, это меня не расстроило. И вот сейчас перед самым носом у меня светофор переключился на красный свет, а мне неохота было тормозить. Я проскочил перекресток, и вдруг какая-то зеленая тачка, отделенная от меня тремя автомобилями, рванула в обгон следом за мной. Дня два назад я бы и внимания не обратил, но сейчас насторожился. Вроде бы бесцельно кружа по улицам, я приглядывался к происходящему позади. Город я знал как свои пять пальцев. Ведь я зарабатывал себе на хлеб тем, что преследовал других, а для этого необходимо было досконально изучить городские улицы. Полиция работает иначе, используя три-четыре машины, радиосвязь, центрального диспетчера, который неотрывно следит за развитием событий по плану города. Весь мой машинный парк состоял из верного старого «форда» и еще нескольких колымаг, которые я время от времени брал напрокат в соседнем гараже. Я сам себе диспетчер, план города держу в голове, а выигрываю я за счет того, что знаю, с какой периодичностью переключается тот или иной светофор, на какой улице одностороннее движение, а какая временно перекрыта, знаю, где ребятишки имеют обыкновение играть посреди мостовой, а где путь могут перегородить фургоны, ставшие под погрузку.

Ну а сейчас я наблюдал, не кружит ли кто по городу, петляя по улицам, как и я. Результат поразил меня. Оказывается, целых две машины висели у меня на хвосте. Я выписывал уже пятый круг в районе залива и все еще не мог определить, работают ли они сообща или даже не подозревают о существовании друг друга. Не нравилась мне эта ситуация. Можно потешаться над тем, что и для палача отыскалась веревка, но я не находил тут ничего забавного. Людям, которых преследовал я, грозили разве что жесткие условия развода и отчисления в пользу детей, хотя и это не всегда приятно. Мне же приходилось спасать свою шкуру.

Я свернул на шоссе Сан-Рио. Есть у меня в запасе один трюк, но вы о нем не особенно распространяйтесь. Разработал я его не с целью избавиться от преследования, а на тот случай, когда мне самому приходится часами гоняться за кем-то. Но сейчас я подумал, что прием годится не только для гончих, но и для зайца. Немного терпения — и мне не придется, сжигая покрышки на поворотах, носиться взад-вперед по городу. Мой бак для бензина в два раза вместительнее обычного — вот и весь секрет. Это одно из тайных преимуществ старины «форда». Итак, я выезжаю на загородное шоссе и мчу, пока у преследователей не иссякнет горючее и они не застрянут где-нибудь на обочине. Предстояло проехать максимум четыреста километров, но скорее всего меньше. При этом нет нужды проскакивать у перекрестков на красный свет, подвергая риску себя и других людей. Кати себе вперед, и все дела. Выбравшись на автостраду, я включил кассету с музыкальной записью. Ко мне возвращалось хорошее настроение.

Самое забавное во всей этой игре, что бензоколонки попадаются через каждые пятьдесят километров, однако преследователи не рискуют остановиться из опасения, что я тем временем улизну. Кстати сказать, я именно так и поступил бы; всякий раз, подъезжая к очередной бензоколонке, я смотрю во все глаза, не свернут ли мои преследователи на заправку.

Мне попались дилетанты. Профессионал пускается в преследование, залив бак до краев, это одна из первых заповедей, какие осваиваешь в нашей паскудной профессии. Эти выдохлись через неполные двести километров. Я проехал вперед до очередного разворота, повернул восвояси и к четырем пополудни уже был дома. Свой «форд» я сдал в ближайший гараж, а взамен взял напрокат «тойоту». Затем поднялся, к себе домой, проверил сигнализацию, взглянул, нет ли каких записок, и только тогда пошел обедать. После того как я сделал заказ и Микки, вытерев руки о фартук, заторопился его выполнять, я смог поразмыслить. Одним из моих преследователей был страж закона, тут почти не приходилось сомневаться. Другой, насколько мне удалось разглядеть, был высокий темноволосый субъект. Цвет глаз, разумеется, рассмотреть было невозможно. Ожидая, пока принесут еду, я достал из бумажника полученную в банке справку. «Эми Хилтон. Сан-Рио, Флорида». Сложив шпаргалку, я убрал ее на место. Воздав должное жаркому из говядины, я вернулся домой, запустил кондиционер на полную мощность, забаррикадировал входную дверь и завалился на боковую.

Проснулся я в десять вечера. Если бы мне задали вопрос, какова жизнь частного детектива, надо бы начать именно с этого. Частный детектив спит, когда придется. Я обладаю способностью отсыпаться впрок: коплю в себе запасы сна, как верблюд приберегает влагу в горбе. Однако вставать свежим и бодрым после такого внеочередного сна я пока еще не научился.

Несмотря на позднюю вечернюю пору, я проделал все утренние процедуры. Душ. Холодная вода, горячая, снова холодная. Кофе. Завтрак. Гренки, апельсиновый сок и кошмарные передачи по радио. Я выскользнул наружу через черный ход и изрядно попетлял, прежде чем сесть в «тойоту». Преследователей не было видно, однако я больше не доверял зрительным впечатлениям. Проделав небольшую экскурсию по городу, я повернул к салону Лу. Припарковался, не доезжая нескольких домов, и не спеша зашагал к намеченной цели. Ночная жизнь уже била ключом. Глаза слепило от ярких неоновых реклам всевозможных баров и притонов, девицы выглядели безнадежно увядшими.

Швейцар впустил меня без звука; судя по всему, он запомнил только мою машину, а меня самого — нет. Я с интересом озирался по сторонам, однако интерес мой решительно нечем было удовлетворить. Мебель с потертой розовой обивкой, так называемое интимное освещение, от которого можно испортить глаза, несколько скучающих женщин, державшихся на плаву исключительно благодаря косметике. А одну из них даже косметика не в силах была спасти. Это и была Лу, во всяком случае, так мне показалось. Опыта ей было не занимать, она сразу же подметила мою растерянность.

— Не беспокойтесь, красавчик, найдутся у нас девочки и посвежее. Располагайтесь с комфортом, а они не заставят себя ждать. — Она улыбнулась мне так, словно и себя причисляла к «свеженьким».

— Видите ли, мне очень рекомендовали девушку по имени Марсия. — Я уселся в мягкое кресло, которое осело подо мной, словно спущенная шина. Возле меня тотчас же появилась девица в мини-юбке. Она служила официанткой, но, если бы я действительно явился сюда ради женщины, я бы «снял» именно ее. Я заказал виски с большим количеством льда и каплей содовой. Она кивнула и — отошла, виляя ладным, округлым задиком.

— Ах, Марсия! — восторженно воскликнула Луа. — У вас прекрасный вкус. Многие говорят, что латинский темперамент ни с чем не сравним.

Я не стал спорить. Одна из моих жен (после столь напряженного дня мне, конечно, не восстановить последовательность моих браков) была мексиканкой. С тех пор я разуверился в притягательной силе латинского темперамента. Не то чтобы жена моя — пожалуй, все же вторая по счету — не обладала темпераментом. Только последний проявлялся у нее не в сексуальной сфере, а в бытовой: во время каждой перепалки она, распалясь, хватала топор, нож, метлу, а если ничего не подворачивалось под руку, вцеплялась мне в физиономию всеми десятью когтями. Na mas, gracias — нет уж, благодарю!

Видимо, что-то надо было ответить, но я не знал, что именно. Вроде бы я упоминал уже, что в притонах у меня всегда возникали проблемы.

— Э-э… я могу с ней встретиться? — деликатно поинтересовался я.

Реакция на мой вопрос была бурной. Пухлой рукой Лу похлопала меня по колену, при этом игриво поглядывая на меня. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не закричать. А я еще, попав в логово гангстеров, думал, будто хуже не бывает!

— Можно ли с ней встретиться? Ну конечно, можно, дурашка вы этакий! — Старая ведьма погладила меня по голове. Если бы дело не касалось моей жизни и смерти, я бы тут же сдался. — До чего изящно вы выразились, — не унималась она. — Сразу видно, тонкая натура.

Я уважительно посмотрел на нее. Едва успели познакомиться, а она меня уже раскусила…

— Марсия через несколько минут освободится, — проворковала Лу и обратила свои усталые, подведенные синей тушью глаза к двери. Появился очередной клиент: интерес к моему колену сразу ослаб. — Обождите немного, зато потом не пожалеете. Выпейте чего-нибудь за счет заведения, считайте, я вас пригласила. Марсия сама подойдет к вам. — Несмотря на мощную комплекцию, она с необыкновенной легкостью выбралась из глубокого кресла и вперевалку поспешила к двери.

Появилась официантка с выпивкой. Поставила передо мной стакан и тоже заторопилась навстречу новому гостю. Я сделал глоток виски. Оно оказалось на редкость крепким, должно быть, Лу подмешивала туда динамит. Видимо, здесь специально спаивают клиентов, чтобы им не бросалось в глаза, как быстро их отсюда выставляют.

Я приканчивал свой стаканчик, когда появилась Марсия Коллерос. Мне с трудом удалось скрыть разочарование. Хотя вроде бы и не было особых причин чувствовать себя разочарованным. Ведь я пришел сюда не ради плотских утех, а при виде девицы Марсии окончательно утвердился в своем благонравии. Широкие бедра, а лицо, напротив, плоское, с грубыми чертами, черные волосы и ослепительное сияние золотых зубов. Темперамент, нечего сказать!

Девица с интересом разглядывала меня. Ничего удивительного: вряд ли сыщется другой здравомыслящий мужчина, кто спрашивал бы ее по имени и желал бы иметь дело именно с ней. Она прошла вперед, я последовал за нею. По узкой винтовой лестнице мы поднялись на второй этаж. Лестничную площадку украшала огромная напольная ваза — на сцене в такие вазы прячутся герои водевилей, — вход на этаж упирался в зеркало, так что я имел возможность полюбоваться собою: здоровый и вроде бы нормальный парень послушно трусит за самой уродливой шлюхой города. Мы стремительно пронеслись вдоль длинного коридора со стенами розового цвета и множеством дверей с медными ручками. Возможно, кому-то это нравится, дело вкуса.

Марсия отворила одну из дверей и вошла, я последовал за ней. Я заранее приготовил двадцатку, чтобы заставить девицу разговориться, но такие меры не понадобились. Едва за мною захлопнулась дверь, Марсия повернулась ко мне лицом и вытащила из сумочки сигареты.

— Вы Робертс, не так ли?

Я кивнул:

— Зовите меня просто Дэн.

Марсия достала массивную золотую зажигалку, ума не приложу, как она помещалась в таком крошечном ридикюле, и вообще она казалась чересчур большой, чтобы быть из чистого золота. Зато при первом же нажатии оттуда вы рвался мощный, сантиметров тридцати язык пламени. Девица наставила зажигалку на меня, словно миниатюрный огнемет.

— Надеюсь, вы не выкинете какой-либо глупости, Дэн. Я ведь могу постоять за себя.

Я отпрянул назад. Девица убавила огонь и зажгла сигарету.

— Откуда вы знаете, кто я?

Она окинула меня взглядом, точно раздумывая, стоит ли тратить время на разговор с таким придурком. Красавицей она не была, но котелок у нее варил.

— Всем в доме известно, что Джо засек номер вашей машины и утром вас замели копы.

— Лу тоже известно?

Она улыбнулась. Сверкнули золотые зубы, сверкнули искорки в золотисто-карих глазах.

— Лу не узнала вас. А я была в полиции и видела вашу фотографию.

Я присел на широкую кровать и недоверчиво уставился на девицу. Полиция нашего города знаменита вовсе не тем, что с готовностью предоставляет себя к услугам населения.

— Мне казалось, нелишне выяснить, что заварилось тут, в непосредственной близости от меня, — пояснила Марсия.

Я кивнул. Должно быть, ей выпала несладкая жизнь, если она так твердо усвоила правила предосторожности.

— Похож на меня этот тип? — спросил я.

Она сосредоточенно разглядывала меня.

— Да. Но интереснее вас. — Она лукаво улыбнулась и на мгновение показалась мне чуть ли не хорошенькой. — У него более жестокое лицо.

Мне некогда было задумываться над необъяснимыми причудами женского вкуса.

— Что еще вам известно о нем?

— Не многое. Он вошел в салон, огляделся, потом увел Мэри, и — точка. Никто не видел, как он уходил, ну да ведь к уходящим клиентам и не присматриваются.

Мне вспомнился собственный опыт.

— Мэри как раз была свободна?

— Надо полагать, — пожала она плечами. — Дела шли туго.

Настал мой черед пожать плечами. Мне не показалось, будто салон работает в половину своих возможностей. Ну да специалисту видней.

— Знаете одного типа по имени Сэмми?

— Знаю. И не одного, а многих.

— Низкорослый, плешивый. У вашей подруги были причины опасаться его.

— Такого не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Мэри боялась этого Сэмми.

Она задумчиво смотрела на меня.

— Но ведь тот дылда мог быть просто наемным убийцей.

Верно, мог. Только эта версия была мне не по душе. Пожалуй, потому, что человек моего склада всегда исходит из средних данных, а убийства по большей части совершаются не наемными убийцами, в особенности теперь, когда вошел в моду принцип «сделай сам». Другая причина моего неприятия этой версии была еще проще. Человек неохотно верит тому, что для него малоприятно. А предположение о наемном убийце — наихудший вариант. Наемный убийца — если это действительно был он — пришил девицу и сейчас обретается где-нибудь на другом конце Штатов или отдыхает на Багамах после трудов неправедных. Но нет, он никуда не убрался из города. Еще сегодня утром он околачивался возле моей конторы.

— Не знаете, чего, собственно, боялась ваша подруга?

— Понятия не имею! Но факт, что боялась. Я такие вещи нутром чую. А вот почему она боялась?.. — Лицо моей собеседницы исказила горькая гримаса. — Время от времени на каждую из нас нападает страх, но здесь не принято обсуждать свои горести с другими.

— Угрожали еще кому-то, кроме нее?

Марсия вновь задумалась.

— Вряд ли. Но наверняка утверждать не могу. — Она сделала последнюю затяжку и раздавила окурок в пустой пепельнице.

— Есть у вас еще вопросы, мистер вынюхиватель?

Будь у меня в руке сигарета, мне бы сейчас тоже самое время раздавить ее в пепельнице.

— Нет.

Мы обменялись странноватыми, отчужденными взглядами.

— Тогда… выходит, мы кончили? — спросила она.

Я смущенно кивнул. Трудно было понять, радуется она такому исходу или чувствует себя задетой. Она проводила меня вниз по лестнице и оставила, даже не попрощавшись. Лу в укромном уголке шепталась с каким-то смуглолицым типом. Официанточка у стойки лениво почесывала задик. На меня она не взглянула, и я удалился незамеченным.

На улице по-прежнему царило оживление. Я даже не делал попыток выяснить, ведется ли за мной слежка: в такой сутолоке проверяться безнадежно. Забравшись в машину, я вклинился в медленный, извивающийся бесконечной лентой поток автомобилей. Возвращаться домой не хотелось. Послеобеденный сон все еще давал себя знать, и, втянутый в сплошную колонну машин, неудержимо стремящихся к морю, я дал увлечь себя вместе со всеми.

Я ехал в том же направлении, что и утром, когда решил избавиться от преследования. В зеркало заднего вида я не смотрел, зато, выбравшись на автостраду, выжал газ до отказа. Есть на этом шоссе определенный участок, где относительно редко проверяют скорость; здесь я погнал машину во всю мощь. Никто не увязался за мной следом. Виллис запретил мне уезжать из города, но ему известно, что я ослушался приказа, ведь его ищеек я сбил со следа именно на этой трассе. Возможно, полицейские уже поджидают меня у порога дома с наручниками наготове. Я решил, что успею расстроиться из-за встречи с полицией, когда эта встреча уже состоится, а до тех пор разумнее будет помечтать о чем-нибудь приятном. Скажем, отыщу я в Сан-Рио этого карлика Сэмми и огребу за поимку кучу деньжищ. Сэмми признается в совершенном убийстве и тем самым снимет с меня обвинения капитана Виллиса. Затем я сосредоточил всю силу мысли на большом бокале пенящегося пива, голубоватой воде плавательного бассейна и последнем номере «Плейбоя».

Дорога до Сан-Рио, если не спешить, занимает часа четыре. Я не спешил. Около двух часов ночи я свернул к мотелю на окраине города. Снял номер, побаловал себя вожделенным пивом, принял душ и завалился на боковую. Уже светало, когда я наконец уснул, а это дурной признак. Если слишком много думать, не останется времени для дел. Не помню, кому принадлежит это изречение: может, чикагскому инструктору, может, некоему прекраснодушному драматургу, а может, просто острослову, не любящему напрягать свои извилины.

Проснулся я от мелодичного птичьего щебета. Щебет лился из репродуктора в углу комнаты — должно быть, в порядке компенсации за наглухо закрытое окно, обеспечивающее эффективную работу кондиционера. Что до меня, то я бы отказался и от пения птиц, лишь бы кондиционер действительно работал как положено. Но утро было чудесное: Вдали, по автостраде, мчались яркие, маленькие, словно игрушечные, автомобили, под окном пожилой мужчина поливал клумбы. Я позавидовал его идиллическому занятию. Дорожной электробритвой, которую я постоянно держу в машине, я прошелся по подбородку, затем оделся. Пиджак с пистолетом в кармане я взял в руку и направил свои стопы к администратору. Та женщина, что приняла меня ночью, уже сменилась. Ее напарница была моложе, носила очки и без отрыва от основных обязанностей занималась воспитанием малыша лет двух. На меня она даже не взглянула, когда я покидал мотель. Проехав несколько километров, я позавтракал в придорожном кафе, затем направился в город по указанному Мышкой адресу. Современный дом на границе квартала, некогда считавшегося привилегированным. С тех пор у квартала поубавилось спеси, но все же не настолько, чтобы стать нищенским. Стены лишь кое-где были испорчены надписями, мусорные контейнеры опрокинуты далеко не перед каждым домом, а внутри домов за порядком присматривали привратники. Нужный мне дом содержался в чистоте, и дюжий швейцар торчал за конторкой в вестибюле. Он крайне неучтиво преградил мне путь.

— Я к Эми Хилтон.

На лице у него отразилась неуверенность, затем он подошел к внутреннему телефону. Пока швейцар набирал номер, я раздумывал, что мне сказать этой женщине. Вы, мол, шантажировали Мэри Харрис по собственному почину или же это была идея Сэмми? Интересно, впустит ли она меня к себе?

— Нет, — слышал я голос швейцара. — Он не сказал, что ему нужно. — Страж устремил на меня вопрошающий взгляд.

Я сунул ему под нос свое удостоверение.

— Частный детектив, — отрекомендовался я. — Мне необходимо задать несколько вопросов.

Швейцар присвистнул.

— Частный детектив, — доложил он собеседнице, мощной лапищей ухватил меня за руку и притянул ее к себе вместе с удостоверением. — Из Эмеральд-Сити, — прочел он. Затем отпустил мою руку и положил трубку.

— Можете подняться, приятель. Но если у вас при себе оружие, оставьте его здесь.

Мне не понравился такой оборот дела.

— Это она так сказала?

— Нет, приятель. Это я говорю.

Я запустил руку в карман и извлек свою игрушку. Вроде бы ненароком с секунду подержал пистолетик направленным на швейцара. Ни одна черточка на его лице не дрогнула. Он спокойно забрал у меня оружие и положил на стойку.

— Четвертый этаж. Направо, квартира «С».

Кивнув, я направился к лифту. Это был элегантный скоростной подъемник, из тех, что, кажется, и не подумают притормозить у верхнего этажа, а, пробив крышу, воспарят в небеса. Терпеть не могу эти новомодные лифты, меня в них мутит. Резко затормозив, стальная коробка остановилась у четвертого этажа. Дверца отворилась, и ноги мои приросли к полу.

Передо мной стояла Мэри Харрис — целая и невредимая, свежая, бодрая, юная, в полотняных брючках и майке, безо всякой косметики.

Дверь лифта начала закрываться, и девушка проворно нажала кнопку, чтобы открыть ее снова.

— Вы ведь хотели меня видеть? — спросила она. Голос у нее был испуганный, словно, говорить она привыкла шепотом, и сейчас слова ее, хотя и произнесенные громко, вслух, звучали проникновенно. — Детектив из Эмеральд-Сити? — Она говорила скороговоркой, это сообщало каждой ее фразе робкую, едва уловимую мелодичность.

Я промычал нечто нечленораздельное и шагнул из кабины. Она не отстранилась, и я вынужден был прикоснуться к ней вплотную, чтобы дать дверце лифта захлопнуться.

— Что-то случилось с моей сестрой?

— С вашей сестрой? — тупо переспросил я.

Она сделала нетерпеливый жест.

— Ну да, с Мэри. Ведь вы из-за нее приехали, я так поняла? — Теперь она отступила назад, словно желая разглядеть меня как следует.

— Да, — согласно кивнул я.

В коридор выходили четыре двери; должно быть, квартиры были небольшие. Ее квартира находилась в самом углу. Дверь была распахнута, однакр засов и цепочка изнутри свидетельствовали, что девушка не слишком-то доверяет домашнему стражу. Я очутился в скромном жилище. Не поймите превратно, я вовсе не имел в виду эпитет «убогое», хотя в наше время эти понятия часто путают. Мебели было мало, словно хозяйка не собиралась обживаться здесь надолго. Двустворчатый шкаф под потолок со стенками пастельного тона, столы и кресла из бамбука и кожи, письменный стол, который никоим образом не назовешь дамским. По обеим сторонам комнаты — двери, наверняка в ванную и в спальню. В кухню можно было попасть из крохотной прихожей. Девушка присела на корточки у нижнего отделения встроенного шкафа: там помещался бар с холодильником. Не оглядываясь, она спросила своей очаровательной, напевной скороговоркой:

— Вероятно, не откажетесь выпить?

Для выпивки было еще рановато. Я не успел ответить, а девушка уже с облегчением захлопнула дверцу бара. Медленно выпрямившись, она обернулась ко мне. Сесть мне она не предложила, мы так и стояли друг против друга.

— Что с сестрой? — спросила она.

— Мэри Харрис — ваша сестра?

— Да, — нетерпеливо кивнула она. — Вообще-то ее зовут Мэри Хилтон, просто сестра не хотела, чтобы… Фу ты, господи, да говорите же наконец, в чем дело!

Я сделал глубокий-глубокий вдох. Этот разговор давался мне труднее, чем общение с гангстерами Траски или ищейками Виллиса. Что мне ей сказать? Как бы потактичнее сообщить скорбную весть?

— Она скончалась, — сказал я.

Девушка не упала в обморок, не разразилась истерикой, она недвижно застыла, уставясь на меня, и в какой-то момент я даже подумал, что она не расслышала или не поняла, что я сказал. Затем она повернулась ко мне спиной. Я беспомощно переминался с ноги на ногу, не представляя, как быть. Прошло несколько минут, прежде чем она снова повернулась ко мне. Потрясение никак не отразилось на ее лице, даже глаза не покраснели, лишь выражение задорной веселости исчезло напрочь.

— Сочувствую вам, — сказал я.

— Вы отрекомендовались частным детективом. — Она опустилась в кресло, и бамбуковые опоры угрожающе прогнулись под ее хрупкой фигуркой. Эми указала мне на другое кресло, и я нерешительно последовал ее примеру. Послышался неприятный скрип, однако мебель выдержала.

— Полиция к вам еще не наведывалась? — поинтересовался я. Вопрос был идиотский, и она не сочла нужным ответить. Просто сидела и смотрела на меня, а мне на мгновение вспомнилась ее сестра, которая вчера еще — или тысячу лет назад — предлагала мне себя по сходной цене, если я в свою очередь соглашусь скостить плату. — Ваша сестра наняла меня для защиты ее от некоего человека по имени Сэмми, — начал я. — Той же ночью ее убили… — я запнулся на миг, — на ее рабочем месте. По свидетельству очевидцев, у нее в это время находился высокий темноволосый мужчина с необычно светлыми глазами. Сэмми, от которого я должен был ее защитить, — очень невысокого роста и лысоватый.

— И вы не сумели ее защитить.

— Знаком вам этот субъект?

— Который?

— Любой из двух.

Она скроила гримасу.

— Откуда мне знать ее клиентов?

— Когда вы говорили с ней в последний раз?

— Позавчера. Она звонила мне по телефону.

— Сестра не упоминала, что боится кого-то?

— Нет. Скорее наоборот: она произвела на меня впечатление веселой и оживленной. Мэри сказала… — Не окончив фразу, девушка вскочила на ноги — готов поклясться, мне бы не удалось освободиться от кресла с такой же легкостью, — и кинулась в ванную. Через несколько минут она вернулась, с лица и рук ее капала вода. Фразу она продолжила с того самого слова, на котором оборвала. Я всегда восхищался людьми, способными на это. Возможно, она бросит работу, и мы уедем. Переселимся на другой берег, в Калифорнию. Или на север — куда-нибудь, где нас никто не знает.

— Вам известно, чем она занималась?

— Я не ребенок, — с вызовом посмотрела она на меня.

Некоторое время я выдерживал ее взгляд, а затем, сжалившись, потупил глаза.

— Вы-то сами чем занимаетесь?

— Я студентка. А Мэри содержала меня… Что вы на это скажете?

Что тут можно было сказать! Что я раскаиваюсь: надо было принять предложение Мэри и сбавить гонорар? Что следовало уберечь ее?

— Сестра не обмолвилась, откуда у нее появятся деньги?

— Нет.

— А вы и не спросили?

— Нет. Я усвоила, что лучше не спрашивать.

Мы снова в упор уставились друг на друга. Я не знал, что о ней думать. Столь невинная внешность и в то же время — естественная готовность принять деньги, из какого бы мутного источника они ни притекали… мне нелегко было переварить этакое сочетание. Я поднялся с кресла, вытащил визитную карточку и уронил ее. на колени хозяйке.

— Если что-нибудь вспомните, позвоните мне.

— Зачем? — спросила она, и глаза у нее сделались наивными, как у ребенка.

Я был ошарашен. Словно в приличном ресторане тебе вдруг залепят в физиономию куском торта.

— Затем, что я намерен отыскать убийцу, — резко ответил я. — И стараюсь не даром: мои услуги оплачены.

Я вышел и закрыл за собою дверь. Немалых трудов мне стоило сдержаться и не хлопнуть дверью в сердцах. Мэри Харрис, Эми Хилтон… Нелегко решить, которая из них сохранила большую порядочность.

Через две минуты я уже ехал к дому — по знаменитой приморской автостраде, повторяющей изгибы берега. Мимо на большой скорости проносились мотоциклы, оседланные отчаянными подростками. По средней полосе перли своей громадной массой трейлеры, сердито обгоняя легковушки праздных туристов. Справа время от времени мелькало море; отсюда, издали, оно казалось таким же прекрасным и чистым, как девушка, с которой я только что расстался. Я был зол — на самого себя за то, что влез в это дело, зол на Эми Хилтон и на весь белый свет. Я то мчался наперегонки с дорожными лихачами, то полз еле-еле, и все мне было не в радость. К полудню я добрался домой, и первое, что увидел, был полицейский автомобиль, на котором вчера меня доставили в участок. Ну, и конечно, — лару моих вчерашних приятелей-детективов. Прислонясь к машине, они ждали с таким видом, будто не сомневались, что я с минуты на минуту пожалую домой. Поравнявшись с ними, я замедлил ход и весело помахал им рукой.

Сыщики повели себя как Спящая Красавица, вдруг восставшая после долгого сна и впавшая в истерику. Один, отчаянно размахивая руками, метнулся мне наперерез, другой подскочил к дверце машины, пытаясь ее открыть. Я остановился. Дверца не открывалась, я сидел и ждал, что будет дальше.

— Где вас черти носили? — завопил один из моих «дружков». Я почувствовал, что сыт его обществом по горло. Все мне обрыдло, осточертело, и грубость этого дурня оказалась последней каплей, переполнившей чашу моего терпения.

— А вас? — ответил я вопросом на вопрос и нажал регулятор, опускающий оконное стекло. Малый тут же сунул голову в окошко.

— Капитан Виллис велел тебе не валять дурака, а ты что выкидываешь! Допрыгался, козел вонючий, плакала твоя лицензия!

Я нажал кнопку. Если лицензия моя все равно плакала, мне теперь терять нечего. Мотор негромко заурчал, и стекло поползло вверх. Левой рукой я ухватил грубияна за волосы, чтобы не дать ему вытащить голову. Он завопил было, но вопль перешел в невнятное клокотанье, как только стекло вдавилось ему в шею. Я остановил мотор: не рекомендуется душить полицейского офицера при свидетелях.

Чтобы не чувствовать на своем лице прерывистое дыхание сыщика, я слегка отстранился и бросил взгляд на его коллегу. Тот успел вытащить оружие и вопил во всю глотку — видимо, что-то малоприличное. Меня это не слишком беспокоило. Как я уже упоминал, достоинства моих машин не бросаются в глаза издали. Конечно, при нашей работе нет необходимости в пуленепробиваемом автомобиле, но меня подбил обзавестись им некий дошлый агент. Техника персональной охраны, утверждал он, медленно, но верно вытесняет допотопные методы сыскной работы, и без такой машины уважающему себя детективу лучше вообще не браться за дело.

Я обратился к своему пленнику:

— Вот что, приятель. Вероятно, мои слова придутся тебе не по нраву, но ты их запомни. Ради собственной же пользы. В свое время мне приходилось иметь дело с парнями покрепче тебя, и, если ты не угомонишься, я тебе запросто сломаю шею. — Я положил палец на кнопку, и полицейский издал поросячий визг. — И не рассчитывай поквитаться со мной после того, как я тебя отпущу. А если все же попытаешься, это будет твой последний просчет. — Я не знаю, удалось ли мне его убедить, вся надежда была на то, что в голосе моем звучало больше убежденности, чем я чувствовал на самом деле. На пробу я чуть опустил стекло, чтобы пленник смог заговорить.

— Ах ты, поганый…

Я снова поднял стекло и нажал кнопку зажигалки. Мне было ясно, что я позволяю себе лишнее, но, будь моя воля, я бы прикончил этого типа голыми руками. Зажигалка через секунду-другую щелкнула, и я вынул ее из приборной доски. Какое-то мгновение я разглядывал раскаленный докрасна металлический наконечник, а затем нацелил его в левый глаз сыщика. Я снова опустил стекло на несколько миллиметров. Когда я заговорил, голос мой охрип от волнения, и мне не было нужды притворяться:

— Смотри, как бы я нечаянно не заекал тебе в глаз… А теперь выкладывай, чего вам от меня нужно!

— Капитан хочет тебя видеть, — через силу выговорил он и чуть другим тоном добавил: — За такие штучки он тебе голову оторвет.

На этот счет у меня не было сомнений. Я огляделся по сторонам. Вокруг машины собралась целая толпа зевак. Микки стоял в первом ряду, на лице его читалось волнение. Еще бы: наконец-то он видит своего прославленного друга-детектива за работой! Я сделал ему знак подойти поближе. Он протиснулся к машине, и я прокричал ему в щель возле зажатой головы копа:

— Знаешь какого-нибудь хорошего адвоката?

Микки утвердительно кивнул. Впрочем, я и не сомневался в результате. Среди его знакомых всегда отыскивался хороший врач, хороший психиатр, хороший архитектор. Рекомендуемый им специалист всегда оказывался хорошим — по крайней мере на короткое время.

— Позвони ему и попроси через четверть часа быть в кабинете капитана Виллиса. У меня есть некоторые опасения, что полицейские захотят нарушить правила допроса.

Микки привычным жестом вытер руки о фартук, словно принимая заказ.

— Бегу, Дзн. — И он повернул прочь, мощным корпусом прокладывая себе путь сквозь толпу зевак. Верный, преданный друг.

Я вставил на место зажигалку, однако мой пленник, судя по всему, израсходовал свои внутренние ресурсы и больше не делал попыток взбрыкнуть. Так оно и бывает: молодец против овец, а против молодца — сам овца.

— Сейчас я тебя отпущу, — порадовал я копа. — Но ты не питай напрасных иллюзий. Вздумаешь строить из себя героя, снова попадешь мне в руки. Не сегодня, так завтра, или на следующей неделе, или через десяток лет. Но я тебя отловлю. Если не будешь трепыхаться, я сейчас же еду к Виллису и выясняю, чего ему надо. — Я дал ему несколько секунд на размышление, затем опустил стекло. Голова его исчезла мгновенно, как в кинотрюке. Я снова закрыл окно — на случай если мое предупреждение показалось полицейскому недостаточно убедительным — и медленно тронул машину. Как только автомобиль сдвинулся с места, толпа любопытных расступилась и освободила мне дорогу. Я проскочил три перекрестка, остановил машину и платком вытер лоб. Да, я попал в жаркий переплет, а будет еще жарче. Оставалось надеяться, что подосланный Микки адвокат прибудет к Виллису раньше, чем я.

Так оно и случилось. Он был худощавый, лет пятидесяти, с лицом, изборожденным морщинами. Не знай я о его ремесле, я бы принял его за моряка — пирата или контрабандиста, только ни в коем случае не за человека, который правит судном в море законов. На загорелом лице ярко выделялись голубые глаза. Рукопожатие его было крепким — хотел бы я иметь такого союзника за спиной при потасовке где-нибудь в пивнушке.

— Влипли вы, Дэн, — сказал он, однако ему удалось произнести эти слова с такой интонацией, словно он хотел добавить: ничего, мол, я вас вытащу. Мне стало бы спокойнее на душе, если бы он и впрямь это добавил.

— Да уж, здорово влипли, — эхом отозвался Ди Маджио. В руках у него, будто в подтверждение его слов, появилась коробочка с леденцами.

— Где, черт побери, вы пропадали сегодня ночью? — завопил Виллис. Эта черта в нем мне импонировала: без обиняков, сразу в лоб. Врать в такой ситуации не имело смысла.

— В Сан-Рио. А в чем дело? Я опять кого-то порешил?

— А в салон Лу вы случайно не наведывались? — на сей раз Виллис вопросил вкрадчиво, однако жилы на шее у него напряглись. Такое развитие событий нравилось мне все меньше.

— Или вы опять отсиживались перед домом? — перекатывая во рту леденец, вставил Ди Маджио.

— Я действительно был там. — Хорошо бы при этом смотреть в лицо им обоим, но они расположились довольно далеко друг от друга. Я выбрал Ди Маджио. Этот мерзавец Виллиса за пояс заткнет, но для глаза приятнее, и, если верить слухам, он исподволь руководит шефом.

— В котором часу?

— Да что случилось? — Меня одолевали самые дурные предчувствия. Должно быть, и впрямь заварушка хоть куда, если Виллис даже не вменил мне в вину, что я без его разрешения уезжал из города.

Полицейские молчали, и капитан пиратов взял на себя труд просветить меня:

— Там убили одну из девушек, Дэн. Ту, с которой вы имели дело. Марсию Коллерос.

Много раз мне приходилось слышать и читать в книгах выражение «хватать ртом воздух». Сейчас я впервые испытал это на себе. Конечно, пробеги ты четырехсотку — или бултыхнись в холодную воду — и запыхтишь как паровоз. Но вы ведь понимаете, что я имею в виду. Тебе говорят несколько слов, и ты вдруг сразу начинаешь задыхаться. Словно и вправду угодил под ледяной душ или пробежал дистанцию за рекордное время.

Марсия Коллерос. Некрасивая, но умная девушка, которая усвоила правила предосторожности и умела постоять за себя… Я ощущал внутри странную пустоту, словно в той убогой, украшенной безвкусными безделушками розовой комнатенке между нами произошло нечто такое, чего не купишь за пятьдесят долларов. Похоже, я старею и становлюсь сентиментальным. Я думал не о том, что Виллис теперь из кожи вон вылезет, чтобы навесить на меня это убийство, а о том, что я любой ценой отыщу истинного преступника. Правда, я и до сих пор занимался розыском этого злодея, но не принимал события близко к сердцу, как и положено любому профессионалу. Отныне дело переходит в категорию личных. Поймаю и с живого шкуру сдеру, будь то карлик Сэмми или великан с глазами альбиноса. Он у меня еще пожалеет, что на свет появился, и Бога будет молить, чтобы его передали в руки полиции.

— Вам нечего сказать? — вывел меня из раздумий Виллис.

— В салоне я появился в половине одиннадцатого. Десять минут ждал, пока девушка освободится, и ушел, когда еще не было одиннадцати.

— Быстро у вас получается!

Я молча проглотил насмешку.

— Есть у вас свидетели?

Я пожал плечами. Мое появление там могут подтвердить многие: Лу, официанточка, возможно, другие девицы тоже. Но Виллису наверняка все это известно, ведь из этих свидетельских показаний он и вьет веревку, которую собирается накинуть мне на шею. Вот с уходом будет потруднее. Никто не обратил на меня внимания. Сослаться на то, что официанточка почесывала задик, и предложить справиться об этом у нее самой?

— Значит, никто не видел, как вы уходили?

— Понятия не имею. По-моему, никто. Но алиби у меня есть, если вы это имеете в виду.

— Вот как? — задиристым тоном произнес Ди Маджио. — Ну, рассказывайте, с кем вы резались в карты.

Адвокат бросил на меня ободряющий взгляд.

— Мое пребывание подтвердят в мотеле в пригороде Сан-Рио, где я снимал номер. Прибыл я туда на рассвете, значит, всю ночь находился в пути.

Полицейские переглянулись, явно недовольные таким оборотом дела.

— В котором часу случилось убийство? — поинтересовался я.

Виллис косо посмотрел на меня, но, прежде чем он успел отрезать, что это не моего ума дело, Ди Маджио ответил на мой вопрос. При другом начальнике из Ди Маджио получился бы классный сыщик.

— Около двенадцати. Труп обнаружили в половине первого, и рана еще кровоточила. Во сколько вы прибыли в мотель?

— Около половины четвертого.

Я прикинул про себя время. Полагаю, то же самое сделали и остальные и, по всей вероятности, пришли к такому же выводу, что и я. Если мчать на полной скорости, вполне можно уложиться во времени! Я не хотел, чтобы полицейские всесторонне обдумывали этот факт, к тому же меня подталкивало любопытство.

— Как ее убили?

— Здесь мы задаем вопросы, а ваша обязанность отвечать! — резко оборвал меня Ди Маджио.

Тут встал мой адвокат и проговорил примирительным тоном:

— Господа, но мой клиент вправе знать, в чем именно его обвиняют.

Виллис побагровел, как свекла.

— Кто его обвиняет, черт побери! Просто хотелось с ним побеседовать, чтобы уточнить кое-какие детали. Надеюсь, вы оба не против.

Пират довольно ухмыльнулся.

— Приятно слышать, капитан, что его ни в чем не обвиняют.

Виллис постепенно приходил в себя. Дома он изо дня в день упражнялся в искусстве компромисса и стремительного отступления и, похоже, весьма в этом преуспел.

— Ее застрелили, если уж вам так хочется знать. — И тут он спохватился, что самому ему еще не все ясно. — Какого дьявола вы поперлись в Сан-Рио?

Этого я не хотел говорить. Почему — и сам не знаю. Может, из-за собственного разочарования в поездке, а может, не считал нужным раскрывать перед ними свои карты. Стоит мне где бы то ни было появиться — и тут же гибнут девушки. Чем меньше полицейские будут знать о моих делах, тем лучше.

— Меня привела туда работа.

— Неужели? И что же это за работа?

Я улыбнулся:

— Я не имею права выдавать тайны своих клиентов и, пожалуй, могу сослаться на это, пользуясь присутствием своего адвоката.

— У вас и клиентов-то нет, — грубо парировал капитан.

— Есть. Мэри Харрис. И ее смерть не аннулирует договора. Задатка, который она внесла, хватит на то, чтобы еще несколько дней продолжать работу.

— Какую работу? — Ди Маджио подступил ко мне вплотную, и в какой-то момент мне показалось, что, несмотря на присутствие адвоката, он ударит меня.

— Отыскать некоего типа по имени Сэмми.

Прошло несколько секунд, прежде чем Ди Маджио переварил полученную информацию, затем он удовлетворенно кивнул. Повторяю: будучи мерзавцем по натуре, в профессии своей он знал толк, да и от профессиональной честности, пожалуй, сохранил кое-какие крохи.

Я продиктовал им адрес мотеля и честно признался, что зарегистрировался там под именем Дэвида Реймондса. Мои показания тотчас же проверили, однако полностью мне не удалось оправдаться. Никого из знакомых я по пути не встретил, и дорожная полиция ни разу не останавливала меня. В половине четвертого я прибыл в Сан-Рио — это я мог доказать, но в котором часу выехал из Эмеральд-Сити — поди проверь.

— Что вам нужно было от Марсии Коллерос? И предупреждаю: если заявите, будто вас привела к ней неутолимая страсть, скоротаете ночку в камере.

— Меня интересовало, как выглядел тот тип, что убил Мэри Харрис.

Виллис повернулся к Ди Маджио.

— Значит, он ведет расследование! Кто-то из наших проболтался, но я живо укорочу ему язык, как только узнаю, кто у нас такой разговорчивый.

Зазвонил телефон. Виллис снял трубку. Мы, остальные, молча и напряженно ждали, словно почуяв, что запахло жареным. Лицо Виллиса и до сих пор было не ахти каким веселым, а сейчас сделалось мрачнее тучи. Отвечал он односложно, а под конец разговора тяжело вздохнул.

— Ну ладно, немедленно выезжаю. — Он положил трубку. — Еще одно убийство, — подавленно произнес он. Взгляд его упал на меня, и на его помятой физиономии обозначилась язвительная усмешка. — Отыскался ваш Сэмми, приятель.

Я поехал вместе с полицейскими. Они меня не приглашали, но и не вытолкали из машины, когда я уселся. Адвокат сунул мне визитную карточку, чтобы я мог отыскать его, если понадобится, и назвал сумму, какая с меня причитается. Как оказалось, у него более высокооплачиваемая работа, чем у меня.

Машину вел капитан Виллис. Напористо, но без лишнего риска. Капитан даже вырос в моих глазах, никогда бы не подумал, будто он способен хоть что-то делать хорошо. Мы ехали в сторону Эмеральд-Бэя. Я не интересовался, каков конечный пункт нашего пути; молча сидел на заднем сиденье и думал, когда же кончится этот кошмар. Не то чтобы убийство в нашем городке было редкостью, но такая серия даже для нас — сенсация.

Собственно говоря, Эмеральд-Сити — город вполне безопасный. Некий аферист по фамилии Гастерфилд основал его в ту пору, когда по болотистым топям приморья еще бродили индейцы. Гастерфилд повсюду хвастался крупными изумрудами и после нескольких стаканчиков — разумеется, за чужой счет — выбалтывал, что нашел камешки здесь, на этом участке побережья, изрытом небольшими бухточками, где ничего, кроме москитов, не было. Народ повалил сюда валом, и город, выросший точно из-под земли за считанные месяцы, назвали Эмеральд-Сити, то бишь Изумрудным городом. К тому времени, как выяснилось, что изумрудами здесь и не пахнет, Гастерфилда, естественно, и след простыл. По мнению одних очевидцев, он откочевал куда-то на юг, другие утверждали, будто его прикончили бандиты и завладели изумрудами. Самое парадоксальное во всей этой истории, что — несколько можно судить за давностью лет — камни были настоящие. Их видело такое множество прожженных мошенников, их показывали стольким ювелирам, прежде чем отправиться на ловлю удачи, что подделка просто исключалась. Но изумрудов здесь не нашли. Нашли другое: когда последние надежды развеялись как дым, потомки первых поселенцев открыли для себя выгоду от туризма и тем самым напали на золотую жилу.

Эмеральд-Сити стал Меккой богатых яхтсменов. Изрезанное удобными бухтами побережье и романтическое название городка привлекали сюда предприимчивых дельцов и скучающих миллионеров. На другом конце Эмеральд-Сити вырос как бы еще один город жители которого были заняты в сфере услуг, новый район слился с основным, населенным кубинскими колонистами. Излишне говорить, что обе половины города не имели между собой ничего общего. Не стану утверждать, будто Эмеральд-Сити — оплот высокой нравственности. Размаха наркобизнеса хватило бы на город и раза в три крупнее, уличных девок насчитывалось больше, чем уличных фонарей, а любителям драк не нужно было далеко ходить, стоило чуть обознаться кварталом на карте города. И все же в Эмеральд-Сити было относительно безопасно. Полицейский состав если и не отличался выдающимися способностями, то был достаточно дееспособен и хорошо оплачивался. Паразитирующие на туристах акулы строго следили, чтобы мелкие хищники не примазывались к добыче. И вот вам три убийства подряд!

Я старался отыскать Сэмми, но теперь, когда он нашелся, я не мог по-настоящему радоваться этому. Он являл собою отвратительное зрелище. Должно быть, и при жизни он не ходил в красавчиках, а теперь… Мало кого украсит, если пулей снесет полчерепа. Но это, без сомнения, был Сэмми. Низкого роста, средних лет, лысеющий — насколько можно судить по уцелевшей части головы, он валялся на прибрежном песке метрах в пятистах от заброшенного причала, где теперь по вечерам жгут костры бездомные бродяги. На нем были светлые полотняные брюки в полоску — я не порекомендовал бы их ни одному человеку старше шестнадцати. Но такова веселая Флорида: здесь выделяется из толпы именно тот, кто не выделяется из нее в любом другом месте.

Вблизи припарковались три машины. Одна — чернобелая патрульная, с «мигалкой», непонятно зачем включенной. На второй, вероятно, прибыли сыщики, сообщившие о происшествии капитану Виллису. Третьей была карета «скорой помощи». Санитар, ковыряя в зубах, сидел на песке возле машины, уставясь на воду. Я мог бы поклясться, что он мечтает поплавать. Правда, это место находится далеко от пляжа и здесь нет защитной сетки от акул, но побултыхаться в волнах рядом с берегом можно. Виллис застыл над убитым, уставясь на него так, словно в его власти было воскресить покойника.

— Это он? — повернулся Виллис ко мне.

Я пожал плечами. Сэмми этого я и в глаза не видел, а описание его примет капитану было известно не хуже, чем мне. Один из сыщиков достал свой блокнот.

— Сэмюэл Николсон, 52 года, местный. Преподаватель колледжа.

Послышался рокот моторов, и Виллис заторопился к стоянке автомобилей. Нагрянули репортеры: кто-то тайно оповестил их, и теперь они жаждали подробностей. Повторяю: три убийства подряд многовато для нашего мирного городка. Ди Маджио сделал знак, что можно, мол, уносить труп, если эксперты закончили осмотр. Санитар встрепенулся, тряхнул за плечо дремавшего в кабине шофера, и они на пару притащили носилки.

Сэмюэл Николсон, профессор колледжа. Он же Сэмми, гроза девиц легкого поведения. И убийца. Или, пожалуй, всего лишь жертва. Пока его бренные останки укладывали на носилки, я гадал, заплатит ли мне Траски, как обещал.

Он заплатил. Я постарался как можно быстрее смотаться, чтобы новость он узнал от меня, а не из газет, но меня опередили. Я еще петлял по тенистым улочкам Слоупа, когда об убийстве оповестили по радио. Оставалась слабая надежда, что Траски не догадается, что убитый преподаватель колледжа и есть пресловутый Сэмми. Но я недооценил мафиозо. Он тоже помножил два на два, и у него тоже получилось четыре. Затем он выдал мне четыре тысячи пятьсот долларов.

— Правда, вы их не заработали, — сказал он.

— Тогда почему вы платите? — спросил я, не притрагиваясь к стопке. Деньги мне нужны, но не любой ценой.

Траски холодно взглянул на меня.

— Я наказываю самого себя. Надо было предупредить, что этот тип нужен мне живым, а не мертвым и что схватить его надлежит, прежде чем до него доберется полиция. Пять кусков — небольшой штраф за такой крупный просчет.

Я спрятал деньги и поскорее убрался из его дома. Так хотелось надеяться, что никогда больше я не столкнусь с этим человеком, что впредь он не доверит мне никаких поручений. Я не хотел работать на него и мечтал лишь о том, чтобы он забыл, как меня зовут, вообще забыл о моем существовании. Однако предчувствие подсказывало мне, что это будет не так-то просто.

Когда я прошагал несколько кварталов, дурное предчувствие отпустило меня, тем более что пиджачный карман приятно оттопыривался пухлым конвертом. Ну наконец-то, подумалось мне, я никому ничего не должен. Вырвусь в Таксако, поваляюсь на солнышке, попью текилы, не стану пренебрегать обществом прекрасных сеньорит. Кто сказал, что частный детектив не может позволить себе передышку? В особенности с такими капиталами.

Я «проголосовал» и остановил попутную машину. За рулем сидел репортер, возвращавшийся с места происшествия. Он несколько удивился, однако не возражал подбросить меня в город. Мы были знакомы еще с тех времен, когда я стоял на страже порядка за твердое месячное жалованье. Газетчик не очень-то поверил в мою версию, будто капитан Виллис случайно встретил меня и подкинул до места происшествия. С профессиональной настырностью репортер пытался во что бы то ни стало выжать из меня обещание сообщить ему первому, если я узнаю что-нибудь стоящее. Настырности у него хватало с избытком, а вот со смекалкой было туговато. Он не посулил мне ни цента, и я не видел причин снабжать его информацией хоть в первую, хоть в двадцатую очередь. Он высадил меня на углу Саммервилл-стрит, откуда до моего дома добрых полчаса, если идти пешком и не торопясь. Я не торопился. Прогулка пришлась даже кстати, мне было о чем подумать.

Капитан Виллис Пока еще не знал, убит ли Сэмми тем же самым оружием, что и Марсия, но это представлялось весьма вероятным. Гильза была от тридцать восьмого калибра, и в салоне Лу пустили в ход пистолет того же калибра с глушителем. Но та ли самая рука поразила и Мэри Харрис кинжалом с тонким, длинным лезвием? Я бы не дал голову на отсечение, что это так, но и нельзя было полностью исключить такой вариант. Полицейские тоже люди, и мысль у них движется по линии наименьшего сопротивления. Допустим, некий тип орудует пистолетом, и за ним невольно закрепляется определение «вооруженный убийца». А если очередную жертву задушат, сыщикам не приходит в голову, что убийца в обоих случаях один и тот же. Просто у него при себе не оказалось пушки. Или он любитель разнообразия.

Разумеется, может подтвердиться правота одного старого детектива, который давным-давно, еще в начале моей карьеры, говаривал, что события и факты по сути очень просты, нужно лишь стряхнуть с них разные дурацкие наслоения, неизбежно накладывающиеся. Допустим, что Сэмми самолично убил Мэри Харрис или сделал это чужими руками, хотя я слабо верю в версию о наемном убийце. А другой убийца порешил Марсию и Сэмми в придачу. Но почему?

Отбросив этот вопрос, я мысленно прикинул другой вариант. Кто-то один расправился и с Сэмми, и с обеими девицами. Спросите почему? Я не умею беседовать с душами усопших.

Ни одна из этих версий мне не нравилась. Неизвестно отчего, я чувствовал, что обе они хромают. А лучшей я пока что не находил.

Я чересчур увлекся размышлениями, но, видно, не заржавел еще окончательно. Этих двух типов я засек почти сразу же. Они околачивались с таким безмятежным видом, что невольно вызывали подозрение. На соседнем углу находилось заведение срочной химчистки, открытое круглосуточно. В свое время я оказал владельцу небольшую услугу, когда банда подростков повадилась по ночам бесчинствовать у него. Поэтому он не возражал, чтобы я как следует разглядел из окна его конторы праздно шатающихся типов. Несомненно, они следили за моим домом. Мне не хотелось убаюкивать себя надеждой, что все это чистая случайность и выслеживают они кого-то другого. На полицейских эти субъекты были не похожи, и как-то не верилось, чтобы это были молодчики Траски. Такого вывода мне было достаточно. Я попрощался с владельцем химчистки и двинул к дому. Шел быстрым шагом, время от времени оглядываясь, словно проверяя, нет ли за мной хвоста. Я очень надеялся, что верно оценил ситуацию и что с противоположной стороны улицы в меня не выпустят обойму. В боку покалывало, словно я уже схлопотал пулю, и я с трудом удерживал в себе желание припуститься со всех ног. Войдя в подъезд, я облегченно вздохнул.

Дом наш не из самых фешенебельных. На охранника средств не хватает, но в квартире управляющего домом установлен щит с сигнализацией: как только вспыхнет лампочка, необходимо вызывать полицию. В данном случае, для той сцены, какую я задумал, свидетели не требовались.

Я помчался к лифту и распахнул дверцу. Нажал кнопку седьмого этажа и выскочил из кабины. Лифт пошел наверх, а я спрятался за мусорными баками. Вонь от них шла нестерпимая, но мне не пришлось долго ждать. Чуть погодя послышались шаги, а затем в подъезд вошли два молодчика. Оба не старше двадцати пяти, и оба здоровяки — этакие нагулявшие жирок некогда мускулистые боксеры. Терпеть не могу такую породу людей, в них слишком надолго застревает уверенность в своей былой кулачной силе. Субчики остановились у лифта, прислушиваясь, как тот не спеша ползет вверх, и переглянулись, когда лифт остановился на седьмом этаже. Разумеется, не слышно было, чтобы дверца отворилась, а затем захлопнулась, и это было единственным слабым местом в моем плане. Но тут уж ничего изменить нельзя.

Парни оказались дилетантами. Профессионал лезет вверх на своих двоих, даже если пенсионный возраст на носу, а плоскостопие не дает лишнего шагу ступить. Рано или поздно эти молодчики тоже усвоят элементарные навыки, если, конечно, останутся в живых, что в данный момент представлялось сомнительным. Нажав кнопку вызова, они ждали. Лифт, кряхтя и сотрясаясь, полз вниз так медленно, что впору заплакать. Мне не хотелось, чтобы кто-либо вошел в подъезд и погубил мой замысел. Однако никто не вошел — иногда и мне улыбается удача.

Лифт спустился вниз, и один из парней с бычьей шеей отворил дверцу. Я осторожно выбрался из-за мусорных баков и, когда молодчики готовились войти в кабину, сзади бросился на них. Оба влетели в лифт головой вперед и здорово треснулись о стенку. Я вскочил за ними следом и захлопнул дверцу. Действовал я достаточно быстро, и у них не оставалось шансов на сопротивление. Пистолет был у меня в руке, еще когда я прятался за мусорный бак, а они лишь сейчас дернулись, чтобы выхватить оружие. Револьвер мой выглядел сущей игрушкой, и, разделяй нас расстояние шагов в десять, они бы меня просто высмеяли. Но в тесной кабине лифта, с полуметра, игрушечный пистолетик способен успокоить их так же надежно, как и другой, сорок пятого калибра, что хранится сейчас в столе капитана Виллиса.

— Не двигаться!

Они и не двигались, хотя находились от меня на расстоянии вытянутой руки, и, вздумай они броситься на меня одновременно, я только раз успел бы спустить курок. Но мало кто родится героем, а я тщательно целился в пространство между ними, чтобы нельзя было понять, в кого угодит пуля.

Прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до седьмого этажа. Спиной распахнув дверцу, я сделал шаг назад. По глазам моих пленников я понял, что что-то не так, хотел обернуться, но было уже поздно. Я ощутил резкую боль в затылке, и свет померк у меня перед глазами.

Глава четвертая

Я приходил в себя медленно и безо всякой охоты. Голова пульсировала, словно поршень паровоза. Боль была острой, колющей и усилилась, едва только я открыл глаза. Правда, тотчас и зажмурился снова: зрелище не стоило испытываемой боли. Я валялся на полу в собственной гостиной. Два типа, которых я так ловко прищучил в лифте, сидели напротив, нацелив в меня пушки куда мощнее той, что я пригрозил им в лифте. От третьего, который огрел меня по затылку, видны были только ноги и огромные черные ботинки возле самой моей головы. Не хотелось думать о последствиях, если этими здоровенными вездеходами он саданет меня по башке. Я поплотнее смежил веки, мечтая вновь погрузиться в беспамятство.

Этого мне не позволили. Принялись меня трясти, отчего поршень в голове заработал еще неистовее, грозя пробить виски навылет. Делать нечего, я открыл глаза и буркнул что-то невразумительное. Молодчики взирали на меня с довольной ухмылкой, точь-в-точь ведущие телевикторины, когда участник правильно называет цвет туфель, какие были на Нэнси Рейган во время инаугурации ее супруга. Я с трудом поднялся на ноги. Никто мне не препятствовал, да и чего им было опасаться с этакими-то пушками у борта. Мне позволили даже проковылять в ванную и сунуть голову под кран.

По прошествии минуты-другой я почувствовал, что со временем, пожалуй, буду в состоянии проделать столь сложное движение, как кивок головой, и верну себе способность вновь издавать членораздельные звуки.

Возвратясь в комнату, я плюхнулся на стул. Кресло больше привлекало меня, однако троица вооруженных бандитов сводила выбор к нулю. Я повнимательнее пригляделся к третьему. Ростом он был примерно с меня, темноволосый, голубоглазый. Но сходство на том и кончалось. Волосы у него были гораздо темнее, почти как у индейца, а глаза светлые-светлые. С таким сочетанием ему бы податься в киноактеры. Правда, будь черты лица его чуть помягче… Но лицо у него было грубое, Марсия верно подметила. Впрочем, я не стал фиксировать внимание на его лице. Я подмечал, как он движется, как держит оружие, чтобы знать, на что рассчитывать, если у меня не останется иного выхода, кроме последнего, отчаянного рывка… Результаты наблюдения надежд не внушали… Передо мной был силач. Крепкий, массивный, какими бывают обычно люди приземистые, а его массивность была помножена на рост. Ну а оружие он держал в руках со сноровкой человека, которому не причинит душевной травмы пустить его в ход.

Белоглазый понял, с какой целью я изучаю его, и кивнул.

— Не стоит ломать голову. У тебя есть лишь один способ выкарабкаться.

Хотелось сказать в ответ что-нибудь язвительное, однако ничего подходящего на ум не приходило. Я судорожно сглотнул.

— Где он?

— Кто? — Я не узнал собственный голос. Пришлось прокашляться, чтобы повторить вопрос более нормальным тоном: — О чем вы?

— Неудачно притворяешься, приятель.

Я видел, что ему не до шуток, и все же рассмеялся. Если удастся выбраться из этой передряги живым, пусть врач-психиатр проанализирует мотивы моего поведения. До сих пор я кое-как держался, а теперь, видно, сказалось перенапряжение. И было что-то невероятно гротескное в самой ситуации, когда он стоял против меня, угрожая пистолетом. Я столько раз лез на рожон, что неизбежно должен был рано или поздно на чем-нибудь погореть.

Противник попытался зайти с другого бока.

— Вот что я тебе скажу. Этот камень наш, и мы не позволим никому его прикарманить. Ясно? Лучше уразуметь это с самого начала. Иначе парни возьмут тебя в оборот и ты еще будешь молить Бога, чтобы тебя пристрелили. Ребята здорово обозлились.

На меня его угроза не подействовала. Не потому, что я ей не поверил, за свою жизнь я навидался собак, которые и лают, и кусают. Но белоглазый держался как-то театрально и словно бы старался подбодрить самого себя этими суровыми фразами.

— Предлагаю сделку, — сказал я. — Вы наконец объясните мне, о чем речь, а я выложу все, что знаю.

Малый не шелохнулся, только дуло его пушки зияло черной пустотой. Похоже, он всерьез собрался стрелять.

— А ну, мальчики, научите его говорить повежливее, — негромко скомандовал он.

«Мальчики» подбирались ко мне с двух сторон, чтобы не попасть под пулю, если он все же выстрелит. Каждый из них тоже держал пистолет наготове, и сердце мое колотилось от гордости, что я внушаю им такой страх. Но на том приятные ощущения и кончались. С первого же удара я рухнул на пол, и единственной моей заботой стало по мере сил защитить жизненно важные органы. Поверьте мне, совсем не просто, когда с двух сторон на тебя сыплются пинки, а основное правило игры заключается в том, что ты лишен возможности дать сдачи.

Я чертовски долго не терял сознания; у меня почти не осталось целых костей, когда я наконец отключился. Снова придя в себя, я увидел, что они сидят, как и прежде, вот только голова у меня раскалывалась сильнее, к тому же подкатывала тошнота. Первые шаги к ванной комнате я проделал на карачках. Каждое движение причиняло особую боль, но по крайней мере я мог двигать руками-ногами, хотя я уже и не мечтал, что когда-либо вновь обрету такую способность. Я пустил воду, но, раньше чем сунуть голову под струю, решил взглянуть в зеркало. На меня уставилась расплющенная до неузнаваемости физиономия. Не хотел бы я встретиться с таким типом в безлюдном переулке.

Достав из шкафчика коробку с лекарствами, я принял таблетку аспирина. Заинтригованный моей возней, в дверях возник один из моих мучителей, но, успокоенный, тотчас исчез. В шкафчике не было предметов, которые сгодились бы в качестве оружия. Не было у меня иного оружия, кроме того, чем наградила природа, да и это находилось в плачевном состоянии.

Я прополоскал рот. Молодчики отнеслись к моим действиям с похвальным терпением, видно, решили пожертвовать ночь. Это меня ободрило. Спотыкаясь, я побрел обратно в комнату. Оперся о спинку стула и так глянул на белоглазого негодяя, что тот невольно отшатнулся.

— Хоть насмерть забейте, я все равно не знаю, о чем идет речь, — сказал я.

— Недурная идея, приятель, — согласно кивнул он. — Мы забьем тебя насмерть, но прежде ты выложишь все как на духу.

Вздохнув, я без сил опустился на стул. Нет болезни страшнее, чем глупость, но самое страшное, что страдает от нее не сам больной, а окружающие.

— За что вы убили Сэмми? — спросил я.

— За то, что этот слизняк позарился на камень! За что же еще, как ты думаешь?

— Ну, а обеих девиц?

— Только одну. — Клянусь, при этом он скорчил такую рожу, будто жалел, что прикончил «только» одну. — А тебя это с какой стати волнует?

— Если уж мне суждено подохнуть, то хотелось бы знать, за что. Вы работаете на Траски?

Вроде бы страх мелькнул в его глазах. Я тут же засчитал очко в пользу Траски; при случае отплачу ему любезностью, если, конечно, это приключение закончится для меня благополучно.

— При чем здесь Траски? Какое ему дело до этого?

— По-моему, очень даже большое.

Мое заявление им явно не понравилось, они переглянулись между собой, затем уставились на меня, словно ожидая совета. Вся напористость разом слетела с них.

— Ну ладно, приятель. Выкладывай поживей и разойдемся как в море корабли. А не то кончишь, как остальные. — Здоровяк придвинулся ко мне. Я вспомнил вид убитого Сэмми и чуть не разревелся при мысли, что секунды спустя я буду выглядеть так же мерзко. Единственное утешение, что сам я не увижу себя со стороны.

Зазвонил телефон.

— Не двигаться, — прошипел один из молодчиков, когда я сделал попытку встать.

— Пусть лучше возьмет трубку, — нервно возразил другой. — Вдруг кому-то известно, что он сейчас дома.

Решение принял третий, судя по всему, он был у них за главаря. Не проронив ни слова, он мотнул головой в сторону телефона.

Я подошел к аппарату и снял трубку. Долго царило молчание, и я уж подумал было, что на другом конце провода положили трубку, как вдруг испуганный голосок произнес: «Алло!» Я тотчас же узнал его. Из тысяч других узнал бы этот голос.

— Мистер Робертс? Это я…

— Понял, — оборвал я ее.

— Наверное, я некстати, но мне надо с вами поговорить. О Мэри и о том, что… — Она замолчала в растерянности, словно человек, который знает, что именно хочет сказать, но затрудняется сформулировать свои мысли. — Видите ли, после того как вы уехали, я почувствовала, что вы меня презираете, и…

Белоглазый встал вплотную ко мне и слушал. Мне хотелось удавить его за одно это, а между тем девичий голосок на другом конце провода захлебывающейся скороговоркой делал мне щемяще трогательное признание.

Только этого не хватало — привлечь внимание всей троицы. Как бы ни был я сердит на Эми, все во мне противилось мысли, что бандиты заявятся к ней, потребуют какой-то камень, надругаются над ней, станут пытать.

— Оставим эту тему, — грубо перебил я ее. Воцарилось такое обиженное молчание, что мне почудилось, будто трубка в моей руке раскалилась.

— Я не только поэтому вам позвонила, — услышал я наконец. У нее был голос человека, неожиданно схлопотавшего безжалостную пощечину от существа, близкого ему и дорогого. — Мне кажется, я знаю, почему убили Мэри. Я получила от нее посылку, и…

Мои дальнейшие действия застали гангстеров врасплох. Да и не только их, но и меня самого. Я бы и не вздумал трепыхаться, если бы речь шла только о моей шкуре; ведь до этого я и не делал попыток защищаться, решив, что игра мною проиграна. Локтем я двинул белоглазого по почкам и тотчас другой рукой саданул снизу в подбородок. Обычно такой комбинации оказывается достаточно. Правда, я не чемпион мира и даже не профессиональный боксер, но стоит мне разок угостить кого бы то ни было, и добавки никто не просит. Однако на сей раз «угощения» оказалось мало. Или голова у малого была чугунная, или я несколько ослабел от побоев, но противник устоял на ногах. Замысел мой провалился. Если бы белоглазый рухнул, как ему и полагалось, я выхватил бы у него оружие и, прикрываясь бесчувственным телом как щитом, попытался бы пристрелить остальную парочку. Вместо этого я получил короткий, но мощный удар в поддых, и в следующий миг на меня глянуло дуло вплотную наставленного ствола.

Противник мой, не говоря ни слова, сделал мне знак взять трубку. Взгляд его не сулил ничего хорошего. Я поднес трубку к уху и прокричал: «Алло!» Ответа не последовало: видимо, Эми прервала разговор. Не хотелось думать, какого она сейчас мнения на мой счет.

— Кто это звонил? — поинтересовался белоглазый.

Судя по всему, пудрить ему мозги было рискованно. Тут требовалось прямое, открытое вранье.

— Подружка Мэри Харрис.

— Вот как? — Он уставился на меня с подозрением. — Где она живет?

— В Сан-Рио.

Глаза его сузились в щелочки.

— Не пытайся оставить нас в дураках, тебе это даром не пройдет.

— Как угодно, — пожал я плечами. — Тогда считайте, что она живет в соседнем доме.

Не уловив юмора, он врезал мне в челюсть.

— Веди нас к ней. И не вздумай шустрить по дороге.

Тут и думать было нечего. Прикончу их, даже если сам погибну заодно с ними. У меня не было ни малейших иллюзий относительно того, что меня ждет, если я выведу их на Эми. Похлопают по плечу, велят убираться домой и забыть их навеки? Черта с два! В награду меня ждет пуля где-нибудь на обочине шоссе, так что терять мне было нечего. Кивнув, я двинулся к двери.

На улице они взяли, меня в плотное кольцо, словно я был президентом, а они — моими телохранителями. Микки приветственно махнул мне из-за стойки, я ответил ему дружеским жестом. Он явно начинает свыкаться с повторяющимися сценами, когда меня уводят под конвоем, и, пожалуй, заскучает, лишившись этого зрелища на денек-другой. Если так пойдет и дальше, он запросто может включать этот аттракцион в рекламу своего заведения. Хотя непохоже, чтобы у меня оставались хоть какие-то шансы на дальнейшее будущее.

Всей компанией мы уселись в машину — темно-синий «бьюик», меня затолкали на заднее сиденье, два стража заняли места по бокам. Меня это не волновало, я и из этой позиции сумею осуществить задуманное. Брошусь рывком на руль: одно-единственное движение — и всему конец; бандиты перестанут грозно размахивать своими пушками и не смогут добраться до очередной жертвы.

Включили радио. Из приемника лилась веселая музыка, по залитой солнцем автостраде машина мчала в Сан-Рио. Гангстеры явно торопились. Я улыбнулся про себя: тем самым я получаю лишнее очко в свою пользу.

Мы достигли крайней точки близ мыса Коллинз, когда ситуация показалась мне благоприятной: плавный поворот влево, встречных машин — ни одной, у противоположной обочины шоссе — крутой обрыв.

— За нами «хвост», — в этот момент сообщил водитель.

У бандитов хватило профессиональной выучки не обернуться, зато я ощутил под ребрами дуло пистолета.

— А ну, Робертс, выкладывай живо: кто они?

— Я знаю не больше вашего. Это может быть кто угодно: полиция, люди Траски, дружки Сэмми.

Белоглазый увеличил скорость. Я не проронил ни слова: его беда, ему и выкарабкиваться. Неужели он вообразил, что о четверкой этаких тяжеловесов в салоне он сможет оторваться от машины, надо полагать, способной развить не меньшую скорость? К тому же дорожной полиции нехитро догадаться, что на автостраде устроены гонки. Должно быть, гангстер за рулем пришел к той же мысли, поскольку вдруг сбавил скорость.

— Ну и как теперь быть, черт возьми? — бросил он растерянно.

Стражники мои помалкивали. До Сан-Рио оставалось полтора часа хода, и за это время следовало что-то придумать. Неплохо бы выяснить для начала, кто увязался за нами.

— Что за машина? — спросил я.

— Белый «кадиллак».

— Тогда это не полиция. Белый «кадиллак» есть только у шефа полиции, и он его использует не для того, чтобы гоняться за всякими подонками.

— У меня появилась недурная идейка, Робертс, — ожил охранник слева. — Как только начнется заварушка, всадить первую же пулю в тебя.

— Скорее всего, это Траски. Денег у него на такие развлечения предостаточно, людей тоже. Даже если сейчас вам удастся слинять, в следующий раз все равно вас достанут и истребят без жалости, чтобы показать, кто хозяин положения.

— Заткнись, ублюдок! — прошипел тот же самый бандит. Нервишки у него оказались послабее, чем у остальных, и я решил сыграть на этом.

— Сам Господь Бог не поможет вам выпутаться из этой передряги.

— Он тебя подначивает, Генри, а ты поддаешься, — встрял водитель. — Преследуют-то не нас, а его. Подкинем им Робертса, пусть они с ним разделаются, и точка.

— А камень? — хрипло спросил тот, что справа.

Бандиты замолчали. «Бьюик» скользнул мимо бензоколонки и мотеля. На их месте я бы остановился выпить кофе и как следует разглядеть преследователей. Впереди показалась обзорная площадка с узкой, вытянутой автостоянкой и башней старого маяка. На стоянке парковалось всего несколько машин, хотя обычно здесь бывает полно туристов. Вероятно, они нагрянут сюда позднее, когда спадет жара. Белоглазый сбросил скорость на крутом повороте, и я, резко вскинув ноги, со всей силы пнул его каблуком в затылок. И тотчас же откинулся на спину.

В следующее мгновение я услышал грохот и какая-то слепая сила швырнула меня на спинку переднего сиденья, откуда по инерции я свалился на пол. Генри и его дружка тоже швырнуло вперед, только сильнее, чем меня, поскольку в момент аварии они были заняты мыслью, как бы в меня пальнуть. Но пальнуть они не успели. Головой я врезался одному из них в живот — которому именно, невозможно было определить в общей свалке, да меня это и не интересовало. Протянув руку, я за спиной противника распахнул дверцу и, вытолкнув мешавшую мне тушу впереди себя, бросился на землю. Мне по-прежнему некогда было оглядываться по сторонам. Подмяв под себя вылетевшего раньше гангстера, я принялся молотить его кулаками. Стоило кому-то захотеть, и в этот момент меня можно было без труда прихлопнуть, но охотников не нашлось. Белоглазый, ударившись о руль и ветровое стекло, похоже, был готов, а за Генри, чтобы тот не дергался, присматривал какой-то мрачный вооруженный тип. Из носа у Генри хлестала кровь, но в остальном он, можно сказать, легко отделался.

— Хватит, Робертс, вы и так задали ему изрядную трепку.

С трудом переводя дух, я вскинул глаза: малый в полосатом пиджаке.

И тут до меня дошло. Траски, зная приметы белоглазого, напустил на него своих подручных. Оставалась неясной лишь одна пустяковая деталь, однако она весьма будоражила мое любопытство.

— Почему вы их не тронули?

— А зачем нам было их трогать? Они выследили вас, и вы повели их куда нужно. Теперь поведете нас.

Спорить с ним не имело смысла. Вся эта гангстерская публика вбила себе в голову, будто мне известно нечто важное и я мечтаю поделиться с ними своими секретами. «Кадиллак» жадно поглощал километры, мы мчались по направлению к Сан-Рио. Двое старых моих знакомцев — парень в полосатом пиджаке и победитель конкурса красоты, сидевший за рулем, а третьим — я, грешный. Мы пребывали в молчании; я зализывал раны, а спутники мои вообще были не из породы разговорчивых. Такие мало говорят, зато мгновенно действуют. Не мешает учитывать подобные обстоятельства, если затеваешь авантюру, к какой готовился я.

У первой же подходящей автостоянки я сделал знак остановиться. Победитель конкурса красоты сбавил скорость и, выписав изящный разворот, вкатил на свободную полосу. Машина миновала мотель, затем бензоколонку. Приятели вопрощающе уставились на меня. Я утвердительно кивнул, и водитель выключил мотор. Воцарилась тишина — глубокая, всепоглощающая. Заправщик, видимо, устроил себе передых и ушел в контору, возле машин, цепочкой выстроившихся перед мотелем. Вокруг не было ни души. Я выбрался из «кадиллака», невольно скрипя зубами от боли.

Мои страдания оставили их равнодушными.

— Какого дьявола вы нас сюда притащили? — спросил «полосатый пиджак», подступая ко мне вплотную.

Я выждал, пока его напарник присоединится к нам.

Потом указал рукой на боковое крыло мотеля. Парень в полосатом пиджаке глянул в ту сторону, и, прежде чем он успел что-то сказать, я двинул ему по башке. Знаю, что поступил непорядочно, не полагается бить своего спасителя, а если уж бьешь, то хотя бы не так сильно. Однако я уже разок поплатился, не вложив должной силы в свой левый хук, и не мог вторично позволить себе подобную роскошь. Короткая передышка, пока мы ехали в «кадиллаке», пошла мне на пользу. Сознание того, что схлестнулись мы не на жизнь, а на смерть, подстегивало меня. И наконец, мне придавал силы неотступно стоящий перед глазами образ хрупкой девушки, а в ушах звучал ее испуганный, захлебывающийся голосок. Вот почему я размашистым свингом припечатал малому в висок, а такой удар нелегко выдержать стоя. Ноги у него подкосились, и я мигом подхватил его под мышки. Он обмяк всей своей громоздкой тушей, но, видно, во мне еще оставались силенки. Слегка приподняв бесчувственное тело, я толкнул его на «красавчика» и не стал ждать, пока тот восстановит равновесие. Он и без того успел уже наполовину вытащить из кобуры под мышкой устрашающего вида пистолет, когда я левой врезал ему в челюсть, а затем трижды подряд сработал правой, при этом левой рукой держал его за волосы, чтоб голова не отлетела напрочь. «Красавчика» я молотил с легким сердцем, не чувствуя угрызений совести, как перед его напарником.

Побоище заняло считанные секунды. Порой именно в секунды успеваешь совершить крупнейший жизненный промах, который потом и за годы не исправить. Я здорово опасался, что теперешний мой поступок как раз из этой категории: с людьми типа Траски шутки плохи. Но мне не хотелось сейчас думать об этом. Я оттащил бесчувственные тела в холодок, а сам плюхнулся на водительское сиденье «кадиллака». Включил кондиционер, отыскал по радио хорошую музыку и на скорости в сто двадцать миль помчал в обратную сторону, к Эмеральд-Сити.

Доехав до очередной бензоколонки, я позвонил Эми Хилтон. Она долго не подходила к телефону, и я уж подумал было, что ее нет дома, но, когда я собрался повесить трубку, она вдруг отозвалась.

— Эми, это Робертс. Вы одна дома?

— Да.

— Заприте дверь на все замки и никому не открывайте, пока я к вам не приеду. У вас есть оружие?

Она замялась.

— Я понимаю, Дэн, что мой звонок показался вам странным. Мне всего лишь хотелось вам объяснить…

В этой истории было так много странного и неясного, что одной деталью больше или меньше — уже не имело значения.

— Сейчас не время. Есть у вас оружие?

— Нет.

— Запритесь наглухо. Если станут ломиться в дверь, вызывайте полицию, но ни в коем случае не открывайте. Даже не задавайте вопроса, кто там. А я, когда позвоню в дверь, скажу, что меня, мол, прислала Мэри.

— К чему эти излишние предосторожности? Ведь вход в дом охраняется.

У меня не хватило духу растолковать ей, чего стоит такая охрана, если бандиты Траски или другие, из конкурирующей фирмы, поднажмут на охранника. Но и пререкаться с ней мне не хотелось.

— Через пару часов я буду у вас, — сказал я и повесил трубку. Зашел в магазин, купил сандвичи и несколько банок пива, смену нижнего белья и рубашку. В продаже оказалось лишь два фасона рубах, одна другой уродливей; я выбрал «другую». После чего заправил бак бензином и покатил дальше. На окраине Эмеральд-Сити я оставил машину, проехал несколько кварталов автобусом, затем на такси рванул к автовокзалу и в последний момент успел на автобус, шедший транзитом через Сан-Рио. Нашлось и свободное место — между солдатом и старухой. Всю дорогу то солдат храпел, а старуха тарахтела без умолку, то бабуля клевала носом, а солдатик изливал мне душу, рассказывая о своей девчонке, к которой он ехал на побывку. Меня так и подмывало сказать ему, что не стоит ради девчонки тащиться в такую даль, этого добра и здесь навалом. Однако после тех глупостей, какие я сам только что натворил, грешно было поучать других.

К концу пути я люто возненавидел солдат, старух и рейсовые автобусы. На вокзале меня никто не встречал; ни тебе духового оркестра, ни теплой компании, вооруженной железками другого рода. Я бы вполне удовольствовался таким приемом, если бы знать, что и впредь так будет всегда. Для перестраховки я отошел от вокзала подальше и лишь тогда взял такси. Через двадцать минут я вновь очутился в подъезде дома, где жила Эми. Дежурил другой привратник, но такой же здоровый и плечистый, как и его сменщик, и с таким же недоверчивым выражением лица. В ответ на мое приветствие он лишь сухо кивнул головой, выжидая, пока я скажу, зачем явился.

— Я к Эми Хилтон, меня ждут. Передайте, что я от Мэри, — добавил я, когда он поднял телефонную трубку.

Ко мне начало возвращаться спокойствие. Вне всякого сомнения, другие и без моего посредничества рано или поздно выйдут на Эми. Когда все прочие варианты будут исчерпаны, кто-нибудь непременно додумается, что ведь и у проститутки могут быть родственники. Кто до этого раньше додумается — полиция или ее противники, — я, разумеется, заранее вычислить не мог, да это меня и не интересовало. Мне не хотелось подпускать к Эми даже капитана Виллиса: о том, что известно полиции, могут прознать и другие.

Страж разрешил мне подняться. На сей раз девушка не поджидала меня у лифта, она затаилась у себя в квартире и дважды переспросила из-за двери, кто там. Я порадовался ее предусмотрительности. Она была так же очаровательна, красота окружала ее точно аура, как над миллионером витает дух богатства. И она уже не показалась мне вылитой копией своей сестры. Теперь, когда я рассчитывал увидеть почти абсолютное сходство, я легко подметил и различия. Я увидел, что глаза у Эми большие и чистые, как, должно быть, чисты были озера во времена Виннету. Увидел, что хотя губы у нее такие же чувственно пухлые, как у сестры, но зато уголки рта не опущены упрямо книзу — что до беспамяти нравится большинству мужчин, — а задорно вздернуты вверх. Даже брюки не могли скрыть, что бедра у нее ничуть не хуже, чем у сестры, а это уже о многом говорит.

— Что случилось? — спросила она.

Я плюхнулся в кресло.

— Побольше льда и содовой.

Она поначалу непонимающе уставилась на меня, а затем, присев на корточки у бара, загремела бутылками.

— Что же вам прислала сестра?

— Вон там, на столе лежит, — задиристо ответила она.

Я поднялся и подошел к столу. Там лежал конверт, украшенный цветочками, а на нем огромный зеленоватый камень: такие камни выковыривают из глаз древних божеств бесстрашные авантюристы — герои приключенческих фильмов, действие которых происходит на Востоке. Осторожно взяв камень в руки, я повернул его к свету. Он переливался золотистыми искрами, внутри плясали цветные огоньки. Я не слишком разбираюсь в драгоценных камнях, но зрелище меня заворожило.

— Она пишет, будто камень настоящий, — сказала Эми.

Я не слышал, как она подошла, только вдруг она очутилась рядом, протягивая мне бокал с двойным виски. Поддержка подоспела в самый раз. Зажав в одной руке камешек, чтобы не упорхнул, другой рукой я ухватил бокал и сделал добрый глоток. Как я уже не раз упоминал, виски, по-моему, полагается смаковать. Но ведь не часто случается, чтобы человека в один и тот же день едва не отправили на тот свет, а затем потешили возможностью держать в руке целое состояние.

— Что еще она вам пишет?

— Ничего особенного. Что камень этот настоящий, чтобы я берегла его, а если с ней, Мэри, что-нибудь случится, продала и жила бы на вырученные деньги.

— Можно взглянуть? — Я ткнул пальцем в конверт.

Она кивнула. Я поставил бокал на стол, положил рядом камень. Они хорошо смотрелись вместе, эти два предмета… Почтовая бумага была тоже в цветочек, как и конверт. Письмо состояло всего из нескольких строк, начертанных круглым, девчоночьим почерком. Содержание его Эми пересказала мне более-менее точно, разве что опуская вставки личного характера, вроде «береги себя» и тому подобное. Трогательное письмецо, ничего не скажешь. Я поскорей вложил его в конверт и в раздумье покачал головой, глядя на Эми. Камень был нужен этой девушке, как горбуну — колотушка по спине.

— Соберите с собой все необходимое.

Я снова плюхнулся в кресло и поставил на подлокотник бокал с недопитым виски.

Разумеется, она и не думала приниматься за сборы. Я решил, что, если когда-нибудь встречу женщину, которая в аналогичной ситуации без звука схватит чемодан, я без всяких колебаний женюсь на ней.

— Зачем это? — спросила она.

— Из-за этого камня уже убили троих человек. И едва не прикончили четвертого, а этим четвертым, если хотите знать, был я. — Она порывалась было возразить, но я грубо оборвал ее. — Только не заводите опять эту песню, что дом, мол, находится под охраной. Не надо! У меня был трудный день, и я могу сорваться, а истерические вопли мужчину не красят.

Эми улыбнулась. Было такое ощущение, словно она приласкала меня.

— Куда мы поедем?

— В любое место, где вас никто не знает. Лишь бы смотаться отсюда поскорее.

— А что, если обратиться в полицию?

Пришлось хлебнуть виски, прежде чем ей ответить.

— Воображаете, будто к вам приставят круглосуточную охрану? Станете ходить в университет в сопровождении почетного эскорта?

Она завелась:

— По-вашему, лучше прятаться?

— Лучше, — сказал я по некотором размышлении. — Так у вас по крайней мере есть хоть какой-то шанс выжить. А полиция рано или поздно вынуждена будет снять охрану.

Она с ненавистью взглянула на камень.

— Тогда уж лучше я отнесу эту пакость в полицию и созову десяток репортеров, чтобы газеты раззвонили во все колокола. Никто не станет с меня ничего требовать, и делу конец.

Я воззрился на нее, словно увидел впервые. Она казалась мне падкой на деньги, но алчный человек не способен на такие поступки. Он не выпустит из рук этакую ценность, даже если будет умирать от страха.

— Возможно, — медленно произнес я. — Но не исключено, что тем дело не кончится. Даже если Мэри раздобыла этот камень законным путем, то теперь он принадлежит вам.

Она досадливо отмахнулась, и тут я взвился. Встал, схватил ее за плечо и крепко стиснул.

— По мне, так можете отдать этот проклятущий камень кому угодно. Но пока вы этого не сделали, вы исчезнете отсюда и затаитесь. Вернетесь домой, когда я скажу, что опасность миновала. Ясно вам?

Не сводя глаз с моего лица, она медленно кивнула. Я вдруг почувствовал, как плечо ее словно жжет мне ладонь, и выпустил ее. Она направилась в другую комнату, когда зазвонил внутренний телефон. Я встал к ней вплотную, чтобы слышать разговор. Волосы ее приятно пахли шампунем, а стройной талии словно бы сама природа придала такую форму, чтобы удобно было положить на нее руку.

Звонил привратник. Голос его звучал недоверчиво, точно он подозревал Эми во всех смертных грехах.

— Мисс Хилтон? Вас спрашивают полицейские.

Я обхватил ее за талию. Она взглянула на меня, и я другой рукой закрыл микрофон.

— Вы попросили их показать удостоверения? — шепотом подсказал я. Она повторила мои слова в трубку.

— Они сами показали, — обиженно ответил охранник.

Эми вполне удовольствовалась бы таким ответом, я — нет.

— Возьмите у них удостоверения и проверьте как следует.

Девушка передала ему это пожелание. Послышался какой-то невнятный разговор, и чуть погодя в трубке прозвучал бесстрастный ответ;

— Все сделано.

— Их имена? — шепнул я.

— Капитан Виллис и лейтенант Ди Маджио, — сообщил он результат. Я тихо присвистнул.

— Как они выглядят? — подсказал я.

— Как они выглядят? — повторила Эми. Левой рукой она легко шлепнула меня по руке, безмятежно покоящейся на ее талии. Я убрал руку.

— Мисс Хилтон, я удостоверился, что документы подлинные!

Эми проявила твердость, какой я от нее не ожидал.

— Как они выглядят? — повторила она непререкаемым тоном, не оставляющим сомнения, что на сей раз привратник не колеблясь исполнит требование. Он заговорил нерешительно, и я вполне его понимал. Мало радости описывать человека, который стоит перед тобой и все слышит. Тем более если речь идет о капитане Виллисе.

— Ну… один высокий и курчавый, другой тоже высокий, но худощавый. Вроде как… — Он замялся, подбирая слова. Я сделал знак, что этого достаточно. Эми положила трубку, и несколько мгновений мы молчали.

— Вы их знаете? — спросила она наконец.

— Да, — с горечью ответил я.

Она испытующе смотрела мне в глаза, словно пыталась вычитать в них, можно ли мне доверять. У двери уже звонили, этих мерзавцев лифт доставил со сверхзвуковой скоростью. Эми отступила назад, а затем, прежде чем открыть дверь, метнулась к столу и быстрым движением сунула камень в карман. Я подскочил вслед за ней и схватил со стола письмо. Подмигнув мне, она задержала руку на дверной задвижке, давая мне время занять свое место в кресле. Я взял в руку стакан с виски.

Несомненно, это были Виллис и Ди Маджио собственной персоной. Ворвавшись в квартиру, как быки, выпущенные из стойла, они уставились на меня с неприязнью и нескрываемой подозрительностью.

— Мы так и думали, что это вы здесь обретаетесь, — сказал Виллис, бросив недружелюбный взгляд и на Эми.

Ди Маджио извлек из арсенала свою обворожительную улыбку.

— К чему эта усиленная предосторожность? — мягко спросил он.

— Три человека уже убито, не так ли? — сказала Эми. Ученицей она оказалась переимчивой, но где уж ей было тягаться с Ди Маджио.

— Совершенно верно. И в двух случаях из трех фактически установлено, что Робертс последним видел жертву в живых. — Он метнул на меня быстрый холодный взгляд. — Вы правы, мисс, предосторожность никогда не вредит.

— Что вам угодно? — ледяным тоном осведомилась Эми. Она не только не предложила полицейским выпить, но даже сесть. Впрочем, оба сыщика были не из той породы людей, которым требовалось специальное приглашение. Расселись как дома, а Виллис через рубашку почесывал свою волосатую грудь. Он наклонился вперед, словно гипнотизируя девушку взглядом.

— Значит, интересуетесь, что нам угодно? А вот я интересуюсь, что здесь нужно этому человеку. — Он брезгливо указал на меня, словно на мокрицу. — Хотелось бы также узнать, когда вам стало известно о гибели сестры и почему вы не обратились к нам, в полицию.

Я уже усвоил, что с Виллисом лучше не спорить. Но сегодняшний день был из ряда вон выходящим.

— О смерти сестры мисс Хилтон стало известно от меня, а обращаться в полицию она вовсе не обязана.

Капитан воззрился на меня, словно желая насквозь проткнуть взглядом.

— Все никак не уйметесь, Робертс? За вами и без того грешков хватает. Лицензии, считайте, вы лишились, к тому же я без труда могу упечь вас за решетку, если вы и впредь станете чинить препятствия властям при исполнении ими служебных обязанностей.

— Послушайтесь моего совета, Виллис, — заговорил я нарочито медленно, чтобы он успел переварить сказанное. — Подыщите кого другого из слабонервных и запугивайте его сколько влезет. Глядишь, что-нибудь да получится. Но не упражняйтесь на тех, кто, если заведется, может заглотить вас на завтрак.

Он рванулся было вскочить, но рука моя нырнула под пиджак. Виллис не знал, что там у меня припрятано, но мое выражение лица не сулило ему ничего хорошего.

— За это вы еще поплатитесь, Робертс, — процедил он.

Я согласно кивнул. Когда вас на каждом шагу запугивают, в конце концов становишься фаталистом.

Ди Маджио сидел не двигаясь. Я знал, что он не трус, но знал также, что он не станет подставлять себя под пули ради капитана Виллиса.

— Что вам нужно от этой девушки, Сальваторе? — спросил я.

— Нам нужно ее допросить. Может, у вас есть какие возражения?

— Ни единого. Если при этом буду присутствовать я.

Он пожал плечами.

— Когда вы в последний раз виделись со своей сестрой, мисс Хилтон?

— Месяц назад, — спокойным тоном ответила Эми. — Но по телефону мы говорили с ней за несколько дней до того, как ее убили.

— Не упоминала она в разговоре, что ей угрожают?

— Нет. Голос у нее был веселый.

— Вот как?

Оба переглянулись, словно уличили покойную в каком-то противозаконном деянии. Эми не смотрела на меня, пожалуй, ей было неловко передо мной, что она утаивает от полиции кое-какие детали. К примеру, сообщение Мэри о том, что она вдруг разбогатела.

— Не сказала она вам, с чего ей так весело?

— Нет, — заявила Эми столь решительно, что даже я бы ей поверил, не знай я правды.

— Знаете вы человека по имени Сэмюэл Николсон?

— Нет.

— Сэмми, — подсказал Виллис.

— Мистер Робертс задал мне тот же самый вопрос. Вам я могу ответить только то, что ответила ему: нет.

По-моему, результат их не обрадовал. Если верить поговорке, то великие души встречаются, однако приветствуют ли они друг друга, на этот счет молва умалчивает.

— Что вам удалось узнать о Сэмми? — вставил я вопрос.

Ди Маджио покачал головой и рассмеялся:

— Робертс, ваша наглость может сравниться разве что с вашей пронырливостью.

— Между прочим, меня это дело тоже касается. «Да еще как! Вы даже представить себе не можете», — мысленно добавил я.

— Что вас интересует, Робертс? — недоверчиво спросил Ди Маджио. — Есть ли у него дети? Сколько денег осталось в наследство вдове или в каком доме он жил? Что вы утаиваете от нас?

— Меня интересует, в какой области он работал и кто у него ходил в приятелях.

— Не говори ему, Сальваторе, — вмешался Виллис. Он был еще бледен от испуга, но, похоже, начал приходить в себя.

— Если и узнает, то не поумнеет, — равнодушно уронил Ди Маджио. — Наш Сэмми преподавал социологию. А приятели его — обычная университетская публика.

Я заложил полученную информацию в долгосрочную память. Всегда предпочитаю сам решать, от чего я поумнею, а от чего — нет.

Полицейские снова переключили свое внимание на Эми.

— Прежде были случаи, когда вашей сестре угрожали?

— Мне об этом неизвестно.

— Давно вы живете в Сан-Рио?

— Я всегда здесь жила. И сестра тоже. Она переселилась в Эмеральд-Сити четыре года назад.

— На какие средства она жила?

— Подрабатывала в качестве фотомодели, иногда получала небольшие роли. И, по-моему, уже в ту пору иногда… словом… — Она отвернулась, а я решил, что, если Виллис вздумает настаивать, я вышибу из-под него стул.

— А как относились к ее образу жизни ваши родители?

Эми пожала плечами.

— Родители развелись, когда мне было двенадцать. Отец обретается где-то в Калифорнии, а мать вышла замуж за шансонье в Нью-Орлеане.

Она произнесла эти фразы так, словно отвечала прямо на вопрос. Как будто, если ты разводишься, переезжаешь в другой город или выходишь замуж за француза родом из Нью-Орлеана, это избавляет тебя от забот о собственных детях.

— Меня растила Мэри, — продолжала она. — Сестра была пятью годами старше меня и очень красива. Ее прибрал к рукам один фотохудожник, и первое время она очень хорошо зарабатывала в качестве модели. А потом она вышла из моды, и ей дали отставку. По-моему, она до конца своих дней так и не сумела примириться с неудачей.

Если Виллиса и растрогал этот рассказ, он ловко скрыл свои чувства. Впрочем, я бы удивился иной реакции. Нельзя сказать, что его оставляли равнодушным людское горе, несчастья, слезы, вот только круг воздействия был весьма ограничен, замыкаясь на его собственной персоне. Его личное горе, личные несчастья и неудачи очень даже трогали и глубоко волновали капитана Виллиса.

— Она не пыталась склонить вас к занятиям своим ремеслом? — спросил он.

Губы у Эми задрожали.

— Убирайтесь вон, — негромко произнесла она.

— Спокойно, мисс. — Ди Маджио улыбнулся ей улыбкой античного божества.

Однако Эми Хилтон оказалась невосприимчивой к банальным прелестям латинских богов.

— Вон отсюда, — повторила она. — Мне больше не о чем с вами говорить.

Пожалуй, полицейские и без того бы ушли. Они поднялись с места, и по задумчивому выражению их лиц я догадался: они прикидывают, не забрать ли ее с собой, чтобы пришить ей какое-нибудь обвинение. Пожалуй, в Эмеральд-Сити они так и поступили бы, но здесь у них не было полноты прав, а, обратись они за содействием к местным блюстителям законности, это не прибавило бы им популярности — оба это отлично понимали. Впрочем, не будь меня здесь, наверное, они все-таки забрали бы ее: откуда девчонке знать, какими правами они обладают и в каких пределах. Я с удовольствием обкатал эту мысль, надеясь, что Эми она тоже придет в голову. Полицейские не спешили убраться; по дороге к двери глаз их цеплялся за каждую мелочь. Задав парочку совершенно излишних вопросов, они наконец удалились. Мы оба облегченно вздохнули.

Эми собралась в дорогу за считанные минуты. Она оказалась не из той породы женщин, которые убеждены, будто повсюду следует таскать с собой полный гардероб, включая вечерние туалеты. В небольшую спортивную сумку она побросала кое-что из одежды и белья — в точности так укладывает вещи мужчина. С той лишь разницей, что бельишко было воздушным и куда более волнующим. Затем Эми скрылась в соседней комнате и на сей раз возилась подольше. Все ясно: она достает запрятанные деньги или чековую книжку. Допив остатки виски, я вертел в руках порожний бокал и ждал, когда она выйдет.

Эми выглядела хрупкой, но решительно настроенной. Она переоделась в другую блузку и набросила поверх легкий жакетик.

— Можем идти. — Она стояла передо мной, полная готовности.

— Есть в доме другой выход?

— Есть. Но ключ от него хранится у привратника.

Я не дал себе труда хотя бы пожать плечами. Или малый этот укладывается в категорию двадцатидолларовых взяточников, или я понапрасну оттрубил десять лет на сыщицкой работе и совершенно не разбираюсь в людях.

Я прошел вперед. Мне не пришлось разочароваться в своем знании людской психологии. К тому моменту, как Эми спустилась вниз, другая дверь из подъезда была уже отперта. Мы вышли. Не в какой-то глухой переулок, куда обычно ведет запасной или черный ход, а на центральную магистраль, такую широкую, что спортивной бегунье улитке понадобилась бы целая жизнь, чтобы пересечь ее. При условии, что до побития рекорда ее не задавит машиной. У оживленной магистрали был, пожалуй, один недостаток по сравнению с глухим переулком. Здесь мельтешило и сновало такое множество разного люда, что, если кто-то и следил за выходом, у нас не было никакой возможности засечь наблюдателя. Правда, имелось и преимущество: если ловко смешаться с толпой, никакой наблюдатель тебя не найдет. Я проделал рутинные меры предосторожности: войти в большой универсальный магазин и тотчас выйти с другого хода, сесть в автобус и выскочить на следующей остановке, несколько раз неожиданно обернуться и так далее, сами знаете. Слежки я не заметил, и прокручивать всю эту программу, вероятно, было излишне. Эми послушно вышагивала рядом. Мы сели в автобус и уехали на другой конец города. Там я перво-наперво повел свою спутницу в лавку дешевых, подержанных вещей. Продавщица — брюнетка с горделивым выражением лица, красавица испанского типа — одета была весьма живописно: пестрая юбка, красная блузка, на стройных, мускулистых ногах — туфли с высоким каблуком. Эми скроила недовольную гримасу, увидя, что я внимательно приглядываюсь к женщине. Проигнорировав ее недовольство, я обратился к продавщице и попросил подобрать для мисс такой же костюм, как на ней. Брюнетка не выразила ни малейшего удивления, надо полагать, она пребывала в убеждении, что это самый элегантный туалет, какой только может быть, а я всего лишь укрепил в ней эту уверенность. Эми с нескрываемым отвращением воззрилась на охапку ярчайших тряпок у меня в руках. Я указал на примерочную кабину.

— Переоденьтесь.

Она хотела было возразить, но затем, передумав, скрылась за занавеской. Красотка заговорщицки подмигнула мне.

— Она очень мила, но на редкость бесцветно одевается. Вы правильно сделали, что решили приодеть ее, сеньор. Подобрать еще что-нибудь?

Я отрицательно покачал головой и так же сообщнически подмигнул ей в ответ. Тут из примерочной вышла Эми, продавщица ахнула, а я застыл от удивления.

В кабину вошла хорошенькая девушка, а вышла женщина сногсшибательной красоты. Перехваченная широким поясом талия казалась осиной, груди под облегающей блузкой вздернулись кверху и точно бы выросли вдвое, подол длинной юбки она с одного бока завязала узлом, чтобы открыть глазу крепкие, длинные ноги, и — смею вас заверить — там было на что посмотреть. Волосы она подобрала кверху и заколола, накрасила губы, подвела глаза. Словом, это была совсем другая девушка, а именно этого я и добивался. Я расплатился, и мы рука об руку выпорхнули на улицу.

— Так я вам больше нравлюсь? — Она бросила на меня долгий взгляд из-под полуопущенных ресниц. Для полноты образа не хватало только сигареты в длинном мундштуке и тихого перебора гитарных струн.

— Нет.

Мой ответ пришелся ей не по нраву. Надув губы, она отвернулась и снова взглянула на меня, лишь когда мы остановились перед крохотной парикмахерской. Я утвердительно кивнул и подтолкнул Эми к двери. Дверь отворилась с мелодичным позваниванием колокольчика, и я успел разглядеть внутри тесный, старомодный салон и пожилого, согбенного мастера.

Чтобы убить время, я зашел в кабачок на углу. Если верить вывеске, то он считался рестораном: «Гамбургер-бар Джимми», но выглядел, как низкопробная забегаловка. Может, Джимми сюда и захаживал, но вот жратвы не было и в помине. Я заказал «бурбон» и погрузился в раздумье. Мысли мои занимала Эми. Я не из той породы мужчин, у кого штаны трещат при одном виде смазливой мордашки или призывной улыбки. Правда, Голливуд меня не числил среди своих звезд, но Дракуле я при конкурсе красоты дам сто очков вперед, а есть девицы, которые ценят меня и того выше. Опыт общения с тремя законными супругами, энным количеством постоянных приятельниц и с еще большим числом случайных утешительниц привил мне кое-какие навыки. Вот один из житейских уроков: хорошенько подумай, прежде чем отправляться на свидание с девушкой, которую тебе очень хочется видеть, которая целиком завладела всеми твоими помыслами. Лучше уж условься о рандеву с другой — и будешь чувствовать себя на верху блаженства. Иначе тебя все глубже и глубже станет затягивать омут чувств, вся жизнь твоя превратится в сплошную маету и неврастеническое дерганье: когда и чем ты обидел свою обожаемую, отчего у нее дурное настроение, и дальше все в том же духе. Если девушка всецело завладевает твоими мыслями, ты перестаешь уделять должное внимание окружающей обстановке.

Я сообразил, что заварухи не избежать, лишь в тот момент, когда Эми появилась в дверях «Джимми-бара». Атмосфера мгновенно наэлектризовалась. Присутствующие вскинули головы, кое-кто не сдержал сладострастного стона. Забегаловка, повторяю, была совсем занюханная, обои на стенах свисали клочьями, столы последний раз приводились в порядок, должно быть, под прошлый Новый год. И завсегдатаи подобрались под стать своей излюбленной автопоилке. При моем появлении лишь смерили меня взглядом и тотчас утратили ко мне всякий интерес. Однако к присутствию таких экзотических экземпляров, как Эми, вся эта опустившаяся братия явно не привыкла.

В первый момент я не узнал Эми. Хотя я и видел ее в новом — под испанскую цыганку — облачении, хотя я же самолично погнал ее к парикмахеру, но мысленно представлял ее в прежнем облике. А сейчас на пороге стояла этакая роковая женщина, покорительница сердец типа Кармен, бесспорная королева красоты. Роскошная грива цвета воронова крыла по милости парикмахера сверкала, как наэлектризованная, а падающий из открытой двери солнечный свет еще больше подчеркнул ее шелковистый отлив. Эми переступила порог и захлопнула за собою дверь.

— Кого-то ищем, красотка? — подкатился к ней сутенер последнего разбора. На нем были брючата с искрой и майка без рукавов на два номера меньше, отчего его культуристский торс выглядел карикатурно мощным. Субъект этот в компании своих дружков сидел за столиком у входа. Я засек их, как только вошел, и машинально прикинул на глаз, чего стоят эти выставляемые напоказ мускулы, а затем преспокойно уселся смаковать свой «бурбон». Вот до чего способна довести человека женщина!

Эми не удостоила его ответом, высматривая меня в полумраке бара. Я помахал ей рукой. Лицо ее просияло, и она направилась было ко мне. Улыбка ее осталась по-прежнему невинной, и эта невинная улыбка сочеталась ее теперешним обликом, как миртовый венец и свадебный букет белых лилий — с выходным нарядом проститутки.

— Постой, куколка! — Щеголяющий мускулами парень преградил ей дорогу, растопырив свои мощные ручищи. Эми даже не бросила взгляда в мою сторону с призывом о помощи. Закусив нижнюю губу, она скроила такую решительную физиономию, что я сразу понял: быть беде. Однако вмешаться я не успел. Эми попыталась обойти нахала, но тот не дал. Он обнял девушку за плечи, и тут Эми внезапно ударила его коленом в пах.

Беда с этими дилетантами, да и только. Если пнуть мужчину в промежность, удар действительно получается очень болезненный, — это любой болван знает. Зато откуда ему знать, как трудно провести этот прием и какой силы удар требуется для того, чтобы вывести из строя этакого бугая. В кино все выглядит чертовски просто: хлипкий герой или субтильная героиня с легкостью наносит удар в пах мощному бандиту весом килограммов в сто двадцать, тот послушно складывается вдвое, а наш герой ребром ладони рубит его где-то возле плеча. Этаким легким, изящным движением, словно гасит подачу в теннисе. Ну а мой опыт говорит совсем другое. Если я пускаю в ход колено, то вкладываю в удар всю душу да плюс добрых девяносто пять килограммов живого веса. Следом тотчас же обрушиваю серию кулачных ударов справа-слева, а если после этого все же приходится добивать противника ребром ладони, то руку я заношу над головой, вытягиваюсь во весь рост и рублю наотмашь.

Эми пнула настырного субчика и замерла, ожидая ре зультата. Результат не заставил себя ждать. Парень охнул от боли, согнулся на миг, а в следующую секунду отвесил Эми такую оплеуху, что девушка пошатнулась. Не давая ей упасть, малый подхватил ее левой рукой, а правую занес для очередного удара.

Но тут подоспел я. От меня вы не дождетесь заявления, что мужчина, мол, не должен поднимать руку на женщину. Если вынужден кого-то ударить, бей, и дело с концом. Но не вздумайте бить девушку, которая находится при мне и всего лишь обороняется от назойливых приставаний и из-за которой я подвергаю риску собственную жизнь. Я перехватил занесенную для удара руку и рванул ее назад. Малый и впрямь оказался сильным, так что мускулы свои он демонстрировал не зря. Я пнул его коленом в позвоночник, чтобы парень не слишком-то трепыхался, а затем повторил удар, потому как одного пинка ему показалось мало. Краем глаза я видел, как дружки его, поднявшись из-за стола, грозно приближаются ко мне. Внезапным, резким движением мне удалось наконец заломить парню руку за спину, и он вынужден был наклониться вперед. Крепко зажав его лапищу, я устремился к стене. Малому пришлось тащиться за мной — этому приему обучали в полиции на случай, если преступник оказывает отчаянное сопротивление. Я мчался, все ускоряя темп, прямо к стене и шваркнул своего пленника о стену, как таран. Сползая на пол, малый прочертил головой вертикальную кровавую полосу. Я тотчас повернулся лицом к остальным недругам. Их было трое. Приглядываться к ним особенно было некогда. Я уклонился от бокового удара и сам врезал нападающему снизу в челюсть. Вроде бы я уже упоминал, что, если этот мой коронный удар точно попадает в цель, мне редко приходится его повторять. Достав челюсть, я тотчас присел на корточки, и нокаутированный противник рухнул мне на плечо, как груда тряпья. Выпрямившись, я с силой толкнул бесчувственное тело навстречу подоспевшему второму драчуну, чем вывел его из строя. Теперь оставался только один бандюга. Я было рванулся к нему, но тут заметил, как он держит правую руку: слишком низко опущенной и несколько выдвинутой вперед; так держат руку, когда в ней зажат нож. Ага, пружинный нож, смекнул я, бандит раскроет его, как только я, ничего не подозревая, подойду достаточно близко. Весь подобравшись, я шагнул вперед. Догадка моя подтвердилась. Послышался щелчок, и в руке у парня сверкнула сталь. Щуплый субчик с прилизанными волосами, в ноже вся его сила, да и ум тоже. Терпеть не могу эту мерзкую породу. Против ножа у меня было целых два ствола — те пушки, что я отобрал у головорезов Траски, чтобы не чувствовать себя совсем уж беззащитным. Но у меня и в мыслях не было стрелять. Я всего лишь хотел научить уму-разуму этого любителя поиграть ножичком, пусть хоть раз в жизни получит по заслугам.

Я схватил стул и выставил его перед собой ножками вперед. Маневр не произвел никакого впечатления — кто не пытается в драке пустить в ход стул! До сих пор я не отклонялся от общепринятых шаблонов, но дальнейшие события развивались по иной схеме. Я нацелился стулом противнику в голову. Он отскочил в сторону и взмахнул ножом. Запустив в него стулом, я упал на пол и ногами захватил его ноги в ножницы. Резкий, с поворотом туловища, рывок — и малый грохнулся наземь. В следующую секунду я оседлал его. Ребром ладони рубанул по руке, сжимавшей нож, затем, ухватив за волосы, потянул его голову вверх. Он отчаянно сопротивлялся, спина его напряженно выгнулась дугой. Выждав момент, я вместо того, чтобы тянуть его башку кверху, резко толкнул ее вниз. Безмозглая черепушка гулко стукнулась об пол. Я слез с поверженного противника и огляделся по сторонам. Похоже, никому больше не хотелось ввязываться в драку, здесь собрался сплошь миролюбивый народ. Я расплатился и, схватив Эми за руку, поскорее смотал удочки.

На окраине города есть гараж, где можно относительно дешево взять напрокат относительно неплохой автомобиль. Я представился как Джордж Бейкер, хотя с таким же успехом мог назваться и Джо Смитом. Хозяина это не интересовало, точно так же как я считал неприличным интересоваться происхождением этих машин. Мне требовалась мощная, но не броская тачка, и моему вниманию предложили «мустанг». Я осмотрел машину. Должно быть, она принадлежала какому-то пижону, который держал ее в качестве декорации. Я проехал пробный круг. Автомобиль, резво рванув с места, полетел, как дикий мустанг. Многие почему-то считают: если какая марка снята с производства, то это уже и не машина. Мне «мустанг» вполне сгодился.

Откинув верх машины, я не спеша покатил к Москито. Эми, покрыв косынкой свои роскошные черные кудри, сидела возле меня с видом беззаботной девицы, отправившейся на прогулку. Должно быть, из нас получилась неплохая парочка, люди оглядывались нам вслед. Пожалуй, мы привлекали внимание в большей степени, чем следовало, но теперь уже поздно было из-за этого расстраиваться. Кто опознает Эми Хилтон в этом экзотическом южном цветке, тот способен отыскать нас хоть на Луне.

Москито — маленький городишко милях в тридцати от Сан-Рио — тихое, спокойное местечко, приют рыбаков и пенсионеров. Бухта объявлена заповедной природной зоной, и власти запретили здесь всякое строительство. Помнится, на этой почве даже разыгрался общественный скандал. Некий настойчивый предприниматель дал взятку чиновнику, но оба они засыпались, а между тем был уже наполовину возведен мол со всеми необходимыми прибрежными сооружениями. Не помню, чем кончилось дело — наверное, недостроенные здания по-прежнему так и стоят, служа пристанищем для бродяг. Но главное, что в Москито живет тетушка Кэти. Старушке стукнуло семьдесят, когда муж бросил ее, променяв на молоденькую вертихвостку, которой едва сравнялось полста годков. Тетушка Кэти решила прибегнуть к услугам частного детектива. Одному Богу известно, каким образом она вышла на меня, но я сразу понял, что именно ей требуется. Старой женщине необходимо выговориться перед слушателем, который не высмеял бы ее и не унизил показной жалостью, который не втравил бы ее в разорительную тяжбу, а, напротив, выбил бы у нее из головы безумные мысли. Я же сам в ту пору проходил через третий развод и чувствовал себя довольно паршиво. Я возьми да пожалуйся, и тетушка Кэти мгновенно прониклась ко мне материнской нежностью и сочувствием, позабыв, что собиралась наложить на себя руки, предварительно пустив по миру недостойного супруга и злую разлучницу. Через два месяца загулявший муж одумался и вернулся к жене. Эта история случилась шесть лет назад. Тетушка Кэти и ее супруг Билл направили ко мне добрый десяток клиентов, рекомендуя меня как лучшего частного детектива западной половины Штатов, а я раза три-четыре в год навещаю их, бывая в этих краях.

Сюда я и привез Эми. Открыть старикам правду я, разумеется, не мог, поэтому пришлось выдать Эми за сироту, которая через несколько недель станет совершеннолетней и сможет получить причитающееся ей наследство. А до тех пор она вынуждена скрываться, поскольку безжалостные родственники готовы ее извести. Простодушные старики приняли эту сказочку на веру, ничуть не усомнившись. Тетушка Кэти бросилась стелить ей постель, а Билл вытащил охотничье ружье и заявил, что продырявит насквозь любого, кто посмеет тронуть несчастную, беззащитную сиротку. Эми от удивления таращила глаза; надо полагать, ей нечасто приходилось сталкиваться с подобными чудаками. Затем она проводила меня до машины и остановилась в нерешительности. Я похлопал ее по плечу.

— Не тревожьтесь, тут вам будет неплохо. Потерпите несколько дней, ну максимум неделю-другую, и все уладится. — Сам я вовсе не был в этом уверен, но какой толк, если еще и она будет нервничать.

Я собирался уже оседлать «мустанга», когда она окликнула меня:

— Дэн!

Я остановился. Она подступила ко мне вплотную и вскинула глаза.

— Это правда, что в таком виде я меньше нравлюсь вам?

— Да.

Она по-прежнему не давала мне сесть в машину.

— Тогда зачем весь этот маскарад?

— Вам ведь хотелось свободы передвижения, не так ли? Ну а мне хотелось обезопасить вас. Тот, кто разыскивает наивную малышку Эми, не углядит ее в этакой секс-бомбе.

— Какой еще секс-бомбе? — насмешливо улыбнулась она.

Я наклонился к ней и поцеловал. Губы ее были податливо-мягкими и отдавали медом, у меня голова закружилась от этого поцелуя. Выпустив Эми из объятий, я заглянул ей в глаза, и тут совсем рядом грохнул оглушительный выстрел. Никогда бы не подумал, что я способен на столь молниеносную реакцию — мгновенно выхватить оружие, спустить его с предохранителя и нацелить в нужную сторону.

Однако вместо грозных гангстеров я узрел лишь сухопарую фигуру старика Билла, который, не выпуская ружья, грозил мне кулаком:

— Я тебе покажу, как руки распускать, обормот эдакий! Не за тем сюда привез бедную сиротку! Достигнет она совершеннолетия, женишься на ней честь по чести, вот тогда и твори, что хочешь. А до тех пор она — под моей опекой.

Я тяжело вздохнул. Из окна высунулась тетушка Кэти, и до нас долетела ее старческая воркотня:

— И чего ты, старый дурень, в чужие дела суешься? Они хоть и молодые, а не глупее тебя, сами разберутся…

Мы с Эми смотрели друг на друга, не в силах сдержать улыбку. Затем я сел в машину и покатил назад, в Эмеральд-Сити.

Глава пятая

Университет Эмеральд-Сити не из лучших. Он годится лишь на то, чтобы худо-бедно снабдить дипломами местных юнцов, не блиставших особыми успехами в науке или спорте. Практикующий в Эмеральд-Сити врач или адвокат огребает вдвое больше, чем коллега на соседней улице, если украшающий стену приемной диплом в рамке и под стеклом выдан университетом другого города. А о том, что в нашем университете имеется кафедра социологии, я даже не подозревал.

Вечерело, когда я подрулил к университетской автостоянке, а затем отыскал административный корпус. Подъезд был открыт, и на втором этаже горел свет. Я поднялся. Девица лет двадцати с хорошей фигурой и в мини-юбке самозабвенно печатала на электрической пишущей машинке. При виде меня она скорчила досадливую гримасу.

— Кафедра социологии? А вам кто там нужен?

— Профессор Николсон.

Надо полагать, девица не читала газет. Бывают же такие счастливые люди!

— Вряд ли вы его застанете на кафедре. Хотя… чем черт не шутит, — добавила она, подумав. — С ним никогда нельзя знать заранее. Хотите, я позвоню ему по телефону?

Конечно же, я не хотел.

— Почему «с ним никогда нельзя знать заранее»? — уточнил я.

Девица лениво потянулась, маленькие острые груди едва не проткнули спортивную блузку насквозь. Лишь воспоминание об Эми удержало меня от того, чтобы тотчас же не объясниться ей в любви.

— То он пропадает целыми днями, то засиживается на кафедре до полуночи, и к нему шляются всякие странные типы.

— Благодарю за комплимент, — с улыбкой сказал я, однако девица не подхватила шутку, видимо, и впрямь сочтя меня слишком старым. Как ни крути, а между нами все же была разница лет в десять-двенадцать или сто двадцать, если учитывать жизненный опыт. Впрочем, как знать, об этой нынешней молодежи такого наслушаешься…

— Да что вы, у вас-то вид вполне нормальный! — утешила она меня. — А у Николсона каких только чудиков не встретишь: то пьянь прет косяком, то старухи или матросы… Бывает, такой страшила заявится, что впору полицию вызывать.

Взгляд ее упал на пишущую машинку, и я почувствовал, что девица намерена закругляться.

— Какая у него специализация?

Она с любопытством взглянула на меня:

— Вы разве не знаете?

— Нет. А что, это секрет?

— Просто я и сама этого не знаю.

Я молча топтался на месте, не находя что сказать. Вдруг девице поднялась и перешла к другому столу. Она оказалась выше ростом, чем я предполагал. Сев за стол, она аккуратно одернула коротенькую юбчонку, и пальцы ее с профессиональной быстротой заскользили по клавишам компьютера. Я встал позади нее и принялся внимательно следить за экраном. Через считанные секунды по экрану побежали строчки: Николсон, Сэмюэл, адрес, возрастные и физические данные, группа крови, квалификация, ученая степень, размер доходов. Все это я прочел без интереса. Зато у Сэмми была весьма любопытная тема научных исследований: как меняются люди по мере изменения облика города. Разумеется, название звучало иначе — запутанно и наукообразно, но суть заключалась именно в этом. С частного сыщика много не спросишь, однако если поднатужиться, то даже я способен вылущить зерно из этой псевдоученой словесной шелухи.

Девица развернулась на крутящемся стуле и посмотрела мне в лицо.

— Почему вас это интересует? — спросила она.

Я одарил ее лучезарной улыбкой.

— Видите ли, я тоже в своем роде социолог и готовлю обзорную статью о том, какие научные проблемы разрабатываются коллегами.

Когда я переступил порог приемной, она все еще не могла решить, шучу я или говорю всерьез. Мне стало понятно, отчего университет Эмеральд-Сити пользуется столь невысокой репутацией.

Я включил зажигание и поехал куда глаза глядят. Из головы у меня не выходило название диссертации, которая обеспечила Сэмми профессорское место в здешнем университете, — «Легенды и поверия как фактор формирования образа мысли заключенных Баркхиллской каторжной тюрьмы».

Сколь бы научно оно ни звучало, пока что это была единственная точка соприкосновения между Сэмми и уголовным миром. Я повернул к городской библиотеке. Конечно же, она была уже закрыта. Несколько минут я провел в бесплодных раздумьях, уставясь на белое здание в стиле псевдомодерн. Где еще может находиться экземпляр этой работы? И чуть не хлопнул себя по лбу, уподобившись герою немого кино. Надо же быть таким олухом! Уж если где и могла сохраниться подобная белиберда, то, естественно, у ее автора. Адрес Сэмми я знал. Он жил неподалеку от университета, в «Квартале яйцеголовых», как называли в округе улочки, заселенные профессорами и преподавателями. У дома было припарковано несколько машин: не иначе, подумал я, ближайшие друзья собрались отметить кончину славного старины Сэмми. Я позвонил у калитки. Из сада на противоположной стороне улицы какой-то тип в одной рубашке, без пиджака, с откровенной подозрительностью приглядывался ко мне, вдали жалобно взвыла собака, точно ее пнули ногой.

На пороге дома возникла тощая, стриженная под мальчика женщина средних лет и в нерешительности уставилась на меня. Затем медленной, неуверенной походкой по узкой, выложенной каменными плитами дорожке направилась к калитке.

— Прошу прощения, — начала она. — Я вас не знаю, и, видите ли…

— Нам не доводилось встречаться, миссис Николсон. Позвольте представиться: Хью Беккет из «Сан-Рио пост».

— Вот как? — На миг в ее глазах мелькнула искорка любопытства. — Я даже и не знала, что в Сан-Рио издается такая газета. А между тем это моя специальность: пресса заштатных городов.

— Сан-Рио не такой уж заштатный город.

— Господи, нашла о чем думать, когда несчастный Сэмми убит!.. — Глаза ее заволокло слезами.

Я не знал, как ее утешить, и молча стоял по другую сторону калитки, спиной ощущая на себе взгляд мужчины из сада напротив.

— До вас тут побывало ровным счетом полтора десятка репортеров, и ни одному из них мне нечего было сказать. Извините, мистер Беккет, у меня гости.

И тут я собрался с духом:

— Но ведь вы даже не знаете, миссис Николсон, зачем я пришел…

Она обернулась:

— Вы так полагаете? Да я заранее знаю все ваши вопросы и, поверьте, ни на один из них не могу ответить.

— Скажите, миссис Николсон, хранятся у вас дома экземпляры научных работ вашего мужа?

— Да, конечно. — Она не скрывала своего удивления. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что ради этого я и приехал. Мне хотелось бы ознакомиться с одной из них.

— Какой именно? — Она обернулась к дому, словно опасаясь, что заждавшиеся гости всей компанией заявятся сюда поторопить ее.

— «Легенды и поверия как фактор формирования образа мысли заключенных Баркхиллской тюрьмы».

— Почему же именно эта работа? Как странно!

— Уж очень завлекательное название.

Она бросила на меня такой проницательный взгляд, словно раскусила все мои дурацкие ухищрения. Я уже готов был отступиться, когда она горько улыбнулась.

— Не думаю, чтобы читателям «Сан-Рио пост» тема показалась настолько завлекательной. — Она с сомнением покачала головой. — Если такая газета вообще существует.

Я ожидал ее возвращения, стоя у калитки. Миссис Николсон вынесла сброшюрованную пачку узких, продолговатых листков бумаги; даже издали нетрудно было определить, что это фотокопия рукописи.

— Вот, пожалуйста. Не знаю, зачем она вам понадобилась, но можете оставить ее у себя.

— Благодарю. — Я повернул было к машине, но, спохватившись, обернулся. Она по-прежнему стояла у невысокой ограды и смотрела мне вслед. — Я вышлю вам экземпляр газеты.

Возможно, миссис Николсон и считается специалистом в своей области, но в Сан-Рио существует газета под названием «Пост». Или, во всяком случае, должна существовать.

Больше всего мне хотелось вернуться к Эми, но у меня еще оставались кое-какие дела в Эмеральд-Сити. Вернуться домой я не рискнул. Облюбовал ресторан — он показался мне тихим — и выбрал столик в углу, чтобы не быть на виду у публики. Заказал жаркое из говядины с картофелем, салат и две порции кофе. Промочить горло чем-нибудь посущественнее успею потом, после того как выполню намеченную на сегодня программу. Если, конечно, останусь в живых. Дожидаясь, пока принесут заказ, я просмотрел полученную рукопись. Не научная работа, а мура, в точности как я и предполагал. Тюремные легенды и предания… да любой бывалый коп понарасскажет вам такого с три короба. Легенда о дерзком побеге, легенда о каком-то невероятном шухере, о спрятанных деньгах и сокровищах. Я собирался проскочить эти страницы и листать дальше, когда глав мой наткнулся на кое-что интересное. «Легенда об изумруде Гастерфилда». От неожиданности я присвистнул, и посетители за соседними столиками удивленно вскинули головы. Метрдотель нерешительно шагнул в мою сторону. Ну конечно же, я и забыл, что нахожусь в приличном месте, где посетители умеют себя вести. Я бросил на метрдотеля успокаивающий взгляд, и он остановился, а я снова уткнулся в рукопись. По словам автора, изумруд Гастерфилда занял прочное место в своде тюремных легенд. Некий мошенник по имени Хоггинс, которого вздернули на виселице в тюрьме Баркхилл, в свое время якобы раздобыл этот камень: убил Гастерфилда, а изумруд спрятал. Относительно места, где он припрятан, мнения разделились. Одни утверждали, будто драгоценный камень спрятан где-то в Эмеральд-Сити и записку с приметами тайника следует искать среди вещей, — оставшихся после Хоггинса. Согласно другой версии, изумруд находился у Хоггинса при себе в тот момент, когда его схватили и посадили за решетку, так как он изнасиловал и задушил женщину. Стало быть, изумруд должен находиться в какой-нибудь из камер или потаенном уголке тюрьмы. Не верилось, что кто-либо способен всерьез поверить в подобную чепуху. Я заглянул в конец рукописи: как и в любой научной работе, здесь приводился именной указатель. Я пробежал его глазами в надежде наткнуться на известные мне имена, но никого из знакомых не встретил. С тех пор как я подался в частные детективы, круг моих знакомых из числа преступников резко сузился.

Жаркое из говядины оказалось холодным, под стать манерам официанта, а салат — увядшим, как супруга капитана Виллиса. Я запил невкусную еду чашкой кофе и отправился на поиски телефона. Микки куда-то отлучился, трубку сняла его помощница — девица со скудным умом и роскошной фигурой, вот уже полгода мы оба тщетно пытались затащить ее в постель.

— Это вы, Дэн? — удивилась девица. — А я слышала, вас замели.

Я отдал должное ноткам надежды в ее голосе.

— Вероятно, вы не расслышали, моя красавица. Куда подевался Микки?

— Он у себя наверху. Просил не беспокоить его.

— А вы побеспокойте!

Пришлось ждать. Подпирая стенку кабины, я разглядывал посетителей сквозь затененное стекло двери. В основном это были люди средних лет и сидели за столиками по преимуществу парами. Я решил, что, когда все злоключения останутся позади, я поведу Эми куда-нибудь в другое место. Размечтавшись, я позабыл, зачем торчу здесь с телефонной трубкой, прижатой к уху плечом, когда услышал запыхавшийся голос Микки:

— Это ты, Дэн? А я уж думал, больше тебя не увижу.

— Зря ты так думал. Что новенького?

— Уйма подозрительных типов ошивалась возле твоего дома, а один до сих пор торчит здесь.

— Где — здесь?

— У меня, где же еще! Угощается пиццей по-болонски, запивает красным вином, а еще заказал кофе со сливками, какао и полпорции рома.

— Значит, ты не в убытке, — подытожил я. — Больше никто не наведывался по мою душу?

— Думаешь, у меня других дел нету, кроме как следить, кто приходит к Дэну Робертсу? — Голос его звучал обиженно. — Еще полиция тебя разыскивала, если хочешь знать.

Ну наконец-то хоть одна приятная весть!

— Как выглядит этот тип, что угощается твоей пиццей?

— Невысокого роста, лет пятидесяти, нос картошкой, словом, вид прогоревшего и растратившегося в пух и прах.

Я не стал выяснять, с чего он взял, будто этот ханурик дожидается именно меня: догадался по его носу картошкой, по любви к пицце или странной прихоти пить кофе со сливками, вливая туда ром. Коротко распрощавшись, я повесил трубку, а затем позвонил Питеру Боллу. Красу и гордость местной полиции мне удалось застать дома, он как раз ужинал и не слишком-то обрадовался моему звонку.

— Не знаю, что тебе нужно, Дэн, но на мою помощь не рассчитывай. Виллис докопался, что я снабжаю тебя информацией, и взъярился на меня. Стоит ему еще разок меня застукать, и я пропал, из полиции он меня вышибет.

— На кого же мне рассчитывать, как не на тебя, Питер! Ты просто обязан мне помочь. Бросишь меня в беде — сам пропадешь. Если Виллис озлобился, он рано или поздно все равно свернет тебе шею. Зато если мне удастся выкарабкаться, ты тоже не останешься внакладе. Дело пахнет крупным приварком, Питер, тут каждому из нас прилично обломится.

Питер молчал, переваривая услышанное, а я надеялся, что он не успеет по-настоящему вникнуть в суть. Ведь большинству людей, замешанных в этом деле, до сих пор «обломились» лишь пуля или удар ножом.

— Что же от меня требуется? — осторожно поинтересовался он.

— Легкая подстраховка. Я еду к Траски, и не исключено, что он будет мною недоволен. Если до десяти часов я. не дам о себе знать, ты должен будешь приехать туда и арестовать меня за сопротивление властям при исполнении ими служебных обязанностей.

На другом конце провода воцарилось красноречивое молчание. Моя просьба явно пришлась Питеру не по нутру.

— Не нравится мне это дело, — изрек наконец мой надежный и преданный друг. — Признаться откровенно, не хочу я связываться с Траски. — Но тут в нем все же пробудилась совесть. — Если он, как ты выражаешься, «недоволен тобой», лучше не езди к нему. Затихарись где-нибудь, и все дела, — посоветовал он.

— Ты же ничем не рискуешь, — соврал я. — У тебя есть все основания для ареста. Поинтересуйся у своего кретина-коллеги.

— Я и без того наслышан о твоих подвигах, — проворчал он. — Самое время кому-то и вправду взять тебя в оборот.

— Вот ты и возьми! Обвини меня в том, что я угрожал оружием капитану Виллису, это вполне соответствует действительности. И начальничек твой представит тебя к награде, если ты доставишь меня в полицию.

— Н-ну не знаю… — задумчиво протянул он.

— Только заруби себе на носу, Питер: если заявишься раньше десяти, я тебя разделаю под орех.

— Ладно, к черту всю эту лирику.

Пора было играть на других струнах.

— На кону крупный куш, старина. Запросто можно обогатиться, если повести дело с умом.

— Все понял, не дурак, — раздраженно перебил он меня. — Буду после десяти.

Я и сам знал, что Питер не дурак, поэтому зачитал ему список имен из указателя в конце работы Сэмми: вдруг да какое-нибудь окажется ему знакомым.

Питер действительно знал кое-кого из упомянутых там лиц. Одного типа лет десять назад он отправил в тюрьму за убийство, другой уже успел отсидеть положенный срок и снова объявлен в розыск. Третий был знаком ему понаслышке. Уголовник этот угодил в аварию и в данный момент находится в больнице. Питера хотели послать туда, чтобы взять показания у пострадавшего, но он отфутболил это поручение другому сыщику.

Ничего удивительного, сачок он был редкостный.

— Вот что, Питер, — тоном, не допускающим возражений, произнес я, — через десять минут я тебе перезвоню. За это время изволь связаться с тем сыщиком и выясни, как выглядит пострадавший.

Я заказал еще чашку кофе, попросив добавить туда сливок, какао и рома. Как ни странно, получилось совсем недурно на вкус. Затем я позвонил Питеру и получил те самые приметы, какие и предполагал узнать. Пострадавший в катастрофе автомобилист — мужчина высокого роста и атлетического телосложения, брюнет с очень светлыми глазами.

Дом Траски охранялся надежно, у меня уже был случай убедиться в этом. Я медленно вел машину вдоль узкой, ведущей к дому дороги, готовый врубить тормоз в любой момент, как только потребуется. Автомобиль мой, натурально, не был пуленепробиваемым, и я чувствовал себя беззащитным. Густой парк, окружавший дом, в полумраке казался таинственным и грозным. Каждой клеточкой существа я ощущал, что за мной следят. Влажные от пота ладони скользили по баранке руля.

Остановившись у главного входа в дом, я вылез из машины и не успел сделать в сторону шаг, как услышал за спиной суровый оклик:

— Руки вверх и не двигаться!

Я поднял руки и застыл не двигаясь. Примерно на такой прием я и рассчитывал.

— Передайте Траски, что я хотел бы поговорить с ним. Скажите, что речь пойдет об изумруде Гастерфилда.

Я услышал осторожные шаги позади, затем меня подвергли обыску, не слишком грубому. Отобрав у меня оба пистолета, охранник отступил на шаг. Я опустил руки.

— Пошли в дом.

Старого лакея нигде не было видно; то ли он отправился на боковую, то ли попросту не любит вводить в дом гостей, которым суждено выйти отсюда ногами вперед. Траски принял меня в той же комнате, что и в прошлый раз, сидя за письменным столом. Мне вспомнилась ослепительно красивая белокурая девушка, что стояла тогда на террасе. «Кем она ему доводится?» — думал я.

— Садитесь, Робертс. — Голос у Траски был усталый, его дивный, бархатный тенор звучал хрипловато и глухо.

Я сел. Траски сделал жест рукой, и я услышал позади себя удаляющиеся шаги. Мафиозо смерил меня долгим, оценивающим взглядом, словно прикидывая, стоит ли вкладывать в этот объект капитал или выгоднее сразу пришить меня на месте.

— Смелых людей я люблю, — объявил он. — А слабаков ненавижу! — Он возвысил голос. — Я не могу проявлять слабость: тот, кто задевает моих людей, задевает меня.

Траски почти сорвался на крик, но вовремя взял себя в руки и смолк, укоризненно качая головой.

— Я погорячился, но это на вашей совести, Робертс, — наконец произнес он обычным тоном. — Смелых людей я люблю, но вы не смелый. Вы — безумец, Робертс. Скорее всего, шизофреник, а значит, и сами сознаете свое безумие.

Я не стал с ним спорить. По-моему, он был прав по всем пунктам.

— Сколько стоит изумруд Гастерфилда? — спросил я.

Траски рассмеялся. Умные глаза его засияли, сделав лицо красивым.

— Изумруды Гастерфилда? Целое состояние — если они, конечно, существуют в действительности.

— Даже если камешек, скажем… вот таких размеров? — Раздвинув указательный и большой пальцы, я показал ему величину камня.

Он мигом посерьезнел, поняв, что я не шучу.

— Выходит, вон куда повернуло… — пробормотал он и глянул мне прямо в глаза. — Да, Робертс. Конечно, для мелкой сошки вроде вас даже такой небольшой камень — целое состояние. Но изумруды Гастерфилда не имеют цены. В таких случаях говорят: это, мол, историческая реликвия или предмет, имеющий культурную ценность. Реликвия — слыханное ли дело! А весь секрет в том, что этот паршивый камешек — единственный в своем роде. Возможно, он нисколько не лучше других, зато у него свое название, как бы имя. — Траски снова рассмеялся. — Видите, даже камни отвергают демократию. Вы можете представлять собою такую же человеческую ценность, как и я, и все же вашего имени недостаточно, чтобы банки открыли вам практически неограниченный кредит.

И здесь он тоже был прав. Ради моего имени банк с трудом расставался даже с двузначной суммой.

— Значит, всплыл изумруд Гастерфилда… — повторил Траски.

— А вы не знали?

— Нет. — На миг с лица его слетела маска добродушия и мягкости. — Но теперь знаю.

— Я так и подумал, что вас это заинтересует.

— Один из моих людей, угодивший за решетку, передал на волю, что якобы обнаружен изумруд Гастерфилда. Кто были эти счастливчики, раздобывшие камень, он не знал, слышал лишь, что это мощная банда и с ними лучше не связываться. Я занялся осторожной разведкой, и когда прикончили ту шлюху, чутье подсказало мне, что все это неспроста.

Он выжидательно уставился на меня, и мне пришлось перехватить нить разговора.

— Видите ли, Траски, то, что вы сейчас от меня услышите, в сущности, не подтверждает ничьих предположений. Но я сложил мозаику фактов, и получился вот какой расклад. Думаю, что не ошибаюсь. Небезызвестный Сэмми, то бишь Сэмюэл Николсон, подготовил научное исследование о легендах и поверьях, бытующих среди узников каторжной тюрьмы Баркхилл. С моей точки зрения, вся его наука — бред собачий, однако автору она обеспечила университетскую кафедру. В ходе работы Сэмми познакомился кое с кем из лихих парней и наткнулся на историю изумрудов Гастерфилда. В своем исследовании он подробно пересказывает эту историю, дополняя ее тюремной легендой о том, что якобы некий мошенник по имени Хоггинс завладел-таки камнем. Сэмми ни словом не упоминает, верит ли он сам в эту чепуху или нет, но, по-моему, он верил.

Откинувшись на спинку стула, я просчитывал варианты дальнейшего разговора. Даже для самого себя я не успел подытожить результаты своих розысков, а сейчас вдобавок мне предстояло выдвинуть версию специально для Траски. Должно быть, хозяин дома нажал какую-то кнопку, потому что дверь неожиданно распахнулась. На пороге возникла белокурая красотка в длинном темном платье; мягкие, золотистые волосы сверкающим водопадом ниспадали на плечи. Легкая, эфемерно-воздушная, она вновь напомнила мне клип рекламного ролика.

Траски взглянул на нее, и лицо его помягчело.

— Присаживайся, — сказал он ей. — Тебе тоже будет интересно послушать. — Он повернулся ко мне. — Это моя дочь, — с гордостью сообщил он.

— Рад знакомству, мисс.

Она кивнула в ответ.

— Выпьете что-нибудь?

Вопрос был совершенно излишним. Передавая мне бокал, она на миг коснулась моей руки своими длинными, тонкими пальцами. Они оказались холодны как лед: возможно, от кубиков льда, а может, режиссер рекламного ролика забыл вдохнуть в красавицу жизнь. Ситуация мне крайне не нравилась. Меня сковывало присутствие этой девушки с ее холодной красотой и невинным выражением лица. Я собирался говорить о делах, вовсе не предназначенных для дамских ушей. Мне не хотелось, чтобы какие-либо привходящие обстоятельства повлияли на окончательное решение Траски, но выхода не было: обаятельная девушка в вечернем платье неподвижно застыла на краешке канапе, вся обратившись в слух.

— Дальнейший ход событий представляется мне следующим. Сэмми принялся за поиски изумруда. Для этого он подобрал себе научную тему, которая давала ему возможность, не привлекая постороннего внимания, выйти на след изумруда. «Как меняются люди с изменением облика города?» Лучшей темы не придумать. Исследователю не возбранялось интересоваться некогда сгоревшими старыми зданиями, объектами реконструкции, можно сколько угодно выспрашивать пьяниц и бродяг — накладные расходы возмещает кафедра, а уйму добытых сведений обрабатывает университетский компьютер. Затрудняюсь сказать, он ли отыскал знакомую по тюрьме банду, или бандиты, выйдя на волю, узнали, чем он занимается, и вступили с ним в контакт, но думаю, что они объединили свои усилия. Вероятно, у Сэмми попросту не было выбора, а может, подмога ему пришлась как нельзя кстати.

Я сделал паузу, ожидая вопросов или замечаний, но их не последовало.

— Когда они наконец отыскали камень, Сэмми отправился в салон Лу отпраздновать удачу. Последующие факты объяснить нелегко. Уму непостижимо, чтобы человек ухитрился потерять драгоценный камень, на поиски которого ухлопано столько времени и усилий. Очевидно, разгадка кроется в характере Сэмми. Мне представляется, что он жил мечтами, постоянно подавляя свои страсти. Тихий, скромный, добропорядочный обыватель коротает дни в уютном домике с преданной супругой — ученой женщиной, а в фантазиях своих переживает дикие оргии. Вдумайтесь только: серьезный ученый с ходу принимает на веру самую цветистую тюремную легенду и исподтишка, так, что никто не проведал, учиняет розыск.

— Куда вы гнете, Робертс?

— Я хочу сказать, что Сэмми ринулся навстречу плотским утехам, как мальчишка-подросток. Лишенный опыта, он не просто шел на поводу у собственных страстей, а вел себя так, как, по его разумению, должен вести себя настоящий мужчина. Наверняка очень много пил, гораздо больше обычного. Пожалуй, даже можно было бы проследить его путь и выяснить, где и сколько стаканчиков он опрокинул, у иных барменов очень хорошая память на лица, в особенности если подкрепить ее десяткой зелененьких. После он забрел в салон Лу. Вероятно, и там он добавил пару стаканчиков и, присмотрев Мэри Харрис, уединился с ней. — Я говорил медленно, поскольку мне самому приходилось по ходу рассказа осмысливать факты. — Повторяю, у меня нет никаких доказательств, всего лишь предположения. Предполагаю, что после «сеанса» с Мэри у Сэмми возникло чувство вины. В нем вновь возобладал добропорядочный семьянин. Второпях натягивая на себя одежду, он стремился как можно скорее выбраться из вертепа. И лишь после ухода заметил, что камень выпал из кармана. Возможно, он спохватился сразу же, возможно, через несколько часов, а может, лишь на следующий день, но ясно, что от такого открытия остатки хмеля у него мгновенно улетучились. Сэмми наверняка вернулся в салон, но ушел оттуда ни с чем.

Я замолчал. В горле у меня пересохло. Девушка, словно прочтя мои мысли, встала и принялась колдовать над моим бокалом. Оба мы не сводили с нее глаз. Траски взирал на нее с откровенной гордостью, я — с неприкрытым восхищением. На сей раз пальцы ее не коснулись моей руки: она поставила бокал на столик передо мною и, опустившись на свое место, вновь застыла в той же грациозной позе. Должно быть, в детстве ее водили в балетную школу.

Я отхлебнул из бокала и поймал губами кусочек льда. Хозяева не торопили меня, усвоив, что любопытный должен запастись терпением.

— Начиная с этого места, мои предположения становятся еще более вольными, — продолжил я, посасывая кубик льда. — Не знаю, нашла ли Мэри изумруд и не при зналась в этом, или же камень закатился в какую-нибудь неприметную щель и по сию пору находится в борделе. Но вероятнее всего — Мэри прихватила камень. — Я осторожно подбирал слова, чтобы не проговориться. — Вроде бы она была слишком возбуждена и обмолвилась, что вскоре разбогатеет. Сэмми, разумеется, не смирился с потерей драгоценного камня. Годами напряженного труда, силой воли, работой ума достичь невозможного раздобыть изумруд Гастерфилда лишь затем, чтобы он достался какой-то шлюхе! Вы на его месте предложили бы Мэри кругленькую сумму отступного. Подлинная цена камня окупила бы такие расходы, да и девица скорее всего согласилась бы на сделку. Ну а Сэмми пригрозил, что убьет ее. Мэри обратилась за помощью ко мне. Понятия не имею, знала ли она, какое сокровище попало ей в руки, но не исключено, что Сэмми по пьянке проболтался.

План Мэри был куда как прост: я застукаю Сэмми на попытке убийства и избавлю ее от преследователя.

— Но к ней явился не Сэмми.

— Да, к ней заявились его дружки. Воображаю, как они «обрадовались», узнав, что Сэмми потерял изумруд Гастерфилда в борделе. Белоглазый бандит проник к Мэри, пока я подкарауливал Сэмми у входа. По всей вероятности, им не удалось сговориться, и белоглазый пришил девицу. Как есть кретин! Надо думать, дружки не погладили его по головке за этакий подвиг — прикончить единственного человека, который знал, где находится камень.

— Вполне допустимый вариант, — заметил Траски. — Если учесть, что это плод вашей фантазии, звучит весьма правдоподобно.

Неясно было, издевается он надо мною или действительно одобряет мою версию. Я пожал плечами.

— Как я уже упоминал, я всего лишь складывал разрозненные кусочки мозаики, и в итоге получилась вот такая картина.

И тут подала голос девушка. Голос у нее был мягкого, чистого тембра, похожего на отцовский. Артикуляция была четкой и красивой, обычные люди так не говорят, это отработанная речь певцов, актеров и дикторов телевидения.

— Вы видели этот камень, мистер Робертс?

Я тотчас понял, почему отец настоял, чтобы она присутствовала при разговоре, и почему у меня это не вызвало восторга. Сообщение о том, что камень этот я держал в руках, приберегалось мною под конец беседы в качестве главного козыря.

— Видел, — признался я и бросил взгляд на часы. Половина десятого. Через полчаса, если я до тех пор не дам о себе знать, за мною явится Питер.

— Где?

У меня чесались руки придушить девчонку. Насколько же лучше люди разбирались в жизни в давние времена, когда утверждали, что на свете существуют ведьмы.

— У моего клиента. — Я одарил девицу обворожительнейшей из своих улыбок. — Разрешите продолжить?

— Сказочки меня не интересуют, мистер Робертс. — Девица поднялась с места.

Я был сбит с толку.

— Должен ли я понимать так, что вы не верите в существование камня, мисс Траски?

— Понимайте так, что я не верю вам. Не верю, что у вас есть клиент. Мне не нравятся все эти ваши домыслы по поводу того, что произошло в действительности… Вы понапрасну отнимаете время у моего отца. Если камень существует и предлагается к продаже, назовите цену. Если нет, прошу удалиться.

Я перевел взгляд на Траски. Тот ответил мне улыбкой.

— Полно, дорогая. Меня очень даже интересуют подобные сказочки. Ты не представляешь, насколько они бывают поучительными. Не так ли, Робертс? — Не зная, что он имеет в виду, я на всякий случай кивнул. — Допустим, камень существует и наш друг Робертс его видел, — продолжил Траски. — Наверняка, по его мнению, нам не мешает знать, что камешек-то в крови. Наш друг — человек храбрый, но жизнь ему дорога. Кто ваш клиент?

Я сделал глубокий вдох. Мне не хотелось заходить так далеко, но я полагался на маскарад Эми и надежность ее убежища.

— Сестра Мэри.

Девушка уселась на прежнее место.

— В конце концов камень попал к ней, — продолжил я. — И за соответствующее вознаграждение она не прочь с ним расстаться.

Траски молчал. Мне был понятен ход его мысли: с какой стати он должен выкладывать деньги? Три человека уже поплатились за изумруд жизнью, значит, жертв будет четыре, а вместе со мною — пять.

— За приличную сумму и небольшую любезность, — продолжил я.

— Что вы имеете в виду? — недоверчиво поинтересовался он.

— Банда Сэмми тоже вышла на след камня. Сэмми убит за то, что потерял камень. Марсия Коллерос, подружка Мэри, убита потому, что бандиты вообразили, будто изумруд у нее. Так вот, любезностью с вашей стороны было бы избавить мою клиентку от этой компании.

Траски достал сигару. Не спеша, как и положено выполнять эту церемонию, освободил ее от целлофана, обрезал кончик и прикурил от горящей свечи.

— Такую компанию нелегко отшить, — сказал он.

— Достаточно пустить слух, что изумрудом завладели вы, и тогда они утратят к моей клиентке всякий интерес.

— Сколько вы просите? — задал он вопрос в лоб.

Наступила самая трудная часть разговора.

— Вы сами сказали, что это бесценное сокровище, — начал я. Будучи опытным бизнесменом, он не перебивал меня, давая высказаться. — Конечно, мы не собираемся заламывать сумасшедшую цену, однако я не могу допустить, чтобы моя клиентка прошляпила целое состояние.

— Которое случайно свалилось ей с неба, — холодно заметила девушка.

— Людям вообще, как правило, богатство приваливает случайно, — тихо произнес я. — Бывает, что при рождении, бывает и позже.

— Бывает, что человек сам наживает состояние, — суровым тоном вмешался Траски. — К примеру, если не транжирит деньги попусту.

— Какую сумму вы сочли бы приличной?

— За изумруд Гастерфилда? — Он задумался. Я доверял ему. Впрочем, ничего другого мне и не оставалось. Траски был уголовником, но не из числа мелкой швали. Разумный человек, пожалуй, с ним можно договориться. Если представилась возможность приобрести изумруд за малую толику его подлинной стоимости, Траски не пойдет на убийство. Эми же и без того станет богатой и, что самое важное, будет чувствовать себя в безопасности. Я снова взглянул на часы. Без двадцати десять. Еще есть время обо всем договориться с Траски и позвонить Питеру.

Тишину нарушили шаги в холле, затем раздался стук в дверь. На пороге возник плечистый мужчина с характерной внешностью бывшего боксера. На «боксере» был смокинг, что придавало ему сходство с вышибалой из какого-нибудь благопристойного ночного бара. Вошедший явно пребывал в замешательстве, словно ему предстояло рассказать скабрезный анекдот в обществе монахинь.

— В доме полицейские, сэр. Разрешите им войти?

Глава шестая

Я посмотрел на часы. Без четверти десять. Питер явился раньше условленного срока. И не один, а в сопровождении Виллиса и взвода полицейских, которые заполонили комнату, точно собирались ее оккупировать. На лице Траски не дрогнул ни единый мускул. Девушка исчезла еще до появления полицейских, удалилась тихо и деликатно, явно не желая мешать чисто мужскому разговору.

Слово взял Виллис. Питер стоял позади него, стараясь не встречаться со мной глазами.

— Вы арестованы, Робертс, — заявил капитан с довольной ухмылкой. — Наконец-то попались, и уж теперь я вас не выпущу.

— Арестован? Это за что же?

— Обвиняетесь в убийстве, — ответил он, потирая руки.

Руки мои непроизвольно впились в подлокотники кресла.

— Вы что, всерьез?

— Серьезней некуда! Надеть наручники!

Двое полицейских подскочили ко мне и принялись выволакивать меня из кресла. Я уперся.

— В убийстве кого на сей раз?

Виллис наставил на меня свою пушку. Он откровенно наслаждался ситуацией, ублюдок, и наслаждался бы еще больше, предоставь я ему шанс пристрелить меня за сопротивление властям. Пришлось расстаться с креслом. В тот же момент меня схватили за руки и вывернули их за спину. От боли я вынужден был наклониться вперед. На запястьях грубо защелкнули наручники и потащили меня к двери. С порога я оглянулся на Траски. Я не знал, о чем он думает. Не знал, состоится ли наша сделка, или он отыщет Эми и поведет с ней переговоры уже совсем в другом духе. Ничего я не знал, кроме одного: сверну шею мерзавцу Питеру, ну а заодно и Виллиса не обойду своим вниманием.

В машине мне напомнили о моих правах, согласно которым все сказанное мною может быть использовано против меня, хотя во время допроса плевать они хотели на права арестованного. Закон Миранды Эскобедо я знал, мне в свое время не раз приходилось цитировать его, но и капитана Виллиса я тоже хорошо знал.

Меня ввели не в кабинет капитана, а в пустую клетушку, освещенную голой лампочкой. Комната для допросов третьей степени, подумал я. Пригнувшись, я что было силы боднул Питера головой в живот. Он сложился пополам, и я головой же толкнул его к стене. Сзади кто-то съездил мне по затылку. Удар получился скользящий, но я понимал, что это всего лишь начало.

Вы никогда не пробовали драться со скованными за спиной руками? Довольно безнадежное занятие. Я получил два полновесных хука, и ноги у меня сделались ватными. Я изловчился двинуть ногой в живот одного из полицейских и саданул плечом Виллиса. Внутри у него что-то хрустнуло, и звук этот был для меня что музыка. Отскочив назад, я двинул его ногой, а затем снова обрушился на него всей мощью корпуса. Я знал, что так и так меня измордуют, но по крайней мере и я слегка порезвлюсь.

Долго резвиться мне не дали. Оттащили от Виллиса и обрушили на меня град ударов. Последние сутки я как-то обходился без побоев, и мне вроде бы не хватало этих острых ощущений. Но на сей раз я их набрался с избытком. О том, чтобы отбиваться, не могло быть и речи, я лишь пытался прикрыть самые чувствительные места. Истязатели мои были профессионалами, они работали основательно, не спеша, били так, чтобы было больно, но не оставалось следов, только Виллис разок от души врезал мне в лицо, так что из носа хлынула кровь.

Когда полицейские закончили обработку, я был совершенно готов на вынос. Каждая клеточка тела болезненно ныла, а прежние ссадины и ушибы дали о себе знать двойной болью. Левый глаз заплыл, и окружающее виделось мне сквозь какую-то голубоватую дымку. Впрочем, смотреть особенно было не на что. По меньшей мере два зуба было выбито, а уж сколько ребер сломано или дало трещину, скажет разве что врач, если проведет экспертизу и если умеет считать хотя бы до шести. Не в моих привычках обращаться к врачам по столь пустяковому поводу: избили так избили, ничего не попишешь. Но если вас обвиняют в убийстве, тут любая уловка может прийтись кстати. Протокол, где засвидетельствовано, каким садистским методом из меня выколачивали признание, будет мне на руку.

Сию премудрость я усвоил от старика-негра, которого в бытность мою начинающим сыщиком арестовал по подозрению в поножовщине. Он вел себя спокойно, и я принялся его допрашивать без каких бы то ни было особых мер предосторожности. И вдруг он ни с того ни с сего вскочил и влепил мне здоровенную оплеуху. Когда я пришел в себя от изумления, он уже сидел на стуле и усмехался. У меня чесались руки ответить ему тем же, но вроде как нелепо бить человека, который преспокойно сидит и усмехается. Я спросил его, зачем он это сделал, и он объяснил. Расчет был на то, что я его как следует отметелю и через пару часов, к моменту прибытия адвоката, налицо будут наружные телесные повреждения. Телесных повреждений он добился год спустя, когда однажды вечером попался мне в безлюдном переулке.

А вот мой адвокат не спешил на помощь. Понапрасну требовал я, чтобы его вызвали, у полицейских неизменно отыскивались дела поважнее. После побоев мне не дали передышки. Сразу же потащили в кабинет Виллиса, но не оставили нас наедине. Ди Маджио не было видно — наверное, он спокойно почивал дома, не подозревая о случившемся. Не иначе как Виллис проявил частную инициативу, желая показать, что он и сам кое на что способен.

Как только меня перестали держать, я рухнул на стул Свет лампы был направлен мне прямо в лицо, этот мерзавец не упускал ни одной детали из классического сценария допроса. Я закрыл глаза.

— Знаете этого человека? — услышал я голос Виллиса Мне стоило большого труда разлепить веки. На столе были разложены фотографии — черно-белые полицейские снимки. Не требовалось близко наклоняться, чтобы увидеть, кто на них запечатлен. Но я все же наклонился. Это был белоглазый, и в том, что «был», я мог бы поклясться. На своем веку я достаточно насмотрелся снимков, какие полиция делает с покойников.

— Нет, — сказал я. — Не знаю.

Виллис кивнул, и стоявший за моей спиной полицейский схватил меня за волосы, запрокинул голову и влепил мне увесистую оплеуху.

— О'кей, я его знаю, — сказал я. — А если не прекратите избивать, готов признаться даже в том, что нахожусь на дружеской ноге с самим панчен-ламой.

— Разве вас здесь избивают? — удивился Виллис. — Помилуй бог! Да вас сюда и доставили — синяк на синяке. Впрочем, ничего удивительного. Тот субъект, что приказал долго жить, выглядел еще хуже.

У меня по спине пробежал холодок.

— О чем вы толкуете, Виллис? Ведь вы прекрасно знаете, что я никого не убивал.

— Зря отпираетесь, Робертс! Вы его убили, и мы докажем, что это ваших рук дело! — Тяжело дыша, он опустился на стул. — Терри Беннет. Трижды судим за вооруженное нападение, последний раз отбывал наказание в Баркхилле. Освобожден год назад… Выкладывайте, что вы с ним не поделили?

— Разошлись во мнениях на ваш счет, капитан. Этот тип утверждал, будто вы — подлый мерзавец, а по-моему, вы — мерзкий подлец.

— Скоро вам будет не до шуток. Сегодня утром у мыса Коллинз машина Беннета налетела на скалу. Многие туристы с обзорной площадки были свидетелями катастрофы. Говорят, что из задней дверцы автомобиля вывалились двое, и один избил другого до полусмерти. Приметы этого драчуна указали довольно подробно. Я, к примеру, сразу же опознал вас по описанию.

Я сделал попытку поднять его на смех:

— Говорите, со смотровой площадки? А вам известно, как высоко она расположена?

— А вам известно, что вдоль барьера расставлены подзорные трубы? Услышав грохот, туристы, которые любовались морем, повернули окуляры в сторону дороги.

Трудно было решить, берет он меня на пушку или говорит правду. Действительно, вдоль балюстрады, обращенной к морю, расставлены подзорные трубы, я сам не раз пользовался ими, но, насколько помнится, дорогу с того места не разглядеть. Однако продолжение рассказа окончательно развеяло мои сомнения: уж слишком хорошо Виллис был посвящен в подробности случившегося.

— Затем подъехал другой автомобиль, и драчун, поразительно смахивающий на вас, укатил на нем. К тому моменту как свидетели спустились со смотровой площадки на дорогу, избитого человека уже не оказалось на месте. По мнению экспертов, в разбитой машине находился еще один пострадавший, но он тоже исчез. Остался Беннет, личность которого была установлена по отпечаткам пальцев. И как вы думаете, чьи еще отпечатки мы обнаружили в машине? Ваши, Робертс, ваши! А вы утверждаете, будто не знакомы с Беннетом. Ну, что же, будете настаивать на своем — сами сунете голову в петлю.

— Мне по-прежнему не ясно, о каком убийстве идет речь.

— Ах, вам не ясно? Тогда поясню. Беннет был доставлен в больницу. Знаете, в какую?

Я не знал.

— В клинику Стэффорда, в Сан-Рио. И кого, как не вас, Робертс, я в тот же день встречаю в Сан-Рио?

— Ну и что? Вы имели возможность встретить в Сан-Рио множество людей, если бы больше глазели по сторонам.

— Беннета убили в больнице. И не врачи приложили к этому руку. Кто-то пробрался в палату и задушил его.

Я ошеломленно уставился на Виллиса. Мысли в голове путались. Беннет убивает Мэри, устраняет Сэмми. Однако Марсию убил не он. Затем кто-то убивает самого Беннета. Но кто? На этот счет у меня не было никаких предположений. Лишь в одном я убеждался все тверже: необходимо как можно скорее выбраться отсюда, на свободе у меня появится шанс отыскать подлинного убийцу. На Виллиса нечего рассчитывать, его вполне устраивает повесить на меня это убийство.

Виллис сделал знак увести меня, когда дверь в его кабинет неожиданно распахнулась. Вошли два каких-то не без элегантности одетых типа — я их не знал, — и с ними третий, портретами которого во время выборов были оклеены стены всех домов. Мэр города самолично удостоил шефа полиции визитом.

— Что здесь происходит? — возопил он, с ужасом глядя на меня. — Я не хотел верить слухам, будто вы избиваете подозреваемых, но теперь вынужден пересмотреть свою точку зрения.

Виллис не знал, куда деваться. Не успел он опомниться от неожиданности, как два хорошо одетых джентльмена уже внесли за меня залог — сумму я даже не решаюсь назвать — и увели прочь. Правда, выпустить меня под залог был вправе лишь полицейский судья, но мэр заявил, что тот сейчас занят на процессе. Все обернулось чудом, как в сказке. Мне оставалось из двух вариантов выбрать более подходящий. Либо одетые с иголочки джентльмены на самом деле ангелы, в данный момент проходящие практику в свершении благодеяний, либо опытнейшие адвокаты, которым Траски платит бешеные деньги за услуги.

Мы сели в черный «линкольн-континенталь» и с шиком отъехали от здания полиции, словно и ноги нашей там не бывало. Джентльмены не вступали со мной в разговор, а я был слишком поглощен собственными мыслями и переживаниями, чтобы попусту трепать языком. Если это добрые ангелы, то благодарности им не требуется, а если люди Траски, то и подавно старались не за «спасибо». Последний вариант казался мне более вероятным, поскольку я со времен зеленого детства представлял себе ангелов несколько иначе.

Автомобиль свернул не в ту сторону, где жил Траски: мы выехали из Эмеральд-Сити в другом направлении. Элегантный и таинственный черный «линкольн» скользил средь апельсиновых рощ. Потом вдоль дороги мелькнули темные фермы и ярко освещенные бары, и снова сплошной стеной потянулись апельсиновые рощи. Мне было безразлично, где мы сейчас находимся и куда держим путь. Единственное, о чем я мечтал, — принять горячую ванну и завалиться на боковую.

Через полчаса мы добрались до цели. Небольшой белый дом с колоннами ничем не отличался от тех, мимо которых мы проезжали. Меня высадили из машины. Робко, неуверенно стоял я в сгущающихся сумерках. «Линкольн» бесшумно тронулся с места и канул во тьму, оставив меня наедине со своими мыслями.

— Заходите в дом, — услышал я чей-то голос.

Пожалуй, если бы не заплывший глаз, я бы разглядел говорящего. Он стоял на пороге дома, выжидая, когда я сдвинусь. Я не двигался. В руке у него вспыхнул фонарик — хозяин указывал мне дорогу. Под ногами захрустел гравий. Звонко трещали цикады, это был единственный звук, нарушавший тишину, словно я очутился на неведомой планете, где обитают одни лишь цикады.

В проеме дверей высился рослый, широкоплечий тип с гнусно-хитроватой физиономией, в комбинезоне и кепке, наподобие тех, что носят заправщики с бензоколонок. Из-под кепки торчали седые космы. Хозяину можно было дать лет шестьдесят, хотя внешность бывает обманчива. Я переступил порог дома и оказался в прихожей: голые беленые стены, наглухо закрытые двери. Мужчина ткнул в направлении одной из них и, прихрамывая, двинулся следом за мной. Я настолько дошел до точки, что справиться со мной не составило бы труда даже этому калеке, но мне было без разницы.

Я распахнул дверь и очутился в уютной гостиной: строгая мебель, шкафчик с баром, книжный шкаф, телевизор.

— Садитесь, — предложил мне хозяин дома. — Сейчас ваша комната будет готова. Может, желаете чего-нибудь выпить?

Я утвердительно кивнул. Вроде бы ни в чем нельзя было придраться к этому человеку, и все же я не испытывал к нему доверия. Он с откровенным интересом приглядывался ко мне, словно ему потом предстояло с кем-то поделиться своими впечатлениями об увиденном. Полагаю, тут было на что посмотреть: распухшая, разбитая в кровь физиономия, заплывший глаз, вздутые губы, ноздри забиты сгустками крови, костюм порван. Что говорить, я тоже являл собою зрелище, отнюдь не внушающее доверия.

Хозяин плеснул мне щедрую порцию спиртного, после чего уселся напротив и смотрел, как я пью. Едва пригубив, я зашипел от боли.

— Здорово вас отделали, приятель.

Святая правда, грех было бы отрицать.

— Где я? — вырвался у меня вопрос.

— У черта на куличках, приятель. Сюда даже птицы не залетают. Вот разве что раз в году наезжают сезонные рабочие для сбора фруктов. Место здесь тихое, спокойное, так что не тревожьтесь.

Я снова кивнул. Не знай Траски, где я нахожусь, я бы, может, и не тревожился. Но Траски приспичило завладеть изумрудом, иначе он бы не стал пускать в ход свои высокие связи и вызволять меня из каталажки под баснословный залог. Мафиози намеревается продолжить переговоры, только теперь его черед диктовать условия. Скажем, как плату за камень предложит избавить меня от посягательств капитана Виллиса.

— Вы фермер? — поинтересовался я.

— Вы бы еще сказали: космонавт! В этих краях все разводят фруктовые сады. Апельсины у нас лучше, чем в Калифорнии, а дыни сладки, как мед.

— И время от времени принимаете гостей?

— А что тут плохого? Если на госте зарабатываешь больше, чем за месяц каторжной работы… — Он отхлебнул добрый глоток виски и глянул на меня чуть ли не с ненавистью. — Вот что я скажу, приятель. Не знаю, в какую передрягу вы вляпались, да и знать не хочу. У меня вы будете в безопасности. Но можете мне поверить: кабы не парализованная нога, вкалывал бы я до седьмого пота, а таких, как вы, и к порогу бы близко не подпустил.

Я охотно поверил ему.

Отворилась дверь, и вошла молодая, крепкая женщина. На ней было мятое полотняное платье, на смуглых от загара ногах — босоножки. Женщина улыбнулась мне.

— Привет! Добро пожаловать в наш дом! — Подойдя ближе, она сокрушенно покачала головой: — Ну и вид у вас, страшно глядеть. А ты тут расселся, и горя мало. — Голос ее резанул, как бритва. Мне больше не надо было гадать, кем она приходится старику: дочерью, женой или служанкой. Таким тоном разговаривает только жена с мужем. Затем она повернулась ко мне, и голос ее звучал совсем по-другому; — Я приготовлю ванну, и вы приведете себя в порядок. — Она поспешно вышла, юбка обтягивала ее круглый зад и колыхалась в такт походке. Я одобрительно посмотрел ей вслед. Мужчина буркнул что-то неразборчивое — пожалуй, и к лучшему, что я не разобрал его слова, — и залпом опрокинул свой стакан.

— Ну что ж, приводите себя в порядок, — хрипло произнес он. Опершись на подлокотники, с усилием поднялся из кресла и, волоча ногу, вышел. Я задумчиво смотрел ему вслед. Мелкий фермер, которому грозит разорение? Работать он не в силах, вот и вынужден прятать у себя беглецов вроде меня. Но что-то концы с концами не сходятся. Я за свою жизнь насмотрелся всяких проходимцев, и проглотить мне собственную шляпу, если этому субъекту не за решеткой место. Впрочем, строить лишние догадки я не стал. Кем бы этот тип ни был, он предоставил мне убежище и угостил чертовски крепким «бурбоном».

Я встал — с не меньшим трудом, чем хозяин, проковылял к двери, за которой скрылась женщина, и очутился в огромной светлой ванной комнате. Кто бы мог подумать, что здесь имеется такая роскошь! Встроенная в пол большущая ванна, в нее вели две ступеньки. Зеркало во всю стену, телевизор в углу. Судя по всему, в этом доме иногда привечают знатных гостей. Не мелкую шпану, укрывающуюся от полиции, а супергангстеров вроде Траски, желающих временно скрыться от себе подобных, или от стражей закона, или от назойливых репортеров.

Ванна наполнялась в три крана. Из встроенного в стену шкафа женщина достала толстый банный халат, затем подошла ко мне и проворными, уверенными движениями принялась раздевать меня.

Вообще-то я не из стеснительных, но на сей раз стриптиз несколько смущал меня. Случалось, меня раздевали хорошенькие женщины, но для того, чтобы доставить мне радость. Эта женщина не раздевала, а высвобождала меня из одежд, как сиделка — больного, не способного шевельнуть ни рукой, ни ногой. От этого мне было не по себе. Я неловко пытался ей помочь и понял, что, пожалуй, она права.

— Сноровисто у вас получается, — заметил я.

— Еще бы: ведь я изо дня в день этим занимаюсь, — ответила она.

На миг я подумал, что ей изо дня в день приходится обихаживать избитых, обессиленных мужчин, но после сообразил, что она имеет в виду старика.

— Это ваш муж?

— Муж. — Голос ее был полон горечи.

Я присмотрелся к ней повнимательнее. Ей было лет тридцать, не больше.

— Зачем вы за него выходили?

Женщина в этот момент расшнуровывала мои ботинки. Прервав свое занятие, она вскинула на меня глаза, и во взгляде ее отразилась такая ненависть, что я содрогнулся. Лишь потом я понял, что относилась она не ко мне.

— Вы всегда такой настырный? Иногда ведь на этом можно погореть, не так ли? — Я согласно кивнул, а женщина, продолжая расшнуровывать ботинки, тихо, монотонно говорила: — Спрашиваете, зачем я за него выходила. Тогда он был здоровый, сильный, собой недурен, да и деньжата у него водились. Во всяком случае, по сравнению со мной он мог сойти за богача. Мне в ту пору было всего пятнадцать, пришлось выхлопатывать специальное разрешение, чтобы мы смогли пожениться. Я буквально прыгала от радости, когда разрешение было получено!

— Что у него с ногой? Несчастный случай?

— Несчастный случай… — Она горько усмехнулась. — Рачительный хозяин, гнул спину без роздыху, ну и с устатку угодил под трактор — небось, так вы это себе представляете? Черта с два! Попался с дружками на краже, и полицейский прострелил ему ногу. Чудом удалось тогда скрыться, а потом он заполучил этот дом. За какие заслуги — не знаю. Он всегда говорил, что у него есть рука среди влиятельных людей и в случае чего ему, мол, помогут. Благодетели и впрямь помогли. Пять лет мы киснем в этом болоте, тут ни одной живой души не увидишь, если только гостя какого привезут.

Я стоял перед нею в чем мать родила. Всю мою одежду она бросила в какой-то шкаф.

— Когда вы за него выходили, то не знали, что он преступник?

— Ничего я не знала! Ну, садитесь в ванну.

Я сел. Вода была как раз той температуры, что нужно. Женщина бережно прошлась пальцами по синякам и ссадинам на моем теле и кое-где прощупала кости, не обращая внимания на мои стоны и кряхтенье.

— Вам повезло, — заключила она. — Все кости целы. Несколько дней покоя — и можете снова бузотерить.

Непонятно, откуда такая уверенность без всякого рентгена. Наверное, немало битых-перебитых мужчин прошло через ее руки. Я-то, во всяком случае, чувствовал, что вряд ли мне когда снова захочется бузотерить, какой бы смысл ни вкладывала женщина в это слово. Интересно, за кого она меня принимает? Да за очередного преступника, за кого же еще!

Она намылила мне тело, затем сбросила с себя платье и спустилась в ванну. Места было предостаточно, ванна скорее напоминала бассейн, и все же женщина прильнула ко мне вплотную. Закрыв глаза, я блаженно покоился в воде. Массируя мне тело, женщина изгнала из него усталость и боль, и я совершенно позабыл, где я нахожусь и почему.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Я открыл глаза и потянулся. В комнате я находился один. Легкий ветерок колыхал занавеску, в раскрытое окно струился цветочный аромат. Я вытянулся на широкой кровати. Потолок, равно как и дверца встроенного шкафа, был разукрашен золотыми завитушками, стены оклеены неброскими обоями в цветочек. Роскошная тюрьма.

Я встал с постели. В первые минуты кружилась голова, а затем мне удалось собраться с силами. Каждое движение причиняло боль, но я знал: как только мускулы разработаются, я вновь стану дееспособен. Я начал с наклонов корпуса. От боли на глазах выступили слезы, но я не сдавался, пока не сумел коснуться ладонями пола. После этого я перешел к потягиваниям, приседаниям и новой серии наклонов. Увлекшись, я не заметил, как открылась дверь.

— Я смотрю, вы в хорошей форме.

Женщина выглядела бодрой и свежей, словно беспробудно проспала всю ночь. Положив на стул стопку выглаженной одежды, она направилась к двери и с порога добавила:

— Если проголодались, приходите на кухню. Не знаю, как уж это назвать, завтраком или обедом, но еда будет.

Приняв душ, я облачился в синие рабочие штаны, клетчатую рубаху и матерчатые туфли. В кухне меня ждали апельсиновый сок, чай, гигантская порция яичницы со шкварками, с тушеной картошкой и салатом, мороженое и кофе. Я был бы не прочь погостить тут подольше.

Хозяин не показывался, должно быть, где-то в укромном уголке предавался воспоминаниям о добрых старых временах, когда он еще сам грабил банки, а не давал приют грабителям.

— Есть у вас машина? — спросил я. Женщина даже не взглянула на меня. — На чем-то вы отсюда все же выбираетесь?

Женщина вскинула голову.

— Вам все равно не уехать.

Поставив чашки, я вышел на свежий воздух. До самого горизонта тянулись апельсиновые рощи. Вздумай я податься пешком, то шагай хоть целые сутки — все равно останется впечатление, будто ни на метр не продвинулся.

Я обогнул дом. Задняя часть двора поросла травой. Вдали виднелся сарай с распахнутыми настежь воротами. Какой-то тип, одетый в точности как и я, возился с садовым комбайном. С другой стороны я углядел гараж. Там двери были закрыты. Я повернулся ко входу в дом. Женщина поджидала меня в дверях.

— Не стоит мозолить глаза соседям. Все равно вам не уйти никуда, пока вас не выпустят.

Такой оборот дела пришелся мне не по нраву.

— Куда делся ваш муж?

Она пожала плечами.

— Где-то в доме. Ждет, когда вы попытаетесь улизнуть. Напрасно вы его недооцениваете. Нога у него парализована, но стрелять он еще не разучился.

Никак не отозвавшись на ее замечание, я вошел в дом и разыскал телефон. Я не знал, есть ли у аппарата отводная трубка, но предполагал, что подслушивающее устройство существует. Набрав номер полиции, я попросил лейтенанта Болла. Меня тотчас соединили.

— Питер? Это я, Дэн.

Клянусь, мне было любопытно, что он скажет. Ведь надо же ему как-то оправдаться, как-то замазать факт, что он показал себя распоследним негодяем. Мне бы сроду не догадаться, к какой тактике он прибегнет. Питер накинулся на меня. Он, видите ли, всячески старался выгородить меня, и вот вам людская благодарность: я же еще его и поколотил. Похоже, у меня совсем мозга за мозгу заехала. Мало того, что увяз по уши, так еще решил усугубить тяжесть своего положения, нанеся побои Виллису.

Наконец мне надоело выслушивать его наглый треп.

— А ты, брат, как есть мерзавец! Ведь Виллис от тебя узнал, где я нахожусь.

— Он объявил тебя в розыск.

— Ну что тебе стоило потянуть еще полчаса? За это время срок розыска не истек бы.

— Где ты сейчас находишься? — спросил он. Говори мы не по телефону, ей-богу, я бы пожал ему руку. Если устроить олимпийские соревнования по бесстыдству и наглости, первое место Питеру обеспечено.

— Добрые люди приютили. Скажи, это правда, будто Беннет был задушен в больнице?

— Правда. И самое пикантное во всей этой истории, что гангстера охранял полицейский. На следующий день Беннета собирались перевезти в тюремный лазарет. Швейцар из салона Лу опознал его: это тот самый парень, что приходил к Мэри Харрис.

— Как же они достали этого Беннета?

— Оглушили стражника, вот и все дела. Как правило, такие задания поручают не оперативникам. Да ты и сам знаешь.

Еще бы мне не знать! Наверняка Беннета стерег какой-нибудь пожилой, усталый сыскарь, которому начальство решило дать денек роздыха.

— Не исключено, что убийца напялил белый халат, во: ему и удалось пробраться незамеченным, — с готовностью рассказывал Питер, пытаясь искупить свое предательство.

— Допросить-то хоть этого Беннета успели?

— Да. Его допрашивали полицейские в Сан-Рио. Им о напел, что это был несчастный случай, водитель, мол, по терял управление… А к тому времени, как мы подключились к расследованию, Беннет уже был не в состоянии отвечать на вопросы.

— Есть что-нибудь новенькое по делу Сэмми?

— Не много. Убит не из того оружия, из какого при кончили Марсию Коллерос. Но это ничего не значит. Убийца мог иметь не один пистолет.

Я реконструировал события несколько иначе. Белоглазый признался мне в убийстве только одной из девиц, но я не собирался делиться этой информацией с Питером.

Вновь мелькнула мысль, подслушивается ли наш ра говор, и вновь я решил, что это не имеет значения.

— Что тебе известно о дочери Траски?

— О ком? Ты что, Дэн, с луны свалился? У Траски нет детей!

Я сделал глубокий вдох.

— Но ведь я видел ее собственными глазами.

— Что бы ты ни видел собственными глазами, Дэн, только насчет дочери — это бред чистой воды. Траски не может иметь детей.

Я бросил трубку. У меня перед глазами как живая стояла белокурая девушка и вспоминался обращенный на нее полный любви взгляд Траски. Между ними было несомненное сходство, и, не задержись Траски в своем природном развитии, из него получился бы не менее красивый мужчина. Я прошел в кухню. Старик сидел за столом и насмешливо поглядывал на меня.

— Уж больно вы любопытны.

Я пожал плечами.

— А вы, что, знаете эту девушку?.

— Уж больно вы любопытны, — повторил он. — Любопытство до добра не доводит.

Я ничего не ответил. К дому подкатил автомобиль, слышно было, как хлопнули две дверцы. Я подошел к окну. Оба типа, направлявшиеся к дому, были мне не знакомы, но что они не из коллегии адвокатов, можно было поставить один к десяти. Один из вновь прибывших вошел внутрь, другой остановился в дверях и без малейшего интереса окинул взглядом присутствующих.

— Вы Робертс? — спросил тот, что вошел внутрь.

Я утвердительно кивнул.

— Зовите меня Джек.

Я снова кивнул.

— Мне велено в случае надобности отвезти вас к врачу.

— Излишняя забота. Со мной все о'кей.

— Он чересчур любопытный, — снова заладил свое старик.

Джек, не обращая внимания на его слова, извлек из кармана пачку денег и положил на стол. Интересно бы узнать, включена ли сюда плата за особые ночные услуги.

Я не простился ни с кем из хозяев. Старик метнул в меня недобрый взгляд, женщина, занятая чисткой овощей, даже не взглянула в мою сторону. На сей раз подали не «линкольн», а простенький, ничем не примечательный «форд». Мы ехали по узкой, но хорошей дороге. Я сидел впереди, рядом с водителем, молчаливый тип пристроился за моей спиной, и меня раздражало, что я не могу держать его в поле зрения.

— Говорят, за вами нужен глаз да глаз, — бесстрастным тоном заметил Джек.

Я смотрел в окно. Вдали шел поезд, маленький паровозик тащил крохотные вагоны.

— А еще мне велено без церемоний продырявить вас и выбросить на обочину, если вздумаете умничать.

Тут я ему не поверил. Траски выложил слишком много зелененьких, чтобы за здорово живешь выбрасывать их — то бишь меня — на обочину. Впрочем, как знать. Траски — человек твердых принципов.

— А если я не буду умничать?

— Тогда, значит, выведете нас на Эми Хилтон. Шеф получит, что ему нужно, а вы можете отправляться на все четыре стороны.

Чем не благородное предложение? Траски получит камень и за это вызволит меня из беды. Благородно с его точки зрения. С моей — не так уж это и здорово, а если подумать об интересах Эми, то и вовсе ничего благородного тут нет.

— А как насчет моего другого условия?

Джек на мгновение оторвал взгляд от дороги и покосился на меня.

— При теперешнем раскладе не вам диктовать условия, Робертс, — с улыбкой произнес он и снова перевел взгляд на дорогу, точно нас окружал сплошной поток автомобилей. В жизни своей не встречал более осмотрительного водителя. Если его напарник с таким же вниманием пялится мне в затылок и при этом в руках у него — не четки, то условия действительно не подиктуешь.

Снова Сан-Рио! Я всегда недолюбливал этот город, а теперь это чувство переросло в ненависть. Дайте мне только выпутаться из этого дела, и меня сюда больше калачом не заманишь. Разве что из-за Эми…

— Куда сейчас? — спросил Джек, чуть притормаживая. Сзади нетерпеливо давили на клаксон, но его это нисколько не волновало.

— Вон до того угла, а потом свернуть направо, — секунду подумав, сказал я.

Он выполнил мое указание, ему даже в голову не пришло, что я вздумаю хитрить, а если такая мысль и мелькнула у него, он не подал виду.

— Девица отсиживается в надежном месте, а где, не знаю, — пояснил я. — Мы условились, что каждый день с двух до четырех она будет заглядывать в городскую библиотеку.

Мое сообщение их явно не обрадовало. Еще не было двенадцати дня. Приткнув машину возле какого-то сквера, мы уселись погреться на солнышке. Джек отлучился на пару минут — думаю, пошел звонить, — зато его молчаливый напарник стерег меня за двоих. Потом мы перекусили в буфете гамбургером, и конвоиры доставили меня в библиотеку. Конечно же, они вперлись туда вместе со мной, но, к счастью, не стали сопровождать до стойки выдачи книг. Я попросил библиотекаря подобрать мне все газетные материалы, касающиеся Джеронимо Траски, и вернулся к своим архангелам. Часы над входом показывали ровно два, и я ободряюще улыбнулся парням.

— Присаживайтесь, ребята, и пока что-нибудь почитайте. Я займусь тем же. Как только девица появится, я встану и высморкаюсь.

— Как она выглядит?

Я мог бы поклясться, что он видел фотографию Эми и просто решил меня проверить.

— Смазливенькая шатенка. Не из тех бабенок, на каких заглядываются встречные, но кто обернется, тот не пожалеет…

Джек буркнул что-то неразборчивое, а я пошел к стойке за материалами. Их набралась внушительная стопка. Траски оказался более популярной личностью, чем я предполагал. Уединившись в уголке читального зала, я принялся изучать его подноготную. Однако почерпнул мало нового. Вернее сказать, в статьях содержалось множество всякой информации и фактических данных, но абсолютно неинтересных для меня. Когда родился, какую книгу или музыкальное произведение считает своим любимым, когда и в каких преступлениях был подозреваем, под какой залог был отпущен в 72-м году. Ни словом не упоминалось ни о его дочери, ни о том, что он не способен иметь детей.

Я вернулся к своим конвоирам. Оба откровенно томились. Вряд ли сыщется более скучное место, чем библиотека, для людей, сроду не заглядывавших в книгу. Исключение составляет разве что экзаменационный период, когда библиотечные залы заполнены прелестными юными студентками, жаждущими приобщиться к науке. Стрелки часов показывали половину четвертого, и я постарался изобразить нервозность.

— Ума не приложу, куда она запропастилась. А как вам кажется, не могла ее перехватить конкурирующая фирма?

Оба. с подозрением покосились на меня и в следующую секунду как по команде повернулись к двери. На пороге стояла девушка — шатенка с хорошей фигурой и задорной, смазливой мордашкой. Мне было жаль ее, однако иного выхода я не видел. Встав из-за столика, я медленно подошел к ней.

— Хэлло, мисс!

Девушка вскинула на меня испуганный взгляд. Очевидно, она не привыкла к столь церемонному обращению, ведь сверстники ее в таких случаях ограничиваются коротким «эй, ты!».

— Я частный детектив и нуждаюсь в вашей помощи.

Она попятилась от меня, и похоже было, сейчас закричит. Я пожалел, что это не Эми; та мгновенно сообразила бы, что от нее требуется.

— Отстаньте от меня, иначе я позову охранника, — пригрозила хорошенькая шатенка.

— Вам следует вызвать не охранника, а полицию. Скажете, что ваша жизнь в опасности. Видите вон тех двух субъектов? Это опасные преступники. Заклинаю вас, вызовите полицию!

Кинув выразительный взгляд на Джека и его напарника, я спокойным, широким шагом направился к выходу из читального зала.

Едва очутившись за дверью, я бросился бежать. Выскочил из здания библиотеки и, не снижая скорости, понесся к ближайшей телефонной будке. Представившись сотрудником городской библиотеки, я сообщил полицейскому, что двое гангстеров пытаются похитить девушку. Дежурный полицейский, судя по его тону, не поверил ни единому моему слову, но я знал, что он все равно обязан принять меры.

Я поймал такси и велел отвезти меня к дому тетушки Кэти. Эми показалась мне еще красивее, чем при последней встрече, и я успокоился, увидев, что с ней все в порядке. Строжайшим образом наказал Эми как можно реже высовываться из дому, с чем и отбыл. Затем снова наведался в знакомый гараж и взял напрокат еще одну машину. На меня посмотрели с некоторым удивлением, однако не сказали ни слова. «Желание клиента — закон» — таков принцип фирмы. Я выбрал скромную машину японской марки. Вообще-то я их на дух не переношу, но чтобы добраться до того места, где я оставил «мустанга», и «тойота» сгодится. Дорогой я клял ее на чем свет стоит: руки-ноги одеревенели, колени едва не приросли к подбородку. Эти малогабаритные тачки не рассчитаны на здоровяков вроде меня. Если хотите знать мое мнение, я предпочитаю автомобили добрых старых американских марок: чем просторнее салон, тем вольготнее чувствуешь себя.

Конечно, мне не очень улыбалось тащиться в муниципалитет, откуда до управления полиции было рукой подать, но другого выхода не было. Если Траски удочерил девицу в Эмеральд-Сити, я нападу на ее след в городском архиве.

Следов не оказалось. Понапрасну перелопатил я все нотариальные акты об удочерениях за последние двадцать лет — девице было явно не больше, — но ни единой зацепки не обнаружил. Я уже начал терять надежду, когда женщина-администратор сжалилась надо мной:

— Эта семья религиозная?

Я понятия не имел об отношениях гангстера с Богом. С такого типа, как Траски, все станется. Не удивлюсь, если узнаю, что по воскресеньям он поет в церковном хоре.

— Если ребенок был усыновлен через церковь, то в наших документах это никак не отражено.

— Но ведь церковь не имеет права самостоятельно выправлять метрические свидетельства!

— Метрическое свидетельство могло быть оформлено в каком-либо отдаленном уголке Штатов, а здесь ребенок занесен в документы как кровное и законнорожденное дитя. Единственный способ выявить этот факт — сверить перечень рожденных здесь детей со списком подлежащих обучению в школе.

Перспектива долгих поисков меня вовсе не радовала, однако оказалось, что необходимая информация заложена в компьютер и дела всего-то на несколько минут, если человек разбирается в электронике и умеет нажимать на кнопки. Не прошло и часа, как мне посчастливилось отыскать такого человека. В отделе записи актов гражданского состояния на лето устроился подработать некий студент университета, который за двадцатник пообещал провернуть нужную мне операцию — в полдень, когда начальство удалится перекусить. До тех пор в моем распоряжении оставался целый час. Я нацепил темные очки, напялил кепи и направил тачку к родному дому. Из предосторожности немного попетлял, но слежки не засек. Если первое время за входом в дом и наблюдали, то теперь наверняка бросили: надо быть психом, чтобы заявиться сюда, а за психа мои недруги меня не держали. Припарковав «тойоту», я нырнул в подъезд. Поднялся на лифте и, прежде чем войти в квартиру, присел на корточки и внимательно осмотрел дверной порог с края. Уходя из дома, я сунул несколько волосинок между дверью и порогом. Идея отнюдь не нова, можно сказать, старый трюк, зато надежный. Волосков на месте не оказалось, значит, в квартире побывали непрошеные гости. Вряд ли они все еще находились там, однако, наученный горьким опытом, я вошел, соблюдая все меры предосторожности, и даже чуть не врезал по бюро для бумаг — так заносчиво выперлось оно из-за угла.

Если бы не устойчивая ясная погода последних дней, я бы решил, что по квартире пронесся торнадо. Такого беспорядка здесь не было, даже когда я только вселился и квартира на несколько недель была отдана на расправу мастерам. Такого разгрома не было даже в тот раз, когда отсюда съезжала моя вторая жена, решив, что при сборе собственных вещей мое добро непременно следует расшвырять по полу. Но она хотя бы ограничилась бельем и одеждой. На сей раз ничто в доме не осталось нетронутым. Книги сброшены с полок, одежда свалена в кучу на полу, все бумаги разбросаны, дверцы шкафов взломаны. Небольшой сейф зиял распахнутой настежь дверцей — полагаю, с него и начали. Пистолеты, правда, оказались на месте, такие дешевые «пукалки» уважающий себя преступник и в руки взять брезгует. Мне же сейчас эта брезгливость пришлась как нельзя кстати: ведь я на какое-то время вновь остался без оружия. Взяв старенький кольт, я тщательно проверил его, зарядил и ссыпал в карман патроны про запас.

Порядок наводить я не стал и скромно удалился. Расставлять ловушки в виде прикрепленных к двери волосков я тоже не стал. Единственное, что любопытно было узнать: чья шайка тут орудовала — Траски или Беннета? Насчет предмета поисков сомнений не возникало.

Я зашел к Микки. Тот окинул меня долгим взглядом, словно силился вспомнить, где он меня видел. Затем вытер фартуком руки и подошел поближе.

— Что подать? — заговорщицки подмигнул он. Если до сих пор я не привлек особого внимания присутствующих, то теперь моему другу удалось исправить положение.

— Как обычно. — Я снял очки и кепи. В зеркале над стойкой мне был виден весь зал, однако я не заметил никого из чужаков; за столиками сидели завсегдатаи.

— Ты что, спятил? — шепотом поинтересовался Микки. — Ведь тебя могут узнать.

— Ну и что?

— Ненормальный! Ты объявлен в розыск. В газетах напечатана твоя фотография.

Нагнувшись, он извлек из-под стойки мятую газету. Моя физиономия красовалась на первой странице, чуть пониже портрета губернатора штата. Ничего, мы еще поменяемся местами, когда меня посадят на электрический стул. Выхватив у Микки газету, я быстро пробежал глазами статью.

Обвинение осталось прежним — то, чем в свое время угрожал мне Виллис, — дополненное лишь справкой, что преступник находится в бегах. Ума не приложу, как удалось Траски добиться для меня такой рекламы, но пришлось признать, что связи его в официальных кругах сильнее, чем я предполагал.

Где-то я читал, будто человек ко всему привыкает. До сих пор я не очень-то разделял такое мнение, однако теперь понял, что доля истины в этом есть. Еще несколько дней назад подобная газетная новость начисто лишила бы меня аппетита. Однако по сравнению со всеми испытаниями, выпавшими на мою долю, это казалось мне пустяком. Уписывая еду за обе щеки, я расспрашивал Микки, кто на сей раз ошивался возле моего дома. Микки ничем не мог мне помочь, у него самого выдался трудный денек, так что ему некогда было торчать у дверей. Ну а если непрошеные гости побывали у меня среди ночи, то он и подавно не мог их видеть.

Я расплатился и двинул по новой в муниципалитет. Непривычно было разгуливать по городу с сознанием, что твоя физиономия красуется на первой странице каждой газеты. Темными очками да кепи не изменишь внешность до неузнаваемости, разве что придашь облику несколько иной характер. По-моему, единственное, что спасало меня, — это наше всеобщее безразличие, нежелание людей быть внимательными друг к другу. Студента, во время каникул подрабатывавшего в муниципалитете, интересовала лишь обещанная ему двадцатка. Посули ему сорок за поимку опасного преступника Дэна Робертса, он бы, пожалуй, пригляделся ко мне повнимательней. А так студент без разговоров сунул мне перфокарту, я вручил ему гонорар, и на том мы распростились.

Я поскорее юркнул в машину и немедля убрался с опасного «пятачка», где ничего не стоит нарваться на людей, которым платят именно за то, чтобы они повнимательнее приглядывались к окружающим. При первом же удобном случае я, остановив машину, решил ознакомиться с полученной информацией.

Сведения стоили двадцатки. Три года назад у некоего Джеронимо Траски родилось здоровое дитя женского пола, нареченное при крещении Амалией. В списке детей, подлежащих обязательному обучению, она, разумеется, не фигурировала, но компьютер потрудился на славу — или же студент сумел выжать из него все возможное — и наградил меня дополнительными фактами: Амалия Траски обошлась без наблюдения патронажной сестры и обязательных прививок, зато избежала обычных детских болезней. Я не нашел в этом ничего удивительного, поскольку малышка Амалия была необычайно развитым младенцем: три года назад она появилась на свет по меньшей мере пятнадцатилетней. Новорожденную крестили в какой-то небольшой католической церкви, названия которой я отродясь не слыхал. У меня не возникло ни малейших сомнений, что в информации мне там будет отказано. Церкви такого рода существуют на средства итальянской колонии, и Траски наверняка является одним из основных попечителей.

Однако другого выхода у меня не было. Я отыскал в телефонном справочнике адрес церкви и, расстелив на сиденье карту, тронулся в путь.

Итальянская колония в нашем городе невелика. Богатые итальянцы вроде Траски живут в Слоупе, Ди Мад-жио — на Пайнвуд-стрит, что всего лишь ступенькой выше, чем уровень того квартала, где обитаю я. Итальянцы победнее селятся среди кубинцев. Церковь принадлежала богачам и была пристроена к склону скалистой горы над Слоупом. Небольшое, скромное здание — должно быть, поэтому я и не подозревал о ее существовании, хотя не первый год живу в этом городе и тешу себя надеждой, что изучил его как свои пять пальцев.

Автостоянка тоже оказалась небольшой, рассчитанной всего на пять машин, из чего можно было заключить об ограниченном числе прихожан. Вероятно, нечасто заруливали сюда такие дешевые колымаги, как взятая мной напрокат «тойота». Прихожане, воздающие здесь хвалу Господу, в большинстве своем хвалят его не напрасно и приезжают для этого на собственных «кадиллаках» и «роллс-ройсах», Я не стал запирать дверцу, просто захлопнул ее и прошел к церкви. Вокруг царила тишина, словно я находился далеко от Эмеральд-Сити, — истинно летняя тишина, заполненная лишь щебетом птиц и трещаньем цикад. Дверь была открыта. Я слегка удивился. Вообще говоря, храмам положено встречать верующих распахнутыми дверями, но раскрытая настежь дверь в наше время — явление не менее редкое, чем доверчиво открытое сердце. Я вошел внутрь. Церковь больше походила на часовню, однако в тесное пространство загородного домика ухитрились втиснуть образа и статуи святых, способных заполнить собою кафедральный собор; на стенах буквально не оставалось свободной пяди. К своему облегчению, не обнаружив внутри ни души, я сразу же покинул церковку и обошел ее снаружи по узкой тропке, проложенной вплотную к скалистому склону горы. Пространство позади церкви скорее напоминало двор крестьянского хозяйства, разве что тракторов не хватало. Здесь тоже царила тишина, не нарушаемая даже собачьим лаем. С тыльной стороны в здание вела деревянная, прочная на вид дверь. Без всякой надежды я нажал на ручку двери. Наверняка и здесь я никого не застану, придется заехать в конце недели, но тогда я рискую наткнуться на спесивую публику, а то и на самого Траски, встреч с которым мне пока что предпочтительно избегать.

— Входите смелей! — этот голос я узнал бы из тысячи других. Бархатный и в то же время со стальными нотками. Женственный и вместе с тем лишенный волнующего очарования, каким проникнут негромкий голосок Эми.

Я вошел. Девушка стояла напротив двери. Длинные белокурые волосы рассыпаны по плечам, черное кружевное платье придавало ей сходство с мадонной. Лишь упрямое, решительное выражение лица нарушало это сходство, а пистолет вороненой стали в ее руке и вовсе заставлял позабыть о возвышенных сравнениях.

Я всегда гордился своей сообразительностью. Вот и на сей раз за какую-то долю секунды я допер, насколько же замедленна моя реакция. Повергнуть меня в шок может любой, кому не лень, и похоже, для доброй половины жителей нашего города это сделалось любимым занятием. Хорошо, если шутникам все же не придет в голову спустить курок.

Тут поневоле занервничаешь. В аналогичных ситуациях я предпочитаю иметь дело с отпетыми бандитами — те стреляют лишь в случае крайней необходимости, а дилетантка вроде этой красотки способна пальнуть от избытка чувств. Я попытался обезоружить ее успокаивающей улыбкой.

— Поднимите руки и станьте лицом к стене!

Я подчинился приказу и стер с лица улыбку. Эта девица ничуть не уступает закоренелым бандитам, с которыми я до сих пор сталкивался. Пистолет не дрогнул в ее руке, да и держала она оружие со сноровкой человека, умеющего с ним обращаться и пускать в ход без малейших колебаний.

— Ближе к стене! Вплотную!

Я так и сделал, и в следующий миг нежные женские руки прошлись вдоль моего тела сверху донизу. Девица освободила меня от оружия и тотчас шагнула назад.

Теперь я смог повернуться к ней лицом. Она задумчиво смотрела на меня, на губах ее я не уловил и тени торжествующей улыбки, какую естественно было бы ожидать от женщины в ее положении.

— Я рассчитывала, что вы сюда заявитесь, — сказала она.

Мне оставалось лишь пожать плечами. Я-то никак не рассчитывал застать ее здесь, что можно было понять по простодушной доверчивости, с какою я сам вошел в уготованную мне западню.

— Можно было не сомневаться: рано или поздно вы разнюхаете, что у Траски нет своих детей, и пуститесь по моим следам. Я вашу породу изучила.

Я по-прежнему отмалчивался. Не мешало бы и мне получше изучить собственную «породу».

— Упрямства у вас на десятерых хватит. Стоит вбить в голову какую-нибудь дурь, и тут хоть все провались в тартарары, главное — своего добиться. На вид крутой парень, а в душе сентиментальный размазня. Что бы вы ни говорили, а поступки ваши продиктованы чувствами, но не разумом.

А я ничего и не говорил. Если бы она не держала меня под прицелом, можно было подумать, будто гадалка в пивной за пять долларов раскрывает мне тайны моего характера.

— Траски считает, что определенной подачкой вам можно заткнуть глотку, но я-то вас лучше знаю. Вам подавай не деньги, а истину.

Выходит, я ошибся: за такое гадание не жаль и с десяткой расстаться.

— Так вы подружка Траски?

Она рассмеялась:

— Какая же у вас грязная фантазия! Я и вправду его дочь. Он удочерил меня, и не хотела бы я оказаться на месте смельчака, который в присутствии Траски рискнет заявить, будто я ему не родня.

— Ну а сами-то вы при этом что чувствуете?

— А вам как кажется? Ну ладно, так уж и быть, открою всю правду. — Она метнула быстрый взгляд на зажатый в руке пистолет. — Жду не дождусь, когда он умрет. Я его не люблю. Ненависти к нему пока не испытываю, но если так и дальше пойдет, то и ненависть не за горами. Было время, когда я взирала на него с благоговением. Траски приблизил меня к себе, и у меня было чувство, словно я выиграла главный приз в лотерее. Знаете, где он меня подобрал? Конечно, не знаете, иначе бы вы не были здесь. В салоне Лу. — вот где! Я промышляла тем же ремеслом, что и Мэри Харрис, моя подружка. И в один прекрасный день в салон заявился Траски. Кто-то сказал ему, что есть там девица, похожая на него, будто родная дочь. Траски вбил себе в голову, что его долг — вырвать меня из притона. Знаете, он чем-то напоминает вас. Мошенник — пробу ставить негде, а на сантименты готов купиться. Гребет деньги лопатой из десятка публичных домов и в то же время расчувствовался над судьбой юной шлюшки, вынужденной торговать своим телом. В воображении своем создал ситуацию, достойную разве что слащавых голливудских фильмов, домыслив больную матушку, которой не хватало денег на лекарства, и любящая дочь спасла ее.

— В действительности все обстояло иначе? — поинтересовался я.

— Сами прекрасно понимаете, — усмехнулась она. — Просто я люблю деньжата, а это был наиболее легкий способ разжиться ими. Но Джеронимо таким объяснением не удовлетворился бы. Ему нужно было видеть меня несчастной, и я разыграла из себя безвинную жертву. Однако теперь меня все больше и больше тяготит эта навязанная мне роль. Задыхаюсь, нет сил терпеть! — Голос ее сорвался на крик, и я опасался, как бы девица не впала в истерику. Но нет, обошлось без истерики. Амалия Траски умолкла, затем грустно улыбнулась. — К чему я все это рассказываю? Впрочем, для вас уже безразлично…

Терпеть не могу такие гнусные намеки.

— Каким образом вы оказались замешаны в это дело? — спросил я, чтобы направить ее мысли в другое русло.

— Мэри позвонила мне и пожаловалась, что угодила в беду. Я не знала, как быть. К Мэри я относилась очень хорошо, но у меня не было решительно никакой возможности ей помочь. Дико звучит, и, вздумай я сказать Мэри правду, она бы мне не поверила. Чтобы дочь всемогущего Джеронимо Траски была не в состоянии помочь подруге?! Но все обстояло именно так.

— А ваш отец?

Она бросила на меня удивленный взгляд, недоумевая, отчего я его так называю, но я-то отлично помнил горделиво-нежное выражение его лица, когда он смотрел на нее. Возможно, девица и не чувствует себя дочерью Траски, охотно верю. Однако Траски искренне считает себя ее отцом.

— Да он прибьет меня, стоит мне только заикнуться о салоне. Сам он постарался закрыть глаза на мое прошлое, но и мне велит забыть. Не вспоминать о былом — как будто его и не было. Нет, к нему я не могла обратиться за помощью.

— Вы ответили Мэри отказом?

— Я условилась с ней о встрече и попыталась объяснить ей истинное положение вещей. Дальше все произошло, как я и предполагала. Мэри ужасно разобиделась и ушла не попрощавшись. А на другой день снова позвонила. Хорошо еще, я была дома одна. Мэри сказала, что нам необходимо еще раз встретиться. Я согласилась в надежде, что мне удастся оправдаться. Однако Мэри мне и рта не дала раскрыть. К черту всякий треп, сказала она, речь идет об огромных деньгах, и я права, что не желаю помогать ей задаром. О'кей, она берет меня в долю. Я, как рыба, разевала рот, не зная, что сказать. А Мэри тарахтела без умолку, как заведенная, об изумруде Гастерфилда и о его баснословной ценности.

Я недоверчиво покачал головой. Сколько бы ни стоил изумруд Гастерфилда, это все равно мелочь по сравнению с капиталами Траски.

— Никак не доходит? — Она бросила на меня такой раздраженный взгляд, что я опасался, как бы вслед за ним не грохнул выстрел. — Твержу, твержу, а он, видите ли, не желает понять! Этот чертов камень для меня равносилен свободе. Он обеспечит мне независимость, даст возможность не выпрашивать денег у Джеронимо.

— Чего же хотела от вас Мэри?

— Ей было страшно. Сэмми действовал заодно с некоей шайкой, а затем обманул сообщников. Он и Мэри понимали, что бандиты не спустят им обман, а без серьезной поддержки им было не справиться с гангстерами.

Я невольно вскочил со стула. Девица реагировала с проворством хищницы. Мгновенно вскинула пистолет наизготовку, и палец лёг на курок. Мне самому не выполнить бы эту операцию лучше. Да какое там! Я был бы рад, умей я действовать хотя бы с такой же быстротою.

— Еще один такой фортель, и я продырявлю вас насквозь! — Голос ее полоснул как бритва: — Сесть на место!

— Что вы этим хотите сказать? — Я не в силах был шевельнуться. — Ведь Мэри боялась Сэмми, разве не так?

— Сэмми? — Она засмеялась с такой горечью, что на миг мне сделалось ее жаль. У человека, который способен так смеяться, немало тяжких испытаний позади.

Я припомнил собственную версию событий.

— Сэмми потерял камень в салоне, — неуверенно начал я.

— Черта лысого он потерял! — перебила меня Амалия. — Сэмми был не из тех, кто теряет вещи дороже двух центов. Скупец из скупцов, я сроду таких не встречала. За пару долларов он продал бы родную мать, найдись на нее покупатель. Ему было жалко расставаться с камнем, и он решил надуть сообщников. Камень оставил у Мэри, а дружкам своим сказал, что потерял.

Фи, какая наивная уловка! Я так и заявил Амалии, но. она покачала головой, не соглашаясь.

— Сэмми хотел лишь выиграть время. Он рассчитывал, что, пока бандиты будут рыскать вокруг салона, ему подфартит найти покупателя. Через какого-то посредника он вышел на Джеронимо. Отец предпочитает не влезать в скандальные дела, однако изумруд Гастерфилда не давал ему покоя.

— Сделка ведь не состоялась…

— Нет. Впрочем, я бы заранее могла предсказать, что она не состоится. Сэмми был не дурак, но совершенно не разбирался в людях — по крайней мере, в людях того типа, с какими он связался. Его схватили и колошматили до тех пор, пока он не выложил все как на духу. А затем прикончили.

— И тут на сцену выходит Мэри, — подсказал я.

— Мэри вступила в игру гораздо раньше. Шлюха шлюхой, но смекалки ей было не занимать. Как по-вашему, чего ради ей было сидеть сложа руки и ждать, пока Сэмми подыщет подходящего покупателя? Кто он ей был — сват, брат, муж, возлюбленный? Всего лишь клиент, не лучше и не хуже прочих.

— Мэри решила облапошить Сэмми! — наконец сконтачил я.

— Не только решила, но и осуществила свое намерение. Уж она-то разбиралась в людях и прекрасно понимала, что Сэмми можно сбросить со счетов. Если бывшие дружки возьмут Сэмми в оборот, то изумруд ему больше не понадобится. Но Мэри тоже необходим был покупатель, к тому же такой, кто гарантировал бы ей личную безопасность.

— Значит, она тоже делала ставку на Траски?

— Мы условились поделить барыши поровну. Мэри прячет у себя камень, а я пытаюсь заинтересовать отца. Но прежде всего требовалось обеспечить безопасность самой Мэри.

— Поэтому она и обратилась ко мне?

— Отчасти — да. Мы подумали, что ей нелишне будет обзавестись телохранителем.

— Господи боже мой! Зачем же ей понадобилось пичкать меня сказочками о кровожадности Сэмми?

— Мэри была осторожной, даже чересчур. Видите ли, стоит человеку хоть на время завладеть таким сокровищем, и начинаешь оберегать его пуще собственной жизни. Мэри опасалась наболтать лишнего, тогда вы могли бы догадаться, о чем идет речь. Она рассуждала так: если вы будете ходить за нею по пятам, то сумеете защитить ее, кто бы на нее ни напал. С другой стороны, она рассчитывала держать вас про запас на тот случай, если Сэмми увернется от бандитов.

— Но ведь я не подряжался в убийцы.

Она улыбнулась с неприкрытым сожалением.

— Да полно вам, Робертс, не будьте наивным! К примеру, вы увидите, как Сэмми входит в салон. Ясно, что вы последуете за ним и постараетесь подслушать их разговор. Мэри заявит этому типу, что ни о каком изумруде слыхом не слыхивала, не иначе как тут явное недоразумение. Для вашего неискушенного слуха все это прозвучит вполне невинно, зато Сэмми враз усечет, что его надули, и взъярится. Мэри поднимет истошный крик, вы ворветесь в комнату с оружием наготове… Короче, вам некуда деваться, приятель: вы бы его убрали.

— Но убрали-то Мэри…

— Да, она просчиталась. Кто бы мог подумать, что бандиты явятся по ее душу в тот же день! Она заявила, что камня у нее нет, за то и поплатилась жизнью.

— А Марсия Коллерос?

— Мэри предупредила меня, что оставит камень у Марсии, — в тоне ее сквозила горечь. — Положит, мол, изумруд в железную шкатулочку и попросит Марсию спрятать у себя.

— И вы…

Она кивнула.

— И я поверила. Меня ей тоже удалось обхитрить.

Я не сводил глаз с сидевшей напротив меня девушки. Хрупкая и воздушная, она невольно будила в мужчинах желание любоваться ею и защищать от всяких бед и напастей. Воплощенная мечта, какую не гонишь прочь, если тебе уже за двадцать, ибо знаешь, что с этой мечтою теперь вовек не расстаться. Грациозная и обаятельная, пальцы изящные, тонкие — стиснутый ими тяжелый пистолет кажется до неприличия неуместным. А между тем этим пистолетом девица убила человека, а может, и не одного, и не вызывало сомнений, что очередной жертвой она избрала меня. Я продолжил расспросы. Возможно, просто чтобы выиграть время. А может, потому, что хотел узнать всю правду о случившемся.

— Значит, Марсию убили вы.

— Я думала, она врет. Поверила Мэри и не поверила Марсии. Ведь само напрашивалось предположение, что Марсия решила присвоить изумруд. Я пригрозила ей пистолетом, но она подняла меня на смех. Ей и в голову не пришло, что я смогу выстрелить.

— Но вы смогли…

— А что мне еще оставалось?

Я не стал препираться с ней, тем более что мне пока еще не все было ясно.

— Как вы проникли в салон Лу?

— Вошла, да и все дела. Разумеется, мне никто не препятствовал. Ну а потом очевидцы предпочли забыть, что видели меня.

В ее рассуждениях сквозила беспощадная логика. Оставалось уточнить несколько деталей, чтобы вся картина стала ясной. К сожалению, этих «белых пятен» было слишком мало. Я чувствовал себя первооткрывателем, который знает, что в конце пути его ожидает смерть, и все же, не в силах побороть любопытство, неудержимо стремится вперед через все препоны.

— Кто прикончил Беннета?

— Не знаю точно, но думаю, тут не обошлось без вмешательства Джеронимо. Этот жулик перебежал ему дорогу, а Джеронимо подобной дерзости не прощает.

— Что вы собираетесь делать? — Вопросы мои подходили к концу.

— Придется убить вас, — с сожалением признала она. — Дождусь только, когда ваша приятельница пожалует сюда, и прихлопну обоих. — Она покачала головой, словно мысль о предстоящей расправе тяготила ее. — И рада бы поступить по-другому, да не получается.

Мне было не до ее душевных терзаний.

— Что за приятельница должна сюда пожаловать?

— Эми Хилтон. Разве она вам не приятельница?

— Вам никогда ее не отыскать! — Я с облегчением вздохнул.

Амалия от души рассмеялась, однако дуло пистолета по-прежнему смотрело мне в живот.

— Она сама меня нашла. Ей требовалось лишь позвонить по телефону. Загляните-ка в газету!

Я взял со столика газету — ту самую, что показывал мне Микки. На первой странице красовалась моя фотография с подписью: «Частный сыщик разыскивается полицией». Я пробежал глазами весь текст, но по-прежнему не мог взять в толк, на что она намекает.

— Листайте дальше! Дошли до объявлений?

Сердце у меня дрогнуло. Раскрыв страницу с объявлениями, я мигом отыскал нужное: «Подруга Мэри ищет ее сестру. Тебе угрожает опасность. Звони по телефону…» Дальше был указан номер.

— Этот текст я продублировала во всех газетах города и округи, включая Сан-Рио. Как и следовало ожидать, малышка Эми откликнулась. Я заманила ее сюда под тем предлогом, что вы тоже здесь будете… Не трепыхаться, иначе порешу на месте! Не вынуждайте меня ускорить расправу, тогда выиграете еще несколько минут. Эми охотнее сунется в ловушку, если увидит вас.

Я уперся взглядом в ее нежную шейку, мысленно сжимая ее руками. Пальцы мои с такой силой впились в подлокотники кресла, что костяшки побелели.

Амалия оказалась натурой чуткой. Глаза ее сузились в щелочки.

— Повторяю: если хотите насладиться жизнью лишнюю минуту, не лезьте на рожон. Знаю, что вы опасный противник, Робертс, но постоять за себя я сумею.

Я вовсе не был уверен, что так уж хочу наслаждаться жизнью еще несколько минут, зато можно было не сомневаться, что девица сдержит свое обещание и выстрелит, как только решит, что пора… Кивнув головой в знак согласия, я напряг ноги, подобравшись к прыжку. Помнится, я уже говорил, что нормальный человек перестаёт вести себя нормально, когда видит, что все потеряно и он загнан в угол. Амалия обладала красотой, твердостью характера, хитростью. Но в природе человеческой она разбиралась плохо. Снаружи донесся гул автомобильного мотора, и губы ее тронула торжествующая улыбка. Затем на тропе послышался звук приближающихся шагов. Я повернул голову к двери, девица тоже. И в этот момент я прыгнул…

Говорят, что в такие роковые мгновения перед человеком, как в кино, проносятся кадры всей его жизни. Черт его разберет… Вероятно, мысли мои были полностью заняты настоящим, поэтому некогда было прокручивать в мозгу ретроспективы. Я знал, что песенка моя спета, и какой-то жалобный, испуганный голос внутри неустанно повторял эти слова. Выстрела почти не было слышно — так, глухой хлопок… С трудом верилось, но я все еще был жив.

Я метнулся в сторону, и пуля угодила мне в плечо, вызвав тупую боль. Как при замедленной съемке, я видел: тонкая девичья рука с пистолетом снова ловит меня на прицел. Я хотел перехватить ее руку, но все мои усилия были тщетны, точно в кошмарном сне, когда нужно бежать, а плетешься еле-еле. Еще несколько сантиметров, и я бы дотянулся до ее руки, но тут пистолет снова выстрелил. Боль обожгла красноватым всплеском. Я чувствовал, что силы покидают меня, видел, как тонкие, изящные пальцы ложатся на спусковой крючок. Но сам Господь Бог не смог бы удержать мой бросок. Я ударил ее по руке, и в тот момент, как вновь раздался приглушенный хлопок выстрела, мой правый кулак обрушился на ее голову. Прелестная, злобная головка безвольно мотнулась назад, словно у тряпичной куклы; даже остатка моих сил хватило с лихвой для этого хрупкого, эфемерного создания. Позади меня распахнулась дверь. Я медленно обернулся и собрал последние крохи сил, чтобы улыбнуться: если уж мне суждено умереть, пусть Эми навсегда запомнит меня улыбающимся. Амалия была права, упрекая меня в сентиментальности.

На пороге возник Траски — маленький, щуплый, как недоразвитый подросток, но от этой уродливой фигурки исходила угроза. Он держал пистолет наготове, а в глазах его застыло выражение боли.

— Остановитесь, Робертс!

Меркнувшим зрением я еще успел увидеть, как он входит в комнату, а позади него выстраиваются широкоплечие молодчики, после чего провалился во тьму.

Глава седьмая

Очнулся я среди ночи. Сознание возвращалось ко мне с трудом, мираж и действительность чередовались в мозгу, причудливо переплетаясь. Временами я сознавал, что лежу в затененной комнате, в чужой постели, вот только нет сил подняться, включить свет и выяснить, где я нахожусь. Затем меня вновь начинали мучить кошмары: мы с Эми вынуждены были спасаться, бежать из последних сил, а ноги вязли в каком-то густом, липком месиве; мы садились в автомобиль, а зажигание никак не хотело включаться, и где-то на заднем плане неотступно маячил Траски, повторяя: «Остановитесь, Робертс!»

Наконец возобладала реальность: темная комната и неприятно онемелая рука. Осторожно подняв правую руку, я провел ею вдоль тела и нащупал повязку, собрал все силы и попытался сесть. Было ощущение, что бок вот-вот лопнет и сквозь образовавшуюся прореху все из меня выйдет наружу, включая и саму жизнь. Рука бессильно упала на постель, я закашлялся, и боль впилась в меня с новой силой; чем отчаяннее пытался я сдержать кашель, тем сильнее грызла боль, и тем мучительнее я заходился кашлем.

Внезапно вспыхнувший электрический свет ослепил меня. Я зажмурился, перед глазами заплясали цветные круги. Чья-то рука мягким движением тронула повязку, и я услышал какие-то шорохи рядом. Открыв глаза, я увидел стоявшую у постели женщину средних лет с усталым лицом больничной сиделки. Она держала наготове шприц. Я хотел было воспротивиться уколу, но силы оставили меня. Женщина высвободила мою левую руку, вкатила укол и молча удалилась. Глаза у меня стали слипаться. «Снотворное, — подумал я, — значит, я нахожусь в больнице». «Какая, к чертям собачьим, больница!» — взорвалась в мозгу следующая мысль, а затем все мысли отступили прочь, и я провалился в сон.

— Ему дьявольски повезло, — услышал я чей-то бесстрастный голос. — Пройди пуля на несколько сантиметров левее, и была бы задета почка.

— Если бы не везенье, жизнь что ни день лупила бы нас по почкам. Везунчик тот, кто умудряется выстоять, — узнал я голос Траски.

Я открыл глаза: Траски стоял у моей постели, рядом с ним — мужчина в белом халате. На меня они не обращали ни малейшего внимания. Раненый не откинул копыта, значит, все в порядке. Вреда они мне не причинят, но и плясать от радости тоже не станут. Оба вышли из комнаты, не сказав мне ни слова. Я сел в постели. Боль снова дала о себе знать, но по сравнению с ночными муками это были сущие пустяки. С превеликим трудом мне удалось спустить ноги на пол, после чего я несколько минут отсиживался, пытаясь справиться с одышкой. Естественно, я предполагал, что здорово ослаб, но не догадывался, до какой степени. Я напряг мускулы, затем расслабился. Мои усилия занять вертикальное положение только было начали приносить плоды, когда в комнату ввалился какой-то тип. Физиономия его была мне смутно знакома: он ли избил меня, я ли его отколошматил в те добрые старые времена, когда подобное развлечение мне было не в тягость, — я затруднялся решить. Обезболивающий укол явно оказал дурманящее воздействие, и соображал я туго. Но затем меня осенило: да это же «полосатый пиджак», только на сей раз в клеточку. Видимо, он получил от шефа последний шанс восстановить свою репутацию, показав себя в деле. Выходит, не такой уж Траски кровожадный зверь, каким его расписывают.

— Куда это мы так торопимся? — с ухмылкой поинтересовался гангстер и слегка толкнул меня ладонью. Я мешком плюхнулся на постель. В боку резко запульсировала боль, и я хоть и одурел от укола, но не настолько, чтобы не понять: насилие — не лучший способ врачевания ран.

— Шеф запретил вам высовываться за порог. А если он так распорядился, значит, вам не стоит отклеивать зад от постели. И точка.

— Жаль-жаль. А я хотел было податься в Гималаи.

Малый не понял шутки, наверняка решив, что речь идет о ночном баре.

— Ну что ж, валяйте. Мне ведь не давали указаний, каким способом я должен придержать вас на месте. Вы опасный человек, Робертс, и если я вас прикончу, никто по вас плакать не станет.

Я прислонился к тумбочке. Он подошел ко мне почти вплотную, я ощущал его дыхание. В прошлый раз я одержал над ним верх, и теперь он решил поквитаться. Пожалуй, он прав: по мне действительно никто плакать не станет… Возвратясь с того света, человек обычно остерегается рисковать. Однако в случае необходимости совершить мгновенный рывок способен даже полумертвый. Ухватив стоявший на тумбочке кувшин, я набрал полную грудь воздуха и начал медленный поворот к противнику. Ускорил движение я лишь в тот момент, когда он увидел в руке у меня кувшин. Времени защититься у него не осталось. Самодовольная ухмылка не успела увянуть на его физиономии, когда я нанес удар. По инерции я снова завалился на постель, но тотчас заставил себя подняться и, все еще сжимая в руке разбитый кувшин, ребром ладони ударил его еще раз. Пожалуй, в этом даже не было необходимости. Малый рухнул как подкошенный, лицо его заливала кровь. Я тоже, обессилев, откинулся на подушки. От резкого напряжения к горлу подкатила тошнота, однако рана довольно хорошо перенесла произвольный комплекс гимнастики. А может, я попросту начал свыкаться с болью. Я не стал ждать, пока силы окончательно восстановятся. Нагибаться я не мог, а вот, цепляясь за кровать, сползти на пол — это у меня получилось. Я уселся возле поверженного противника и вывернул его карманы. Водительские права, несколько сот долларов, кредитная карточка, револьвер тридцать восьмого калибра… Выложив все это на постель и держа оружие под рукой, я принялся раздевать бесчувственного охранника.

Я ничего не имел против Траски. На поверку он оказался гораздо симпатичнее, чем его изображали газетчики, и, судя по всему, спас мне жизнь. Но одно дело — чувство благодарности, и совсем другое — здравый смысл. Если есть возможность, я предпочел бы вести с ним переговоры одетым как подобает и с заряженной пушкой в кармане, а не жалким инвалидом на больничной койке.

Странный эффект дает подсобное переодевание. Говорят, не одежда делает человека, но испытайте на себе, скажем, в случае, если не дай Бог угодите в больницу. Снимите с себя привычный костюм, облачитесь в пижаму — и почувствуете, как сразу превратитесь в больного. А позднее, когда вас наконец выпишут домой, у вас моментально улучшится самочувствие от одного лишь факта, что вы опять одеты, как здоровый человек. Конечно, благодаря этому не излечишься, зато не будешь ощущать собственной ущербности.

Как бы там ни было, но я испытал прилив бодрости, когда выпрямился в полный рост, напялив на себя шмотки «гориллы». Пиджак на мне болтался как на вешалке, но где вы видели элегантно одетого частного сыщика? Медленно, с минутными передышками я заставлял себя вышагивать по комнате; пот лил с меня градом, а сердце колотилось, как у подростка при первом свидании. Я постоял подольше, собираясь с духом, после чего повернул к двери. Она оказалась незапертой. Я вытащил пистолет, снял с предохранителя и вышел из комнаты. У двери не оказалось охранника, и коридор был пуст. Судьба избавляла меня от необходимости испробовать, в какой степени ранения нанесли ущерб моему снайперскому искусству. Да оно и к лучшему. Чемпионом по стрельбе я никогда не был, а сейчас, с трясущимися руками, мог попасть разве что в слона, безропотно подчинившегося своей участи. Миновав полутемный коридор и спуск в несколько ступенек, я очутился в знакомой гостиной. Похоже, гостиная эта с ее мексиканскими коврами и выбивающимся из стиля мозаичным полом начала всерьез действовать мне на нервы. Но деваться было некуда, и я, стараясь ступать по возможности бесшумно, пересек ее. Выбравшись из дома, я сунул руку с пистолетом в карман и попытался шагать походкой человека, знающего здесь все ходы-выходы и озабоченного неотложным делом. Я старался не упасть от усталости, не горбиться от боли и не думать о последствиях, если наткнусь на кого-нибудь из знающих меня в лицо.

Двигался я в том направлении, куда удалились два молодчика, столь «учтиво» впервые доставившие меня сюда. Особняк был вместительный, длинный, казалось, конца ему не видать. Я брел понурясь, как солдаты Наполеона при отступлении из Москвы. Правда, в отличие от меня, их не ждали в конце пути роскошные лимузины. Полумертвым дотащился я до угла и увидел перед собой просторную автостоянку. Зрелище это придало мне сил: четыре автомобиля на выбор — предположительно, с незапертыми дверцами и торчащими ключами зажигания. Небольшой, спортивного типа «мерседес», черный «линкольн», белый «шевроле» и кремовый «форд» средних размеров… От добра добра не ищут. Я плюхнулся на сиденье «форда», который стоял ближе других, включил мотор и, вцепившись в баранку руля, рванул к подъездной аллее. Вслед раздались суматошные выкрики, охранник у ворот испуганно отскочил в сторону, открывая путь мчащемуся на полной скорости автомобилю, и я свернул на обсаженную деревьями дорогу. Ехал я, должно быть, минут двадцать — сам не зная куда и лишь чудом избегая столкновения с другими машинами. Затем сил моих хватило лишь на то, чтобы выключить мотор. В следующую секунду я упал головой на руль.

Очнулся я среди дня. На мостовой гоняли в футбол полуголые смуглые ребятишки, мяч с громким стуком ударился о дверцу машины, но им было наплевать. Впрочем, и мне тоже. Стайка сорванцов показалась мне самым прекрасным зрелищем, какое когда-либо представало моим глазам. Сам не зная как, я попал в наиболее безопасное место. Здесь меня не станут искать ни Траски, ни капитан Виллис, ни сам дьявол. Здесь могут всего лишь перерезать глотку, если задержишься до ночи. Я тронул машину с места. Ребятишки неохотно расступились, давая мне дорогу, один из них покрутил пальцем у виска, полагая, что я пойму этот международный жест, и прокричал мне вслед какое-то слово по-испански, но с интонацией, на всех языках означающей одно и то же. Я сознавал, что иду на риск, раскатывая в этой колымаге, но выхода не было. Добираться автобусом в моем состоянии было немыслимо, а у таксистов Виллис тотчас же разузнает, в какую машину я пересел. Пришлось пойти на риск, но, видимо, в этот день удача сопутствовала мне. Без всяких осложнений я добрался до своего «мустанга» и, пересев на испытанного, резвого коня, почувствовал себя ковбоем в седле.

Движение было не таким уж оживленным, но мне казалось, будто на автостраде скучились туристы со всей страны, не считая праздных зевак и автолюбителей, которым было не к спеху, поэтому они тащились черепашьим шагом, пялились по сторонам, глазели на девушек, искали подходящую развилку или осваивали азы автовождения. А я торопился, как никогда в жизни. Я летел с такой скоростью, что даже в нормальном состоянии это значило бы искушать судьбу. Старина «мустанг» достойно оправдал свое имя. На малейшее нажатие педали газа он отзывался с прытью реактивного двигателя, а уж я давил на педаль всякий раз, как только представлялся случай проскочить вперед. Взгляд неотрывно прикован к асфальтовой полоске впереди, левая рука — на баранке руля, правая — на переключателе скоростей. В этой бешеной гонке даже полученные травмы как-то меньше напоминали о себе. Вихрем летя по улицам Сан-Рио, я чувствовал себя почти здоровым. Разумеется, я понимал, что за этакое безрассудство неминуемо последует расплата, но сейчас меня волновало лишь одно: вовремя успеть к Эми.

Дорога заняла у меня три с половиной часа. На улочке царила тишина, даже деревья сонно клевали носом, сморенные зноем. Вокруг — ни души; обитатели либо вымерли, либо переселились в другое место, либо, опустив жалюзи, предавались послеобеденной сиесте. Выключив мотор, я вытер потные ладони о рубашку. Каждая клеточка тела дрожала от усталости, но позволить себе расслабиться я не мог. Сунув в карман пистолет, выбрался из машины и постучал в дом тетушки Кэти. Дверь отворила Эми и бросилась мне на шею, губами прильнув к моей щеке. Я почувствовал, как заныло простреленное плечо и начала кровоточить рана в боку.

Вырваться из дружеского плена оказалось не так-то просто. Тетушка Кэти вознамерилась во что бы то ни стало пригласить врача. Эми требовала чистых бинтов и ваты. Билл рванулся к своему охотничьему ружью. Кэти заявила, что вызовет шерифа и тот уж сумеет оградить нас от бандитских нападений; Билл возразил, что он и сам вполне справится с этой задачей, Эми пыталась снять с меня рубашку. От всего этого мне едва не сделалось дурно. Мне подставили стул, но я знал, что стоит мне сесть, и я уже не смогу подняться, и с трудом потащился к выходу. Вся троица двинулась за мной, словно свора настырных коммивояжеров. Подойдя к машине, я распахнул дверцу. Мои доброжелатели, как заведенные, твердили каждый свое, но мне было недосуг их выслушивать. Затолкав Эми на переднее сиденье, я плюхнулся рядом и включил зажигание. Пока машина не отъехала достаточно далеко, в зеркало заднего вида я смотрел на симпатичных стариков, моля бога, чтобы с ними не случилось беды.

— Что с тобой стряслось? — спросила Эми.

— Побывал в объятиях друзей.

— Оно и видно.

Я ехал куда глаза глядят, безо всякой определенной цели. Мне жуть как не хотелось ссориться, однако необходимо было выяснить некоторые моменты.

— Ведь я запретил тебе высовываться из дому.

Эми расплакалась.

— Я взяла такси и поехала к той церквушке. Только собиралась туда войти, как услышала внутри голоса и звук шагов. Я спряталась за деревом и увидела, как тебя несут… С тобой обращались довольно бережно, и я поняла, что ты жив. Затем вынесли девушку, та была без сознания. Я не знала, что делать. Дождалась, когда все разъехались, и отправилась домой.

Остановив машину, я поменялся с ней местами. Она не спросила, куда ехать, и уверенно взялась за руль.

— Где камень?

Она взглянула на меня искоса, и губы ее тронула улыбка.

— У меня в сумочке.

Мы ехали вдоль набережной. По обе стороны шоссе тянулись загородные особняки. По их самодовольному виду можно было подумать, будто некий ловкий предприниматель соорудил здесь океан специально, чтобы виллы живописнее выглядели. Остановив машину возле какого-то мотеля, Эми прошла в контору. Я сидел в раскаленной стальной коробке, стараясь не думать, чем все это кончится. Вскоре появилась Эми, помахивая ключом.

В смекалке ей нельзя было отказать. Она не польстилась на бунгало, стоявшее на отшибе, как это сделал бы на ее месте любой другой человек, желавший скрыться от посторонних глаз. Выбрала домик в центре, со всех сторон окруженный соседними бунгало. Сам я поступил бы точно так же. Тревога, сжимавшая мне сердце, постепенно начала отпускать. Если угодил в беду, то далеко не все равно, кто с тобой рядом.

Когда мы подкатили к домику, соседи одарили нас мимолетными, но отнюдь не настороженными взглядами. Сами они приехали сюда на отдых, значит, и мы явились с такой же целью. До порога я еще худо-бедно держался, а дальше меня тащила Эми. Не знаю, как она справилась, от меня проку было немного. Добравшись до постели, я провалился в бездну.

Когда я открыл глаза, Эми читала, сидя в кресле. Она была в одном купальнике, и если до сих пор мне казалось, будто я встречал женщин с хорошей фигурой, то теперь я понял, что ошибался. За окном царил полумрак. Странно!..

— Который час?

Эми отложила книгу в сторону и улыбнулась.

— Занимается рассвет. Ты проспал со вчерашнего дня, Дэн.

День выпал у меня из жизни. Я был несколько озадачен этим сообщением. Впрочем, уж если на то пошло, мог бы выпасть и не один день, а гораздо больше. Я встал с постели, позавтракал, с деликатной помощью Эми привел себя в порядок и отправился звонить.

Телефон находился в конторе, однако воспользоваться им удалось без помех. Постояльцы сменяются здесь слишком часто, чтобы кому-то вздумалось интересоваться чужими тайнами. Трубку взяли на третий звонок. Голос подошедшего показался мне незнакомым, но я решил, что уж мое-то имя там должно быть известно.

— Говорит Робертс, — представился я.

— Слушаю вас.

— Соедините меня с шефом.

— Можете подождать?

— Могу, — ответил я и положил трубку. Похоже, я заболел манией преследования, хотя вроде бы и без причины. Подумаешь, эка невидаль: отколотили кулаками и пальнули разок-другой из пистолета, только и всего. Ни до автоматов, ни до бомбы с часовым механизмом дело пока что не доходило. Словом, скорее всего — это типичный случай мании преследования, но ведь я знаю, как легко выяснить, откуда звонят. Правда, мне известна и защитная контрмера. Я вызвал некий номер в Нью-Йорке. Разговор, конечно, теперь влетит в копеечку, но тут уж не до мелочных подсчетов, когда речь идет о собственной безопасности. Этот нью-йоркский номер принадлежит моему коллеге, с которым мы время от времени оказываем друг другу небольшие услуги. Я попросил его позвонить Траски, а затем соединить линию с моей. Таким образом, если кому-то захочется выяснить, откуда был звонок, все концы замкнутся на Нью-Йорке.

На сей раз трубку подняли сразу же.

— Это опять Робертс.

— Напрасно вы так поступили. — Голос Траски звучал укоризненно. — Второй раз выводите из строя моего человека, — доносилось из трубки так ясно, словно связь шла не окольным путем, через полстраны. — Я этого не потерплю.

— Сами знаете, что у меня не было выбора, — огрызнулся я. — Как ваша дочь?

На другом конце провода зависло молчание — долгое, напряженное, точно собеседник поначалу собирался сообщить какую-то неприятную весть, но затем передумал.

— Спасибо, все обошлось. Если не считать легкого сотрясения мозга.

Я судорожно сглотнул слюну и повнимательней пригляделся к пареньку, который, сидя за конторкой, читал книгу. На вид лет двадцати, скорее всего студент, решивший за время летних каникул подработать на сигареты с марихуаной. Перед ним лежала книга в мягкой обложке, и парень читал очень быстро, с такой поспешностью переворачивая страницы, словно жалел потратить впустую даже долю секунды.

— Как вы там очутились?

— Не понимаю, почему я должен перед вами отчитываться, Робертс.

Я оставил реплику без ответа, зная, что Траски и сам все выложит.

— У меня возникло подозрение, что Амалия впуталась в эту историю, и я решил за ней проследить.

— Подоспели вы как нельзя кстати, — заметил я.

— Так ведь не случайно… — в голосе его сквозила горечь. — Я засунул ей в ридикюль «клопа» и слышал каждое слово вашего разговора.

На мгновение я умолк, не зная, что сказать. Девица дважды выстрелила в меня, однако из нас двоих Траски был больше моего огорчен этим обстоятельством.

— Чего, собственно, вы добиваетесь? — осторожно поинтересовался я.

— По-моему, я должен задать вам этот вопрос! — резко парировал Траски. — Вам нужны деньги? Вы их получите. Но предупреждаю: меня еще никому не удавалось шантажировать, и не удастся.

До меня наконец дошел смысл сказанного.

— Вы хотите сказать, что намерены выгородить ее? — ошеломленно спросил я. Мне не хотелось говорить открытым текстом, хотя парень за конторкой не прореагировал бы, вздумай я при нем обсуждать план покушения на президента.

— Она моя дочь, — ответил Траски, и я на миг почувствовал досаду на его упрямство.

— Но ведь Виллису надо подсунуть какую-то версию, — раздраженно сказал я. — Кто, по-вашему, прикончил Марсию Коллерос?

— Беннет. Он уже на том свете, и ему без разницы, сколько трупов на него повесят.

— Ну а как с самим Беннетом? Не станете же вы утверждать, будто он покончил жизнь самоубийством?

— Меня коробит от вашего юмора, Робертс. Насколько мне известно, в убийстве Беннета обвиняетесь именно вы, и никто другой.

Возможно, по части юмора у меня недобор, по крайней мере с той категорией черного юмора, к какой относились шуточки моего собеседника.

— Полно, Траски! Мне отлично известно, что Беннет — ваших рук дело.

— Расскажите об этом Виллису, — прозвучало в ответ.

— Что вы предлагаете? — сдался я.

— Вы забудете напрочь, что когда-либо встречались с моей дочерью. Взамен я беру у вас камень на прежних условиях и плачу за него два миллиона. Знаю, что он стоит дороже, но больше вам не получить. Согласны?

— А как быть с Виллисом? — поинтересовался я.

— Виллиса я беру на себя. Именно поэтому вы получите только два миллиона.

— Согласен.

Мы условились встретиться на другой день в кабинете Виллиса. Траски снимет с меня подозрения, заявив, что я и не думал ударяться в бега, а всего лишь находился на отдыхе, и, как и в прошлый раз, внесет за меня залог. Кроме того, он предпримет шаги, чтобы полиция вообще отказалась от обвинений в мой адрес. Я не представлял, каким образом он изловчится это сделать: влияние его велико, но все же не безгранично, и если ему не удастся подставить вместо меня другого козла отпущения, то затея эта потерпит крах. Но я решил не волноваться заранее. В случае необходимости Траски позаботится о запасном козле отпущения. Изумруд я сдам на хранение в банк, и Траски получит камень в руки лишь после того, как обвинение с меня будет официально снято. Тогда же и Эми получит причитающиеся ей два миллиона долларов.

Удовлетворенный результатом переговоров, я положил трубку. Парень за конторкой поднял глаза и смерил меня скучающим взглядом. Поворачивая к выходу, я краешком глаза видел, как он снова погрузился в увлекательный мир приключений.

Сборы заняли у нас совсем мало времени. Эми облачилась в свой роскошный испанский наряд и наложила немного косметики для более полного правдоподобия облика. Позаимствованный у гангстера костюм меня не красил, но другого под рукой не было.

Ослепительно сияло солнце. Я опустил в «мустанге» все боковые стекла и поймал по радио музыку. Мы мчались по широкой прибрежной автостраде, окаймленной пальмами, словно герои рекламного фильма десятилетней давности. Откинув голову на спинку сиденья, Эми прикрыла глаза. Я не знал, о чем она думает: то ли о нашей совместно проведенной ночи, то ли о двух миллионах долларов. Когда я рассказал ей о результатах своих переговоров с Траски, она молча кивнула, словно это ее вовсе не касалось.

Если гнать машину, то расстояние между Эмеральд-Сити и Сан-Рио можно покрыть часа за четыре. Но я не гнал. По дороге мы пообедали, не обменявшись и парой фраз, словно давние супруги, затем заскочили в банк, где я абонировал сейф и оставил там изумруд Гастерфилда. Лишь к вечеру мы добрались до города. Я снял номер в одной из приморских гостиниц, где не слишком строго допытываются, назвался ли ты той же самой фамилией, какая значится у тебя в водительских правах. Мы решили переждать здесь до завтрашнего дня. Ужин заказали в номер. Достаточно было мимолетного взгляда на Эми, и ситуация всеми воспринималась однозначно. Запирая дверь за официантом, я подумал, насколько обманчивой бывает внешность. Той ночью мы не прикоснулись друг к другу, а наутро Эми встала бледная, с темными подглазьями, как после бурно проведенной ночи. Быстрый взгляд в зеркало заставил меня убедиться, что я выгляжу ничуть не лучше, но торопливая пробежка бритвой по щекам вселила в меня иллюзию, может, не так уж я страшен, а поспешный, на ходу, завтрак заронил надежду: вдруг да сегодняшний день кончится не хуже, чем предыдущий. Затем мы уселись в «мустанг» и не спеша покатили к резиденции капитана Виллиса.

Акцию затеял и организовал я, значит, только себя и нужно будет винить, если все сорвется. Вероятно, потому я и занервничал. Радости мало даже в том случае, когда ставишь себя в зависимость от одного мошенника. Я же подставился сразу двоим в дурацкой надежде, что в конечном счете обоих обведу вокруг пальца и улизну целехоньким. Вчера мне казалось нелепой сама мысль, что Траски продаст меня или Виллис захочет проявить самостоятельность. Но теперь, по мере приближения к зданию полиции, такая возможность представлялась мне все более и более реальной.

Эми словно прочитала мои мысли.

— Что, если Траски надует тебя?

— Не надует, — ответил я с убежденностью, какой вовсе не испытывал.

— А вдруг Виллис не согласится тебя отпустить? — продолжала терзать меня Эми. Мне было приятно слышать беспокойство в ее голосе. Вниманием ближних я не был избалован.

Я пожал плечами. Если без конца перебирать разные варианты, то лучше вообще сидеть дома, плотно опустив жалюзи. Но если ты сам не желаешь перебирать варианты, то другому и подавно незачем делать это вместо тебя.

— Хочешь, я внесу залог? — с готовностью предложила Эми. — От двух-то миллионов запросто могу себе это позволить.

Меня так и подмывало сказать, что от двух миллионов человек и вправду готов пойти на большие траты, покуда этих денежек нет у него в руках. Ну а едва он их заполучит, тут уж задумается, прежде чем раскошелиться. Кому бог посылает богатство, того старается не обделить и умом.

Когда всего лишь один перекресток отделял нас от белого, лишенного украшений здания городской полиции, я замедлил ход. Если намерен ввалиться в логово льва, у тебя есть полное право не ускорять этот приятный момент. Я сунул руку под мышку за пистолетом: решил перепрятать его под сиденье, чтобы без нужды не дразнить Виллиса. Держа правую руку на кобуре, левой я с прохладцей крутил руль. Позади — ни одной машины, зато навстречу мне двигался очень даже внушительного вида автомобиль — огромный, сверкающий лаком и хромом монстр. Не иначе как Траски. Он тоже не торопился, да и чего ему было спешить. Ему принадлежит все и вся: самые крупные капиталы, неограниченная власть в нашем городе, а вскоре он приберет к рукам и знаменитый изумруд Гастерфилда. Возможно, у него в кармане вся городская полиция вкупе с капитаном Виллисом. Наверное, ему же принадлежит и темный автомобиль, припаркованный напротив здания полиции, а двое сидящих там молодчиков — его телохранители. Пожалуй, из его же «свиты» и другой автомобиль, занявший пост на соседней улице. Я только что проехал мимо него, и в тот момент он не вызвал у меня никаких тревожных мыслей. Но сейчас, когда я вдруг припомнил эту деталь… Вероятно, это «гориллы» Траски. Ну а если нет?.. Я вытащил пистолет из кобуры, но раздумал совать его под сиденье. Плотно закрутил боковые стекла — не то чтобы стекло послужит надежной защитой, но хотя бы собьет прицел. Затем переключил скорость, чтобы в случае чего рвануть с ходу, и покатил к зданию полиции.

Мы прибыли туда одновременно с Траски. Темный автомобиль напротив замер, не двигаясь, и ко мне начало возвращаться спокойствие. Да, нервишки стали пошаливать… Траски восседал на заднем сиденье своего броневика — подтянутый, элегантный, точь-в-точь аристократ минувших времен. Прежде чем выбраться из машины, он бросил на меня внимательный взгляд. Я сделал ему приветственный жест рукой и распахнул дверцу. Шофер Траски вылез из автомобиля и обошел его вокруг, чтобы отворить дверцу хозяину. Траски прибыл, разумеется, на «кадиллаке» — такого типа, который мне еще не попадался: с пуленепробиваемыми стеклами, кондиционером, телефоном, холодильником и всевозможными электронными устройствами. Шофер взялся за ручку дверцы, однако не спешил ее открыть, а прежде внимательно огляделся по сторонам. Взгляд его задержался на темном автомобиле напротив входа в полицию, и я видел, что он заколебался на миг. Я весь подобрался. Улица была почти безлюдной, прохожие встречались редко, и темный автомобиль с двумя молодчиками внутри вписывался в общую картину не больше, чем директор школы — в толпу кинозрителей на утреннем сеансе.

Эми, не проронив ни слова, вцепилась в сиденье обеими руками. Шофер, оторвав взгляд от машины напротив, распахнул дверцу «кадиллака». Траски выбрался из автомобиля. Его маленькие ступни мягко коснулись земли, рядом с мощным лимузином он выглядел щуплым подростком, рядящимся под взрослого мужчину. Я тоже вышел из «мустанга», еще раз глянув на темный автомобиль напротив. Туда же смотрел и шофер, только Траски не удостоил подозрительный объект взглядом. Решительной походкой он прошествовал к подъезду. Постовой у входа вытянулся по стойке «смирно», будто перед высоким начальством, и почтительно отступил в сторону, освобождая дорогу. Траски был в двух шагах от входа, и я уже почти совсем успокоился, когда грохнул выстрел. На миг я замер как громом пораженный, увидев, как рухнула маленькая фигурка впереди, и в следующее мгновение услышал еще один выстрел. Голова шофера обагрилась кровью. Стряхнув оцепенение, я распластался на земле. Выстрелы доносились с противоположной стороны, однако стрелявших я не видел. Взревел мотор, и темный автомобиль, противно взвизгнув шинами, рванул с места и помчал прямо на нас. Я обхватил левой рукой правое запястье, чтобы вернее прицелиться, однако целиться было некуда. Автомобиль на миг сбавил скорость, противоположная от меня дверца распахнулась, и в машину вскочили двое — с таким проворством, что стрелять было бы совершенно бесполезно. В следующую секунду гангстеров и след простыл. Выскочивший из подъезда полицейский пальнул вслед скрывшейся машине — для очистки совести или смягчения грядущей выволочки, бог его знает. Я поднялся с земли, спрятал под пиджак оружие и стряхнул пыль с колен. Сделал было шаг к «мустангу» и не удивился, услышав позади спокойный, насмешливый голос:

— Ничего не скажешь, Робертс, ловко сработано.

Резко обернувшись, я увидел перед собой знакомую смазливую физиономию и испытал огромный соблазн слегка ее попортить — хотя бы расплющить нос. Меня душила тоска, словно внутри что-то перегорело, словно в лице Траски я потерял друга.

— Не понимаю, что вы этим хотите сказать, Сальваторе, — холодно процедил я.

— Вот как?

Ди Маджио осторожно скосил глаза, словно проверяя, есть ли кто у него за спиной. Тут и проверять было нечего. Молодчики, рослые что твой Эмпайр Стэйт Билдинг, лениво жевали резинку, а на их физиономиях отражалось добродушия не больше, чем на лице дантиста, делающего обезболивающий укол налоговому инспектору.

— Знаете, сколько раз пытались убрать Траски? В 1972-м — банда Баллемонти. В 1978-м — некий тип по имени Сэмюэлс. Затем в 1979-м: тогда один полицейский решил самолично свершить правосудие, но телохранители Траски обезоружили покушавшегося и передали его карательным органам. Перечислять дальше? — Ди Маджио достал пакетик леденцов и галантно протянул мне. — По-моему, Дэн, лучше будет зайти внутрь и продолжить беседу. — Вроде бы он и не присматривался ко мне с должной настороженностью, однако от него не укрылось, что рука у меня дернулась. — Не трепыхайтесь, Дэн. До сих пор вам везло, но нельзя же без конца искушать судьбу…

Я скорее почувствовал, нежели увидел, что позади меня тоже стоят полицейские, и только подивился про себя, как это ему удалось так ловко все организовать, и где, к чертям собачьим, пряталась вся эта орава сыщиков во время убийства.

Взяв предложенный леденец, я сунул его за щеку. Крепкий ментоловый привкус отчетливо напоминал зубную пасту. Я продефилировал ко входу в здание полиции — уж и не помню, в который раз за последние дни, — однако сейчас положение мое выглядело особенно плачевным. И уж вовсе мне не понравилось, что провели меня в кабинет Ди Маджио: обставленную старой, обшарпанной мебелью комнатушку, где вечно царил беспорядок, письменный стол тонул под грудой бумаг, шкафы были покрыты пылью, с потолка свисал мощный, но бездействующий вентилятор, окно забрано массивной решеткой. Что и говорить, помещение было крайне неуютное.

Ди Маджио предложил мне сесть и отослал своих людей. Если бы перед этим меня не подвергли обыску и не лишили оружия и документов, можно было подумать, будто я здесь почетный гость. Ди Маджио откинулся в огромном кресле с резными подлокотниками и надкусил леденец своими крепкими белыми зубами.

— Не надейтесь, что за расправу над Траски вам нацепят медаль, — невнятно проговорил он, перекатывая во рту леденец. — Убийство есть убийство, кто бы ни пал жертвой. Если даже вам и удастся отделаться двадцатью годами, то люди Траски позаботятся о том, чтобы тюремному врачу пришлось повозиться с вами.

— Оставьте ваши угрозы, Сальваторе, — оборвал я его. — Пора бы вам понять, что угрозами меня не проймешь. Вы знаете, что я не убивал Траски, и я тоже знаю. У кого есть глаза, тот видел, как все произошло.

Мне не удалось сбить Ди Маджио с толку. Он рассчитывал на такой ответ. По лицу его расплылась довольная улыбка, словно я похвалил фотографию его ребенка.

— Вы заманили его в ловушку, Дэн, что само по себе уже немало. Назначили ему встречу в кабинете Виллиса, а у входа в полицию Траски подкарауливали убийцы. Спрашивается, кто же предупредил их? Сам Траски? Маловероятно. Капитан Виллис? Исключено. Остаетесь вы один.

— Ну и еще несколько десятков людей, знавших о встрече. — Я постарался, чтобы в голосе моем звучала убежденность, хотя мне было прекрасно известно, что и гораздо более слабых обвинений хватало, чтобы упечь человека за решетку.

— Да полно вам, Робертс! Траски и не думал звонить о вашем сговоре на каждом перекрестке, а те его несколько человек, что были посвящены в подробности, горой стоят друг за друга. Капитан Виллис в свою очередь тоже кое с кем поделился информацией, но все это сплошь надежные, испытанные люди… — Наклонясь вперед, он пристально глянул мне в глаза. — Выбросьте из головы эту чушь, будто вам удастся спихнуть убийство на нас, полицейских.

Слова его звучали убедительно, как если бы он говорил правду. Не моя вина, что наружность и на сей раз оказалась обманчивой.

— Траски выследили, — подбросил я ему другую версию.

— Вот как? И кто же?

— Дружки Беннета. Ведь главаря банды прикончили люди Траски.

— Не пойдет! Траски не выследили, а подстерегли. Расставили удачно замаскированную ловушку. Траски должен был явиться без обычной своей охраны, считая себя в безопасности под крышей полиции. Да и вообще с какой стати ему опасаться дружков Беннета? Эти герои не рыпаются без нужды. Возле полиции паркуются два подозрительных автомобиля, их засекают телохранитель Траски, постовой у входа и многие другие. Убийцы, затаившиеся в подворотне напротив, спокойно снимают выстрелом Траски и смываются на поджидавших машинах.

Я вынужден был признать, что версия выстраивалась убедительная.

— И какая приятная игра случая: Дэн Робертс выходит из-под огня целехоньким, без единой царапины. — Ди Маджио поднялся из-за стола, и на губах его обозначилась хищная ухмылка. — Короче, вы арестованы, Робертс. Знаю, что вы человек просвещенный, и все же вынужден напомнить вам о правах. Вы имеете право…

— Обождите, с правами дело терпит! — Боюсь, что голос мой чуть дрогнул от волнения. — Ведь вы прекрасно знаете, что это не моих рук дело. Почему вы не хотите поймать истинных убийц?

— Потому что вы меня вполне устраиваете! — весело ответил он. — Да и Виллис тоже возражать не станет…

— А кстати, где Виллис? — поинтересовался я.

Он задумчиво уставился на меня, а я удивился, отчего этот вопрос не пришел мне в голову раньше. Ведь Виллис в предвкушении встречи наверняка торчит у себя в кабинете. Исключено, чтобы его не заинтересовала пальба у входа в полицию. Не сказать, чтобы мне здорово не хватало присутствия шефа полиции, но когда надо срочно спасать свою шкуру, каждая мелочь может прийтись ко двору.

В дверь постучали: вошел субъект в сером костюме, с холодными глазами и что-то шепнул Ди Маджио. Субчика этого я приметил еще раньше, когда он, следом за мной, препроводил Эми в полицию. Стараясь не думать о девушке, я сосредоточил свои мысли на капитане Виллисе. Напрашивался единственный вывод: Ди Маджио намерен вывести своего шефа из игры. Если моя догадка верна, то красавчика Сальваторе подвигла на этот шаг серьезная причина, и он постарается ловчее тасовать свои карты.

Субъект в сером костюме удалился. Ди Маджио устремил на меня проницательный взгляд.

— Где изумруд, Робертс? — тихо спросил он.

— Где капитан Виллис? — ответил я вопросом на вопрос.

— К черту Виллиса! — вспыхнул он. — Как-нибудь разберемся без него. Вы ведь собирались сплавить этот растреклятый камень, а покупатель сыграл в ящик. Какой вам прок от изумруда, если, сидя за решеткой, вы все равно не сумеете его реализовать!

— Я пожертвую его на строительство лазарета для коррумпированных полицейских.

Ди Маджио вскочил с явным намерением ударить. Я не шелохнулся, но, надо думать, по моему виду он догадался, что я не постесняюсь дать сдачи, и медленно опустился в кресло.

— Постараюсь забыть ваши оскорбительные слова, Робертс. Но впредь не советую провоцировать меня.

— Так где же Виллис? — настаивал я на своем. — Почему ваши люди не удосужились вплотную заинтересоваться машинами, которые всем показались подозритель-ними? Отчего не вмешались в перестрелку, зато без всякого риска схватили единственного человека, и не думавшего применять оружие, то бишь меня?

— Значит, вы пытаетесь выстроить защиту таким образом… — задумчиво протянул Ди Маджио. — Не самая удачная линия. Судьи привыкли, что преступник всегда перекладывает вину на полицейских. Но скорее всего до суда не дойдет. — Откуда ни возьмись в руке у него появился кольт тридцать восьмого калибра. — Вы уже не раз оказывали дерзкое сопротивление полиции, подняли руку даже на самого капитана Виллиса. Полагаю, никто не усомнится в правомерности моей самообороны.

Ди Маджио дослал патрон в ствол. Я знал, что он не из тех, кто попусту сыплет угрозами.

— Ну а кто вам тогда скажет, где находится изумруд? — насмешливо ухмыльнулся я.

— А девица на что? — без прежней уверенности в голосе парировал он, однако кольтом размахивать перестал.

— Как бы не так! Девица и понятия не имеет, где камень. Неужели вы воображаете, будто я способен доверить женщине важную тайну? Впрочем, ваш коллега только что подтвердил, что я говорю правду, не так ли?

Ди Маджио спрятал оружие, что служило утвердительным ответом.

— У вас есть единственный шанс спастись, Робертс. Продайте изумруд и катитесь на все четыре стороны.

— Кому продать?

— Не ваше дело, — досадливо отмахнулся он.

— За какую цену?

— За ту же самую, что предлагал Траски.

— А как насчет особых условий?

— Условия приняты, — кивнул он.

Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ну что ж, по рукам, — сказал я и почувствовал, как итальянца отпустило напряжение. Он был порядочным сыщиком, который принимает взятки не каждый день, а разве что раз в неделю. Мы выпили по стаканчику, обмыв сделку, и обговорили подробности. Я продиктовал на машинку свидетельские показания по поводу обстоятельств убийства Траски, подписал их, после чего получил свой пистолет и был отпущен на свободу. Изумруд я должен был на следующий день вручить Ди Маджио, который принесет деньги. Таинственный покупатель не пожелал самолично встречаться со мной. Я принял все условия. У меня не было уверенности, что Ди Маджио сдержит слово и не пожелает расплатиться пулей вместо звонкой монеты. Зато я твердо знал, что меня такой вариант не устраивает. Если таинственный покупатель — не фикция, а реальность, я хотел связаться с ним напрямую. Чутье подсказывало, что покупатель этот мне знаком.

Солнечные лучи тысячами игл впились мне в лицо, когда я выбрался из машины наружу. Церковный шпиль отбрасывал короткую, косую тень, контуры самой церковки подрагивали в знойно колышущемся мареве. На стоянке было пусто, но теперь меня это не успокаивало. В прошлый раз я получил горький урок, испытав на собственной шкуре, что не перевелись еще в Штатах люди, способные передвигаться и на своих двоих. Достав пистолет, я снял его с предохранителя. Передвигался я как по вражеской территории, а не в мирном церковном саду. Одним броском я рванулся к зданию, затем, прижимаясь спиной к стене, осторожно подобрался ко входу. С оружием наизготовку я ворвался внутрь, но стрелять, конечно же, было не в кого: в церковке не оказалось ни одной живой души. Я вышел наружу и внимательно оглядел окрестности. Когда авторы специальных пособий пишут, что необходимо первым делом определить точки, откуда вас могут подстрелить из ружья с оптическим прицелом, великие теоретики наверняка имеют в виду места, не похожие на здешние. Тут, куда ни глянь, всюду наткнешься глазом именно на места возможной засады. Захлопнув за собой дверь, я снова вернулся на дорогу. Разумеется, не было никаких гарантий, что гангстеры не затаились в скалах; в подобных случаях остается лишь махнуть рукой и постараться подавить тревогу. Спрятавшись за валуном, я приготовился ждать.

Было всего лишь два часа пополудни, а усталость уже давала себя знать. Что и говорить, денек выдался хлопотный: убийство Траски, доверительная беседа с Ди Маджио, затем еще добрый час кружения по городу, прежде чем удалось оторваться от «хвоста». А главное — надо было подыскать для Эми безопасное укрытие и не абы какое; ведь о гостиницах и мотелях не могло быть и речи. Наконец меня осенила гениальная идея спрятать ее в квартире Мэри Харрис. Срок аренды еще не истек, и Эми на правах ближайшей родственницы квартиросъемщика могла преспокойно вселиться туда. Самое пикантное во всей затее, что никому не пришло бы в голову искать Эми там. Квартирка выглядела очень мило, уютней, чем жилище самой Эми в Сан-Рио, и лишь кое-какие мелочи напоминали, чем бывшая владелица зарабатывала на дезинфицирующие средства. Фотография на столике изображала Эми, какою я увидел ее при первой встрече: хрупкой, невинной, без тени косметики на лице. Эми с черной гривой и размалеванной физиономией при виде этой фотографии пустила слезу. Прихватив записную книжку Мэри, я дал ей возможность вволю выплакаться и отбыл восвояси. У ближайшей бензоколонки остановился позвонить. Поскольку я знал, на какую фамилию искать, нужный номер обнаружил сразу, и вскоре уже отсиживался в укрытии за каменным выступом и мрачно раздумывал, не ошибся ли в своих расчетах.

Встречу мы назначили на шесть вечера. Голос ее звучал холодно, ровно, и у меня сложилось впечатление, будто она вовсе не удивилась моему звонку. При мысли о ней у меня даже вспотели ладони.

Время час за часом тянулось медленно. Спина моя взмокла от пота, по шее ползали какие-то противные букашки, в зад впивались острые камни, живот подвело от голода. Я проклинал собственную глупость. Не сказать, чтобы мое ремесло было из тяжелых, всего и требовалось — лишь неукоснительно соблюдать два-три основных правила, чтобы просуществовать относительно спокойно. Одно из этих правил — перед началом очередной акции запасись едой. Если тебе предстоит выслеживать кого-то, ты лишен возможности решать, когда пора перекусить в кафе или забежать в супермаркет за съестным. Не исключено, что ждать в машине тебе придется всего лишь пять минут, но они могут растянуться и до пяти часов. Сверток с сандвичами и термос кофе для частного сыщика важнее любого оружия. Я же повел себя как жалкий дилетант, набрав оружия больше чем надо и забыв о еде. С каким бы удовольствием я променял сейчас любой из своих пистолетов на сандвич с цыпленком!

Мне казалось, она приедет загодя, но нет: маленькая двухместная спортивная машина вынырнула из-за поворота извилистой дороги ровно в шесть. Мотор натужно гудел, девица терзала его безбожно, словно не боясь, что он откажет. Красный автомобильчик походил на игрушечный и вполне гармонировал с ее длинными белокурыми волосами. Оторвавшись от этой живописной картинки, я перевел взгляд на автомобиль, свернувший на стоянку вслед за красной спортивной машиной. Затемненное стекло мешало разглядеть салон, однако смело можно было предположить, что субъекты, сидящие внутри, исполнены такой же безмолвной силы, как и доставивший их сюда черный лимузин. Из автомобиля, перегородившего дорогу, никто не вышел. Хромированные детали ослепительно сверкали под лучами солнца.

Девица припарковала свою игрушку возле моего «мустанга», захлопнула дверцу и блаженно потянулась всем телом. Легкое шелковое платье плотно облегало фигуру, и я на мгновение забыл, зачем вызвал ее сюда.

Не выходя из своего укрытия, я решительно выставил наружу дуло пистолета.

— Подойдите сюда.

Задорной походкой, без малейших признаков страха она приблизилась ко мне.

— Рада, что вам удалось выкарабкаться, Робертс, — сказал она, и меня вновь поразило, насколько мягкий у нее голос и насколько она похожа на Траски.

— Как это вам удалось завербовать Ди Маджио? — спросил я.

— Разве об этом вы собирались со мной говорить? — пренебрежительно махнула она рукой.

— Об этом тоже. Ну, и об изумруде.

— Он у вас с собой? — Алчность вспыхнула в ее глазах, точно предупредительный сигнал. На миг я перевел взгляд на сопровождавший ее автомобиль. Там не наблюдалось никакого движения.

— Вы что, за дурака меня принимаете?

— Тогда для чего вам понадобилось вызывать меня сюда? — Голос ее прямо-таки обдавал ледяным холодом, и это был единственный источник прохлады в расплавленном зное. — Завтра получите свои деньги от Ди Маджио.

— Это вы убили Траски! — выпалил я ей прямо в лицо. — Только вам он стоял поперек дороги, вот вы и дали знать дружкам Беннета, когда и где его можно устранить без помех. Вы предали своего отца, бросили его на растерзание волкам.

— Какой он мне отец! Уж кому другому, а вам-то отлично известно, Робертс, что он не был моим отцом. Чудаковатый старик, купил меня и держал в неволе, как экзотическую птицу. Я ничем ему не была обязана, ничем, ясно вам? Ну, а теперь я обрела свободу, и горе тому, кто попытается отнять ее у меня.

Мне вспомнился наш последний разговор с Траски. Он ставил единственным условием, чтобы я забыл его дочь. Забыл несчастную Марсию Коллерос, позволил ее убийце остаться безнаказанной. А все потому, что Амалия — его дочь.

— Когда вы заарканили Ди Маджио? — повторил я свой вопрос.

Она в сердцах топнула ногой.

— Два дня назад, если вам так уж не терпится знать. Намекнула ему, что у здания полиции бандиты Беннета нападут на Траски. Я была уверена, что Сальваторе и не подумает вступаться за него.

До меня наконец дошла истина.

— Так вы раньше были знакомы с Ди Маджио?

— Естественно! — Она взглянула на меня, удивляясь, как это можно, прожив столько лет на свете, сохранить подобную наивность. Впрочем, ей меня почти не было видно, скалистый выступ чуть ли не целиком скрывал мою особу. Я велел Амалии подойти поближе, и, когда она остановилась на расстоянии вытянутой руки от меня, я рывком затащил ее в свое укрытие и обыскал. Смею вас уверить, процедура оказалась не лишенной приятности. Затем, привалясь спиной к скале, я сел с таким расчетом, чтобы держать в поле зрения и девицу, и автомобиль сопровождения. Там по-прежнему не наблюдалось никакого движения — должно быть, девица строго-настрого запретила охране вмешиваться.

— Вы были любовницей Ди Маджио? — грубо спросил я.

— Скорее агентом, — улыбнулась она. — Разумеется, когда Траски взял меня к себе, я порвала с Сальваторе все связи. — Взгляд ее смягчился. — Одно время мне казалось, я сумею забыть и салон, и шлюх, и полицейских, и уголовников, и всю ту распроклятую жизнь…

— Могли бы и забыть, что вам мешало!

— Зато теперь я свободна по-настоящему. Вольна делать что пожелаю.

— И вы желаете заполучить изумруд Гастерфилда, — вздохнул я.

Она согласно кивнула. Мы в упор изучали друг друга. Я не стал допытываться, на черта он ей, этот камень. И без того было ясно.

— Сколько вы хотите за него, Робертс? — Она перешла на шепот. — Двух миллионов вам мало? Назовите вашу цену. Уверена, мы с вами поладим.

— Если вам удастся заполучить изумруд, вы станете полноправной наследницей Траски. Сразу покажете всем, на что способны: раздобыли сокровище, которое не давалось в руки даже такому прожженному типу.

— Вам-то до этого какое дело? — Глаза ее сердито блеснули. — Назовите свою цену, и точка.

Я не хотел повышать голос, но гнев захлестнул меня.

— Вы расправились с Марсией Коллерос, предательски подставили под пули Траски, натравили на меня Ди Маджио. Думаете, я круглый идиот? Едва только я выпущу изумруд из рук, и моя жизнь гроша ломаного не будет стоить. С отцом вашим, — я назло ей подчеркнул это, — нам бы удалось заключить сделку. Он был по-своему честен, и, если что-то обещал, на его слово можно было положиться. Вам же я не поверю, скажи вы даже, будто я умен и красив.

— Тогда зачем вы меня сюда вызвали? — злобно прошипела она.

Я сунул руку в карман. Она отшатнулась, словно в страхе, что я вытащу хлыст. При виде густо исписанного листка бумаги на лице ее отразилось недоумение.

— Здесь ваше чистосердечное признание, — пояснил я. — Возможно, детали неточны, но в основном все соответствует действительности. Что и послужит залогом моей безопасности. Вы подпишете бумагу, я спрячу ее в надежном месте, а уж потом мы с вами приступим к переговорам.

— Это вы принимаете меня за идиотку! — Она хотела встать, но я вовремя схватил ее и рывком пригнул к земле. Если ее охранники пожаловали с ней не в качестве почетного эскорта, то сейчас им было самое время вмешаться. Я метнул взгляд в сторону лимузина с затемненными стеклами. Он стоял по-прежнему неподвижно, словно внутри не было ни души.

Едва только я осознал этот факт, как тотчас бросился на землю. В ходе всей этой истории я допустил такое количество промахов, что и половины хватило бы, чтобы обеспечить мне достойную эпитафию. Но из всех просчетов этот был крупнейший. Два раза в течение дня угодить в одну и ту же западню — для этого нужен особый талант! А чтобы два раза подряд ставить одну и ту же ловушку, надо обладать чудовищной наглостью или быть уверенным в непроходимой тупости противника. Явно подозрительный автомобиль, отвлекающий внимание, и парочка бандитов, которые, подобравшись пешим ходом, совершат без помех свое черное дело.

Раздался негромкий, глухой хлопок; не будь на вершине горы столь невероятной, неземной тишины, я бы вообще его не услышал. От скалистого выступа отлетел осколок — примерно в том месте, где секундой раньше находилась моя голова. Я перекатился на спину и рывком повалил на себя девицу.

Любопытно, как бы вы поступили на моем месте? Возможно, повели бы себя по-рыцарски — и сдохли бы среди раскаленных от зноя скал. Развернись я, чтобы ответить на выстрел, мне тут же была бы крышка: затаившийся снайпер тем временем преспокойно подстрелил бы меня. Попытайся я перебежать, результат был бы одинаков, разве что пулю я схлопотал бы в спину.

Любопытно, как бы поступил я сам, знай я заранее, что мой маневр все равно не остановит стрелков. Но такого кошмарного исхода я и предвидеть не мог. Я выглянул из-за белокурой головки, которая трепыхалась, точно рыба на крючке. На фоне неба вырисовывались контуры человеческой фигуры, вновь раздался глухой хлопок выстрела, и тело прикрывавшей меня девушки резко дернулось. Целиться было некогда, я пальнул наугад, и человеческая фигура исчезла из виду. Я лежал не шевелясь. Недвижно лежала и Амалия, лишь конвульсивная дрожь свидетельствовала, что она еще не окончательно рассталась с жизнью. Я ощутил на груди липкую, теплую влагу. Амалия невнятно прохрипела какие-то слова — я не разобрал, что именно, — а моих душевных сил хватило лишь на то, чтобы шептать ей в утешение бесполезные благоглупости. И пока я лежал под умирающей девушкой, глаза мои непрестанно обшаривали округу, выискивая цель. Когда конвульсии затихли, я осторожно приподнял бездыханное тело и выкатился из-под него. На сей раз выстрел прогремел устрашающе громко — с не меньшей силой, чем пальнул перед этим мой тридцать восьмой калибр. Не переставая катиться кубарем, я послал пулю в том направлении, откуда прогремел выстрел. Вероятно, я промазал, как и мой противник, но зато получил небольшую передышку. Я вскочил на ноги и, пригнувшись, метнулся за скалу. Обнаруженные там следы крови доставили мне некоторое удовлетворение: по крайней мере одного бандита удалось зацепить. Не сказать, чтобы я так уж горевал по Амалии, и все же не прочь был вытереть подошвы о труп ее убийцы.

Я побежал дальше, стараясь держаться вблизи дороги. На миг взгляду моему открылся автомобиль с затемненными стеклами. Дверца его была распахнута, рядом стоял широкоплечий субъект в солнцезащитных очках и с мощным пистолетом наизготовку. Затем каменный выступ вновь скрыл от меня автостоянку. Я не видел своих преследователей, они, вероятно, тоже не видели меня, но знали, где приблизительно я могу находиться. Не вызывало сомнения, что рано или поздно меня загонят в угол, и чем отчаяннее будут мои попытки спастись, тем легче будет моим недругам совладать со мной.

Внезапно бросившись на землю, я развернулся лицом к преследователям и затаил дыхание. Подыскал камень, чтобы прочнее опереться правой рукой, и, как только бандит высунулся из-за скалы, мгновенно выстрелил. Тот даже не успел испугаться, а я снова скользнул вперед. Знать бы, какие силы против меня выставлены… Но я не знал, и этот пустяк меня слегка тревожил. Я решил подобраться как можно ближе к дороге. В туфлях на резиновой подошве я ступал по камням совершенно бесшумно. Возможно, рядом со мной, позади меня или несколькими метрами выше точно такими же бесплотными тенями крадутся другие люди, и я точно так же не слышу их шагов, как и они — моих.

Снова показался автомобиль. Охранник встревоженно крутил башкой, обшаривая взглядом скалистые выступы вокруг. Я ему не завидовал. Он представлял собой идеальную цель, напоминая подставленную под удар шахматную фигуру, которую защищает лишь то, что побивший поплатится другой фигурой. Мне не составляло труда подстрелить его, но тем самым я выдал бы свое местоположение. Возможно, именно этого и ждали мои враги. Откуда им было знать, что хотя я в пылу схватки стреляю не раздумывая, но пока еще не пал так низко, чтобы на трезвую голову прикончить беззащитного человека.

Допотопные трюки обладают одним удивительным качеством: их можно всякий раз пускать в ход по новой. Враги сегодня дважды скормили мне одну и ту же приманку, а я решил на пробу разок бросить в сторону камешек. Расчет мой был элементарно прост: если человек так нервничает, как тот охранник у машины, он непременно клюнет на удочку. Осторожно подобрав с земли осколок камня, я отбросил его низом и вбок, но не с размаху, чтобы не привлечь к себе внимания излишне резким жестом. Камешек приземлился метрах в четырех от меня. Ударился о землю он тише, чем я рассчитывал, но у того субъекта оказался тонкий слух, к тому же обостренный чувством страха. Одним-единственным плавным движением он развернулся в ту сторону, откуда раздался шорох, и выстрелил, как и положено по всем правилам. Я подбросил ему еще пару камешков. В ответ он выпустил еще одну пулю и осторожно, держа оружие наизготовку, стал приближаться ко мне. Я замер, не шевелясь, даже затаил дыхание, чтобы ничем не выдать себя. Молодчик опасливо подбирался к тому месту, куда упали камешки. Не оставалось сомнений, что и другой преследователь крадется туда же. Конечно, если у него хватит предусмотрительности, то он не попрет в открытую, а сперва оглядится с верхушки какой-нибудь скалы. Я держал в поле зрения три таких точки, откуда бы подбирался сам, очутись я на его месте. Сначала я заметил его волосы: словно жухлая трава выросла вдруг на верхушке скалы. Затем показалась и вся голова — в десятке метров от меня и метрах в семи от того места, куда я заманивал их. Мне отчетливо было видно настороженно-недоверчивое выражение его лица. Если бы его дружок не открыл пальбу, этот хитрец не попался бы на уловку с камешком. Но напарник его выстрелил, и у него не оставалось другого выхода, кроме как поспешить На подмогу.

Для начала я пальнул в того типа, что до последнего держался возле автомобиля. Он мигом плюхнулся наземь, успев, однако, разок бабахнуть для острастки. Выстрелил в свою очередь и желтоволосый, и пуля цокнула где-то неподалеку от его распластавшегося дружка. Стараясь ставить ноги бесшумно, я отступил назад. Автомобиль на дороге зазывно манил распахнутой настежь дверцей. Если это западня, то подстроена она настолько ловко, что я, считайте, попался. Выскочив на дорогу, я припустил во всю прыть. Позади раздался выстрел, и я похолодел от ужаса, однако ноги мои по инерции несли меня вперед. Я удивился, не услышав рядом свиста пули, и понадобилось несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что мишенью служил вовсе не я. Вскочив в машину, я захлопнул за собой дверцу и вздохнул с облегчением: надо полагать, эту тачку задумали как пуленепробиваемую. Я включил зажигание и не стал гадать, с каким счетом закончится перестрелка в горах. По всей вероятности, шустрые парни быстро разберутся, что перепутали цель, но я к тому времени умотаю далеко.

Я мчал по серпантину дороги с рискованной скоростью, на какую только мог отважиться. Громоздкий лимузин вызывал обманчивое впечатление, скорость ощущалась в нем меньше, из-за этого я дважды чуть не сорвался под откос. Но, судя по всему, и повороты здесь оказались более плавными, чем я полагал, а может, просто денек выдался везучий. Спустившись с горы, я сбросил скорость и скрылся от своих преследователей в лабиринте городских улочек. Путь мой вел к дому Мэри Харрис. Не доезжая двух перекрестков, я отыскал место для стоянки и перестраховки ради еще изрядно попетлял пешком. «Хвоста» не было, на малолюдных улицах я бы его обнаружил.

Эми дома не оказалось. Квартира без нее выглядела пустой, как любовное послание, составленное по шпаргалке. Я не мог взять в толк, куда она подевалась, ведь мы твердо условились, что она дождется меня. Сбросив ботинки, я плюхнулся на кровать, прихватив с собой телефонный аппарат. Ди Маджио я застал на месте, из чего следовало, что слух о перестрелке в горах пока еще не дошел до полиции. Что ж, зато дражайший Сальваторе узнал новость, можно сказать, из первых уст. Пораженный донельзя, он молчал, и мне казалось, я слышу, как завертелись шарики в его хитром мозгу.

— Не надейтесь, что удастся повесить на меня и это дело, — подстегнул я его мыслительный процесс. — Признание Амалии записано на магнитофон. — Само собой, при своей дури я не сообразил сделать магнитофонную запись, но вдруг Ди Маджио лучшего мнения на мой счет. Кстати сказать, магнитограммы суд не считает уликой, однако показания девицы напрочь перечеркнули бы карьеру Ди Маджио.

— А где изумруд? — поинтересовался он.

— В надежном месте, — ответил я, не переставая терзаться неотступной мыслью, куда же могла запропаститься Эми.

— Что вам стоило подождать до завтра? — вяло промямлил Ди Маджио. Но чуть погодя снова взбодрился: — Значит, Амалия прикончила Марсию Коллерос?

— Да. И она же подставила под пули Траски, — сообщил я, словно ему это было неизвестно. Требовалось дать ему возможность перестроиться. Перепродажа изумруда сорвалась, осталось сделать ставку на профессиональный успех: свести концы с концами и продемонстрировать общественному мнению блестящие результаты полицейского расследования. Молодчики из шайки Беннета убивают Мэри Харрис и Сэмми Николсона, приемная дочь Траски расправляется с Марсией Коллерос, а сам Траски подсылает своих людей убрать Беннета (кстати, невелика потеря). Затем дружки Беннета по наводке Амалии убивают Траски, а девица гибнет во время бандитской перестрелки — если очень постараться, то, может, удастся списать ее. смерть тоже на счет шайки Беннета. Если в результате такого расклада Ди Маджио (а вкупе с ним и капитан Виллис, которого Сальваторе скорее всего возьмет в компанию) не заделается национальным героем, то другого такого шанса ему больше не представится до скончания века.

Мы в два счета обо всем договорились. Ди Маджио по возможности выводит меня из участия во всех эпизодах, а где не получится, скажет, что я действовал по его указке. Я же со своей стороны выкину из памяти все, о чем мне не следует знать.

Я положил трубку. От Эми по-прежнему ни слуху ни духу. Мною овладело дурное предчувствие. Неужели ее схватили? Нет, этого не может быть, уговаривал я себя, при этом понимая, что ничего невозможного тут нет. Кое-кто мог догадаться заглянуть сюда в поисках Эми. Амалии Траски я позвонил по прямому номеру, обнаруженному мной в записной книжке Мэри Харрис. А уж в чем другом, но в сообразительности Амалии нельзя было отказать.

Сил моих больше не было сидеть в пустой квартире и ждать. Сломя голову я помчался к тому месту, где оставил автомобиль с затемненными стеклами, и плюхнулся на водительское сиденье. Я понимал, что совершаю сущее безумие, но если тебе перевалило за двадцать и еще не стукнуло сто, то человеку свойственно время от времени совершать подобные безумства. Я знал одно-единственное место, где мафия Траски в случае надобности прячет людей. Если Эми угодила им в лапы, пожалуй, я застану ее там.

Я мчал, как полицейский на обед, только что не пугал прохожих сиреной. Мысли мои кружили вокруг Эми: вот она свежекрашенной брюнеткой появляется на пороге забегаловки, вот своей волнующей скороговоркой заявляет, что готова внести за меня залог, вот она ласково обнимает меня… Затем внезапно, против воли, перед моим мысленным взором возник озлобленный неудачами старик-фермер и его молодая жена. В мозгу — возможно, под воздействием бешеной гонки, а может, на почве волнения — зароились эротические видения. Эми и та женщина с фермы как-то смешивались в фантазии и переплетались воедино, и при этом мои зрение, слух и напряженное внимание были прикованы к серой полоске асфальта впереди, и я каждой клеточкой своего существа отзывался на малейшие изменения в транспортном потоке, влекущем меня за собой. По пути я остановился у бензоколонки, чтобы позвонить на квартиру Мэри Харрис. Трубку никто не снял, что меня, впрочем, ничуть не удивило. В туалете я ополоснул водой разгоряченное лицо, выпил у стойки чашечку кофе и снова пустился в путь, по новой обгоняя те самые машины, которые оставил позади еще до бензоколонки.

Через час я прибыл на место. Ферма казалась совершенно вымершей. Вечерний воздух был густо напоен ароматом апельсиновых деревьев. Издалека доносился какой-то равномерный гул — должно быть, работающей динамо-машины. Не вылезая из автомобиля, я надавил на клаксон. Если в доме есть хоть одна живая душа, то при виде лимузина Траски кто-то да должен выйти.

В первый момент я просто ее не узнал. За день-два женщина постарела на несколько лет. Разорванное в клочья платье висело на ней как на вешалке, волосы слиплись сальными прядями, лицо напоминало персонаж фильма ужасов, синяки усталости под глазами уступили место свежим «фонарям». Сунув пистолет в кобуру под мышкой, я выбрался из машины. Женщина уставилась на меня пустым, невидящим взглядом, и у меня не было уверенности, что она узнала меня.

Я подошел к ней. Эротические мечты развеялись без следа, оставив место лишь жалости и отвращению.

— Привозили сюда девушку? — спросил я.

— Убей его! — взмолилась она. — Убей, иначе он убьет меня.

Схватив женщину за плечи, я с силой встряхнул ее. Похоже, даже мышцы ее стали старчески дряблыми.

— Убей его, — вновь повторила она. — Ты всему причиной. Если бы ты не появился…

— Явился бы кто-нибудь другой, — парировал я. Выпустив женщину, я вошел в дом. Похоже, здесь не было посторонних, только эти двое со своей взаимной ненавистью. На кухонном столе стояла бутылка спиртного, рядом — немытые тарелки и стаканы. Повсюду грязь, две лампочки перегорели, но, по всей видимости, полумрак не раздражал хозяев и не подсказывал им мысль вкрутить исправные лампы. Я вспомнил, как выглядела эта кухня, когда я впервые побывал здесь. Нет, посетителей в доме не было!

Значит, и мне здесь делать нечего. Я повернул было к двери и замер как вкопанный.

На пороге стоял старик. В нем я не подметил какой-либо резкой перемены, он выглядел таким же враждебным и жестоким, как и в первое мое посещение. Жалкое подобие человека, некогда обладавшего недюжинной силой. В руках он держал охотничью двустволку.

Свидетельствую по опыту: если вам слишком часто угрожают оружием, со временем начинаешь привыкать. И все же охотничье ружье — не шутка. Угоди пуля, к примеру, в плечо, и, считай, вся рука пропала. С расстояния в два метра старик не промахнется даже в случае, если высосет еще одну бутылку спиртного, кроме той ополовиненной, что стоит на столе. А для того, чтобы я мог вышибить у него оружие, он находился слишком далеко от меня.

— Ага, попался! — злорадно процедил он. Я промолчал. В конечном счете старик прав: я действительно попался. — Та потаскуха свое получит, — сладострастно заверил он меня. — А сейчас твой черед.

— Чего это вы так взбеленились? — поинтересовался я. — Небось не я первый…

— Зато будешь последним! — ухмыльнулся он. В какой-то степени я понимал его. У старика не осталось другой радости в жизни, кроме как мучить свою жену, а я позволил подвести под его жестокость моральную базу. — Будешь последним, кто смотрит на меня как на пустое место, кто заявляется сюда как полноправный хозяин и распоряжается моим домом, едой-питьем и моей женою.

— Полно травить мне душу! — Я сделал шаг ему навстречу.

— Стой! — заорал он, и мускулы на его руках угрожающе напряглись. Если он хлебнул спиртного хотя бы в том количестве, какого недоставало в початой бутылке, он мог спустить курок в любой момент, когда ему стукнет в голову.

— Разрешите хотя бы присесть? — спросил я.

— Не только присесть, а даже прилечь, — злобно ухмыльнулся он. — Все равно тебе отсюда не уйти, приятель.

Я прошел к столу, избегая излишне резких движений. Нельзя забывать, что этот старый пьянчуга на заре своей карьеры активно промышлял грабежом банков и ему несложно смекнуть, что ты сам намерен подстрелить его. Я отыскал пустой стакан, взял бутылку и налил себе спиртного. Старик собирался что-то сказать, но я запустил в него бутылкой и мигом слетел со стула.

Ружейный выстрел громыхнул с такой оглушительной мощью, словно над ухом пальнули из пушки. Я не стал играть в поддавки. Пистолет очутился у меня в руке в ту секунду, когда я перекатился на спину. Чуть приподнявшись, я выстрелил. С такого близкого расстояния я тоже бью без промаха. Правда, пуля тридцать восьмого калибра не наносит столь сокрушительных ранений, как охотничий заряд, зато близкая дистанция дает преимущество.

Я поднялся на ноги. Старик еще был жив, насколько жив — определить я затруднялся, а осмотреть его всерьез было некогда. Жена тигрицей набросилась на него, колотила его обеими руками и вопила, как разъяренная фурия. Я попытался оттащить ее от старика. Резко развернувшись, она ткнула в меня ножом. Мне стало жаль ее: действуй она обдуманно, она выбрала бы не этот короткий нож с широким лезвием, а другое, более подходящее орудие. Женщина проворно увернулась, и я не успел перехватить ее руку. Отскочив в сторону, я пнул ее в лодыжку. Она вскрикнула от боли и осела всем телом. Подхватив под мышки, я усадил ее на пол и вырвал из рук нож.

— Ты что, совсем спятила? — прикрикнул я на нее и повернулся к старику. Тот уже не дышал. Лицо и шея его были испещрены широкими, короткими резаными ранами.

Я хлебнул из стакана глоток спиртного. Горло обжег отвратительный самогон домашнего изготовления; думаю, он способен был бы растворить золото.

— Одевайся! — велел я женщине, а сам нагнулся и поднял бездыханное тело. Под тяжестью сгибались колени, хотя мне удалось перебросить тело через плечо, и я стоял, выпрямив спину, точно штангист. Затем я побрел к лимузину. Затолкал мертвеца на водительское сиденье и вернулся в дом за двустволкой. Я знал, что лимузин пуленепробиваемый, но знал также, что и в нем должны быть уязвимые места. Отвинтив колпачок бензобака, я взял на мушку маленькое круглое отверстие. Отошел метров на десять и долго целился, чтобы не промахнуться: уж очень мала была цель. Затем спустил курок. Автомобиль занялся пламенем, тело старика, всей тяжестью навалившееся на баранку, лизали огненные языки.

Я не питал излишних иллюзий. Полицейских можно было водить за нос максимум сутки, внушив им, будто старик заживо сгорел в машине. Более тщательная экспертиза без труда установит истину, и останки, как бы они ни обуглились, истину эту все равно не скроют. Единственное, на что я уповал, — лимузин Траски: возможно, и эту потерю удастся списать за счет разгоревшейся схватки между гангстерскими бандами.

Я скорее почувствовал, нежели услышал, как женщина подошла ко мне. Она нарядилась в белое платье, аккуратно причесалась и воткнула в волосы белый цветок. Вид у нее был торжественный, словно у языческой жрицы после свершения огненного обряда. Женщина прильнула ко мне, я вновь ощутил упругость и зазывную теплоту ее тела и оттолкнул ее от себя.

Машина хозяев стояла в сарае за домом — старенький «шевроле», способный вызвать насмешки даже у мальчишек-подростков. Не то чтобы древняя рухлядь, чтобы считаться «ретро», просто курьезно смешная. Зато автомобильчик был на ходу. Ехали мы молча. Дорогой я внушал женщине, что она должна говорить полицейским. Дом свой они, как правило, сдавали. Кому — она не знает, все дела вел муж. Сегодня вечером к дому подъехал автомобиль, которым обычно доставляли постояльцев. Однако прибыл лишь один человек. Мужчина этот сказал, что приехал предупредить хозяев: их договоренности конец, гостей больше не надо ждать. Муж ее в это время был пьян и поднял крик, что не намерен из-за чьей-то прихоти подыхать с голоду, ему, мол, обязаны помогать и он не позволит обращаться с собой как с бездомной собакой. От слов перешел к делу, схватил охотничью двустволку и, держа мужчину под прицелом, приставил ему к горлу нож: хотел, чтобы тот взял свои слова обратно. Мужчина изловчился и, выкрутив руку, отнял у старика нож. Они сцепились в драке, затем муж разрядил в незнакомца двустволку, а тот в свою очередь ответил выстрелом из пистолета. Версия выстраивалась вполне правдоподобная, даже жаль, что в действительности все случилось не так. Теперь оставалось связать концы с концами. Итак, незнакомец затолкал труп старика в свой автомобиль и запалил его. Затем позвонил по телефону, куда — она не знает. Примерно через час подъехал еще один автомобиль, на котором и отбыл незнакомец. Что за автомобиль? Вроде бы такой же большой и темного цвета, а в марках она не разбирается. Что было потом? Ей стало страшно одной в доме, она села в свою машину и покатила прочь, куда глаза глядят, лишь бы подальше от проклятого места.

В отличие от нее мне было не все равно, куда ехать. Девять часов вечера, я знал, что банки уже давно закрыты, и все же направился в деловую часть города. Что касается женщины, я понимал, что ее версия звучала бы куда правдоподобнее, вызови она полицию без промедления, но мне хотелось, чтобы она немного пришла в себя, да и сам я должен был выиграть время. Мы сидели бок о бок, как два абсолютно чужих человека, а ведь нас связывала ночь любви и совместно пролитая кровь ее мужа. Я бросил на нее взгляд искоса. Она ответила мне взглядом и горько усмехнулась. Я вновь сосредоточил свое внимание на дороге. Стемнело, и пока мы не выбрались на основную магистраль, мчались по проселочной дороге, словно вдоль глухого темного коридора. Изредка мигал красноватый огонек сигнального фонаря: должно быть, кто-то из местных фермеров решил наведаться к соседу; иногда вдали от дороги мелькали освещенные окна домов. А затем началась автострада: слепящие огни рефлекторов, цепочки придорожных фонарей, громады доходных домов, магазины, рестораны, бары, кинотеатры…

В одиннадцать мы подкатили к банку. Вокруг — ни души. Я вылез из машины и направился к дверям, сам не зная зачем. Бездумно уставился на круглосуточно работающий автомат, где можно было разменять деньги. Но ни денег, ни чеков у меня не было.

— Ищете кого-то?

Я обернулся. Передо мной стоял невысокий, худенький пожилой человек в форме охранника и с кобурой у пояса.

— Вы здесь сторожем? — задал я излишний вопрос.

— Ага. Желаете разменять деньги?

— Нет, — досадливо отмахнулся я. — Просто надеялся тут встретить кое-кого.

— Девушку, не так ли? — заговорщицким тоном поинтересовался он, а затем бросил недоверчивый взгляд на сидевшую в машине женщину.

— Верно, девушку, — подтвердил я.

— Волосы черные, распущены по плечам, — подхватил он. — Ноги длинные, стройные, талия тонкая… Словом, такая красотка — залюбуешься.

Я согласно кивнул.

— Значит, вы ее видели?

— Она просила вам кое-что передать, если, конечно, вы и есть ее приятель. Но она вас очень точно описала. Как ваша фамилия?

Я все понял. Текст ее устного послания был мне известен заранее; так больной по выражению докторского лица угадывает диагноз и все же переспрашивает, уточняет, подстегиваемый неким извращенным желанием услышать приговор самому себе.

— Моя фамилия Робертс, — хрипло произнес я.

— Она просила передать: сожалеет, мол, что так вышло, но вы ее поймете. — Охранник снова бросил взгляд на сидевшую в машине женщину и добавил: — Я смотрю, найдется кому вас утешить.

— Да, найдется…

Махнув ему рукой на прощание, я побрел к старенькому «шевроле». На лице женщины застыло выражение апатии. Я знал, что она готова отправиться со мной на край света — пешком или в этой убогой колымаге, не задавая вопросов, куда и зачем. Правда, у нее нет драгоценного камня стоимостью в несколько миллионов. У нее нет абсолютно ничего за душой, нет даже будущего — если полицейские не слезут с нее, и она потеряет голову или запутается в собственных показаниях. Тогда и для меня наступят тяжелые времена… Я сел рядом с ней в машину и погнал к дому. Из квартиры я позвоню Ди Маджио. Само собой, он не обрадуется еще одному сюрпризу, но придется ему проглотить и эту пилюлю; в рамки нашей договоренности это вполне вмещается. А затем я усядусь в ванну с теплой водой и погружусь в дрему. Я буду дремать, пока мягкие, чуткие пальцы не примутся массировать мое тело. Тогда я забуду эту роковую цепочку убийств и предательств, забуду про изумруд и миллионы долларов, забуду задушевный милый голос, взволнованной скороговоркой предлагающий внести за меня залог.

Мне многое предстоит забыть.

Валентин Королев

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

© Валентин Королев, 1992.

В три года я мечтал стать машинистом и водить такой же огромный, пыхтящий сладким туманом романтики паровоз, как те, что громко свистели на либавском вокзале, куда водила меня на прогулки мама.

В пять лет я не чаял души в соседе-пожарнике, который в золотом, причудливо изогнутом на затылке шлеме приезжал домой на сверкающей ярко-красной машине с серебряной лестницей и звонким колоколом.

На помню, был ли я октябренком, но в соответствовавшие этой партийности годы, и в бывшем Кенигсберге, и в бывшем Пиллау, владел дотами, землянками и складами всех образцов стрелкового оружия и военной амуниции советского и германского производства, как и многие другие пацаны послевоенных пригородов, изрытых траншеями, снарядами и авиабомбами.

Я любил море, боевые корабли и матросов, которые, вместо того чтобы пить в увольнении водку, большими компаниями приходили в наш сад на Судостроительной улице полежать на траве, поесть несметных яблок и отведать домашней снеди со стола своего командира.

В одиннадцать я услышал с пластинки «Караван» Дюка Эллингтона в исполнении Роэнера и влюбился в трубу. В двенадцать играл на ней в школьном духовом оркестре, а через несколько лет — на танцплощадках Северодвинска, в котором все знали друг друга в лицо. Отсутствие в те годы класса трубы в местной музыкальной школе я воспринимал едва ли не как трагедию, и до сих пор, как о неисправимой ошибке, вспоминаю свой отказ играть в городском эстрадном оркестре (семья уезжала в Москву, где родился и до службы на флоте жил отец).

В столице я выучился на водолаза и два года с перерывом на матросскую службу на Северном и Черноморском флотах доставал из московских водоемов больших и маленьких утопленников. Здесь, по примеру коллеги и приятеля Васи Мещерякова, написал заявление в Высшую школу КГБ и вскоре стал чекистом в отличие от Васи, имевшего, по его словам, тетку во Франции.

Не так давно я видел Васю по телевизору — здорового, мужественного, немного погрузневшего с той поры водолаза, без тени сожаления в глазах о содеянном им в этой жизни.

Нет, что ни говорите, а тетка во Франции — это не так уж плохо. А может, даже очень хорошо. Не будь ее, не было бы теперь у Васи этих честных добрых глаз. И не было бы таких рук — тоже добрых и чистых, возвращающих земле текущий между пальцами прах утопших. Ни глаза, ни руки, ни мысли его никого больно не жалили, осталась голова на плечах, и не утратилось ощущение собственной нужности.

Я выбирал сам. Был неуправляем и доверчив одновременно. Всей душой внимал книжкам и кинематографу. Верил, что власти предержащие, даже если они в чем-то и ошибались, в целом были честными и порядочными людьми, желавшими всем нам светлого будущего. Я шел бороться с «закоренелыми врагами социализма», заполонившими пять шестых обитаемой суши и «посягавшими на счастье» моей родной одной шестой. И не верил отцу, наглядевшемуся на морских особистов и убежденному, что КГБ — рассадник лжи, бездарности и интриганства…

Уже давно нет паровозов; пожарники не звонят в колокола, носят некрасивые армейские каски, ездят на блеклых автомобилях и никогда не знают, где взять воды, чтобы потушить огонь; флотские офицеры крадут из матросских посылок колбасу; ни один музыкант не играет «Караван» на двух трубах. Может, это оттого, что я много лет творил зло, пишу банальные стихи и прихожу на Арбат, чтобы продать их там по рублю за штуку. И я кладу трешник в жестяную банку арбатского секстета за то, что его «Караван» больно жалит мне душу.

В.К.

Сентябрь 1990 г.

Предисловие

Эта история произошла в те времена, когда наш народ в едином порыве шел к высотам развитого социализма, когда всеобщее дело считалось личным делом каждого, а личное дело каждого имело секретный номер в КГБ.

Вместе с тем отдельные отщепенцы, в жилах которых все еще текла наследная кровь гнилой интеллигенции и прочих недобитков, не желали мириться с дарованной им Великим Октябрем объективной реальностью, отражавшей всю многогранность марксистско-ленинского учения и притязаний современных руководителей КПСС на научность своих трудов.

Численность, демография и этнография отщепенцев вызывали озабоченность у капитанов коммунистической идеологии и беззаветно преданных им сотрудников компетентных органов, воплощавших в себе характерные черты предыдущих поколений, щит и меч предержащих.

Ни для кого не секрет, что победа в наступательном бою предполагает как минимум троекратное численное превосходство над противником. В соответствии с этим постулатом воинского искусства развивались органы государственной безопасности. Ибо и дураку было понятно, что сохранить немеркнущие социалистические ценности и поддержать трудовой энтузиазм широких народных масс можно было только лишь силой.

В органах КГБ ни на один день не прекращался поиск путей повышения эффективности наступления на отщепенцев одновременно на всех фронтах. Вычертить линии этих фронтов не представлялось возможным ни на физической, ни на климатической, ни даже на политической карте СССР. Специфика периода состояла в том, что в битве за идеалы противнику удалось навязать чекистам очаговую тактику. Невидимая глазу простого обывателя война шла повсюду — на научных симпозиумах, в курилках НИИ, на театральных подмостках и даже в постелях. И только комплексный, творческий подход советских чекистов к данной проблеме позволял им отслеживать границы и динамику на многочисленных театрах военных действий по структурным схемам и плановым отчетам органов КГБ.

Создавшиеся условия настойчиво диктовали необходимость неуклонного роста численности оперативных работников, агентов и, конечно же, коммунистов — руководителей КГБ. Однако не везде и не всегда количество отщепенцев достигало масштабов, соответствовавших наступательной мощи выдвинутых против них специальных сил и средств. Это только распаляло боевой задор последних. Кипучий творческий потенциал и скрытые резервные возможности чекистов позволяли им дни и ночи проводить на больших дорогах истории, приводя оперативную обстановку на них в строгое соответствие с идеалами социализма и перспективными планами руководства КГБ.

Эта кропотливая работа предъявляла особые требования к личным и деловым качествам сотрудников и агентов — правофланговых стройных колонн творцов светлого будущего. Совершенствовались старые и рождались новые методы их неустанной и — что уж греха таить — часто неблагодарной деятельности. Ее нравственные основы повергали в ужас отщепенцев. От коммунистов и сочувствовавших они держались в строгом секрете. Страна шла к высотам социальной справедливости.

В украшенных праздничными транспарантами и разноцветными воздушными шариками шеренгах практиков социализма, проходивших мимо гранитных гнезд и трибун теоретиков, не было чужаков. Еще на дальних подступах к восковой кукле Вождя, с интересом разглядывавшей подошвы импортной обуви попиравших ее тело трибунов нации, отщепенцев выдергивали из колонн бдительные правофланговые. Они брали чужаков за грудки и отправляли туда, куда Макар телят не гонял. Груди же честных советских граждан распирало от радости за оказанное им доверие существовать. Из широких штанин и футляров музыкальных инструментов вынимали они свои кровные поллитровки и мерзавчики, разливали сверкавшее на солнце их содержимое в складные пластмассовые стаканчики и выпивали на глазах правофланговых, ни чуточки их не стесняясь и даже предлагая составить компанию. Ведь те тоже были людьми и тоже шли вперед, не считаясь ни с личным временем, ни с временными трудностями на марше. И казалось, не было в колоннах никого, кто воспринимал бы этот марш как сугубо личное дело.

Сов. секретно

Экз. № 1

Аттестация

на агента «Циник», личное дело № 27643

(Фрагмент)

Агент «Циник»

— Клест Ефим Борисович, беспартийный,

по национальности еврей, с неполным высшим образованием —

завербован Особым отделом КГБ СССР в/ч 3276 в период срочной службы для проверки и разработки военнослужащих, подозревавшихся в причастности к подготовке и совершению особо опасных государственных преступлений. При вербовке избрал псевдоним «Невский».

Первое время проявлял некоторую пассивность в работе по делу оперативной проверки на «Крота». Активизировался после перевода объекта дела в другой военный округ, что было легендировано перед «Невским» как арест и этапирование «Крота» якобы в результате эффективности работы агента. При этом «Невский» был поощрен деньгами и внеочередным отпуском. В дальнейшем на основании его сообщений были заведены два дела оперативной проверки с окрасками «шпионаж» и «антисоветская агитация и пропаганда», впоследствии переросшие в дела оперативной разработки.

После увольнения в запас агент был принят на связь 2-й службой УКГБ СССР по гор. Москве и Московской области с целью его использования в проверке лиц еврейской национальности, подозреваемых в причастности к агентуре спецслужб противника. При этом инициативно избрал себе псевдоним «Циник».

Ст. оперуполномоченный

капитан П.З.Тараскин

Резолюция начальника службы: «Э.Б.Губанов! Агентами надо управлять, а не идти у них на поводу! Этот — подозрительно архисамокритичен. Его самооценка настораживает. Возможны срывы в работе. Проверьте агента и его родных по учетам. психоневрологических диспансеров. Покажите агента нашим психиатрам. А.Борков».

Резолюция начальника отдела: «Тов. А.А.Хабалову. Прошу исполнить и доложить. Э.Губанов».

Резолюция начальника отдела: «Тов. Тараскину П.З. для исполнения. Аттестацию — в личное дело агента. А.Хабалов».

Нравственная позиция

Глава столичной контрразведки Александр Николаевич Борков не просто любил агентурную работу. Он с головы до пят был пропитан ее сутью, и даже если бы очень захотел, то не сумел бы прожить без нее и дня. Проще говоря, он сам был агентом. Об этом знали все, но делали вид, что не знали, потому что полковник терпеть не мог тех, кто вообще хоть что-нибудь знал. Из этого следовало, что в мире не было человека, который мог рассчитывать на искреннее расположение к нему Александра Николаевича. Он, как никто другой, подходил к занимаемой должности.

Нет, Александр Николаевич не был завербован ни одной из иностранных разведок. С учетом его личных и деловых качеств этот факт вполне можно было отнести к числу наиболее значительных удач спецслужб противника. Сам товарищ Борков так не считал. Он был убежден, что справится с любым порученным ему делом. Поэтому Александр Николаевич немало удивился, когда двое дюжих нью-йоркских полицейских, обнаруживших его за отчаянной попыткой преодолеть в невменяемом состоянии проезжую часть какой-то авеню, принесли полковника в его номер отеля, а не в кабинет директора ЦРУ. Разумеется, если бы они поступили так, как подсказывала ему профессиональная логика, он заставил бы этого директора уважать честь и достоинство советского чекиста. Но поведение вражеских полицейских обескуражило Боркова и надолго поставило его в тупик.

Не менее странным казалось Александру Николаевичу отсутствие оперативного интереса к нему и со стороны французов. Дело в том, что в самом логове страны — участницы блока НАТО, в Париже, жила родная сестра его покойной бабушки — Надежда Львовна Раздольская, эмигрировавшая из России вскоре после известного выстрела крейсера «Аврора». В те исторические дни, как и всю свою оставшуюся жизнь, Надежда Львовна резонно полагала, что ее гимназический роман с блистательным корнетом Коленькой Голощекиным не мог пройти мимо внимания ВЧК. Тем более что уже на второй день советской власти в Питере Коленька был расстрелян подвыпившими революционными матросами за отказ приветствовать их по всей форме. Как профессионал, Александр Николаевич понимал, что опасения его родственницы были отнюдь не безосновательными.

По твердому разумению полковника, современная Франция была обязана кишеть агентами собственных спецслужб и разведок ее союзников. И уж тем более каждый проживавший на Западе русский должен был работать хотя бы на одну империалистическую разведку. И тот факт, что французские спецслужбы не удостаивали Александра Николаевича своим вниманием, он относил на счет их перегруженности повседневной текучкой и бумажной волокитой, которыми хронически страдала вверенная ему московская контрразведка.

Недостойная чекиста родственная связь полковника с заграницей была единственным темным пятном в биографии коммуниста-руководителя. Но во всем большом чекистском коллективе было только два человека, которые знали эту страшную тайну. Одним из них был сам Александр Николаевич, а другим — начальник управления Максим Петрович Бородин. Его-то агентом и был Борков.

Нет, что вы! Никакой подписки о негласном сотрудничестве Александр Николаевич генерал-лейтенанту не давал. Да-да, он был обыкновенным стукачом, даже не дипломированным. Высшего образования у него не было, как, впрочем, и у Максима Петровича, поскольку до КГБ они оба служили по партийному ведомству. А там, как известно, в цене не образование, а ум, честь и совесть коммуниста. Этот принцип подбора и расстановки кадров позволял наиболее совестливым партийцам выдвигаться на самые ответственные посты в науке, культуре, экономике и, конечно же, в органах безопасности страны.

Стучать Александр Николаевич начал еще в детстве. Это, безусловно, помогло ему окончить среднюю школу, ни разу не оставшись на второй год. Полученные в ее стенах первые навыки пионерской принципиальности он успешно совершенствовал сначала на комсомольских, а затем и на партийных руководящих должностях.

Такие, как Борков, всей своей жизнью доказывали справедливость ленинского утверждения о том, что «хороший коммунист есть в то же время хороший чекист».

Непоколебимая вера полковника в грядущее торжество коммунистической принципиальности на всей территории, охваченной бдительным оком Второй службы, и беззаветная его преданность начальнику управления позволили сотрудникам УКГБ за глаза присвоить Александру Николаевичу кличку Агент 001 — на зависть персонажу известных детективных романов Иэна Флеминга, сумевшему дослужиться лишь до седьмой степени доверия.

Как такового личного дела Агента 001 в КГБ не имелось. Но даже скромного интеллекта Александра Николаевича было достаточно, чтобы предполагать наличие у генерала некоторых нигде не учтенных материалов, касавшихся подробностей биографии и времяпрепровождения любимца. И где-то на нейтральной полосе между сознанием и подсознанием полковника время от времени возникало смутное подозрение в заинтересованности Максима Петровича в определенной части законного наследства, светившего начальнику московской спецслужбы в случае смерти его парижской родственницы. Забегая вперед, в скобках заметим, что подозрение это оправдалось, после чего Александр Николаевич сделался заместителем Максима Петровича и получил наконец заветное звание генерал-майора. Злые языки говорили, что решающее слово в деле о наследстве и в вытекавшем из него вопросе о дальнейшем пребывании Боркова в органах КГБ было сказано самим генеральным секретарем и выдающимся литератором современности Леонидом Ильичем Брежневым. С ним когда-то, по совместной партработе на Украине, попивал горилку с перчиком Максим Петрович Бородин. Те же языки утверждали, что от наследства Александру Николаевичу досталась лишь малая толика. Но это было потом. А когда полковник Борков прочитал аттестацию на Циника, он был серьезно озабочен отношением этого еврея к сотрудничеству с органами.

Александр Николаевич искренне полагал, что каждый порядочный гражданин обязан сообщать о всех фактах нарушения «Морального кодекса строителя коммунизма» либо своему непосредственному начальнику, либо сразу в КГБ. Сотрудники и агенты органов должны были доносить вообще обо всем, и с особым рвением в силу их особого социального статуса. Каждого, кто не разделял эту нравственную позицию, полковник считал либо антисоветчиком, либо психически больным. Агент, который относился к наушничеству с оттенком нигилизма, сразу же вызывал у него недоверие.

В силу целого ряда причин Александр Николаевич не был склонен рубить сплеча. Поэтому он счел разумным принять в качестве основной версию о непричастности Циника к враждебной деятельности против СССР. На фоне нравственных критериев полковника эта версия однозначно предполагала наличие у агента психического расстройства.

Он снова задумался. Ему показалось странным, что такие опытные контрразведчики, как Губанов, Хабалов и Тараскин, сами не пришли к этому выводу и не провели соответствующую проверку негласного помощника. Нет, он пока не подозревал этих офицеров в злом умысле. Все они исправно стучали ему друг на друга. Но это, конечно, не было простым упущением оперативников. Здесь была скрыта какая-то более существенная причина.

Серьезный анализ ситуации и социалистическое правосознание заставили его вынести строгий приговор самому себе. Причиной случившегося была его личная недоработка. Видимо, еще не в полной мере настойчиво и целеустремленно воспитывал он своих подчиненных, не достаточно часто делился с ними богатым личным опытом. Из этого надо было сделать самые серьезные выводы.

В себе

(Из личного архива Ефима Клеста)

Всякий раз, уходя в себя, я схожу с ума

и подолгу шлепаю босыми ногами

по лужам своей собственной крови

и смеюсь,

глядя, как играют под луной

брызги красных и белых

кровяных телец,

как шарахаются от них

редкие прохожие моей памяти

и разбегаются по ее закоулкам,

где душно, скользко и темно

от страшных клятв,

заживо гниющих надежд

и рыскающей в их глазах

катастрофической будущности.

Запись на обороте листа: «Для того, чтобы исчезло все отвратительное, надо, чтобы отвратительно стало всем».

Секретно

Экз. № 1

Справка

По учетам психо-неврологических диспансеров ни агент, ни его близкие родственники не проходят.

Обследовавший «Циника» в ходе легендированной диспансеризации эксперт-психиатр ст. лейтенант медслужбы В. Б. Левченко признаков психического расстройства у агента не обнаружил. По мнению специалиста, «Цинику», как человеку, обладающему определенными творческими способностями (пишет стихи), свойственны обостренное восприятие и неординарные оценки. По той же причине возможны проявления тонкой интуиции, характерной для творческих личностей, что может позитивно отражаться на агентурной работе. Однако резкий диссонанс между специфическим восприятием действительности и оперативно целесообразным поведением может стать причиной невроза, ухода агента в истероидные формы поведения: скандализм, алкоголизм, наркомания, половые излишества и др.

Как считает т. Левченко, избранный агентом специфический псевдоним есть семантическое выражение формы самозащиты от лиц, осведомленных о его негласном сотрудничестве с органами КГБ, то есть от оперативных работников.

По мнению специалиста, в глубине души агент презирает доносительство и — как результат — самого себя. Не исключено, что на вербовку пошел в силу чрезвычайных обстоятельств и что первый псевдоним «Невский» был ему навязан.

Тов. Левченко считает целесообразным:

— не давать агенту заданий, резко противоречащих его

внутренним психологическим установкам; в необходимых случаях должным образом легендировать их обоснование;

— как минимум раз в год организовывать психологопсихиатрическое обследование агента.

Официальное медицинское заключение будет выслано в наш адрес дополнительно.

Ст. оперуполномоченный капитан П.З.Тараскин.

Резолюция начальника службы: «Срочно подготовить план политико-воспитательной работы с агентом. А. Борков».

Резолюция начальника отдела: «Надо ознакомиться со стихами агента на предмет изучения его политического лица и возможного их использования в оперативных интересах. Э. Губанов».

Резолюция начальника отделения: «П.З.Тараскин! Что за стихи? Доложите вместе с планом. А.Хабалов».

Контрнаблюдение

— Какого черта мы здесь торчим? — нарушил молчание молоденький водитель «уазика» и, зябко поеживаясь, натянул на руки офицерские рукавицы. Было начало марта, вчера отгудел день международной женской солидарности, а погода никак не желала солидаризироваться с весной. — Понятное дело, если бы мы еще на маршруте «хвост» обнаружили. А теперь-то что? Может, запросим «добро», да в отдел?

— Молодой ты еще, Серега. Многого не понимаешь, — откликнулся старший, поправляя шарф. — Тараскин нам после встречи с Птицыным выпивку обещал. У капитана две банки в портфеле. При мне брал.

— Маловато. Нас с ним трое, да в тех двух машинах целая кодла с лужеными глотками. И у всех после вчерашнего внутренности горят.

— Вот мы его агента до подъезда проводим и слетаем в дежурный гастроном. Тут пять минут езды. Сегодня он до девяти.

Разговор прервал тональный сигнал радиостанции, и приятный женский голос буднично доложил:

— Первый, я Второй. Птицын чистенький, будет у вас минут через пять.

— Спасибо, Второй. Я на месте, — ответил Первый и громко рассмеялся. — Интересно, Зинка сама этих алкашей на мороз вытолкала или это они ее сесть за руль уговорили?

— Сама, — уверенно сказал Серега. — Первый раз, что ли? Она баба добрая. Если и женюсь, то только на такой.

Они еще успели выпить по полстакашки горячего кофе из термоса, прежде чем объект наблюдения показался из-за угла дома на перекрестке со Сретенкой.

Он шел не спеша, втянув голову в плечи и ссутулившись. Переходя на ту сторону, где стоял «уазик», оглянулся назад, проверяясь и одновременно убеждаясь, что на проезжей части машин нет. Минуя темную подворотню, словно нехотя заглянул в ее зев, сделал несколько шагов вперед по скользкому тротуару и вдруг остановился, выпрямив спину и вынув голову из мохерового шарфа. Продолжая держать руки в карманах коротенькой куртки, по-цыплячьи взмахнул локтями и уставился на яркий фонарь, сиявший прямо над аркой, в которую ему надлежало свернуть. Раньше его там не было, или он никогда не горел. Птицын вошел было во двор, но тут его взгляд остановился на защитного цвета «уазике» с заляпанным грязью номером. В безлюдном переулке машина показалась ему чужой.

* * *

— Чего это он затих? — спросил Первого Серега и, интуитивно почувствовав неладное, начал судорожно стаскивать с рук неудобные рукавицы.

— Похоже, что этот гадский фонарь еще при Дзержинском разбили, а наши мужики только вчера в него лампочку ввернули. Рви вперед! Видишь, объект прямо на нас прет?

Включенный еще со времени связи с Зинкой мотор сытно рыгнул, и «уазик», громко фырча, выскочил на Сретенку, где не мешкая повернул направо, на запретительный знак. Эта деталь не укрылась от внимания Птицына.

— Второй! Второй! Ты где, сука, прячешься? Срочно подтянись!

Эфир, разбуженный криком Первого, встрепенулся, заверещал тональными и наполнился перебивавшими друг друга голосами разведчиков, уже было подыскавших укромные дворики под стоянки для своих «коробочек». Ревя моторами, три машины заметались по прилегавшим к Сретенке переулкам. Объекта нигде не было.

* * *

Птицын увидел, как на тем же месте, откуда пятнадцать минут назад сорвался «уазик», остановилась набитая мужиками «Волга» с женщиной за рулем. В том, что это была «наружка», он ничуть не сомневался. Для милиции и мафии он никакого интереса не представлял. В преследовавших его машинах сидели одни русские. Это обстоятельство сняло возникшее у него поначалу подозрение в слежке со стороны сионистской контрразведки, слухи о существовании которой муссировались в еврейских и чекистских кругах. Значит, это были люди Петра Захаровича, разлюбезного его опера, на встречу с которым он сюда приперся.

Выйдя из темного подъезда, дверь в дверь с которым встала машина чекистов, он улыбнулся сидевшей за рулем миловидной, лет тридцати женщине и скрылся в проеме арки, над входом в которую весело горел кем-то заботливо отремонтированный старый фонарь.

* * *

Сводка № 7/1/412

наружного наблюдения за объектом

Птицын

по заданию тов. П.З.Тараскина

(Фрагмент)

Выйдя из метро на ст. «Колхозная», Птицын, проверившись, пошел по ул. Сретенка в сторону пл. Дзержинского, свернул направо в Колокольников переулок и, не оглядываясь, вошел в подъезд известного Вам дома.

Начальник отдела полковник Ю.КЛузгин.

Болото

(Из личного архива Ефима Клеста)

Матово-черная вуаль ночного тумана

скорбно свисает

на тупо блестящий от сырости асфальт

с острых узких плеч переулка,

неподвижно и удивленно торчащих

в тягучем фосфоресцирующем небе.

Небо медленно движется,

цепляясь за кровельное железо,

кромсая себя на длинные фиолетовые полосы туч,

скручивающихся в спираль

вокруг изумрудной луны,

отрешенно висящей

над тощим кривым тельцем переулка,

холодеющим у меня под ногами.

Его грязные, в дождевых потеках

каменные руки,

покрытые желтыми и красными язвами окон,

безжизненно лежат по бокам мостовой.

От них пахнет сырой краской,

из черных арок несет гнилостью и потом.

Я смотрю на этот труп,

колеблемый туманом,

и мне хочется

кощунственно растоптать его ногами,

но я не в силах оторваться

от покосившегося фонарного столба

с выбитыми глазами

как от последней опоры в своей жизни.

Неужели я умру здесь,

на щербатом асфальтовом дне

городского болота,

бестолково цепляясь

за безжизненно торчащую из него

чугунную соломинку?

Ее мокрая ржа царапает руки и лоб,

озноб пробегает по всему телу сверху вниз,

огненным обручем сжимает мошонку,

стреляет в гортань

и крошится по телу мурашками.

Изморозь лезет за воротник

и смешивается с холодным потом на позвоночнике.

Никто на свете не знает, как я сюда попал,

и я тоже этого не знаю…

Явочная квартира «Якиманка»

Время было позднее, и от Петра Захаровича разило пивом и «Беломором».

«Это лучше, чем с утра, когда он источает смесь суточного перегара, пота и мускатного орешка», — думал Фима, раздеваясь в полутемной прихожей, куда падал свет из гостиной. В спальне и на кухне было темно — видимо, хозяйка гостила у дочери по случаю вчерашнего праздника

Обычно, когда он приходил на явку, Наталья Петровна открывала ему дверь на условный звонок, здоровалась и уходила на кухню приготовить чай или что-нибудь покушать для него и Петра Захаровича.

В течение нескольких последних лет представление Фимы об органах КГБ ассоциировалось у него с добродушным лицом содержательницы явочной квартиры и с затрапезной, но с претензией на благообразность физиономией капитана Тараскина.

Встречаться с опером на улице Фима уже давно отказался. Тот всегда норовил назначить рандеву неподалеку от управления. После нескольких встреч Фима понял, что это были штатные, точнее — традиционные места уличных явок, облюбованные чекистами для встреч накоротке, когда не нужно было брать агентурных сообщений и не хотелось тащиться далеко. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы распознать в посетителях этих «точек» коллег капитана Тараскина и агента Циника.

Явочная квартира была небольшой и уютной. Все в ней принадлежало вдовствовавшей Наталье Петровне, для которой тридцатка в месяц от КГБ была некоторым подспорьем к ее мизерной пенсии. Вернее, могла быть. Потому что старушка считала своим долгом потчевать на эти деньги агентурный аппарат капитана Тараскина. Тот, надо отдать ему должное, не раз говорил ей, что этого делать не следует. Ей-богу, Петр Захарович платил бы ей больше, да еще и подбрасывал хотя бы по десятке к праздникам, но он не имел на это никакого права. А Наталья Петровна была застенчива и настолько добросердечна, что порой сама дарила капитану что-нибудь из своих старых запасов или из того, что удалось достать по случаю.

С тех пор как ее дочь вышла замуж и переехала к мужу в Чертаново, Наталья Петровна осталась совсем одна. Из-за больных ног и множества других старческих недугов она уже не могла работать. Лишь изредка выходила с палочкой во двор посудачить со сверстницами, в магазин за покупками, да в поликлинику за рецептами на лекарства. С Петром Захаровичем в ее дом вошли будоражившая сознание государственная тайна и утраченный было смысл жизни.

* * *

— Это от меня Наталье Петровне, — сказал Фима, доставая из заднего кармана брюк коричневый кожаный очешник с египетским орнаментом под золото.

— Спасибо, дорогой. — Опер расстегнул молнию и заглянул внутрь.

— Мин нет, микрофонов тоже, — успокоил его агент. — Разрешите пройти в комнату?

— Валяй, проходи. — Петр Захарович покровительственно хлопнул Фиму по спине маленькой ладошкой, пропустил его вперед и засеменил следом к столу, почесывая при этом проленинскую лысину.

На розовой накрахмаленной скатерти стояла голубая ваза чешского стекла с яблоками и апельсинами. Рядом с ней в хрустальной пепельнице лежали три папиросных окурка. Обычно пепельница была чиста. «Он просидел здесь около часа на связи с „наружкой“, пока я добирался сюда из дома», — подумал Фима.

— Петр Захарович, вы зачем за мной «наружку» выставили? Я же к вам ехал, а не в Израиль. Перестали доверять? — спросил он и несколько секунд с удовольствием наблюдал, как округлялись мутные глаза капитана контрразведки.

Тому надо было честно сказать, что велось контрнаблюдение «с целью выявления возможных фактов расшифровки агента и явочной квартиры», как это было указано в задании «семерке». Или хотя бы соврать что-нибудь по поводу охраны Фимы от происков агентов международного империализма. Но, видимо, Петр Захарович за праздники здорово сдал.

— Т-ты что? К-какая, к хренам, «наружка»? — заикаясь переспросил он, поднимая руки вверх и прикрывая уши плечиками элегантного финского пиджака.

— «Уазик» с двумя мужиками, белая «Волга» с красивой женщиной и, кажется, «жигуленок» цвета белой ночи.

«Жигуль» пролетел по Колокольникову переулку за три минуты до появления «волжанки», вписавшись в схему наружного наблюдения, как представил ее себе Фима.

— Нет, никого я за тобой не посылал. Может, это твои дружки тебя выследили? Ну-ка, расскажи поподробнее.

Записывая в блокнот номера машин и приметы пассажиров, Тараскин в душе материл наружных разведчиков и предвкушал грандиозный скандал, который он им устроит во время сегодняшней выпивки. А сердце интригана шептало ему: «Не переживай. Эти ребята как минимум полгода будут помнить о своем провале и о том, что ты их прикрыл. Разве это не гарантия того, что впредь твои задания они будут предпочитать всем другим?»

Когда и агент, и сердце умолкли, Тараскин закрыл блокнот и огласил свои выводы:

— Думаю, Фима, что ты наблюдал цепочку отдельных, не связанных между собой событий. Но мы обязательно проверим эти факты. А за бдительность благодарю. Молодец. Будь так же внимателен и впредь.

«Ну и несет же от него! — думал Фима, пока капитан, сунув блокнот в карман своей новенькой голубой сорочки, рассказывал ему анекдоты про конспирацию и реорганизацию в КГБ. — Похоже, что скоро этот полукровка сделает из меня антисемита. Интересно, много ли у них евреев? Если все такие, как этот, у сионизма — блестящее будущее. Насколько еврей импозантен в трезвости, настолько в запое он глуп и слюняв. У этого вечно губы мокрые и пенки в уголках рта. Как с ним жена спит? Наверное, когда он ее целует, она о „дне чекиста“ думает. Так у них день получки называется».

— Простите за нескромный вопрос, Петр Захарович, но сколько вы получаете? — неожиданно для собеседника спросил он.

Тараскину не нравился этот дотошный жгучий брюнет с бездонными голубыми глазами. Всякий раз, когда Петр Захарович в них смотрел, ему казалось, что ноги его сводит судорога и он начинает медленно погружаться в горько-соленую бездну иронии. В таких случаях он прищуривал свои зерцала — мутные от систематической пьянки и многолетнего копания в чужих делах, — поворачивал голову вправо градусов на сорок и, косясь на агента из этой позиции, начинал врать или говорить пошлости.

— Чего это ты вдруг о деньгах заговорил? — вопросом на вопрос ответил наставник. На этот раз он изменил тактику: встал, снял пиджак, повесил его на спинку стула, снова сел и уперся глазами в розовую скатерть. Он сразу догадался, к чему клонил агент. Тараскин судорожно шарил в мозгах в поисках лапши, которую ему надо было срочно повесить на уши этому пацану. Словно это он, Тараскин, писал ублюдочные приказы, заставлявшие опер-состав экономить на агентуре. Послать бы сейчас этого нищего к Андропову и посмотреть, как потом будет выглядеть председатель.

Петр Захарович чувствовал себя как карась на сковородке. Фима равнодушно бросил в него щепотку соли:

— Так ведь друзья мы с вами и соратники. А я при этом всего лишь за полсотни в квартал ратоборствую…

Капитан ослабил на шее слегка засаленный в узелке красный галстук и принялся расстегивать воротник сорочки, одновременно выдавливая из себя то единственное, что ему удалось отыскать в долговременной чекистской памяти:

— Мы с тобой оба за идею вкалываем. — Ему никак не удавалось продеть пуговицу через узковатую петельку. — Ты с заграничных подачек раза в три больше чем я имеешь, а я не лезу к тебе с интимными вопросами.

— Видно, вы меня с каким-то другим агентом путаете, Петр Захарович. Не та я персона, чтобы меня заграница кормила. Вы почитайте мое дело повнимательнее — там про меня все написано.

— Какое еще дело? О чем ты говоришь? Хорошо, на следующую встречу зелененькую принесу. Вот дружков твоих заломаем, тогда что-нибудь посущественнее изобразим. Ты только старайся, дружок, старайся. Когда последний раз у Марика был? — Он наконец расстегнул ворот рубашки и скрестил короткие руки на груди.

— Двух недель не прошло, — ответил Фима.

— Так не годится. Так он скоро твое лицо забудет. Сегодня же созвонись с ним. Скажи, что неплохие книжки из-за бугра получил.

Петр Захарович достал из потертого желтого портфеля четыре томика в ярких блестящих обложках и положил их на стол перед агентом:

— На-ка вот несколько за наш счет.

— Не из моей ли почты конфискованы? — поинтересовался тот.

Избавиться от этого красавчика было давней мечтой капитана. Другие агенты хоть ни черта и не делали, но не задавали идиотских вопросов — боялись, а значит — уважали. С некоторыми можно было и пузырь раздавить. С этим же — никакого сладу, одна нервотрепка. Но писуч, гад, как Лев Толстой! В сейфе Петра Захаровича валялись уже три тома рабочего дела Циника. Правда, два последних до сих пор не были подшиты: все не было времени составить описи. Зато в личном деле была аккуратно пронумерована почтовая переписка агента в ксерокопиях.

— Ну, ты даешь, приятель! — воскликнул карась и снова подпрыгнул на сковородке. — Мы законность, между прочим, как партийный устав блюдем. Нету у нас ни права, ни времени рыться в чужих почтовых ящиках. Эти книжонки кровью и потом добыты. На тебя, почитай, половина всей советской разведки пашет.

Весь вид Петра Захаровича свидетельствовал о большой загруженности закордонных служб КГБ. При этом его глаза были прищурены, а голова задрана вправо вверх.

«Во врет! И ни один мускул не дергается!» — восхитился Фима и продолжал посыпать карася сольцой:

— Не пойму я что-то: то ли в нашей разведке всего два сотрудника осталось, то ли на КГБ только два агента работают?

— Слушай, Фима, не морочь мне голову. Я уже тысячу раз тебе говорил, что у КГБ никаких агентов нет и никогда не было. Ты — наш внештатный сотрудник. У американцев такие называются почетными гражданами. И пойми, что государству без нас с тобой никак нельзя. Без нас его американские почетные граждане по частям разнесут — в один миг! К тому же порознь мы с тобой — никто, а вместе — огромная сила. Ты — мое второе «я», а я — твое. И нам с тобой нынче — кровь из носу — надо в четыре глаза на Марика посмотреть. Ну что ты скривился? Разве тебе не будет приятно, если он честным человеком окажется?

— А мне уже приятно. Или он потомственный шпион? — Фима, казалось, не сомневался, что на этот вопрос он получит положительный ответ.

— Не язви. У меня на него анонимка лежит. В ней мно-о-го чего про него написано.

* * *

Капитан, конечно же, врал. Никакой анонимки у него и в помине не было. О Марике он впервые услышал месяц назад от самого же Фимы, который, как и полагалось агенту, сообщил в гэбэ о своем новом знакомом. Шпионов на израильской линии пока не наблюдалось, а Петру Захаровичу надо было ежемесячно отчитываться о количестве полученных от агентов письменных сообщений. С приобретением новой связи из числа евреев-отказников Фима превращался в Клондайк, суливший опытному оперработнику золотой поток агентурных сообщений.

Месяц ушел на проверку Марика по оперативным учетам, на сбор сведений о нем по местам жительства и бывшей работы (после подачи заявления на выезд Марик, как заведено, получил там принципиального пинка под зад). Райотдел сообщил, что ему отказано в выезде как секретоносителю: восемь лет назад, во время учебы в институте, Марика занесло на преддипломную практику в режимный НИИ.

Как куратор израильской линии, Тараскин тут же вправил мозги начальнику райотдела за то, что тот не завел на Марика дело оперативного наблюдения (ДОН). Опростоволосившийся полковник мигом исправил ошибку. Теперь Тараскину было куда посылать Фимины сообщения. Но не это было целью Петра Захаровича. Он никогда не забывал, что главной его задачей являлась борьба со шпионажем. А когда забывал, ему напоминали об этом начальники.

Конечно, ДОН для того и ведется, чтобы не позволить внутреннему врагу передать секретные сведения внешнему. Но он потому и ведется вечно, что передача может не состояться никогда. Столь расплывчатая оперативная обстановка на вверенной линии не могла долго устраивать капитана. Ее следовало конкретизировать. Сделать это было можно, подтолкнув Марика на контакт с американскими дипломатами, которые вертелись вокруг отказников. Их было несколько человек, и все они, естественно, подозревались в причастности к спецслужбам. Одной встречи Марика с кем-нибудь из них было достаточно, чтобы завести на него дело оперативной проверки (ДОП) по шпионажу.

Заведение ДОПа сулило Тараскину несколько лет относительного покоя. Во всяком случае на время проверки Марика он был бы избавлен от зуда начальственной критики по поводу отсутствия на линии профильных дел. Да и благодарность к ближайшему всенародному празднику была бы ему обеспечена.

В том, что за несколько лет проверки Марик вымолвит хотя бы одно слово, которое можно будет расценить как готовность оказать какую-нибудь услугу дипломату, Тараскин не сомневался. Или начнет посещать культурный центр посольства. И уже можно было бы смело переводить ДОП в дело оперативной разработки, что сулило новые годы служебного благолепия…

Если бы зануда-агент и две бутылки водки в желтом портфеле не сбивали ход мысли капитана, он непременно увидел бы сейчас свой портрет в зале Славы управления. Или даже в Центральном музее КГБ.

* * *

— Вы бы лучше анонимщика нашли, — пронзил пышное древо его мечтаний голос негласного помощника. — Порядочные люди, вроде меня, под доносами подписываются.

«И вот эту-то зубную боль мне предстоит выводить на вражеское посольство, а потом уговаривать затащить туда Марика!» — От такой перспективы у Петра Захаровича свело челюсти, и дорога в зал Славы показалась ему усыпанной бутылочными осколками.

— Ты меня извини, — он посмотрел на агента с плохо скрытым раздражением, — но есть вещи, о которых я не имею права говорить ни с тобой, ни даже с товарищами по кабинету.

— Я понимаю. Вы как раз только что анекдот на эту тему рассказывали.

Анекдот был с бородой, и Фима уже не раз слышал его возле синагоги: «Встречаются советский и американский контрразведчики. Наш спрашивает: „Что у вас считается конспирацией?“ Американец отвечает: „Когда опер не знает, что делает его сосед по кабинету“. Гэбэшник говорит: „У нас гораздо строже. У нас сам опер не знает, что делает“.

— Фима, я прекрасно знаю, что творю, — возразил Петр Захарович. И это было чистой правдой, хотя и не той, в которой нуждался Фима. — Ты поедешь к Марику и попросишь его толкнуть книжонки. Скажешь, что у него это лучше получается.

Как истинный контрразведчик, Тараскин не испытывал недостатка в оперативных идеях, и никакая пьянка не могла затмить лабиринты его профессионального сознания. В них горел свет чекистской науки „а ля Высшая школа КГБ“, а со стен призывно взирали на капитана целеустремленные лики живых и мертвых гениев плаща и кинжала.

Черным книжным рынком занимались ребята с пятой линии. Им было достаточно одного телефонного звонка Петра Захаровича, чтобы задержать Марика за спекуляцию. Потом с ним можно было делать все что угодно. Для слюнявого интеллигента такой компромат — крючок на всю жизнь: хочешь — сажай его, хочешь — вербуй…

Крылатая мысль Петра Захаровича уже распахнула белую дверь в зал Славы, но дорогу ей загородила земная проза реплики Циника:

— Он же потом со мной рядом даже на толчок не сядет. Что я за мужик, если четыре книжонки сам продать не могу?

Заветная белоснежная дверь вдруг стала серой и исцарапанной, как сейф капитана Тараскина. Но в зал Славы можно было войти и с противоположной стороны:

— Ну, просто подари их ему. Гляди-ка, вот тут о династии Романовых. Он за нее на черном рынке не меньше стольника огребет. Каково мужику без денег-то? Он тебе не только спасибо скажет, он всю жизнь будет тебя за лучшего друга держать.

— Ладно, сам что-нибудь придумаю. Если бы я вас во всем слушался, меня бы давно уже отсюда тайком вывезли и на Голгофе распяли.

— Фима, будь скромнее — ты не Христос, хотя почти такой же талантливый. Честно говоря, я иногда перед сном над твоими стихами балдею.

— Наверное, когда в большом переборе бываете.

— Знаешь, не без того. Служба такая, сам понимаешь. — Петр Захарович промокнул платком лысину. — Но ведь что у трезвого в голове, то у пьяненького на сердце. Дарю афоризм.

— Плагиат. Но если от души, то спасибо.

— А Марик ничего не пописывает?

„Если не удастся скрутить Марика как шпиона, посажу его за антисоветчину или еще за что-нибудь, — думал он, беря из вазы самое красивое яблоко и протягивая его агенту. — Какая разница за что? В любом случае дело будет считаться реализованным“.

— Он пишет только в дневник, — ответил Фима, понимая, что интересует капитана. — Если честно, с ним интересно. Очень толковый, и взгляды неординарные.

Лицо агента стало серьезным. Тараскина это насторожило.

— Знаем мы эту неординарность: „евреи — избранная нация“. Чистейшей воды шовинизм.

На физиономии капитана было написано, что все избранное он не на шутку презирает.

— У Марика иное, — возразил Фима. — Он настоящий интернационалист и считает, что человечество развивается по принципу уникальности всех наций. Каждая уникальна настолько, что другие без нее не могут полноценно существовать. Нет социального психолога лучше, чем сама Природа. Она так создала цивилизацию, что мир погибнет, если исчезнет хотя бы один этнос. Об этом, кстати, и Христос говорил. Помните? Фарисеям и книжникам — дорога в геенну огненную, но, если уничтожить всех евреев, человечество погибнет.

Библию капитан не читал. Зато твердо знал, что ревизовать Маркса — большой грех.

— Не расслабляйся, Фима. Интернационализм — это марксистская категория.

— Маркс ее тоже не из пальца высосал. Не забывайте, что в его роду было шестнадцать раввинов. Стержень интернационализма — древнеиудейская идея гражданства мира. Просто Марик толково развивает марксову теорию.

Строго говоря, Петр Захарович марксизмом всерьез не увлекался, поэтому развивать эту тему у него не было никакого желания.

— С Марксом пускай академики разбираются, а мы с тобой давай-ка Мариком займемся.

— Хорошо, я прямо сейчас вам на него донос напишу. Только вы его Брежневу покажите. По-моему, его академики зря деньги получают.

— За что я тебя люблю, Фима, так это за разумную инициативу. Только не донос, а сообщение.

— Бросьте, товарищ капитан. Сообщения ТАСС дает. А мои дела поносные суть дела доносные.

— Эту тему мы непременно продолжим как-нибудь в другой раз. Сегодня, к сожалению, мое время ограничено. Вот тебе авторучка. Бумага, как всегда, в секретере. Пиши, а я покамест чайку заварю. Хозяйка к дочери укатила, сегодня ухаживать за нами некому.

— Мне, как обычно, покрепче и с лимончиком, если можно.

Чуть живой и сильно пересоленный карась спрыгнул наконец со сковороды и заскользил из комнаты, не сомневаясь, что в тридцать седьмом все было бы иначе.

Белокрылый клест

(Стихотворение агента „Циник“, приобщенное к его личному делу)

Белокрылый клест — птица невеликая.

Как и жизнь моя, мелкая и дикая.

Юркий клест клевал зернышки еловые,

Я себя ругал за дела бедовые,

И корил тайгу за тоску зеленую,

И кричал земле в душу опаленную.

Что мелки собой птицы белокрылые.

Что полна тайга скитами унылыми.

\

Плакала тайга красными закатами.

Жгли ее скиты молнии патлатые

И крошил мне клест на плечи холодные

Вместе с шелухой думы безысходные.

Резолюция начальника отдела: „Хабалову, Тараскину. Переговорите с 5-й службой о возможности опубликовать что-нибудь из стихов агента. Э.Губанов“.

Капитаны

После недавнего назначения заместителем Хабалова Петр Захарович, можно сказать, не вылезал из кабинета старого собутыльника и непосредственного начальника. С утра он уже хлопотал там по хозяйству, и минут через пятнадцать после начала рабочего дня два капитана пили крепко заваренный чай или кофе — в зависимости от степени осознания ими окружающей действительности.

Когда было слишком тяжело, после короткого перекура шли в одну из многочисленных в округе пивных точек. Около одиннадцати в любой из них можно было встретить немало оперативников из самых разных отделов, служб и управлений. Общность интересов способствовала сближению подразделений и оперативному взаимодействию между ними. Во всяком случае уже через пять минут после захода два капитана вкушали пенящееся блаженство из тяжелых запотевших кружек.

Так было и на этот раз.

На подоконнике на лоскуте грубой оберточной бумаги отливали бронзой куски разорванной руками ставриды холодного копчения. Рыбку взяли по дороге, как и ржаной хлеб, от которого они отламывали хрустящие душистые корочки и вслед за ставридой отправляли в горящие с похмелья желудки, сладко причмокивая при этом лоснившимися от рыбьего жира губами.

Легкий кайф и единение с коллективным подсознанием завсегдатаев питейного заведения располагали к решению самых насущных вопросов, входивших в компетенцию контрразведки. По причине отсутствия вышеозначенных условий в кабинете начальника отделения попытка Тараскина поговорить с Хабаловым о Цинике за чашкой кофе потерпела провал. Зато после второй кружки пива, способствовавшего слиянию чекистского духа с аурой зала, Аркадий Алексеевич уже без посторонней помощи поднял интересовавшую его заместителя проблему:

— Похоже, что Губанов всерьез решил сделать из твоего Циника мировую известность. Как ты сам-то на это смотришь?

— Ему сверху видней, — вдруг безразлично ответил Петр Захарович, у которого та же доза почему-то вызвала обратную реакцию.

— Будешь возвращаться, загляни на четвертый этаж к идеологам. Пусть пораскинут мозгами.

— Вас понял, мой капитан. Но не мешало бы по этому поводу издать предваряющий телефонный звон на вашем недосягаемом для нас уровне. Ваши связи с Пятой службой сулят неповторимый успех любой совместной операции.

— Бутылку ставишь?

— Так вместе же вчера весь ресурс промотали! — воскликнул Тараскин, размашисто очерчивая пивом и ставридой контуры исчерпанного ресурса.

— Займи у Градова.

— Шеф, он в кабаке больше нас выложил и потом за такси платил, когда нас по домам растаскивал.

— Крепкий мужик, — кивнул головой Аркадий Алексеевич, не подавая виду, что эти фрагменты вчерашнего вечера начисто стерлись в его памяти. — А ты вот змия трескаешь, как сапожник, и, как сапожник, себя ведешь, — констатировал он, удаляясь от темы вчерашнего финала. — На хрена ты в оркестре дебош устроил? Просто счастье, что мент знакомым оказался!

— Я не сапожник, а капитан советской контрразведки. И „семь сорок“ принципиально слышать не желаю из-за несложившихся отношений между СССР и Израилем.

— Говно ты и сачок, — продолжал Хабалов с присущей приятелям откровенностью. — Ни плясать, ни работать не желаешь. Вся страна, — он ткнул пивной кружкой в сторону очереди к соску, — государственные планы перевыполняет, а ты за целый месяц ни одного толкового сообщения от своих агентов не получил.

Тут он осекся, заметив, что последняя фраза вызвала живой интерес у той части зала, которая не имела чекистского образования. Занятый рыбкой Петр Захарович продолжал громко отстаивать зашатавшуюся офицерскую честь:

— Как и у всей супердержавы, у меня, конечно, есть определенные проблемы с качеством. Зато с количеством все в порядке.

— То-то твои ухари уже по третьему кругу своих друзей закладывают, — понизив голос, уколол старого агентуриста Аркадий Алексеевич. — Нам шпионов ловить надо, а не кухонных антисоветчиков выявлять. Скажи, кто теперь Солженицына не читает?

— Я не читаю.

— Потому что сапожник. Противника надо знать.

— Команды не было, — парировал Тараскин. — Сам-то когда успеваешь? Мы же с тобой почти каждый вечер на четвереньках!

— Ну, хватит трепаться.

Хабалов поставил пустую кружку рядом с рыбьими потрохами и бесформенным ломтем ржаной мякоти. Тараскин, расценивший финал беседы как торжество своей логики, сделал то же самое.

Они помыли руки под краном не имевшего дверей туалета и, протиснувшись через гудящую толпу, вышли на свежий воздух.

Как старые служаки, которым чувство ответственности было знакомо не понаслышке, они в рабочее время никогда не тратили на пивняк более часа вместе с дорогой туда и обратно.

На подходе к Малой Лубянке то же чувство подсказало Аркадию Алексеевичу не оригинальный, но вполне эффективный способ решения задачи, поставленной Губановым.

— Вот что, Тараскин, — сказал он приятелю. — Пускай Градов зайдет в кассу взаимопомощи, поскольку мы с тобой свои лимиты там на год вперед выбрали. Вечером закатимся в кабак и захватим с собой Витьку Шейкина из „пятерки“. Его отдел поэтов пасет. Я с ним сам созвонюсь, а тебя от визита к нему освобождаю. Пойдем-ка перекурим, а потом в столовую. Самое время для кислых щей.

— Гениально, шеф, — воспрянул духом раскисший по дороге в управление Тараскин и довольно потер руки, пахнувшие ставридой и хозяйственным мылом. Инициатива начальника освобождала его от переговоров с Пятой службой и всю ответственность за их результат возлагала на Хабалова.

Секретно

Экз. № 2

Справка

Мною проведена встреча с начальником отдела Пятой службы тов. Шейниным В.В. Последний ознакомился с подборкой стихов агента „Циника“ с целью решения вопроса о возможности их публикации для укрепления агентурных отношений и оказания материальной помощи „Цинику“ в форме гонорара. Вопрос решен положительно.

Публикация будет осуществлена при содействии агента „Лермонтова“, известного советского поэта. Личное знакомство двух агентов без их взаимной расшифровки планируется организовать следующим образом.

Тов. Шейкин предложит состоящему у него на связи „Лермонтову“ использовать имеющиеся у него возможности для публикации интересующего нас сборника стихов, автор которых высказывает намерение выехать на постоянное жительство в Израиль, если его поэтический талант не найдет признания на Родине. „Лермонтову“ будет разъяснено, что сверхзадачей органов КГБ является борьба за каждого советского человека, которая в данном конкретном случае сочетается с решением вопросов государственной важности в силу осведомленности автора стихов в секретных сведениях.

Изложенная легенда основана на реальных фактах, известных окружению „Циника“.

„Цинику“ будет предложено посетить „Лермонтова“ по месту работы последнего. По договоренности с Пятой службой, ему будет сообщено, что „Лермонтов“ якобы является объектом проверки органов КГБ как близкая связь одного из диссидентов. При этом будет подчеркнуто, что именно последнее обстоятельство может сыграть положительную роль в решении „Лермонтовым“ вопроса об оказании содействия „Цинику“.

Зам. начальника отделения капитан П.З.Тараскин.

Резолюция начальника службы: „На вашей линии нужен не поэт, а отказник. Работайте в этом направлении. От публикаций воздержитесь. А. Борков“.

Служебное положение

Когда давным-давно Эдуард Борисович встречался со своей будущей женой Кларочкой, он всякий раз ощущал неистребимый запах аптеки, исходивший от одежды, в которой она ездила на работу. После женитьбы он довольно быстро привык к нему и уже совершенно не замечал. Впоследствии точно так же свыкся он с атмосферой КГБ, и скоро то, что поначалу казалось ему странным, неестественным и даже ужасным, не вызывало у него излишних эмоций.

Разумеется, если бы реально запахло массовыми репрессиями, Губанов нашел бы способ уйти из органов. Но, слава Богу, до них дело не доходило. К тому же кто-то в этой стране Должен был заниматься госбезопасностью. Эдуард Борисович Россию любил, а природная гибкость ума и годы работы в контрразведке сделали из него профессионала.

Берию с его сатрапами он не застал, а те сотрудники, которые начинали при них, не были похожи на дегенератов и дело свое знали. Кларочка была права, когда говорила, что этим исполнителям повезло и их попросту не успели пустить в распыл те, что сочиняли для них сумасбродные планы разоблачения „врагов народа“.

То ли от дарованной им возможности когда-нибудь умереть своей смертью, то ли от отсутствия служебной необходимости убивать других, эти люди излучали спокойную деловитость и сдержанное жизнелюбие. Последнее не выражалось в гульбе и разнузданности, ставших чуть ли не нормой в последние годы. Старые работники знали цену дисциплине. Но пожалуй, самое интересное заключалось в том, что эти, по сути, чудом уцелевшие офицеры в минуты откровенности не без удовлетворения вспоминали время безграничной власти „органов“ над людьми. Их рассказы вызывали у молодежи восхищение, зависть и желание хоть ненадолго оказаться в ТОМ времени и испытать ТО ощущение власти.

Эдуард Борисович ТОГО времени не желал. Он не хотел и не стал бы издеваться над людьми и тем более ставить их к стенке. Но, как и всякий оперативник, он мечтал иметь побольше узаконенных прав, чтобы без проволочек разоблачать тех людей, которых он разрабатывал лично. И не однажды переживал из-за их отсутствия или неполноты оперативной свободы, грозивших ему не уложиться в установленные руководством сроки.

Задолженностей он не любил, еще учась в институте, а здесь и тем более расценивал их как проявление недопустимой в КГБ некомпетентности. Но уже в хрущевскую оттепель в кадровые щели, образовавшиеся в результате чистки спецслужб от стариков и евреев, ринулись говорливые потоки партийных и комсомольских функционеров. В начале семидесятых они занимали уже почти все руководящие должности, окружив себя глупцами и собутыльниками. Те, в свою очередь, привечали еще более глупых.

Губанову казалось, что начальником отдела он стал только потому, что руководство было вынуждено иметь около себя кого-то, кто даже в условиях Содома и Гоморры мог воздержаться от грехопадения и делал бы хоть что-то, чем можно было отчитаться перед „первосвященниками“ нации. Жаловаться было бесполезно и опасно. Ситуация в управлении лишь отражала ситуацию в стране. И не ему ли, гвардейцу политического сыска, было знать о последствиях критики недостатков? Уходить тоже не хотелось: до пенсии оставалось не так уж много, Да и полковничьи погоны тоже надо было получить.

Боркова он не переваривал. Такие превратили „органы“ в вертеп. С тех пор как Бородин перетащил этого придурка в КГБ, тот состоял при генерале помощником, а фактически исполнял обязанности денщика, официанта и затейника, пока не вышел срок для производства в полковники. Поскольку для прислуги это звание не было предусмотрено, генерал срочно назначил Александра Николаевича начальником Второй службы. Через три месяца ему были вручены полковничьи погоны, а еще через три он стал почетным сотрудником КГБ.

— Какими же тогда могут быть непочетные? — спрашивала мужа наивная Кларочка. И Эдуард Борисович ощущал высоты личной нравственности, потому что не поставлял генералу шлюх из агентурного аппарата Щелокова, не привозил ему на дом деликатесы, конфискованные у расхитителей соцсобственности, не писал анонимок на собственных агентов и не делал еще многого из того, что так высоко оценивалось Системой. В лучах славы старших товарищей меркли и быстро забывались неприятности, которые доставлял объектам своей оперативной заинтересованности сам Эдуард Борисович.

Он не принял бы близко к сердцу головокружительную карьеру Боркова, если бы не атмосфера, которую тот принес с собой из генеральской гостиной.

Службу пучило от слухов, сплетен и интриг. Как на дрожжах ползли вверх те, кого раньше не замечали как серость. Невоиспеченные начальники получали боевые ордена за дела, к которым не имели никакого отношения. Профессионалы либо уходили сами, либо спивались и изгонялись еще быстрее, чем уже давно спившиеся бездари. Сегодняшние руководители изобличали вчерашних собутыльников, а будущие спаивали конкурентов. И вот уже начальник отделения украл у подчиненного пистолет, замначотдела с двумя операми расстрелял в бане не угодившего ему посетителя, секретарь партбюро надрался в стельку с агентом и разбился с ним в машине при переезде из одного ресторана в другой, агент погиб. И все это — в течение года и только в одном отделе. А в других? Наказания — традиционно чисто условные. На пропажу секретных документов внимания, можно сказать, уже не обращали, просто вписывали их номера в акты на уничтожение. И Вторая служба не была исключением.

В сознании Губанова управление все чаще ассоциировалось с сумасшедшим домом. Делиться своими впечатлениями он мог только с женой. Она плохо спала, у нее стало пошаливать сердце. Но и молчать он не мог тоже. А довериться, кроме Кларочки, было некому. Казалось, все управление настолько принюхалось к мерзости, что воспринимало ее как нормальную рабочую обстановку. А люди, что находились за его стенами, не любили, когда их отрывали от созерцания голубого неба и указывали на нацеленные в их спины пулеметы. Даже если рядом кто-то уже падал под их выстрелами. Лишь получив пулю, жертва удивленно вскрикивала: „За что?“ — и без ответа умирала для общества. Губанов и презирал, и жалел этих людей одновременно. Но, как ни странно, все эти чувства и противоречия раздирали его, когда он приходил домой. А на работе он был, как и все, сумасшедшим.

На тех людей, что брались в оперативную разработку, он смотрел как добропорядочный семьянин, работающий в тюрьме надзирателем. К агентам относился бережно, как квартирный вор к отмычкам. Этого требовало качество материала, из которого они были сделаны. „Главное, — говорил он жене и подчиненным, — не переусердствовать при проникновении к противнику и хранить инструмент, не подвергая сырости, солнечным лучам и ударам посторонними предметами“. И жена опять понимала его лучше, чем подчиненные.

За неистовой борьбой мотивов в агенте Цинике Губанов наблюдал с неподдельным беспокойством. Нет, в сердце подполковника не было и намека на желание отпустить парня на все четыре стороны. Это было бы не по-деловому: израильскому шпионажу противостояло не так уж много негласных помощников. Приносили реальную пользу и были перспективны всего лишь несколько человек из формально числившихся шестисот. Чтобы заставить этих немногих работать, пришлось затратить немало усилий. В то же время Эдуард Борисович не мог не отдавать должного тому, что каждый из них был по-своему талантлив. И он считал недальновидным хотя бы частично не восполнять дефицит их общественного признания, создавшийся в результате вовлечения этих людей в агентурную деятельность.

По мнению Губанова, полное духовное одиночество было той ржавчиной, которая грозила превратить в прах отмычку по кличке Циник. И он был вне себя, получив отказ Боркова в содействии публикации стихов агента. „Конечно, это не шедевры, — думал он, — но разве мало всякой чуши изливают на бумагу литературные конъюнктурщики и агенты „пятерки“?“ К тому же все уже было улажено.

Но Борков даже не заикнулся о содержании и качестве стихов. Он их попросту не читал, хотя они и провалялись у него в сейфе две недели. Зачем было попусту тратить на них время, если и так было понятно, что антисоветчину ему в этой ситуации не подсунут? А популярность могла бы остудить оперативный пыл агента. Поэтому он дал Губанову строгий наказ выбросить из головы эту идею „как не способствовавшую повышению эффективности агентурно-оперативной деятельности“ и сделать из Циника отказника.

— Это укрепит его авторитет в среде местных и зарубежных сионистов, — сказал он, — а там, глядишь, можно будет его и за границу вывести. Полагаю, что службе целесообразно иметь свои собственные разведывательные позиции за рубежом. Они необходимы нам для обеспечения контрразведмероприятий на нашей территории. Первый главк нам совершенно не помогает, работает сам по себе. Честно говоря, я удивлюсь, если узнаю о существовании какого-то серьезного совместного плана даже между Первым и Вторым главными управлениями. Я уже пробовал воздействовать на Крючкова через Леонида Ильича. Ты же, наверное, знаешь, что Бородин работал с Брежневым на Украине? Ничего не получилось. Крючкова прикрывает Андропов. Они в свое время вместе Венгрию в божеский вид приводили. Так что придется поработать самим.

Идея о закордонных позициях Второй службы принадлежала Эдуарду Борисовичу. Он несколько раз пытался вдолбить ее Боркову. Теперь, с одной стороны, он был рад, что она наконец-то закрепилась в мозгу Александра Николаевича, с другой стороны, сожалел, что всплыла она не к месту и не ко времени. Циник для закордонной разведки не подходил. Он пытался убедить в этом Боркова, но тот уперся как баран, напрочь забыв, что еще совсем недавно сомневался в психическом здоровье агента.

Губанову ничего не оставалось, как передать Тараски-ну указание шефа контрразведки убедить агента подать документы на выезд в Израиль. От своего имени он поручил Петру Захаровичу подготовить рапорт о переводе Циника в категорию оплачиваемой агентуры. Теперь это было, пожалуй, единственное, что он мог сделать для него в рамках своего служебного положения.

— Ты уж положи ему оклад побольше, — попросила Кларочка, выключив ночник и подтягивая одеяло к подбородку.

— Сто тридцать — потолок для неработающих, — повернувшись к жене и положив руку на ее располневший животик, прошептал Эдуард Борисович.

* * *

Среди людей

(Из личного архива Ефима Клеста)

Среди людей мне должностей не надо —

На них я гнил, писал стихи в камин

И солнечные гроздья винограда

Искал во Тьме невыдержанных вин.

Красна земля на тропах искупленья.

Где падал я, вставал и снова шел.

Клял чье-то, рвал свое мировоззренье.

Из Леты пил, с подснежниками цвел.

Когда молчу об этом, вновь рискую

Всем тем, чем жил с другими и один

В сюжетах не заказанных картин,

В которых ныне плачу и ликую

У пыльных стекол красочных витрин.

Сов. секретно

Экз. № 1

Председателю Комитета государственной безопасности СССР тов. Ю.В.Андролову

Рапорт

В разработке лиц, подозреваемых в принадлежности к агентуре спецслужб противника, нами используется агент „Циник“ —

Клест Ефим Борисович, уроженец и житель г. Москвы, беспартийный, по национальности еврей, с неполным высшим образованием, временно не работающий.

Агент введен в среду т. н. отказников-секретоносителей, поддерживающих контакты с иностранцами.

Внедрению в значительной мере способствовали оформление „Циником“ документов на выезд в Израиль, полученный им в установленном порядке отказ, а также исключение агента из Московского авиационного института по режимным соображениям.

В интересах выполняемого задания агент временно не работает. Испытывает материальные затруднения. Отец умер от ран, полученных в период Великой Отечественной войны, мать — инвалид 2-й группы, сестра — школьница.

Просим Вашей санкции на перевод агента „Циник“ в категорию оплачиваемой агентуры органов КГБ и назначение ему ежемесячного денежного вознаграждения в размере 130 (сто тридцать) рублей.

Агент надежен.

Начальник управления КГБ СССР по г. Москве и Московской области

Тайная операция

„Ну уж нет! — подумал Тараскин, возвратившись в свой кабинет от Боркова. Тот вернул ему рапорт, который отказался подписать Бородин, и приказал его уничтожить. Выполнение этого приказа снимало бы с Бородина ответственность за нереализованную идею рапорта. — Зашью в дело. Генерал, конечно, озвереет, когда узнает, зато, если Фима сунется в петлю, меня ни одна комиссия за шкирку не возьмет. Иначе — крышка“.

Для приобщения документа к делу надо было вытрясти из Хабалова соответствующую резолюцию. Прежде чем отправиться к нему, Тараскин взял из пенала обгрызенную шариковую ручку за сорок копеек, придвинул к себе рапорт И написал на нем почерком, которым умеют писать только выдающиеся контрразведчики и работники здравоохранения: „Справка. Рапорт тов. Ю.В. Андропову не докладывался, т. к., по мнению руководства управления, агент еще не в достаточной мере эффективно влияет на оперативную обстановку на линии его использования. П.З. Тараскин“.

Положив рапорт в пурпурную папку с золотым тиснением „К докладу“, закрыл обшарпанный сейф и взял папку под мышку. Выйдя в коридор, он двинулся в направлении кабинета начальника, опустив голову, словно вчитываясь в грязные следы сослуживцев, рассыпанные по линолеумной дорожке, приклеенной намертво к старинному паркетному полу.

Не без задней мысли лишний раз уличить шефа в бездельничанье, он тихонько приоткрыл дверь его кабинета и сунул в нее свою блестящую алую лысину.

Аркадий Алексеевич тупо глядел на полученную в секретариате кипу входящих документов. Появление в дверях постороннего предмета не произвело на него никакого впечатления.

Выждав несколько секунд, Тараскин спросил: „Можно?“

— Заходи. Чего уставился? — без намека на любезность отреагировал на вопрос Хабалов.

Петр Захарович понял, что оторвал начальника от каких-то важных раздумий.

— Извини, что помешал, — сказал он, проходя через кабинет к указанному ему кивком стулу. — Этот злополучный рапорт на чаевые для Циника я решил приобщить к личному делу. Резонно полагаю, что тем самым прикрою не только свою, но и твою девственную задницу. Не возражаешь?

Искушенный в аппаратном искусстве Хабалов возражать не собирался, но выказал некоторую озабоченность возможными последствиями:

— Они же нас обоих подвергнут групповому изнасилованию…

— А скоро ли им это личное дело еще раз понадобится? — не давая начальнику возможности углубиться в сомнения, перебил его Петр Захарович. — Поставь свой державный крючок, да и замнем для ясности.

Лениво махнув левой рукой, Хабалов правой достал из внутреннего кармана пиджака, элегантный „паркер“, подаренный ему агентом и собутыльником Казаряном. С не очень понятной Тараскину целью он пристально посмотрел ему в глаза, начертал на рапорте „в личное дело“ и коротко сказал:

— Чека на замок.

Кодовое значение этой фразы, известное самому узкому кругу лиц, внесло окончательную ясность в оперативную обстановку и вызвало у Тараскина прилив бодро-ста. Преисполненной ею походкой он подошел к двери кабинета, выглянул в коридор, убеждаясь, что поблизости никого нет, и закрыл чека на английский замок. Проверяя надежность изоляции от внешнего мира, он надавил ладонью на свидетельницу первых чекистских допросов. Прочность и загадочный цвет двери внушали не меньше уважения, чем вся история органов ВЧК — КГБ. Проникнувшись этим чувством, Петр Захарович не спеша вернулся к начальственному столу.

На расколотом наискось толстом стекле, исцарапанном пуговицами гимнастерок времен Ежова и Берии, стояла початая бутылка „Наполеона“ — от Гали, валютной проститутки, с которой плотно и заинтересованно работали Хабалов и вербовавший ее Тараскин.

Как и было запланировано, на вчерашнюю встречу с Галей Хабалов ходил без Тараскина. А сегодня Петр Захарович начальника еще не видел из-за приезда в Москву высокого зарубежного гостя, которого ему пришлось охранять от тепло приветствовавших его жителей столицы (УКГБ почти в полном составе не пропускало ни одной такой встречи).

Выпив коньяк из видавших виды чайных чашек, они закусили одной на двоих соленой сушечкой, завалявшейся с последнего посещения пивнухи. Молча закурили. Хабалов сунул руку в настежь открытый сейф, достал из него пачку цветных фотографий и небрежно бросил на стол перед заместителем:

— Все-таки вовремя мы провернули это делишко. Теперь твой Циник на вечном крючке, а Галя за ним присмотрит как надо. С учетом того, что Бородин отказался посадить его на оклад, этим фотографиям нет цены. Теперь не заартачится. А на руководство пусть обижается сколько угодно.

— Да, оснований артачиться у него больше чем достаточно, — задумчиво проговорил Петр Захарович. — Мы ему, считай, всю жизнь поломали. Жалко его, хоть и сволочь. Впрочем, не наша вина, что у нас мерзкое начальство. Помнишь, как Бородин Дубровскому орден Боевого Красного Знамени обещал? Это только чекистский генерал мог додуматься — боевой орден сугубо гражданскому мужику посулить! Борков, гнида, клялся, что Кооператор два года условно получит, если корешей сдаст. А ему четырнадцать лет впаяли. Каково мне теперь каждый год прокурору на его жалобы отписываться?

— Ладно, хватит попусту бухтеть. Сам-то где был, когда они твоим агентам лапшу в уши заколачивали? Я вот молчал и не вякаю. Все мы чем-то постоянно жертвуем, потому что во имя общественного обязаны личным поступаться. Сейчас речь не об этом. Главное, чтобы твой агент не слез с сучка, на которой мы его посадили. Это принципиально важно: упадет — нас зашибет. Здесь не Пятая служба, где половина агентов-евреев двойники, и это всех устраивает. Мы с тобой в контрразведке служим, а не в городской бане.

Слушая вполуха эти изящные рулады, Тараскин с интересом рассматривал фотокарточки, сделанные „Полароидом“ в квартире, которую Галя и ее товарка Томочка снимали для встреч с богатенькими иностранцами. Пояснений не требовалось. В квартире, скупо и влекуще освещенной красным торшером, без излишних удобств и условностей коротали вечер Галя с Циником и Хабалов с Томочкой. На одном из снимков Аркадий Алексеевич отечески обнимал Фиму и, судя по выражению лица агента, рассказывал ему нечто необычайно интересное. Съемка производилась всеми присутствовавшими в комнате поочередно.

Глядя на эти фотокарточки, Тараскин по-черному завидовал Хабалову. Вечеринку и фотографирование тот провел легко, словно играючи. До сего дня Петр Захарович в глубине души надеялся, что у того из этой затеи ничего не получится. Казалось, что Аркадию Алексеевичу везло всегда и во всем. Поэтому руководство доверяло ему самые сложные мероприятия и в благодарность за успехи прощало Хабалову все, что только можно было простить. Такое положение дел не могло оставлять Петра Захаровича равнодушным, и он с нетерпением ждал, когда наконец Хабалов с треском провалится. Операцию, которую тот провел вчера, они держали в секрете от начальства. Но неудача, о которой больше не знал бы никто, тоже устраивала Тараскина. Она сделала бы Хабалова скромнее. И Петр Захарович все тайные свои надежды возлагал на тяжелый характер и неуправляемость Циника. „Видимо, Фима пошел вразнос“, — подумал он. Вслух же сказал:

— Примечательная компашка. Из четырех человек — один сотрудник и два агента КГБ.

— И один агент милиции, — уточнил Хабалов. — Томочка раскололась после первого же полового акта на кухне, пока заваривался чай. Я, разумеется, не расшифровался.

— Блестяще, шеф! Если будут проколы, спишем их на МВД. Для нашего начальства это всегда железный аргумент.

— Циник должен четко знать, что он обнимался с чекистом и что фотографии хранятся у нас. Сейчас он еще считает, что я замдиректора НИИ, а Томочка — моя секретарша. На следующую встречу с ним пойдем вместе. Скажем, что проверяем Галю как связь иностранца, а на него вышли случайно. Да еще и отругаем за то, что не сообщил нам о своих новых знакомых. Пусть знает, что мы всюду и любой шаг, не согласованный с нами, может ему дорого Стоить.

— Не расшифровать бы Галю, командир.

— По легенде она — вольная или невольная пособница шпиона. А в роли агента КГБ четко смотрится Томочка. Это то, что надо.

— Есть один нюанс, который может насторожить Томочку. Они с Галей работают только с иностранцами, и вдруг напарница знакомит ее с твоей, извини, рязанской мордой, да еще просит выступить под видом секретарши перед каким-то там евреем.

— У тебя что-то с памятью не в порядке. Забыл, что и женат на американских миллионах? Да я в каждом встречном вижу Либо рэкетира, либо агента КГБ!

— Прости, шеф. Поневоле ослабеешь, когда коньяк сушками заедаешь. И все-таки было бы лучше, если бы мы это мероприятие согласовали с руководством. Состряпали бы планчик, утвердили, как полагается…

— Не ты ли гундел, что с этими бездарями каши не сваришь? — выпучив глаза и подаваясь туловищем вперед, со злостью сказал Хабалов. Трусость и непоследовательность собутыльника порой выводили его из себя.

— Не кипятись, Алексеич. Сомневаться — удел интеллигента.

— Тоже мне, интеллигент нашелся. Я вот никогда не сомневаюсь. Потому и орден имею.

— Вот и хорошо. Мы с тобой прекрасно дополняем друга друга. Кстати, орден ты за мое дело получил. Но это так, к слову. Я тебя очень прошу: скажи Цинику сам, что оклад ему не обломился. У тебя это лучше получится. Недаром ты начальник, а я твой зам.

— Ну ты и жук, Тараскин! — воскликнул Хабалов. — Чей агент — мой или твой?

— Вот такое уж я говно, шеф. Опять же ты по должности ближе меня к этим жлобам с красными лампасами.

— Ладно. Уговорил. Но после встречи с агентом сводишь меня в кабак.

— Идет!

— И не переживай ты так за Циника. Устроится как-нибудь. Вон сколько профессоров в магазинах рабочими вкалывают! А он — всего лишь бывший студент. К тому же можешь ему по полсотни в месяц отстегивать. Приказами это не запрещается, если есть за что. Наливай, выпьем за его благополучие.

— Все же надо было ему шлюшку из евреек подобрать, — разливая остатки коньяка по чашкам, задумчиво проговорил Тараскин.

— Окстись, Петя! Я из всех центровых только одну такую знаю, да и та без левой руки. К тому же кровь — дело тонкое. Они за одну ночь так сольются, что нам их потом вовек клещами не растащить. Или ты агента своего не знаешь? Этот поэт недоделанный вмиг расколется, если его смазливая еврейка приголубит. Другое дело — Галя — и все при ней, и в то же время узбечка. Ты, Тараскин, когда-нибудь слышал, чтобы иудей в мусульманку втюрился? Вот и я не слыхал.

Они выпили, не закусывая — нечем было, — сразу же закурили и полчаса с живым интересом и хохотом наблюдали, как на крыше здания управленческой столовой два серых ворона громадными клювами забивали насмерть отбившегося от стаи голубя.

Мелодия „Караван“ в Нью-Йорке

(Из личного архива Ефима Клеста)

Фарфоровая ваза на рояле —

изящная девушка

с белой гвоздикой в фиолетовых волосах.

Пунцовая неоновая ночь

ей дарит чудо Дюка Эллингтона,

и откровенья звезд

дрожат

на лепестках,

на тонких пальцах негра-пианиста.

Закрыв глаза,

он видит караван,

плывущий по расплавленным барханам

к оазису с прохладною водой

и мусульманкой в утреннем саду

с гвоздикой алой

в черных волосах,

струящихся мелодией Востока

на бархат смуглой кожи,

ждущей губ

плывущего пустыней

к дивной ночи…

Секретно

Экз. № 2

Агентурное сообщение

Источник: „Галя“

Принял: П.З.Тараскин

на я/к „Якиманка“

Источник сообщает, что Ефим, несмотря на то, что ему известен образ жизни Гаянэ, несколько раз объяснялся ей в любви, предлагал бросить проституцию и выйти за него замуж. Гаянэ отказывалась, ссылаясь на то, что это обречет их на нищенский образ жизни, что она ничего не умеет делать, а у него, рабочего булочной, на руках больная мать и сестра-подросток. Гаянэ неоднократно предлагала Ефиму деньги, но он всегда отказывался.

В понедельник Ефим вновь настаивал на бракосочетании. По мнению Гаянэ, очередной ее отказ побудил Ефима признаться в том, что он негласно сотрудничает с КГБ, который интересуется ею как связью иностранного разведчика. Фиму обязали доносить на Гаянэ и ее друзей. По словам Ефима, приятель Томочки Павел — сотрудник органов госбезопасности, у которого имеются компрометирующие Ефима материалы. Павел якобы уже шантажировал ими Ефима, пытаясь заставить его активизировать агентурную работу. Этим обстоятельством Фима объясняет свое угнетенное состояние. Утверждает, что к негласному сотрудничеству его привлекли с помощью обмана, что он давно хотел порвать с КГБ и уехать куда глаза глядят.

Понимание невозможности скрыться от чекистов на территории СССР натолкнуло Ефима на мысль о бегстве за границу. В понедельник он рассказал об этом Гаянэ и предложил ей стать его соучастницей. Свои намерения хочет реализовать летом текущего года, однако четкого плана не имеет.

Гаянэ как могла убеждала Ефима отказаться от преступных намерений. Уверяла, что за границей им будет еще тяжелее. Однако ее доводы успеха не имели. Ефим сказал, что, если Гаянэ откажется участвовать в побеге, он уйдет за границу один. Он готов погибнуть, но якобы жить так дальше уже не может. Говорит, что хотел наложить на себя руки, но для этого у него не хватило силы воли.

Задание агенту будет дано после согласования с руководством.

Справка: Ефим, Гаянэ и Томочка нам известны. Павел ранее по нашим материалам не проходил.

Мероприятия:

— завести на Ефима дело Оперативной проверки с окраской „измена Родине в форме бегства за границу“; в плане по делу предусмотреть комплекс агентурных и оперативно-технических мероприятий, направленных на проверку информации, полученной от „Гали“;

— принять меры к установлению личности Павла.

Верно: зам. начальника отделения капитан Тараскин П.З.

* * *

Дело

(Из личного архива Ефима Клеста)

Огромный серый сейф

сопит в людском потоке,

многозначительно чеканя шаг.

Так ходят патрули, сатрапы эшафота.

В карманах горожан

жгут дыры

кулаки,

и слышно, как звенит

под взглядами металл,

как булькает внутри

бронированной плоти

от выпитых чернил

и сожранных миров.

И среди них — мой мир

в стандартной вязи „дела“ —

не ярче, не больней иных,

и тот же гриф

„секретно“

стиснул грудь его

блудливым скользким телом

удава.

Я кричу в подушку,

и она,

раскрыв пуховый рот,

засасывает череп

и, чавкая, премедленно

толкает в кратер лжи.

Не шевельнуть рукой,

не шмыгнуть в плаче носом,

на трезвых лицах — жуть,

на пьяных — яд и желчь,

мышонок-адвокат

щекочет усом душу —

прижился в темноте,

не хочет убегать.

А мне бы уж на свет,

да не переварившись

в желудке у молвы

и выпасть на траву,

смердеть до родника,

слезой его умыться

и спрятаться за крест

от самого себя…

Марш энтузиастов

По мере прочтения сообщения „Гали“ лицо Хабалова наливалось кровью. Наблюдавший это явление Тараскин сидел напротив него белый как мел и короткими пальцами с нечищенными квадратными ногтями тарабанил по пурпурной папке, из которой он только что достал и передал шефу это страшное для них обоих сообщение.

Получив вчера вечером от „Гали“ рукописный текст, он не взял его домой до утра, как это часто делал раньше, а тут же вернулся в опустевшее здание управления и сам отпечатал его на старенькой „Олимпии“, верно служившей многим поколениям дзержинцев. Хабалов не любил читать рукописи: изъяны почерка и ошибки в тексте отвлекали от сути информации. Конечно, девки в машбюро печатали материалы и посерьезнее, но этот Тараскин не мог доверить никому.

Всем своим нутром и прежде всего каменеющей печенью алкоголика Петр Захарович ощущал смертельную опасность, грозившую его карьере. С одной стороны, он надеялся на то, что Хабалов похоронит компрометирующую их информацию, а с другой — отчетливо понимал, что похоронить ее можно только вместе со всеми людьми, проходящими по сообщению проститутки.

Всю ночь он не сомкнул глаз: то ворочался с боку на бок, вызывая этим недовольное ворчание жены, то вставал и шел курить в туалет. Обычно атмосфера клозета способствовала упорядочению мыслей Тараскина. Как камера смертников в Лефортовской тюрьме, где он когда-то побывал с экскурсией молодых чекистов. Но на этот раз собраться с мыслями не удавалось. Они разбегались как крысы с тонущего корабля, и ни одна из них не хотела протянуть ему хвостик помощи. Сливной бачок был давно уже сломан, и постоянно журчавшая в унитазе вода обдавала холодом толстую задницу опроставшейся контрразведки. Уснул Петр Захарович лишь под утро, когда светало и за окном вовсю чирикали проголодавшиеся за ночь воробьи. Пробуждение было тяжелым, как после пьянки. Идти на работу не хотелось. Обычно пунктуальный Хабалов на этот раз, как назло, куда-то запропастился, и Тараскин минут пятнадцать промаялся возле узкого и грязного оконца курилки неподалеку от кабинета начальника. Войдя наконец в кабинет вслед за хозяином, он, в нарушение установившейся традиции, не подошел к стоявшему на журнальном столике электрическому чайнику, а, увеличив громкость динамика радиосети, сел на зеленый стул для посетителей и нетерпеливо ждал, когда Хабалов разденется и займет свое красное начальственное кресло.

Передавая ему вместе с подлинником отпечатанный на бланке второй экземпляр сообщения, Тараскин с трудом выдавил из себя всего лишь три слова: „Горим синим пламенем“. Теперь, напрягшись всем телом, следил за его реакцией.

— Ну и сволочь же твой Циник! — взорвался Хабалов и изо всей силы ударил ребром ладони по сообщению. — Сколько мы с этим подонком возились, а он — не тебе — измену, гад, готовит! Перед какой-то проституткой сопли распустил, все, что знал, выболтал, идиот. Давить таких надо!

Как ни странно, но Тараскин от этого крика пришел в себя и даже немного успокоился. Он уже был не один в холодном и вязком болоте космического страха, которым захлебывался много часов. Теперь рядом корчился, выходил из себя Хабалов — не менее, а по закону более него ответственный за случившееся. Только этот, в отличие от похолодевшего телом зама, вел себя так, словно его бросили в ванну с кипятком, и судорожно ощупывал задом казенное кресло, будто сомневаясь в его реальности.

Пытаясь остудить эмоции начальника, Тараскин ткнул указательным пальцем вверх и выразительно посмотрел на потолок. Этого оказалось достаточно, чтобы Хабалов перестал орать, соревнуясь с громкоговорителем. Тот извергал из себя „Марш энтузиастов“ в исполнении военного духового оркестра.

В управлении поговаривали, что 12-й отдел родного Комитета выборочно контролирует служебные кабинеты сотрудников в надежде вычислить хотя бы одного шпиона или антисоветчика. Скорее всего, это была собачья чушь, но многие в нее верили, поскольку она вытекала из логики жизни и деятельности каждого оперативника и КГБ в целом.

Высказав Тараскину в нескольких словах то, что он думал о 12-м отделе, Хабалов без перехода спросил:

— Ты когда последний раз встречался с Циником?

— Три дня назад, — не моргнув глазом соврал Петр Захарович, не видевший агента около месяца.

Сказать правду — означало дать в руки начальнику козырь против себя. Тот взвалил бы всю вину на Тараскина, обвинил бы его в утрате контроля над оперативной ситуацией и агентом.

— Никаких изменений в поведении Фимы я не заметип, — дополнил он одну ложь другой, не менее существенной.

— Зачем ты велел Гале написать обо мне? — Хабалова едва ли не больше всего задело упоминание в сообщении имени Павла, под которым он выступил в скрытом от руководства мероприятии. — И про шантаж тоже. Хочешь меня подставить?

— Ничего я не велел, — пытался возразить Тараскин. — Она сама написала то, что считала нужным.

— Это ты кому-нибудь другому рассказывай. Думаешь, я не знаю, что эта блядь все сообщения под твою диктовку пишет? Она же, кроме мата и елейных пошлостей, двух слов связать не может! А каждое сообщение — готовая статья для „Вестника КГБ“. Если этот шедевр станет достоянием гласности, — он ткнул длинным узловатым пальцем в исписанные округлым почерком агентессы листы серой бумаги, — нам с тобой обоим крышка. Выпрут нас отсюда с большим грохотом и без выходного пособия. Что ты будешь делать на гражданке? Кому нужен твой дурацкий диплом, выданный чека? Каждому идиоту понятно, что это диплом профессионального стукача. А у тебя двое детей, которые, кстати говоря, каждое лето отдыхают на даче твоего агента.

Хабалов окончательно взял себя в руки и в присущей ему высокомерно-наставительной манере продолжал говорить деловито, словно забивая гвозди в темя потупившего глаза Тараскина:

— Станешь вещи продавать? А много ли их у тебя? Давай-ка припомним! — И он начал загибать пальцы, казавшиеся Тараскину металлическими. — Китайский термос, японский зонтик, кроличья шапка, антикварная кофемолка — это то, что ты у содержательницы „Якиманки“ навымогал. Что еще? Библиотека конфискованных из международной почты книг, которые ты так и не удосужился прочитать из-за беспробудной пьянки… Не расстраивайся, скоро у тебя появится достаточно времени для этого.

— Не рви душу, командир, — счел целесообразным вклиниться в явно затянувшийся монолог начальника Петр Захарович. — Как человек начитанный, ты должен знать, что лежачего даже хищные звери не трогают. А мы все-таки цивилизованные люди. Самое время найти цивилизованный выход из создавшегося положения.

Глядя в глаза Тараскину, Хабалов медленно придвинул к себе хрустальную пепельницу, недавно преподнесенную ему коллегами ко дню рождения, и молча сжег над ней сначала подлинник, а затем машинописную копию сообщения Гали. Скатав шарик из чистого листа бумаги, растер пепел в пыль и высыпал ее в корзину для мусора.

Досмотрев до конца это таинство, Тараскин тяжело встал со стула и направился к стоявшему в дальнем углу кабинета журнальному столику. На нем, рядом с чайником, грудились немытые со вчерашнего дня чашки и выделялась оригинальной формой редкая по тем временам банка растворимого бразильского кофе, подаренная чекистам наивной и добродушной узбечкой Гаянэ.

* * *

Кладбище

(Из личного архива Ефима Клеста)

Неподвижно небо над кладбищем.

На лице былого ни кровинки.

Нехотя, как в надоевшей пище,

Роются могильщики в суглинке.

Здесь земная кончится дорога.

Отцветет неяркими цветами,

И уже не спрячусь я от Бога

За мертвецки пьяными глазами.

Здесь прощу сквозь стиснутые зубы

Воронье с крутыми черепами,

Поцелую глиняные губы

Мерзлых недр, исколотых крестами.

Заспешу по гулкому тоннелю.

Где уже ходил я не однажды.

Поправляя смертное на теле.

Как могильщик, мучаясь от жажды.

* * *

Секретно

Экз. № 1

Постановление

об уничтожении личного дела № 27643 агента „Циник“

(Фрагмент)

Учитывая отмеченные в медицинском заключений особенности структуры личности „Циника“, в целях контроля за его поведением нами были созданы условия для „случайного“ его знакомства с другим нашим агентом — „Галей“. Результаты их взаимной проверки свидетельствовали о надежности агентов и их искренности во взаимоотношениях с Оперработниками.

Полтора месяца назад связь с „Циником“ и „Галей“ неожиданно прервалась. Принятыми мерами установить местонахождение агентов не представилось возможным.

По нашей просьбе и в нашем присутствии сотрудниками милиции была вскрыта квартира находящегося в длительной загранкомандировке гр-на Серова К.Н., в которой временно проживала „Галя“ со своей подругой Бондаревой Тамарой Васильевной, 1955 г. рожд.

При вскрытии квартиры в ней были обнаружены полуразложившиеся трупы „Циника“, „Гали“ и Бондаревой Т.В. со следами ударов колющими предметами. В квартире имелись явные следы ограбления. Из почтового ящика были изъяты две наши записки одного содержания: „Г. срочно позвони А.“.

Нами установлено, что Бондарева Т.В., будучи женщиной легкого поведения, являлась агентом Московского уголовного розыска. Использовалась в разработке преступных групп, в том числе совершавших ограбления женщин легкого поведения, имеющих валюту и иные ценности. В то же время Бондарева занималась незаконными валютными операциями, а также, будучи наркоманкой, поддерживала контакты с поставщиками, наркотиков.,

В органы прокуратуры, возбудившие уголовное дело по факту гибели вышеуказанных лиц, нами направлена информация о имевших место неслужебных, в том числе интимных, отношениях между сотрудником МУРа Кабановым С.Н. и находившейся у него на агентурной связи Бондаревой Т.В.

На основании вышеизложенного

постановил:

личное дело № 27643 агента „Циник“ производством прекратить и уничтожить в установленном порядке в связи со смертью агента.

Зам. начальника отделения капитан П.З.Тараскин.

Резолюция начальника отдела: „До окончания следствия личное дело агента не уничтожать! Э.Губанов“.

Ворон и снегирь

(Из личного архива Ефима Клеста)

Два пятна на белом поле —

ворон и снегирь.

На две доли одна воля —

голубой псалтырь.

Жажда жизни в каждой плоти,

тучи снега в грудь,

И всего лишь в перелете

вечный Млечный путь.

Март 1991, Москва

ЭКСПЕРТИЗА

Леонид Жуховицкий, Ларс Хесслинд

ДАР? НАРКОТИК? БЕЗУМИЕ?

© Леонид Жуховицкий, 1992.

© Ларс Хесслинд, 1992.

I

Дорогой Ларс!

Когда несколько лет назад мы с тобой решили провести диалог об искусстве, мы, кажется, оба не сомневались, о чем пойдет разговор. Ну конечно же о свободе творчества! А если поставить вопрос конкретнее и острее — о том, способно ли искусство существовать при тоталитарном режиме.

Было очевидно, что мы способны стать неплохими оппонентами: ты жил в стране, где, вероятно, наиболее пунктуально соблюдались все человеческие права, я же был подданным однопартийной империи, чья многолетняя монополия на власть хоть и дала первые трещины, но все равно казалась несокрушимой и готова была в любой момент показать свои привычные к убийству клыки. Естественно было ожидать, что разный жизненный и литературный опыт скажется и наши точки зрения далеко разойдутся.

Я, например, собирался защищать крайне непопулярную в свободном мире идею, что и при репрессивной системе искусство может выжить. Мою позицию определяло не только природное упрямство, но и упрямство фактов. Ведь знаменитые книги Пастернака, Булгакова, Гроссмана и Солженицына, великая музыка Прокофьева и Шостаковича, широко известные песни Окуджавы и Высоцкого, фильмы Эйзенштейна, Параджанова, Тарковского были созданы в тоталитарной стране: это можно как угодно истолковывать, но нельзя отрицать.

Словом, повод для спора вырисовывался вполне достойный.

Но, видимо, полемику, как и любовь, лучше не откладывать на потом. Сейчас я чувствую себя человеком, который разжег костер, а через три года пришел подбросить в него поленьев. Слишком многое изменилось за это время в нашей стране — в том числе и моя позиция.

Сегодня у нас публикуется практически все. Прилавки книжных магазинов завалены литературой, за распространение которой еще недавно без отлагательства отправляли в мордовские лагеря, а слово "коммунист" нынче звучит как ругательство. Всего два года назад на пресс-конференции в Гётеборге переводчица-шведка упрекала нашу словесность в пуританизме, в том, например, что мы никогда не называем своим именем священные врата, через которые появляемся на свет. Теперь этот упрек был бы смешон: литературный журнал без матерного слова смотрится нынче нелепо, как старая дева в компании проституток. Помнишь, ты спрашивал меня, почему советские туристы, едва приехав в Стокгольм, тут же бегут на порнофильм? Сейчас не побегут — дома надоело. Даже серьезное кино у нас немыслимо без голой женщины, как при Брежневе без парторга, а если действие происходит зимой в тундре, то и там режиссер найдет выход: своевременно подвернувшийся белый медведь умелой лапой непременно сдерет с перепуганной героини все — от шубы до трусов.

Если до перестройки любимыми героями бескомпромиссной сатиры были спекулянт и теща, то сегодня их уверенно оттеснил на третьи роли президент страны — именно на нем демонстрируют мужество эстрадные острословы.

Словом, свободы в нашей стране более чем достаточно. Однако все чаще в критических статьях возникает растерянный вопрос: свобода творчества есть — но где же само творчество?

Увы, ощущение такое, что открывшимися возможностями воспользовался пока только печатный станок. Опубликованное в условиях свободы поражает. Но где же созданное в условиях свободы?

Шесть лет перестройки — срок, достаточный даже для романа. Что уж говорить о повести, фильме, поэме или цикле песен. Любопытного много, да. Но — что потрясло сердца?

Потрясает то, что прежде было запрещено. Но ведь все это и создано прежде.

Есть примеры почти необъяснимые.

В страшных условиях, обложенный стукачами, с трудом наскребающий деньги на бумагу и хлеб, Александр Исаевич Солженицын написал книги, обошедшие мир. Вот уже много лет Нобелевский лауреат свободно живет в свободной стране, и не агенты КГБ, а издатели и журналисты жадно ловят каждое его слово. Но романы его, написанные в эмиграции и опубликованные сейчас у нас, прошли практически незамеченными — и это при всеобщем внимании к имени! Конечно, это все большая и честная литература, рука мастера не одрябла, но…

Чего же не хватило великому писателю в свободной стране? Неужели топтуна под окнами, чужого уха в телефонной трубке, угрозы обыска и неизбежности ареста?

Существовала ли свобода печати в Англии при Шекспире и в Германии при Гёте? Затрудняюсь ответить, ибо такого вопроса никогда себе не задавал. В России прошлого века ее точно не было: абсолютная монархия давила своих гениев, как могла. Пушкина ссылали, Лермонтов почти не печатался, Герцен вполне по-современному из ссылки угодил в эмиграцию, Тургенев сидел, Достоевский сидел, за Толстым, как потом за Солженицыным, ходили стукачи. А результат? Уникальный в истории человечества взлет литературы.

Так, может, мы недооцениваем энергию сопротивления? Может, великое искусство — это скульптор, не способный работать с глиной, мастер, которому нужен только гранит?

Надеюсь, изложенное выше позволяет мне задать крамольный вопрос, который и произнести-то вслух страшно: а способно ли настоящее творчество существовать вне репрессивных систем?

Дорогой друг!

Каждый раз, когда мы возобновляем наш разговор о жизни, у меня такое чувство, будто вслед за тобой я пускаюсь в интереснейшие странствия по неизведанным землям. Подчас дорога нелегка: слишком тяжел мой багаж незнания. Иногда твоя мысль как бы распахивает двери в запертые комнаты, и мое сознание разом избавляется от хлама идеологической пропаганды, загромождавшего вход, — ведь пропаганда есть и у нас…

Итак, первый вопрос. Может ли в условиях закрытой, репрессивной политической системы существовать искусство?

Как мне ответить? Всю свою жизнь я прожил в свободной стране. И ты отвечаешь на вопрос сам. Действительно, кому же из нас двоих знать тоталитарную систему, как не тебе? Но твой ответ наводит меня на некоторые размышления.

Если бы коммунистической власти в твоей стране удалось сломить всех творческих людей, превратив их в конформистов, всегда готовых лизать пятки тем, кто наверху. тогда и создаваемое ими искусство было бы не лучше, чем любовь проститутки. Но система не смогла заткнуть рот всем. Некоторые продолжали творить, как им подсказывало сердце. Следовательно, не система создавала настоящее искусство, а художники — художники, не давшие себя запугать, не ставшие проститутками.

Может, это прекраснодушие, но я верю, что истинный художник никогда не станет писать ради выгоды и не склонит голову под прикладами конвоиров. Не потому, что он герой, что морально выше окружающих — просто потому, что художник живет искусством. И если он продаст свою творческую независимость, его постигнет кара более страшная, чем сама смерть: умерший духовно, он будет обречен по-прежнему тянуть жизненную лямку. Для настоящего художника это мука невыносимая. Согласен?

Только не думай, дорогой друг, будто я утверждаю, что сам ни за что не стал бы конформистом, как это случилось с очень многими твоими соотечественниками при Сталине, Хрущеве и Брежневе. Не могу даже вообразить, как и что я писал бы, окажись в условиях такого жестокого режима, как тот, при котором ты прожил почти всю жизнь. Может, и я бы не выдержал — из страха, что меня будут пытать, замучают до смерти, что пострадают мои дети, родные?

Я никогда не боюсь, что получу по шее за критику общества, которое при всей демократичности чрезвычайно скоро на расправу. Но от этого до пыток электротоком, когда лакеи зла в погонах КГБ подключают проводки к твоим половым органам, — дистанция для моей мысли непреодолимая.

Я пытался представить, как бы вел себя на месте того же Солженицына, — и не мог. Если бы мне пришлось подвергнуться тем унижениям, через которые в течение столетий прошли русские писатели, не знаю, что стало бы со мной. И надеюсь не узнать!

Я чувствую, ты убежден, что в обществе угнетения искусство выше, чем в обществе свободном, где художник не знает особых забот. Так? Ты хочешь сказать, что возмущение существующими порядками — большая сила, стимулирующая творческий процесс? Но не кажется ли тебе, что это слишком поверхностный взгляд на искусство? Ведь тогда в свободном мире вообще не создавалось бы ничего значительного.

Может, дело в ином?

Ни один образованный человек сегодня, по всей вероятности, не станет отрицать, что в человеке есть не только тело, но и душа. Искусство — пища души. Без ежедневного хлеба насущного наша душа чахнет и умирает.

Может быть, дело в том, что под ярмом коммунизма души человеческие в твоей стране постоянно испытывали голод? Потому-то с такой любовью относились тогда к истинным художникам. Ведь эти камикадзе, смертники во имя искусства, давали силы жить, мужество, надежду, заряд стойкости в несчастье. Ты не согласен?

В конце этого письма хотел бы задать вопрос, над которым давно уже размышляю.

Не обижайся, но как удается твоим коллегам, членам Союза писателей СССР, жить в мире со своею совестью? Ну хотя бы тем, кто до перестройки оплевывал Солженицына, Гроссмана, Высоцкого, Тарковского, Ратушинскую?

Только не говори мне, что это делали одни политруки. Я знаю, что в первых рядах гонителей было немало хороших, по сей день творчески активных писателей.

II

Дорогой Ларс!

Разумеется, ты прав — тоталитарная власть не способна была создать могучее искусство, да и не нуждалась в нем. Единственное выдающееся, что она могла породить, был жесточайший в истории человечества репрессивный аппарат — тут Гитлер и Сталин были недосягаемы, и я надеюсь, что их рекорд никогда не будет побит.

Система занималась тем, чем ей и положено: давила все независимое, то есть все талантливое и живое. Не хочу перечислять имена, но поверь: если собрать вместе творчество только расстрелянных и сидевших, это будет искусство, достойное великого народа. А из бежавших и высланных, от Бунина до Бродского, от Рахманинова до Ростроповича, вполне сложится вторая классика.

Весной 1991 года в старинном русском городе Владимире мы провели фестиваль искусства. В первый его день в Ильинском соборе, а затем на центральной площади города поминали художников, чьи судьбы искорежил преступный режим, выпускали в небо черные шары с их именами. Меня попросили составить этот печальный список — в нем оказалось больше семидесяти фамилий, а ведь я записал только самые знаменитые.

Однако при всем этом не будем забывать, что в нашей стране существует еще и третья классика, созданная теми, кто не был ни в эмиграции, ни в заключении. Пастернак, Есенин, Булгаков, Ахматова, Твардовский, Окуджава, Высоцкий, Гроссман, Шостакович, Уланова, Ойстрах, Рихтер, Эйзенштейн, Коненков, Плисецкая, Товстоногов, Эфрос, Ильинский, Райкин, Козловский — любому в нашей стране известны эти имена, а какие-то из них знаешь и ты.

Я ненавижу тоталитарность в любых ее проявлениях и, наверное, больше, чем ты, потому что слишком хорошо помню ощущение нечистых пальцев на собственном горле. Не знаю, есть ли на свете что-либо отвратительней ежедневной борьбы за право вдоха и выдоха…

Но мы — литераторы, и даже самая горячая ненависть к репрессивным режимам не освобождает нас от поиска истины. Ведь одной только случайностью не объяснишь мощь именно гонимых литератур.

Кстати, этот феномен не только российский. Фашизму в Германии противостояла тоже могучая литература: Томас Манн, Генрих Манн, Эрих Мария Ремарк, Лион Фейхтвангер, Ганс Фаллада, Бертольд Брехт, Леонхард Франк, Генрих Бёлль. Разумеется, условия работы художника в нынешней свободной и процветающей Германии несравненно лучше — но рискнешь ли ты утверждать, что и литература там сегодня неизмеримо выше?

Ты пишешь, что не бедность или богатство определяют талант, что тяжелая судьба вовсе не является обязательным, а тем более желательным условием настоящего творчества. При первом чтении твои остроумные аргументы показались мне весьма убедительными. Но я вспомнил историю, а может, легенду о том, как к Достоевскому незадолго до его смерти привели десятилетнего мальчика, не без успеха пробовавшего себя в литературе и ставшего потом известным писателем. Достоевский оторвался от рукописи, тяжело посмотрел на юного коллегу и произнес только одну фразу: "Страдать надо, молодой человек!"

Конечно, легко предположить, что классик просто был в дурном настроении, а тут еще от дела оторвали. Но мне кажется более вероятным иное: великий писатель дал начинающему собрату очень точный и, может быть, самый необходимый профессиональный совет.

Талант, как говорится, от Бога. Но разве писатель — это только талант? Это еще и жизнь, известная не по чужим рассказам. Когда я учился в Литературном институте, большой писатель, приехавший на встречу со студентами, задал нам вполне резонный вопрос: способен ли человек, у которого никогда не болела голова, достоверно описать головную боль? Западные либеральные писатели со справедливым негодованием изображали застенки КГБ — но, читая их книги, я не раз вспоминал тот давний вопрос Ильи Эренбурга.

Во многих странах существуют платные школы. Сейчас они создаются и у нас: общество начинает примиряться с мыслью, что за хорошее образование надо платить. Я думаю, что и писатель вынужден платить жизни за хорошую школу.

Однако самое горькое не это. Мои наблюдения совпадают с твоими: высокое искусство создается, как правило, там, где страдают не только писатели, но и читатели. Зачем человеку серьезная книга, когда он всем доволен? Властители дум появляются только там, где есть о чем задуматься.

Меня многое восхищает в твоей стране. Я завидую вашим домам, вашим великолепным дорогам, вашим чистым рекам и, конечно же, переполненным магазинам. Но я никогда не завидую вашим писателям — скорее, сочувствую им.

Мне не приходится искать острые сюжеты, резкие характеры, шоковые ситуации, выразительные детали. Конфликтами я обеспечен куда лучше, чем бумагой и лентой для машинки. Утром я просыпаюсь с мыслью о чашке кофе и тут же вспоминаю, что нет спичек, чтобы зажечь газ, что, впрочем, несущественно, потому что кофе тоже нет.

Известный американский драматург очень убедительно описал переживания американки, у которой нет денег на новую газонокосилку. Боюсь, до таких трагедий у меня руки не дойдут никогда: мне ближе проблемы москвички, которая семь лет назад развелась с мужем, но до сих пор живет с ним в одной однокомнатной квартире, и его любовницы стирают белье в той же ванной, что и она.

Вот такой читательнице действительно нужна литература.

Мысль, что твою книгу ждут, что тысячи людей нуждаются в твоем совете и помощи, здорово способствует напряженной работе.

Иногда мне приходит в голову пугающая мысль: неужели для того, чтобы мне хорошо писалось, надо, чтобы моему народу плохо жилось? Неужели искусство не только лечит боль, но и питается болью?

А чего ждут читатели от тебя в твоей благополучной стране?

Теперь самое время попробовать ответить на твой последний вопрос: что чувствуют наши хорошие писатели, которые когда-то участвовали в травле товарищей по перу?

О сталинских временах мне судить трудно, тогда я был слишком молод и глуп. Возможно, одних оправдывала вера в непогрешимость вождя, других — страх вполне реальной гибели за колючей проволокой или просто пули в затылок.

Гонения хрущевских и брежневских времен я помню прекрасно, ибо в то время уже понимал, что к чему, хотя и не до конца.

В этот период в позорных судилищах над коллегами участвовало мало хороших писателей, тем более что некоторые из них к тому времени были уже не столько писателями, сколько царедворцами и просто выполняли служебные обязанности, как выполняет их любой чиновник. Но и талантливые люди в подобных аутодафе, увы, участвовали тоже.

Потом они вели себя по-разному, и по-разному объясняли случившееся.

Кто-то спивался, попадал в психушку и даже кончал с собой. Но большинство находило для себя смягчающие обстоятельства: мол, осуждали, но не злобно, другой бы выступил еще хуже. Иногда обвиняли самих гонимых: дескать, выступили не вовремя и не так, как надо было, сами поставили себя под удар. Один литератор, отвечая на вопрос читательницы через газету, написал, что никакого раскаяния не чувствует, потому что все было просто: велели осудить Пастернака, он и осудил.

Тем не менее никого из них, кроме добровольных доносчиков из злобы, зависти и корысти, я бы не стал клеймить позором. Они старше меня как раз на эпоху. Их друзей расстреливали, а моих нет. Они боялись ночного стука в дверь, а я, пусть по глупости, даже при Сталине ничего не боялся. Они видели страх в лицо, а я лишь слышал о нем. Помнишь — ведь и апостол Петр трижды отрекся от Христа, но тот его понял и простил: видимо, хорошо знал, что такое страх перед казнью и перед слепым беснованием толпы.

Ну а что вчерашние гонители коллег чувствуют сегодня в глубине души…

Точно не скажу, но догадаться можно.

Ведь нам с тобой хорошо известен достаточно надежный профессиональный прием: хочешь правдиво описать ощущения человека, совершившего бесчестный поступок, — вспомни какой-нибудь свой бесчестный поступок.

К сожалению, мне есть, что вспомнить, возможно, тебе тоже.

Я к гонителям не примыкал, Бог миловал, даже участвовал в акциях протеста, за что подвергался не страшным преследованиям: несколько лет не печатали, от чего, как известно, не умирают. И наших невежественных диктаторов не прославлял, хотя поначалу хорошо относился не только к Хрущеву, но и к Брежневу (мне нравилась его физиономия удивленного эрдельтерьера), — удерживала внутренняя брезгливость, не позволяющая хвалить живое начальство. Так что особо каяться вроде бы не в чем.

Однако после оккупации Чехословакии, когда семеро молодых российских интеллигентов вышли с протестом на Красную площадь, меня в их числе не было. И ссылать меня в Горький не было необходимости. И передачи арестованным писателям носил не я.

Так что если когда-нибудь понадобится изобразить ощущения человека, поддакивавшего палачам, может, что и получится.

Я знаю, что шведские писатели регулярно протестовали против нарушения прав человека в СССР — спасибо им за это. Но ведь и советские писатели столь же регулярно протестовали против нарушения прав человека в Чили. И тем и другим протесты обходились не слишком дорого — как раз в цену марки на конверте.

Спроси у старших коллег, что чувствовали они, когда Гитлер оккупировал Данию и Норвегию, а Сталин напал на Финляндию? Я понимаю, их ограничивал традиционный шведский нейтралитет, торжественное обязательство не вмешиваться, если кого-то убивают на соседней улице, и не вытаскивать ребенка из соседнего дома, если этот дом за забором. Но разве их совесть объявляла нейтралитет?

Я ценю порыв твоих ровесников, когда они возмущаются голодом в Анголе и Эфиопии. Но ведь они делают это после обеда, а не вместо обеда. И чем, кроме сочувствия, помогли твои, как, впрочем, и мои коллеги несчастным курдам на севере Ирака?

Поверь, я вовсе не противник миролюбивой политики твоей страны, я искренне желаю ей жить еще лучше. Но мне кажется, у шведских писателей тоже достаточно жизненного опыта, чтобы реалистично изобразить, что чувствует конформист, когда ему начинает задавать вопросы собственная совесть.

Остается утешаться тем, что лишь художники, чья судьба была запутанна и противоречива, умели показать жизнь во всей ее запутанности и противоречивости. Может быть, из стопроцентно нравственных людей выходят хорошие священники? Среди хороших писателей мне такие не попадались.

А теперь жду твоего ответного письма и пытаюсь осмыслить новый для нашего искусства конфликт: не между художником и властью, а между художником и рынком.

Дорогой Леонид!

Извини, но ты все-таки не убедил меня, что настоящее искусство по плечу лишь страдальцу. Просто, по-моему, искусство, чтобы быть интересным и необходимым людям, должно отвечать определенным требованиям, причем не только творческим.

И мне вспоминается один забавный эпизод. Как-то раз я сидел за столиком в кафе и пытался работать (вообще, люблю кафешки).

Был вечер, все дышало покоем. Большая часть столиков была занята, люди вполголоса переговаривались. Дельцы с микрокалькуляторами в руках подсчитывали проценты и валютные курсы. Подруги, встретившись в кафе, могли без помех обменяться новостями из личной жизни. Двое влюбленных не сводили друг с друга глаз. Пенсионеры сидели, уткнувшись в газеты. Несколько эмигрантов беседовали на непонятном мне языке. Словом, обычная скука, обычное кафе, никаких свежих впечатлений, кроме разве что запаха свежей выпечки.

Никто не смотрел на влюбленных, никому не было дела до пенсионеров, миллионные прибыли бизнесменов тоже никого не волновали. И вдруг между двумя подругами вспыхнула ссора. Они не кричали друг на друга, нет, даже голоса не повысили. Но теперь в каждом слове была агрессивность. И мгновенно две женщины стали центром внимания. Все позабыли о своем, даже влюбленные, Люди не то чтобы уставились на подруг, но замерли, затаили дыхание, уши — как параболические антенны — только бы не пропустить ни звука!

К чему я это рассказываю? Да к тому, что интерес в людях возникает лишь тогда, когда вспыхивает конфликт. Именно конфликт стимулирует нашу душевную активность.

Так, может быть, определяя для себя художественный уровень произведения, мы невольно учитываем и уровень лежащего в его основании жизненного конфликта? Когда речь идет о гитлеровской Германии или сталинско-брежневском СССР, вероятно, не можем не думать о том, насколько серьезен был конфликт автора с властью. Когда искусство рождается в неимоверно тяжелых условиях, становится ли оно от этого выше? Нужно ли, определяя значение книги, учитывать презрение к смертельной опасности, продемонстрированное ее автором? Я не готов ответить на эти вопросы.

Но есть же настоящее искусство и в благополучных, свободных странах. Сельма Лагерлеф, Ханс Кристиан Андерсен, Август Стриндберг, Ингмар Бергман, Астрид Линдгрен, Генрик Ибсен — если говорить о Скандинавии, в которой я живу, — тоже кое-что сделали для мировой культуры, хотя и не преследовались властями своих государств.

Другое дело, что искусство без конфликта — неинтересно. Без конфликта, как вымышленного, заключенного в самом произведении, так и жизненного. Однако есть конфликт глобальный, затмевающий собой все прочие, который у нас всегда перед глазами, — жизнь против смерти. Сколько глубочайших произведений искусства родилось из этой драмы с всегда печальным концом!

Конечно, ты прав: хорошо нам, сытым шведам, писать ни к чему не обязывающие патетические протесты против тяжелого положения голодающих в Эфиопии и Анголе. И все же я считаю: уж лучше эти жалкие потуги, чем сидеть и молчать в тряпочку. Мы оба знаем — порой слово потрясает империи. Так неужели оно не пробудит от сна спящего?

Думаю, не будет преувеличением сказать, что большая часть нашей творческой интеллигенции в период гитлеровской оккупации Норвегии была возмущена зигзагами шведской политики. Многие горели желанием как-то помочь нашим соседям. Вызвало гнев и решение правительства о выдаче так называемых балтийских беженцев СССР. Все они впоследствии исчезли без следа в сталинских лагерях смерти.

Как ты, вероятно, знаешь, нейтралитет по-шведски на практике вовсе не означал, что Швеция оказалась вне событий, ограничиваясь пассивным наблюдением за происходящим. Во имя блага родины мы, прикрываясь своим нейтралитетом, служили тем господам, за кем была сила.

В то мрачное время многие шведские писатели в своем творчестве протестовали против действий властей. Таким затыкала рот цензура. Кое-кого, исповедовавших не те политические взгляды, отправляли в специальные лагеря для интернированных. Тогда у нас были свои Архипелаги ГУЛАГ и, население которых состояло из шведских коммунистов, как писателей, так и неписателей.

"Шведский тигр". Эту подпись под эмблемой Швеции с изображением тигра в годы войны знали все. Знаменательная фраза с двойным смыслом: она означает и "шведский тигр", и "швед молчит".

Я не могу оставаться нейтральным. Да и какой честный писатель может?

Нейтральная позиция губит творческие способности так же, как проституция притупляет вкус к чистой любви у шлюхи и у того, кто пользуется ее услугами.

Что же тогда есть настоящее искусство? Не знаю. Знаю только — и очень хорошо знаю! — как сильно оно действует на меня. И прекрасно помню, как впервые открыл для себя могущество слова.

Это было в детстве. Я рос в бедном рабочем квартале. Чем он был богат, так это детьми: около тысячи мальчишек и девчонок жило в наших пяти огромных домах-коробках.

Мне было четырнадцать лет. Февраль сорок девятого. Как-то в воскресенье, распродав утренние газеты, я шел домой по нашему двору. Иду и радуюсь: в кармане позванивают 2 кроны 58 эре. Деньги пойдут матери, на еду — все-таки легче будет.

Обхожу дрова, сложенные большим штабелем посреди двора. И вдруг вижу, как из подъезда появляется Рёне-Пробка, самый большой драчун у нас в квартале, гроза всех младшеклассников, вот уже который год регулярно подкарауливавший и избивавший моих младших братьев и меня самого. Исключительно удовольствия ради — посмотреть наши разбитые в кровь носы и размазанные по щекам слезы. Пока что он меня не замечает. Редкий шанс! Беру горсть мокрого снега и делаю снежок — твердый как камень. Подбираюсь поближе, скрытый от его глаз дровами. И вот — решающее мгновение. Изо всей силы швыряю свой снежок прямо ему в лоб. Попал! Глухой звук удара. Он падает. Но тут же вскакивает на ноги. Я бросаюсь наутек. С рычанием он устремляется вдогонку, но схватить меня не успевает: я уже за спасительной дверью парадного. Прежде чем дверь захлопывается, слышу вопль:

— Поймаю — убью! В пятницу! Ты у меня собственное дерьмо жрать будешь! Ублюдок, недоносок!

Дорогой Леонид, уже по этим изысканным выражениям ты можешь понять, что от той среды, в которой я рос, до мира музыки, театра и книг было ох какое расстояние!

Пятница, о которой он вспомнил, была не просто пятница, обычный день недели. Это была Пятница с большой буквы. В ближайшую пятницу в кинотеатре "Олимпия" — всего один сеанс! — должен был демонстрироваться американский приключенческий фильм "Они умирали, не сняв сапог" с героическим Эрролом Флинном в главной роли. Мы, дети, вот уже два года только и мечтали, что увидеть этот фильм. К нему сводились все наши помыслы. Поэтому жить, зная, что никогда не увидишь этот неповторимый боевик, просто не стоило.

Ни на секунду не закралась в меня мысль отказаться от Эррола Флинна, хотя я до жути ясно представлял себе, как меня изобьют — Бог ты мой, да меня никогда в жизни так не избивали! Я утешал себя тем, что, может быть, все-таки увижу происходящее на экране — потом, после встречи с Рёне-Пробкой, хоть краешком глаза, заплывшего от наставленных фингалов. Будь что будет, но я пойду в пятницу в "Олимпию"!

В то время у меня был приятель, художник-алкоголик, для которого я часто ходил за пивом. Этот живописец терпеть не мог работать летом: кругом одно зеленое. В это время года он пил самогонку и ждал осени и зимы, несущих с собой краски. Тогда уж он пил одно только пиво — зелье с низким октановым числом, как он выражался. И писал потрясающие картины.

— Что с тобой, старик? — спросил он в понедельник, сразу после моего нападения на Рёне-Пробку. От его художнического взгляда ничто не могло укрыться.

Я рассказал о кошмаре, который ожидает меня в пятницу. Он слушал с совершенно неподвижным лицом.

— Подумаешь, проблема! — сказал он, когда я умолк. — Ты нокаутируешь его словесно.

— Что?

— Словесно надаешь по морде, говорю.

— Как это, черт возьми?

— Понимаешь, язык — самое сильное на свете оружие. С помощью слова ты выйдешь из поединка целым и невредимым. Ясно?

— Нет… Какого такого слова?

— Предложи ему сыграть в игру, в которой ты мастер, а он балда. Понимаешь?

— В какую игру? Что ему сказать?

— Откуда я знаю? Я даю тебе прием. Ты должен завлечь его в какую-то область, которая тебе знакома, а для него — темный лес. Кто владеет словом, у того и сила. Понял, парень?

Два дня кряду я ломал голову над советом своего друга. Сказать что-то, о чем Рёне-Пробка и понятия не имеет? Но что? Только в среду меня осенило: а что если выучить наизусть греческий алфавит? Один шанс на миллион, что Рёне-Пробка его знает. Да нет, куда ему! Скорее всего, он даже не слыхал о его существовании.

Хватаю велосипед. Мчусь в библиотеку. Беру учебник с греческим алфавитом.

— Альфа, бета, гамма, дельта, эпсилон, фау…

Зубрю, зубрю…

Пятница. Возле кинотеатра "Олимпия" извивается змеей очередь детей. Как две сотни птичьих клювов, козырьки их шапок поворачиваются в мою сторону. Они ждут: все знают, что сегодня меня будут бить. Сегодня счастливейший день в их жизни — сперва станут свидетелями восхитительной жестокой взбучки, а после этого будут наслаждаться зрелищем того, как Эррол Флинн умирает, не сняв сапог!

Ухмыляясь, они кольцом окружают нас — меня и Рёне-Пробку.

— Ну вот ты и попался! — произносит Рёне-Пробка. Голос аж дрожит, до того он жаждет крови. — Сначала поквитаемся за мой должок. А уж после я вышибу все дерьмо из твоей жирной туши.

Он поднимает с земли пригоршню ледяной каши. Сжимает в большой твердый ком. И при этом ни на секунду не спускает с меня глаз.

— А теперь не тряси свой безмозглой башкой, чтобы мне удобней было вмазать!

Он откидывается назад, чтобы замахнуться и ударить изо всей силы. Глаза горят жаждой мести.

И тут я делаю предупреждающий знак рукой.

— Ну-ка полегче… А как тебе понравится вот это: альфа, бета, гамма, дельта, эпсилон, фау…

Сначала меняются его глаза. Смотрит обалдело. Рука повисает в воздухе. Лицо искажается болезненной гримасой, будто он сейчас заплачет.

— Ты что, спятил? — скрежещет он. — Да об такого и руки марать неохота. Пошел ты в задницу. С таким сопляком связываться — дураков нет… Психованный!

Как раз в этот момент распахиваются двери кинотеатра. Все устремляются туда. И я тоже вваливаюсь в зал и наконец-то вижу своими глазами, как корчится в предсмертных муках Эррол Флинн в замечательных блестящих сапогах. Целых и невредимых…

С того дня я никогда уже не сомневался, что нет на свете оружия сильнее слова.

Ты и я владеем словом. Мы с тобой сила и власть, Леонид. Бывают моменты, когда от сознания своей силы мне становится страшно. Написанное мною отзывается в ком-то. Когда уже завершенная вещь уходит из рук, она начинает жить своей собственной жизнью, рождая у людей какие-то чувства. А что если и после моей смерти, через сотни лет, в далеком грядущем, мое слово будет по-прежнему оказывать влияние на того, кто его прочтет? А будучи переведенным на другие языки, легко перешагнет границы моей страны? От таких мыслей перо иногда падает из рук.

Кто я такой, чтобы думать, будто мне есть, что сказать? Мое сознание ограниченно. Одной жизни мало, чтобы приобрести сколько-нибудь обширные знания, тем более мудрость. То, что я говорю и пишу, — всегда результат преломления окружающего мира в моем несовершенном сознании, а не абсолютная правда. И тем не менее высказанное мною заставляет кого-то говорить, чувствовать, действовать, думать именно так, а не иначе.

Самонадеянно и важно я рассуждаю о любви, искусстве, жизни.

Как же приятно думать, что читатель всегда умнее писателя.

Знаком ли тебе этот страх, страх при мысли, что высказанное тобой оказывает влияние на людей?

III

Дорогой Ларс!

Все-таки диалог лучше монолога хотя бы тем, что не позволяет нашей мысли работать вполсилы. Даже если ты прав, этого мало — надо быть еще и убедительным.

Прочитав твои возражения, я во имя объективности попытался встать на твою точку зрения. И сразу же нашел тебе в поддержку могучий аргумент: Гёте. Вот уж был удачлив! Талант, долголетие, благополучие, полная признанность при жизни и не меньшая слава после смерти.

Но затем я задал себе вопрос: а был ли среди русских писателей хоть один, которого равно любили и властители, и народ?

Не было. Ни единого.

Николаю I пришлось делать вид, что он ценит Пушкина, но гроб с телом убитого поэта зимней ночью тайком увезли из столицы в далекую деревню, чтобы избежать народных волнений при похоронах.

Герцен, возможно самый мудрый и независимый из русских писателей, умер в эмиграции.

Против Толстого объединились монархия и церковь и боролись с ним много лет, к счастью, безуспешно.

Пожалуй, только Горький при жизни был официально объявлен классиком — но эта сделка была лишь золотой решеткой на окнах его тюрьмы, ибо Сталин, всячески подчеркивая уважение к "буревестнику революции", за границу его все же не выпускал, да и в смерти писателя много неясного.

Как-то в поезде я случайно оказался в одном купе с внучкой Горького, и она рассказала, что за день до смерти писателя ему принесли в подарок от Сталина торт — это была последняя сладость в жизни Горького. Я не знаю, действительно ли его отравили или это просто семейная легенда — может, и легенда. Но не сомневаюсь, что во время страшных процессов тридцать седьмого года, когда было арестовано множество его друзей и учеников, знаменитый писатель вполне мог проявить характер и стать опасным для властей, как стал в восемнадцатом, вскоре после революции, в пору "Несвоевременных мыслей" — блестяще написанной и крайне резкой антиправительственной книги. Не исключено, что смерть его была случайной — но уж очень вовремя она произошла…

Однако и двусмысленной симпатии режиму Горькому не простили: сегодня его популярность заметно упала, улицы, носившие его имя, получают иные названия, и даже книги его почти не читаются, что, на мой взгляд, и неразумно, и несправедливо.

Видимо, дело не только в значении страданий как творческого стимула, но и в крайней необычности места, которое занимала русская литература в жизни страны.

Ты рассказал очень симпатичную историю о том, как впервые убедился в силе слова. У меня такой истории нет. Сколько себя помню, я всегда хотел писать.

Почему?

Просто хотел, и все.

Теперь, вспоминая об этом, я думаю, что дело вовсе не в некоем раннем призвании, а как раз в той особой роли русской литературы, о которой я начал говорить.

Если американская школьница мечтает стать киноактрисой, никто не спрашивает ее почему. Вот если не мечтает — это интересно! Примерно такое же отношение у нас к литературе.

Однажды в приятельской компании мы решили провести своеобразную анкету: назвать имена пяти людей, оказавших самое большое влияние на жизнь России в прошлом веке. Четыре имени у меня возникли сразу: Пушкин, Герцен, Толстой, Достоевский. Над пятым задумался. Гоголь, Чехов? Или Некрасов, многолетний редактор самого знаменитого русского журнала?

Потом я спохватился, что даже фельдмаршалу Кутузову, победителю Наполеона, в этом списке места не нашлось. Писатели, только писатели.

А где же, кстати, философы, государственные деятели, капитаны промышленности, священники, цари, наконец? Увы, их имена даже в голову не пришли ни мне, ни моим товарищам.

При абсолютной монархии все системы были подчинены государству и зависели от него. Одна только литература даже при цензуре сумела отвоевать себе независимость, только она боролась с властью за право человека быть человеком, а не деталью всесильной машины. И ведь успешно боролась! Не знаю, есть ли в других языках выражение "властитель дум" — в России оно общепринято. Так вот, над думами сограждан властвовали только писатели. Цари владели всем, но на души их влияние не распространялось. За всю историю России исключением был, пожалуй, только великий реформатор Петр.

Литература была для русского общества и философией, и историей, и социологией, и единственной реальной оппозицией, и, если можно так выразиться, "независимой службой души". Эти же обязанности она выполняла и в хрущевские, и в брежневские годы. Может быть, выполняла плохо. Но лучшей "службы души" у нас не было. Отсюда тысячи читательских писем с просьбами о совете и помощи, отсюда переполненные залы на поэтических вечерах, отсюда огромные тиражи, мгновенно исчезающие из книжных магазинов. И отсюда особое доверие к писателям, конфликтом с властью доказавшим свою независимость.

Не знаю, было ли в какой-нибудь иной стране такое специфическое явление, как книжный "черный рынок". У нас он процветал много лет. Томик Ахматовой я купил по цене, в десять раз превышавшей официальную, за Пастернака пришлось переплатить в тридцать раз. Да и современные писатели были избалованы повышенным читательским вниманием.

Помню, знакомый спекулянт, несколько раз выручавший меня за хорошую цену, предложил мне заказать в издательстве три тысячи экземпляров моей новой книжки о любви. Он обещал их продать, а прибыль поделить со мной, в результате чего я получил бы больше денег, чем в издательстве за стотысячный тираж.

Теперь такие комбинации мне не грозят. Все рынки в нашей стране развалены, и только книжный четко работает по своим жестоким законам, быстро реагируя на спрос и даже опережая его. Детективами Агаты Кристи, Сименона и Чейза завалены прилавки не только книжных, но и продовольственных магазинов. Цены на бумагу, на типографские услуги резко выросли, книги тоже подорожали, зато очередей никаких, подходи и бери. Конкуренция в чистом виде! Все, что душе угодно: исторические романы, антикоммунистические брошюры, "Техника секса", Библия и Коран, "Любовники Екатерины" и воспоминания генерала КГБ. Только купи! А тут еще телевидение и бесчисленные газеты, которые, в отличие от прошлых лет, сегодня полны настоящих новостей…

Теперь стотысячный тираж уже не кажется мне маленьким.

Литература стала тем, чем она всегда была в других странах: не философией, не историей, не социологией, не политической оппозицией, а литературой, и только литературой.

Вроде бы именно та ситуация, о которой столько лет мечтали наши самые светлые умы. Однако многие честные писатели на свободном книжном торжище выглядят растерянно и огорченно. Литературе на воле, конечно же, стало лучше. А писателю?

У нас был богатый опыт противостояния тоталитарному режиму. Но как бороться за место на открытом рынке?

Быстрее всех, как обычно, сориентировались литературные приспособленцы. Не отягощенные излишними принципами, они и прежде работали за харчи и награды по праздникам. Теперь они легко переквалифицировались из коммунистов в патриоты и, как прежде славили непогрешимую партию, так теперь воспевают непогрешимую нацию, в разных республиках разную. Тиражи их волнуют мало, их выручают сильные спонсоры: аппарат, военная верхушка и КГБ.

Очень сложно сегодня поэтам. Их поклонники чаще всего молоды и бедны. Не исключено, что те, кто прежде коллекционировал тоненькие сборники, вновь, как в давние времена, начнут переписывать стихи в тетрадки, а поэты опять станут преподавать литературу в школах, а писать редко и только для души. Обнадеживает то, что у нас великая поэтическая традиция. Не могу поверить, что в стране Лермонтова и Есенина крупный талант останется незамеченным.

Значительно хуже стало молодым писателям. Впрочем, им и раньше жилось несладко. Книжку с новым именем на обложке всегда брали неохотно — а теперь, когда она вздорожала в пять раз…

Трудно ищет свое место в неустойчивом мире конкурентной борьбы театр. Москва пока держится — приезжие рвутся посмотреть на знаменитых актеров. Провинции приходится туго. Тем более что в стране возникло множество эротических театров, актрисы которых молоды и так хорошо сложены, что иных достоинств от них никто и не требует. Правда, в последнее время у нас появляется все больше нудистских пляжей, где за то же зрелище не надо платить, и я надеюсь, что с их помощью серьезные театры хотя бы частично восстановят свою аудиторию.

Словом, едва избавившись от диктатуры власти, наше искусство почувствовало, что есть еще и диктатура рынка. Только будущее покажет, смогут ли наши художники ей противостоять.

Ты спрашиваешь, уверен ли я, что мои книги служат только добру. Увы, все больше моих коллег если и задает себе этот вопрос, то не первым. Их прежде всего волнует, разойдется ли книга, окупится ли спектакль, удастся ли собрать деньги на фильм. Рынок не умеет чувствовать, он умеет только считать, и им тоже приходится помимо языка искусства овладевать искусством счета.

Теперь о себе.

В моей работе практически ничего не изменилось, я пишу, не думая или почти не думая о рынке. Не потому, разумеется, что я умней или лучше других — просто когда-то мне очень повезло.

Так получилось, что моей любимой темой всегда были человеческие отношения, прежде всего любовь. Именно об этом мне было интересно и приятно писать. Конфликт между Петей и Машей с соседней улицы казался мне куда более увлекательным, чем борьба между первой и второй персоной в стране, тем более что ни первой, ни второй персоной я стать не собирался, а вот расположение Маши мне порой было очень и очень небезразлично.

Конечно, как всякий нормальный человек, я с удовольствием слушал анекдоты и сплетни о Брежневе. Но мне никогда не приходило в голову в очередной повести похвалить его или обругать. Он меня интересовал, но не как государственный человек. Должен сказать, как к персонажу я испытывал к нему немалую симпатию. О нем ходило множество слухов, и мне нравилось, что он любит женщин, что не дурак выпить — значит, что-то человеческое в нем все же есть. Рассказывали, что он с удовольствием читает вслух стихи, а дома, перед женой, детьми и зятем, репетирует доклады для торжественных заседаний, отрабатывая на избранной аудитории наиболее выигрышные интонации. На экране телевизора Брежнев очень выразительно шевелил самыми красивыми в стране бровями, и я часто пытался угадать, использует он во время любовных похождений богатое возможностями положение лидера сверхдержавы, имеющей двести атомных подводных лодок, или рассчитывает лишь на личное обаяние.

Однако, если бы я рискнул употребить столь колоритного вождя в качестве прототипа, я бы непременно придумал ему иное место работы, разумеется тоже влиятельное, — скажем, директора рынка или метрдотеля крупного ресторана, — чтобы не умереть со скуки, описывая заседание Политбюро. Я вовсе не был аполитичным, но в наших политиках меня интересовала не столько их производственная деятельность, сколько личная жизнь и внутривидовая борьба. Впрочем, пожалуй, только Брежнев и был среди них по-настоящему любопытной фигурой (ничего не могу сказать о Черненко, которого просто не успел разглядеть — хотя его, кажется, никто не успел разглядеть).

Вопрос, который ты задал — о воздействии книги на читателя, — предельно остро встал передо мной как раз в брежневское правление, в тот момент, когда советские танки вошли в Чехословакию и стремительно, по-бандитски, была захвачена страна, которой только что клялись в дружбе и братстве. Рухнули последние иллюзии — стало ясно, что страной правит преступный режим. Я не знал, какую роль играет в этой компании лично дорогой Леонид Ильич, водителя или рулевого колеса в руках какого-нибудь Суслова, но это значения не имело: банда все равно банда.

Тогда я и задумался: как же мои книги должны воздействовать на читателя — а читала меня преимущественно молодежь, то есть те, кому от пятнадцати до сорока, кто еще способен и готов изменить свою жизнь.

Я был обязан ответить на очень тяжелый вопрос: как жить, когда жить нельзя?

Бороться с системой?

Но мне вовсе не хотелось, чтобы мои молодые читатели шли на баррикады: я знал, что режим легко раздавит их, в Мордовии появятся три-четыре новых лагеря для политзаключенных, и этим все кончится.

Жить в согласии с системой?

Но ведь это тоже гибель, разорение собственной души, растущее неуважение к себе, утрата личности и полная неспособность быть счастливым.

Тогда я сформулировал для себя то, что прежде делал интуитивно. Надо жить не по системе и не против системы. Надо жить мимо системы. Если точнее и конкретней — надо быть счастливым мимо системы.

Что это значит?

Это значит — заводить друзей, любить женщин, читать хорошие книги, ездить по стране, повышать свою профессиональную квалификацию, работать для удовольствия или денег, а деньги тратить так, как хочется.

Это значит — устанавливать и утверждать в жизни свои представления о добре и зле, о честности и подлости, о благородстве и холуйстве и не позволять системе навязывать себя в партнеры ни в каком качестве — ни хозяина, ни собеседника, ни даже врага. С ней надо обращаться, как со злой собакой на улице: не думать о ней, пока не пристанет, а если кинется, пригрозить камнем или швырнуть кость, а пока она будет соображать, как реагировать, захлопнуть перед ее клыками дверь. Конечно, мало хорошего, когда на улице разбойничают собаки, но это, к сожалению, от нас не зависит — от нас зависит не пускать их в дом.

Это значит — никогда не говорить и не писать того, чего не думаешь, и ни при каких обстоятельствах не предавать друзей.

Короче, это значит жить так, чтобы было не стыдно смотреть в глаза собственным детям.

На подвиг способны лишь единицы — такие, как Андрей Сахаров, Наталья Горбаневская, Анатолий Марченко, Вадим Делоне. Но каждому по силам прочертить нравственный рубеж, за который отступать уже нельзя.

Нынешние карьеристы, казнокрады и расисты как раз и получились из тех, кто не имел такого рубежа…

В одной из первых своих книг я утверждал, что искусство — единственная наука о счастье, что только оно учит людей понимать друг друга и самих себя, находить радость в самых неподходящих ситуациях, как находят воду в пустыне, и ощущать красоту мира в каждый момент и на каждом шагу. Впоследствии я прочитал в дневниках молодого Толстого, что задача искусства — изображать красоту мира, заключенную в его многообразии. Я рад, что пришел к этой мысли самостоятельно, потому что для пишущего человека работа по поиску истины порой важней, чем сама истина.

Удалось ли мне помочь моим читателям стать счастливыми мимо системы? Было бы в высшей степени смешно переоценивать мою скромную роль. Но, видно, в самой жизни народа срабатывал какой-то инстинкт самосохранения, а может, просто нарастало чувство брезгливости — тоталитарный режим все больше и больше превращался в нечто вроде оккупационной армии, которую люди вынуждены терпеть, но с которой стараются не иметь дела. Любопытная деталь: те литераторы, которые подобострастно служили власти, пользовались ее полным покровительством, а во время публичных судилищ выполняли обязанности доносчиков, прокуроров и палачей, сами постоянно жаловались, что их преследуют и травят. Разумеется, травить их никто не мог — им могли просто не подавать руки. Но, наверное, это действительно очень тяжело — когда тебе не подает руку твоя родная страна…

Знаешь, Ларс, кажется, в этом диалоге мы уделяем власти больше внимания, чем она заслуживает — даже тоталитарная. Поэтому хочу задать тебе вопрос, далекий от политики: почему публику ничуть не меньше, чем гражданская позиция художника, интересует его сугубо личная жизнь? Почему, например, в разных странах респектабельные пожилые люди регистрируют и разносят по датам всех любовниц Моцарта с такой педантичностью, словно это банковский счет композитора, а они его кредиторы? Почему развод кандидата в президенты почти автоматически приводит к провалу на выборах, а развод киноактера — лучшая реклама для фильмов с его участием. Почему ранняя гибель, особенно трагическая, обеспечивает поэту или певцу прочное место в благодарной памяти потомков, а долголетие и естественная смерть воспринимаются чуть ли не как уклонение от профессионального долга? Вообще, какое значение имеет личная жизнь художника и для его творчества, и для его репутации?

Дорогой Леонид!

Как ты уже знаешь, Швеция — страна материалистов. Мы, шведы, склонны принимать решения, сулящие экономическую выгоду. А человеческий, гуманитарный аспект — об этом мы думаем реже.

У основания общественно-экономического здания шведского государства стоит социал-демократия. За послевоенный период путем реформ и создания смешанной экономики социал-демократы подняли наше благосостояние, увеличили покупательную способность граждан. Швеция — одна из самых богатых стран мира. Идея полной занятости в нашей стране — своего рода священная корова. Работа для нас очень важна, в ней для нас путь к самоутверждению: скажи мне, где ты работаешь, и я скажу, кто ты. А потеря работы, случись вдруг такое, означала бы тяжелый душевный кризис. Безработный — человек второго сорта.

Материальный фактор играет большую роль. Служба, квартира, вилла, машина, лодка, летний домик и дача-прицеп — все это превращается в безжалостного надсмотрщика, не дающего нам передышки. Нашего Бога зовут Маммона, наши господа — налоговый инспектор и банк. В Швеции хлеба насущного, насыщающего нашу плоть, приходится на каждого в избытке. Государство печется о нашем здоровье — здоровье телесном. Оно желает, чтобы и мы как можно лучше следили за собственным здоровьем, то есть всегда были в форме и не теряли работоспособности.

На сигаретах государственной фирмы "Тубаксмонополет", обладающей монополией на торговлю табачными изделиями, написано: "Социальная служба предупреждает: курение в сочетании с применением противозачаточных препаратов увеличивает опасность инфаркта у женщин старше 30 лет". Социальная служба — это государственный орган, который следит за здоровьем населения.

Нас призывают съедать по 8 кусочков хлеба в день, принимать витамины, не забывать о клетчатке, протеинах. Делать зарядку, заниматься гимнастикой, которой нас постоянно обучают с экранов телевизоров, пользоваться презервативами, бегать трусцой, ездить на велосипеде и пробовать себя в тяжелой атлетике.

Тут уж высокому искусству приходится довольно туго. Хотя государство частично субсидирует, скажем, издание книг, законы коммерции довлеют надо всем. Рынок есть рынок — книги должны расходиться. Из этого неизбежно вытекает, что художественная продукция — чтобы на нее был спрос — должна принять обтекаемую форму, став приемлемой для возможно более широкого круга читателей. Искусство приспосабливается к рынку: острые края стачиваются, и в результате появляется нечто гладкое, поверхностное, унифицированное. Такая художественная продукция годится для любого: для взрослого, подростка, воспитательницы детского садика, крановщика, шофера, одинокой женщины с ребенком, уборщицы, консультанта по информационным системам. Медленно, но верно она внедряется в наше сознание. Иногда мне кажется, что искусство в моей стране разоружили. Разумеется, оно свободно, но сплошь и рядом оказывается "вне игры", потому что средства массовой информации — а уж их-то продукция всегда коммерчески выгодна! — держат в своих руках и каналы распространения произведений искусства. Побольше места на газетных полосах, времени на телеэкране — и вот уже рекомендованная художественная продукция прекрасно расходится. Бизнесмены и политики говорят на одном языке, имя которому — деньги. Они рассуждают о рынке и требуют, чтобы искусство было прибыльным для владельцев средств массовой информации. Их редко интересует искусство как таковое, главное для них — коммерческий успех. Наряду с бюрократами от искусства, определяющими культурную политику и живущими за счет творческого труда художников, они составляют целый класс, заинтересованный в искусстве лишь как в средстве получения прибыли.

И мы вынуждены стоять под дверью их роскошных офисов с шапкой в руке, чтобы получить на хлеб. И всегда, пока эти люди ставят коммерческую выгоду выше искусства, они будут нашими врагами.

Коммунизм пытался использовать искусство в политических целях. Художнику свободного мира грозит иное: стать машиной по производству прибыли. Задача общества — позаботиться, чтобы рынок не убил настоящее искусство, пусть даже рассчитанное только на ценителей.

У нас на Западе множество полотен великих мастеров находится в частном владении и хранится в банках в ожидании момента, когда благодаря инфляции цены на них взлетят до небес. Любителям живописи их не увидеть. Этому искусству уже не родить в нас высоких помыслов.

Ценность созданного нами, писателями, измеряется количеством проданных экземпляров. А уж что ты написал, это куда менее важно.

В нашей материалистической стране слово это не столько дело, сколько тело, а духом тут и не пахнет.

Рынок диктует человеку, что ему потреблять. Если речь идет об искусстве, именно рынок определяет, что "пойдет", а что "не пойдет". Печатается, конечно, то, что "пойдет": не так уж много найдется охотников вкладывать деньги в трудное, неожиданное, новаторское искусство. Естественно, спрос на рынке определяет и материальное положение шведской творческой интеллигенции (исключаю весьма немногочисленную группу избранных художников, получающих жалованье или стипендию творческих профессиональных союзов).

Книги журналиста, ставшего звездой телеэкрана, будут расходиться хорошо, чтобы он ни написал. И гонорары за статьи и интервью в прессе будут самыми высокими. Произведения знаменитостей всегда обречены на успех в обществе, которым правит рынок.

Словом, критерием художественного уровня вещи становится ее прибыльность.

Но искусство имеет свою цель. Оно, помимо прочего, хлеб насущный для нашей души. Если искусство перестанет выполнять эту свою миссию, в обществе образуется невосполнимый вакуум.

Как ты думаешь, наши министры культуры тоже так считают?

Человек, живущий в такой стране, как моя, нередко задается вопросом: а есть ли в жизни смысл? И увеличивается число пациентов на приеме у психиатров, пополняются контингенты психбольниц, растет количество самоубийств.

Дорогой Леонид, не задумывался ли ты, почему влюбленный никогда не спрашивает, в чем смысл жизни? Да просто он сам знает ответ, потому что душа его живет в полную силу.

Изменить положение вещей к лучшему — всегда во власти художника. Это удавалось вашим диссидентам при Сталине и Брежневе. Выполнять эту задачу теперь вам будет и легче и трудней.

Возможно, многим представителям творческой интеллигенции, до сих пор в той или иной мере находившимся на положений государственных служащих, будет небезынтересен наш опыт: каково приходится художнику, когда государство перестает поддерживать его под локоток?

В связи с этим — один совет из самых лучших побуждений. Отношение к искусству в СССР будет все больше и больше определяться законами рынка. Но не вешайте головы, друзья мои. Конечно, кому-то придется покинуть насиженные места у государственной кормушки. Конечно, зарабатывать на жизнь станет труднее. Но, во-первых, так жить куда интереснее, а, во-вторых, иной возможности рыночная экономика все равно не дает.

Выбирая путь писателя, редкий из нас думал о богатстве и славе. Большинство просто чувствовало, что им есть что сказать. Свобода дает возможность сказать все, что хочешь, но не гарантирует возможность быть услышанным.

В развитом обществе пропасть между художником и публикой почти всегда увеличивается. Наше дело — это положение изменить.

Наше с тобой дело, Леонид.

Вот я и пытаюсь подбросить свою щепочку в общий костер. Встречаюсь с читателями, выступаю по телевидению, объясняя значение литературы для развития творческих способностей. Даже книгу написал об этом — "Разговор с изразцовой стенкой".

У нас в Швеции многие дети привыкли думать, что читать книжки — занятие тяжелое и нудное. Разными способами пытаюсь поколебать это достаточно устойчивое мнение.

В книжных магазинах сегодня торгуют отнюдь не только книгами. Тут и бумага, обои, папки, ластики, салфетки, подсвечники. Деды Морозы и петушки. Среди предлагаемых покупателям книг — а их все меньше и меньше! — преобладает американское полупорнографическое чтиво для дам, научно-популярная и специальная литература, пособия по менеджменту, дешевые детективы и всякая чушь "про шпионов".

Разумеется, спрос на хорошую литературу есть и сегодня — но он постоянно уменьшается.

Мне вспоминается такая картина. Рождественские праздники. Снег с дождем. Утро, на улице полно народу. Пахнет еловыми ветками и глинтвейном, традиционным рождественским напитком шведов. Где-то играют на гармонике. Оживленная рождественская торговля на последнем издыхании. А в центре Стокгольма, на Хеторьет, в толкучке, стоит Харальд Форс, старый человек, прекрасный писатель. Возле него — ящик книг. Сыплющаяся с неба снежная муть уже намочила обложки. На груди у Форса самодельный плакатик из гофрированной бумаги с надписью: "Моя последняя книга".

Вот так-то, друг мой.

И тем не менее наш с тобой общий долг — продолжать бороться за права художественной литературы в обществе, где правит рынок.

Харальд Форс, я вспоминаю ваш ящик с книгами и думаю, что наши противники — ваши и мои — так легко от нас не избавятся. Ведь у нас в руках оружие, которым мы будем сражаться — даже после того, как нас положат в ящик и заколотят его большими крепкими гвоздями.

Дорогой Ларс!

Не знаю, как ты, а я лишний раз убедился, насколько трудно вести диалог людям такой монологичной профессии, как наша. Рушится конструкция, ломается логика, и, если эти страницы прочтет человек науки, он будет вправе решить, что эту полемику вели люди, может, и не лишенные разума, но, во всяком случае, плохо контролирующие ход собственных мыслей. Прежде всего мой упрек самому себе, тебя я прихватил для компании.

Вот я задал тебе вопрос: почему множеству людей до такой степени любопытна личная жизнь художника? И тут же, не дождавшись ответа, принялся сам его искать. Более того, мне трудно думать сейчас о чем-нибудь ином. Странно, что столь любопытная тема никогда прежде меня не занимала, хотя лежала рядом, только руку протяни.

До сих пор меня вполне устраивала общепринятая точка зрения: люди по натуре сплетники, их хлебом не корми, только подпусти к замочной скважине. Ну допустим. Но тогда почему столь различна реакция на увиденное в тайный глазок? Почему от политика добродетели требуют, а художнику ее обычно не прощают?

Помню, как-то в компании моя жена сказала о знакомом литераторе:

— Ну что хорошего может написать человек, никогда не изменявший жене?

Разумеется, широту взглядов она проявила лишь потому, что речь шла не о ее муже, но точка зрения очень характерна.

Ну ладно, разное отношение к грехам артиста и президента понять можно, слишком уж различны их ремесла. Представь, что ты на теплоходе совершаешь круиз по Балтийскому морю, а твой сосед по каюте до обеда молится, а после обеда вслух читает путеводитель. Наверняка ты взвоешь: на черта мне такой круиз?! Ты, конечно же, предпочтешь в соседи нормального парня, который думает лишь о том, как бы хлопнуть стопочку, потанцевать и затащить в каюту девчонку посимпатичней.

А теперь представь, что капитан белоснежного лайнера, вместо того чтобы выверить по лоциям курс круизного судна среди островов и рифов, что ни вечер норовит смыться с мостика на танцы, найти девочку посговорчивей и тут же уволочь ее в роскошные капитанские апартаменты? Ты ведь тоже завопишь: на черта мне такой капитан? Пусть лучше торчит на мостике, пусть следит за курсом, бабник проклятый! Мне вовсе не улыбается провести остаток дней на одинокой скале посреди романтически бушующего моря…

От политика, как и от капитана, требуют надежности и осмотрительности. От художника…

А в самом деле, чего требуют от художника?

Ты знаешь, пожалуй, от художника в жизни требуют того же, что и в искусстве: не соблюдения, а нарушения общепринятых законов и правил. И, хотим мы того или нет, в этом есть своя справедливость.

Люди — существа противоречивые. С одной стороны, они стремятся к стабильности, к порядку, к уверенности, что и завтра, и послезавтра все вокруг будет хорошо и спокойно. С другой стороны, когда день за днем все вокруг хорошо и спокойно, они начинают лезть на стену от однообразия и тоски. Они разваливают добропорядочные семьи, они бросают удобную работу, становясь революционерами и наркоманами, террористами и хиппи.

Видимо, неподвижность так же противна человеческой душе, как и телу.

Искусство помогает человеку вырваться из обыденности, ничего не взрывая и никому не причиняя боль. Ведь у добра не меньше энергии, чем у зла, а помощь людям порой выглядит так же авантюрно, как преднамеренное убийство в романе Дюма.

Но людям мало прочесть книгу или увидеть фильм — им необходимо поверить в прочитанное или увиденное. Важно не только что сказано, но и кем сказано. Судьба художника становится частью его творчества, как бы еще одним, порой очень важным произведением. Я не уверен, что мы с тем же напряжением вчитывались бы в Нагорную проповедь, если бы произнесший ее не погиб в муках на кресте.

Лев Толстой написал немало прекрасных повестей и романов, но ведь и жизнь его — потрясающий по глубине и силе роман, а среди героев Толстого я не вижу ни одного, кто был бы равен ему как личность. Чего стоит хотя бы трагический финал — уход из дому зимней ночью на девятом десятке и смерть на случайной станции!

Настоящий художник практически всегда призывает читателя, слушателя или зрителя изменить свою жизнь. И читатель, слушатель или зритель вправе спросить: а ты хорошо знаешь место, куда зовешь? Ты сам-то там был? Прежде чем вытаскивать меня из теплого угла, ты поставил эксперимент на себе?

Ты назвал имя Высоцкого. Я очень рад, что был с ним знаком, что впервые услыхал его песни в авторском исполнении на дне рождения у общего приятеля, что он играл главную роль в фильме по моему рассказу. Очень многие его песни мне по-настоящему нравятся. Он безусловно был крупным поэтом — но не лучшим в ту пору.

Почему же его слава так огромна и прочна, почему похороны стали всенародным событием, и до сих пор редкая художественная выставка обходится без портрета мрачноватого парня с гитарой?

Да потому, наверное, что самой сильной ролью этого очень одаренного актера оказалась его собственная судьба.

Сын фронтовика, дитя коммуналок, московский уличный волчонок, страдавший, к сожалению, традиционным пороком талантливых россиян, он стал едва ли не самой яркой легендой своей эпохи, и все главы его жизни словно специально придуманы для будущей легенды: и быстро возникшая актерская слава, и бесстрашные песни, мгновенно облетавшие страну, и роль Гамлета в самом оппозиционном московском театре, и шумный роман со знаменитой французской киноактрисой, и внезапная смерть, поломавшая утвержденный брежневским правительством гладкий график Московской Олимпиады.

Без этой драматичной, отточенной почти до совершенства судьбы Высоцкий так же не полон, как и без песен.

Знаешь, Ларс, тут я, пожалуй, должен вернуться назад. Когда ты спросил, был ли у меня в жизни случай, определивший мою литераторскую судьбу, я ответил, что не было. Я тогда и в самом деле так думал, а точней, в азарте полемики ответил не задумываясь, как в уличной драке не задумываясь отвечают ударом на удар. Но дискуссия не драка, тут важна не победа, а истина, от которой я, увы, отклонился.

Я хочу вернуться назад не для того, чтобы сопоставить свой более чем скромный опыт с жизненными драмами Толстого и Высоцкого. Просто свою жизнь я знаю лучше, чем чужую, и в этом случае меньше опасность принять домысел биографа за факт, а миф за реальность.

Не уверен, сумел ли я хоть кончиком ногтя прикоснуться к настоящей литературе. Но если так произошло, то причиной тому не детская страсть рифмовать, не чтение классиков, не ругательные рецензии официальных критиков и не редкие похвалы гуманных мастеров. Причиной тому случай, о котором я, как видишь, в разговоре об искусстве не сразу и вспомнил.

Когда мне было пятнадцать лет, моя первая любовь ушла к парню, который был на три года старше меня. Впрочем, "ушла" сильно сказано, а "моя" тем более: всю, так сказать, материальную сторону моей нешуточной страсти составлял один поцелуй в щеку, а от этого, как со знанием дела утверждают нынешние старшеклассники, не только не умирают, но даже не беременеют. Разумеется, лишь моей персональной глупостью можно объяснить, что для меня тогда попросту рухнул мир. Все мои представления о справедливости и порядочности разлетелись вдребезги. Раньше я был высокого мнения о верности в любви. Теперь слово "верность" вызывало во мне еще большее отвращение, чем слово "любовь".

Но не подумай, что я стал сторониться женщин — наоборот, после происшедшей драмы все мои мысли были только о них. Я знакомился со всеми девушками подряд, я врал, хвастался и обещал, преследуя при этом сугубо утилитарные цели, которые крайне редко располагались выше пояса. Для себя я эту энергичную деятельность определял так: хочу знать, что такое женщина. Теперь я думаю, что помимо чисто познавательных задач решал еще одну: пытался отомстить всему белому свету за собственную боль. Око за око — мне врали, и я врал, меня не пощадили, и я не щадил.

Не знаю, бывает ли такое в шведских моторах, а в советских, увы, случается: какая-нибудь гайка, соскочив с положенного места, начинает болтаться по двигателю, круша и уродуя все, на что натолкнется. Лет шесть или семь я был вот такой глупой гайкой. Естественно, в ту пору я слишком мало узнавал и о любви, и о женщинах, тем более что почти в них не вглядывался — я лишь запоминал их количество, подобно тому, как индеец из вестерна отмечает черточками на рукоятке томагавка число убитых врагов. Это был как бы мой ответ человечеству, прежде всего его прекрасной, но коварной половине.

Отсюда мораль: не надо обижать детей, из них могут получиться довольно мерзкие взрослые.

Я помню, как кончился этот период моей жизни.

Однажды, перебирая в памяти женские скальпы, я обнаружил, что при всей своей прекрасной памяти забыл два имени. Сперва меня просто встревожил непорядок в отчетности. Но потом я задал себе весьма естественный вопрос: а зачем мне женщины, которые забываются? Я стал прикидывать, с кем из своих соперниц по горизонтальным сражениям мне бы хотелось встретиться вновь. Возникло пять или шесть имен. Всего-то! Так во имя чего я все эти годы нагонял количество, зачем с таким упорством заводил романы, которыми не стоило дорожить?

Именно тогда я стал серьезно вглядываться в сложнейший мир человеческих отношений, пытаясь познать его закономерности. Понять, почему люди, порой совсем неплохие, так равнодушны и даже жестоки друг к другу, почему мечутся по жизни, раздавая удары направо и налево, не тем, кто виновен в их бедах, а тем, кто не защищен, кто слабей, кто просто подвернулся под руку. Но и те ожесточатся и со временем тоже станут мстить — не тем, кому хочется, а тем, кому удастся.

Почему-то любовные драмы всегда напоминали мне игру в бильярд, когда шар, получивший сильный удар, начинает, как бы воя от боли, носиться по зеленому сукну стола, ударяя другие шары и делая их тоже носителями зла. И я стал думать, как остановить эту эстафету жестокости, как помочь людям понять не только свою, но и чужую боль.

Я очень благодарен всем своим учителям. Но сейчас мне кажется, что больше всего помогли мне найти свою тему в литературе не пять лет Литературного института и даже не мой любимый Чехов, а та девочка, такая же маленькая, как я, невольно показавшая мне, как сложна, жестока и сумбурна жизнь. Если бы мне тогда больше повезло, я бы, возможно, прожил спокойную, размеренную жизнь и до сих пор считал бы, что в любви, по сути, ничего сложного нет, что тот, кто соблюдает предписанные нормы, всегда бывает вознагражден, а в катастрофы попадают лишь нарушители правил дорожного движения.

Мы с тобой говорили о борьбе художника против государства и против рынка. Но у художника есть и иные враги, менее явные, но не менее серьезные.

Ему приходится бороться с собственной репутацией, с читателями, которые требуют повторения прежних успехов, с семьей, которая хочет жить в нормальном доме, а не в приемной странного учреждения, где каждую минуту звонит телефон, а в дверь стучатся неожиданные посетители. И наконец, приходится бороться с самим искусством, которое всегда требует от художника слишком многого.

Ведь актер или поэт, живописец или композитор, как всякий нормальный человек, хочет радости, покоя, хорошего заработка и долголетия. Но у искусства свои планы, редко совпадающие с желаниями тех, кто его создает. Оно требует, чтобы художник всегда был в хорошей рабочей форме, то есть достаточно озабочен, несчастлив и зол. Может показаться, что чаще всего талантливыми художниками становятся авантюристы. Но это не так, тут последовательность скорей обратная: талантливых художников толкает к авантюрам их эгоистичное ремесло.

Ну какая нужда была больному Чехову через всю огромную Россию по жутким дорогам тащиться на остров Сахалин? Ему это было не нужно — это было нужно его прозе.

Разве Гогену плохо жилось во Франции? Но живопись, не слишком церемонясь, отправила его на Таити, чтобы мир получил гениальные полотна, а художник смертельную болезнь, то ли проказу, то ли менее экзотический сифилис.

И старика Толстого, кстати, выгнала из дому в морозную ночь его великая проза, потребовавшая, чтобы седобородый писатель соответствовал не богатству и титулу, а своим суровым романам и беспощадным статьям.

Порой искусство, выжав из художника все, что можно, отбрасывает его, как ненужную вещь. Я читал, что в некоторых странах есть специальные приюты даже для отслуживших свое лошадей. Но в каком приюте укроется от своего ремесла глохнущий композитор или потерявший зоркость живописец? Хемингуэю было всего шестьдесят два, он считался едва ли не самым знаменитым писателем в мире и имел все, что необходимо человеку для долгой, красивой старости. Он утратил всего лишь способность писать в свою силу, хотя того, что оставалось, с лихвой хватило бы для сотен других. Но литература сочла, что такой Хемингуэй ей не нужен, и сунула ему в руки для последнего выстрела охотничье ружье, одно из тех, которые он так блестяще описывал.

Я пытаюсь вспомнить крупного художника, который прожил бы жизнь в полном ладу со своим искусством, как с мудрой, все понимающей, доброй и неревнивой женой. И опять на память приходит лишь одно имя. Гёте, только Гёте.

Друг мой, мне бы очень не хотелось, чтобы у нашей с тобой книги был печальный конец. Поэтому очень прошу тебя — постарайся в последнем письме быть оптимистом. Ведь все равно, даже если финал художника трагичен, сам процесс творчества настолько увлекателен, что игра стоит свеч!

Уважаемый друг!

Ты согласен, что у истинного художника лишь один Бог — его искусство? Что этот недобрый Бог заставляет его позабыть детей, семью, делает из него невыносимого для окружающих человека? Что творчество поглощает всю жизнь художника, награждая за верность одиночеством? Что это отрава, к которой привыкаешь и в конце концов становишься чем-то вроде наркомана? Что художник видит мир искаженным? Завершая наш с тобой диалог, мы не можем обойти молчанием эти вопросы. Ведь мы с самого начала решили честно рассказать все, что знаем о своем ремесле.

Вероятно, для тех, кто рядом, я отвратительный тип. Мне гораздо легче общаться с бумагой, чем с близкими людьми. К тому же писательство рождает, по-видимому, ненасытную жажду самоутверждения.

Отчего это — от особой трудности профессии? От сознания, что не годишься для этого великого ремесла? Эгоцентризм, общий для многих людей искусства, присущ и мне, и совесть моя нечиста.

Но если ты знаешь свои недостатки, почему бы себя не изменить, спросит, по всей вероятности, любой разумный человек.

У меня нет вразумительного ответа на этот вопрос. Может быть, потому, что все прочее для меня не так важно, как писательство.

Иногда я ловлю себя на мысли, что, потеряй я все, что имею, я не почувствую себя слишком уж несчастным. Но если бы меня лишили возможности писать, ничто не восполнило бы утраченное.

Начни я сейчас перечислять все дурные привычки и отрицательные свойства, обнаруженные в собственном характере, большинство людей, думаю, сочли бы меня чудовищем в человеческом облике.

Тем более что и к самой жизни мне трудно относиться серьезно — она мне кажется цирком, гастролирующим у самой черты, за которой — смерть.

Иногда мне кажется, что я живу ради того, чтобы потом про эту жизнь написать. Знаешь, какой тип людей я ценю больше всего? Хороших рассказчиков. Я езжу по свету и ищу их в разных странах — у меня на родине они перевелись. И никто у нас и глазом не моргнул, когда сошел в могилу последний народный сказитель вместе со всеми своими сокровищами. Рассказчики ушли в прошлое вместе с поколением моих родителей. Телевизор, этот кукушонок, подкинутый в шведские дома, лишил нас языка и чувства общности.

У меня, в общем, добрый характер, я пацифист, никому не желаю зла, но излюбленные герои в моих книгах — угнетатели. Не потому, что я им симпатизирую — просто мне интересна их внутренняя противоречивость. Много лет пытаюсь понять Йозефа Менгеле, врача, главного палача концлагеря в Аушвице, который прекрасно ладил со всеми в любой компании, был заботливым семьянином, любил детей и розы — и при этом уничтожил в газовых камерах сотни тысяч людей.

И еще один вопрос, над которым я много размышлял: почему я избрал для себя именно писательство — эту профессию одержимых? Глубоко погрузившись в мутные воды прошлого, покопавшись в своих комплексах и прочем хламе, я понял почему. Потому что всегда ощущал себя слишком толстым! Лишние килограммы в молодости означали, что я не такой, как мои сверстники. Меня не брали в компанию, я был предметом вечных насмешек, особенно во время спортивных игр, требующих ловкости. Правда, постепенно я приобрел немалую физическую силу, компенсировав тем самым свою неуклюжесть, и мог набить морду любому охотнику позубоскалить на мой счет.

Еще хуже мне пришлось, когда наступили годы юношеской зрелости и гормоны затанцевали канкан в моей крови. Симпатичные мальчики прибирали к рукам самых красивых девочек, а у меня не было шанса на взаимность. А ведь хотелось, чтобы я кому-то понравился.

Как раз тогда, в начале пятидесятых, я познакомился с молодыми радикалами из литературного журнала "Параван". Редакция его помещалась в старой квартире в Хаге, одном из районов Гётеборга. По вечерам молодые художники, писатели, артисты собирались в редакции, пили чай, курили, занимались брошюровкой своего журнала и спорили. Там я встретил писателя Петера Вайса и его брата Александра, композитора Свена Эрика Юхансона, литераторов Бенгта Андерберга, Карла Акселя Хеглунда, Эверта Лундстрема, гения электронной музыки Руне Линдбылада, драматургов Кента Андерссона и Бенгта Братта — называю тех, кто впоследствии приобрел известность на поприще культуры. Здесь я, рабочий парнишка, чья семья не имела никакого отношения к литературе или искусству, прошел хорошую школу.

Однажды Петер Вайс привел меня в библиотеку.

— Если ты не хочешь всю жизнь прожить дураком, прочитай-ка вот эту книжку. И вот эту, и еще вон ту, — он указал на самые знаменитые произведения мировой литературы.

Я стал читать, потом еще и еще, и мне открылись иные миры.

И тут я сделал потрясающее открытие. Поскольку я мог говорить с девушками на иные темы, чем мои товарищи, я стал что-то значить в их глазах. Все чаще именно я провожал их по вечерам домой после танцев. Литература не только открыла мне ворота к знаниям, она отдернула шторы, скрывавшие мир любви, укрепила веру в себя. Спасибо вам за это, Петер Вайс, Карл Хеглунд, Эверт Лундстрем и другие ребята из "Паравана"!

В редакции журнала я был ошеломлен еще вот чем. Хотя художники были бедны, как крысы из идущей под слом конуры, при входе в квартиру они выкладывали на стол сигареты, дешевые 10-кроновые пачки. Когда-то я спросил, нельзя ли и мне сигаретку. Мне ответили: ну конечно, это ведь на всех.

Спроси я то же самое у своих приятелей в рабочем квартале, я бы услышал в ответ: "Ладно уж, бери, но не забудь, что в прошлую пятницу ты уже одолжил одну. Так что отдашь две".

Художники из "Паравана" иначе смотрели на жизнь, и знакомство с ними стало для меня своеобразной прививкой на всю жизнь, прививкой солидарности с теми, у кого ничего нет.

Обидно, что с годами писать не становится легче. Наша профессия не знает рутины, тут нет надежды, что набьешь руку и сможешь расслабиться, опираясь на сделанное раньше. Кожа чувствительна, как и в молодости, раны болят ничуть не меньше. Выносить уколы критиков и сейчас нелегко. В таких случаях я вспоминаю утешительные слова Артура Лундквиста: каждый критик создает эпическое полотно, посвященное не моей книге, а собственному несравненному таланту.

С другой стороны, нельзя сказать, чтобы положительные отзывы особо помогали мне в работе. Они лишь подтверждали то, что я и сам знал о своей вещи еще в тот момент, когда нёс её в издательство. Но они укрепляли, конечно, веру в себя.

Ты размышляешь, почему читателю интересны не только книги, но и личная жизнь их автора. В странах с рыночной экономикой на то есть особые причины.

Подглядывая за художником в замочную скважину, средства массовой информации более всего падки на скандалы, банкротство, разводы, обожают подробно рассказывать, кто и сколько пьет или кто с кем переспал. Я очень сочувствую тем, кто подвергается этому кошмару — но такая скандальная слава способствует, как это ни парадоксально, успеху книги. Так что создание подобного имиджа в интересах как издателя, так и самого автора. Я, например, знаю писателя, который совершенно сознательно старается шокировать публику подробностями своей сексуальной жизни, чтобы привлечь внимание средств массовой информации. Почему бы и нет? Если бы газеты и телевидение вдруг заинтересовались моей персоной, я бы, пожалуй, был только польщен. Ведь это своеобразный знак не только внимания, но и одобрения.

Художники, публично страдающие от назойливого внимания средств массовой информации, чаще всего как раз те, кто с их помощью достиг высот славы. Очутившись на вершине, такой художник порой забывает, что в обществе, основанном на рыночных принципах, без помощи газет, радио и телевидения он никогда не одолел бы пути наверх. Ему нужны средства массовой информации, как и он им нужен.

Мы, читатели, с жадным любопытством следим за личной жизнью не одних только художников. Нам хочется проникнуть в тайное тайных, когда речь идет о любой знаменитости: политиках, членах королевской семьи, богачах, спортивных звездах и т. д. Может, мы хотим удостовериться, что и власть имущие страдают теми же слабостями и пороками, что и мы сами?

Не исключено, что наш интерес к жизни знаменитостей объясняется и тем, что в судьбах самых преуспевших людей мы ищем ключ к собственному успеху? Как хочется вскрыть самое потаенное, наложить лапу на самое сокровенное — тогда, глядишь, и нас заметят и полюбят… Может быть, вся жизнь человеческая сводится к этому желанию — вызывать любовь?

Алекс Слонби

КАК БЫТЬ СОВЕТСКИМ

© Алекс Слонби, 1992.

Ученые и писатели уже несколько веков ломают голову над загадочностью русской души. Но пока никто так и не догадался, почему "наши" так любят заграницу и почему так упорно отказываются сделать свой собственный дом пригодным для жилья.

Разъяснить этот феномен не смогла даже марксистско-ленинская диалектика. А для нее, как известно, не существовало тайн.

Заграница. Вдумайтесь в это слово. Произнесите его мысленно по слогам.

Поначалу звучит заманчиво. Даже очень. Но потом обнаруживаешь какую-то неприличность, разбитую и размытую посередине.

Может быть, эта скрытая извращенность и находит столь мощный отклик в потемках русской души?

Советские граждане (самокритично именующие себя "совками") всегда считали, что за границей лучше. При советской власти так и было. Причем в последние годы этой власти критерии настолько снизились, что даже Болгария, которая, как известно, не заграница, не могла прокормить всех наших желающих.

Между прочим, граждане царской России, которую маркиз де Кюстин полтораста лет назад удачно назвал тюрьмой народов, с неменьшим энтузиазмом устремлялись за границу. И, находясь там, тоже с печалью думали о доме. В том смысле, что придется возвращаться.

На чужбине бывшему советскому сегодня так же тяжело, как и во все советские годы. По-прежнему платят мало. Кажется, что все смотрят на ваши стоптанные каблуки.

При этом, разумеется, каждый "совок" хочет выглядеть таким же, как прочие иностранцы. Как выражаются наши депутаты, "как другие цивилизованные народы".

Стремление похвальное во всех отношениях. Но получается, если честно признать, не очень…

Причем неважно, о ком речь — туристе, дипломате, бизнесмене. Советский организм не спрячешь под самой заграничной одеждой.

Хотя одежда — это серьезно.

Как нужно одеться, отправляясь за границу

Раньше такой вопрос не вставал: надевали, что есть. Теперь одеваются так, чтобы никто не узнал, что вы из России. Это считается дурным тоном.

— За версту "совка" видать! — возмущаются бывалые путешественники. — Совести нет у людей!

За таких нам стыдно. Нам хочется, чтобы можно было подойти на улице и, не подозревая, что перед вами — наш, спросить на иностранном, естественно, языке, как пройти на 42-ю стрит. И получить обстоятельный ответ.

И только потом приглядеться и вежливо поинтересоваться:

— А позвольте-ка, господин хороший, вы часом не из Санкт-Петербурга будете?

И чтоб тот широко улыбнулся, распахнул объятия, обдал вас ароматом не "шипра", а какого-нибудь "армани" и сразу же пригласил отобедать в "Вулдорф-Астории".

Но нет, не встречаются еще такие русские. Раньше, говорят, встречались. Во всяком случае, в каких-то старых книжках мы про таких читали.

В те давно ушедшие времена русского тоже, наверное, было легко узнать. Толстый, с пушистыми усами, свежим румянцем, в распахнутой собольей шубе, он шагал по Пятой авеню, а подавленные туземцы жались к витринам. Хозяин!

У тогдашнего русского были самые красивые женщины и лошади. Он пил шампанское и любил играть в русскую рулетку.

Всем нам тоже хочется в собольей шубе и с пушистыми усами. Не говоря уже про женщин.

Поэтому мы очень обижаемся, встретив похожего на нас полунищего соотечественника, боязливо заглядывающего в богатые магазины. У него и у нас одинаково пустые карманы. Мы не заработали на родине и не знаем, как это сделать на чужбине.

Мы вообще чаще всего не понимаем, как это иностранцы ухитряются делать деньги. В нашем воображении это происходит как в кино: умирает богатая тетка и к бедному студенту приходит адвокат. Вы господин Н.? — осведомляется он. — Да, — пугается племянник, готовясь к худшему. — Поздравляю вас, — обнимает его адвокат. — Мы с вами миллионеры!

У нас нет богатых теток. Наши родственники такие же бедные, как и мы. Они доживают до глубокой старости, и нам приходится занимать деньги на их похороны…

Один мой знакомый очень гордится тем, что еще никому за границей не удалось определить в нем советского.

Однажды он был в Англии и его приняли за англичанина. В Австралии аборигены обращались к нему исключительно по-аборигенски. И даже в далекой Африке с ним норовили заговорить на суахили.

Многие завидовали и выспрашивали: как он такого добился?

Мне нечего скрывать, отвечал он, тем более что у вас все равно ничего не получится. Тут нужен талант. Надо просто забыть, что вы из России. Перестать думать по-русски. Не общаться ни с кем из наших. Но это еще не все. Надо изменить походку. Все время улыбаться. Заставить себя не думать ни о ком плохо. Всегда быть оптимистом. И работать, как все остальные иностранцы.

Он добавил, что только подготовительный период занял у него года два.

Но еще через три года такой жизни случилось неожиданное. Он вдруг понял, что ему в общем-то уже. и не хочется за границу. У него появилась интересная и хорошо оплачиваемая работа. Он встретил красивую и добрую женщину. Нашлись друзья, с которыми было приятно проводить время. Он стал по-другому смотреть на мир.

— Когда я превратился в настоящего иностранца, — рассказывал он, — мне стало абсолютно все равно, в чем выйти на улицу. Или как на меня посмотрит сосед. У меня появилась цель в жизни, и я радуюсь каждому ее мгновению.

И он действительно изменился так, что знакомые принялись укорять его за то, что он не уезжает.

— Вы же такой образованный, интеллигентный… Жена красивая. Неужели остаетесь? Знаете, как-то это не по-русски…

Много ли нам нужно?

Спросите африканца, получившего образование, сможет ли он прожить на зарплату советского специалиста. В ответ он горько усмехнется. Потом расскажет о своих расходах, и вы поймете, что наших денег не может хватить даже на еду.

Тем не менее никто из советских еще не помер от голода. Более того, приезжающие из командировок предъявляют на таможне такое количество коробок, что многие думают: где-то случилось наводнение и переселяется небольшой город. Дома его уже ждет новенький автомобиль, а в банке — круглая сумма в валюте. Как это удается нашим — никто не знает. И никогда, наверное, не узнает.

Это наш советский секрет. И мы все унесем его с собой в могилу.

В силу такой невероятной изворотливости нашему человеку просто противопоказано иметь сразу много денег.

Вот предположим, вы заимели тысячу долларов. И она лежит в левом внутреннем кармане. Предположим еще, что кроме этой тысячи вам дарят два дня в чудной гостинице — отдельный номер, бассейн, гимнастический зал, казино, роскошный ресторан. Девочки. И все это — на берегу теплого моря.

Уф! Вы заранее рисуете картины безумного разгула. Пальмы, оранжевый закат, пушок на загорелой спине экзотической подруги, запотевшее ведерко с шампанским, колесо рулетки…

Вы оглядываетесь на прошедшие сорок лет и понимаете, что надо наверстывать, чтобы не было горько и обидно за бесцельно прожитые годы.

Наступает долгожданный миг. Черный "мерседес" подвозит вас к парадному входу. Швейцар в голубом с золотом распахивает дверцу. Другой хватает чемодан и бежит вперед, успевая при этом широко улыбаться и говорить какие-то теплые слова. Номер и вправду хорош.

Что в таком случае сделает иностранец? Он быстро примет душ, натянет плавки и пойдет развлекаться. Сразу познакомится с очаровательной блондинкой, а может быть, даже еще и с брюнеткой. Выиграет сотню долларов в казино, объестся икрой в ресторане и полночи проведет в интимных приятностях.

Нашему человеку такой вариант придет в полову последним. И он отбросит его с горькой усмешкой. Мы не привыкли раздеваться сразу. Помимо прочих неудобств, сразу встает неразрешимая проблема: куда девать руки?

И наш человек почти автоматически делает то, что до него делали тысячи и тысячи его соотечественников. Он открывает чемодан и достает: консервы, полбуханки ржаного, мятые, но вполне еще съедобные помидоры, палку копченой колбасы, перочинный нож и бутылку водки. Потом проверяет, хорошо ли заперта дверь, включает телевизор и раздевается до трусов.

Затем на мятой газетке раскладывает снедь.

Ест он торопливо, запихивая в рот большие куски и прихлебывая из стакана. Каждый шорох за дверью заставляет его вздрагивать.

Покончив с пищей, он с наслаждением выковыривает из зуба пальцем или спичкой застрявший кусок колбасы, вынимает пачку долларов и сыто на нее смотрит. Потом быстро пересчитывает. Вся тысяча на месте.

Гордость и счастье от нового состояния внезапно уступают место ностальгии.

— Вот бы щас домой, — мечтает он. — И с этой пачкой — во двор. А там Маня белье развешивает. А я ей: Мань, а Мань, смотри что у меня…

Он еще выпивает. Теперь он полон решимости. Тем более что Маня очень далеко и занята стиркой.

Пойду в казино, думает он. Одевается и всю пачку засовывает в карман брюк. Он идет по гостиничным коридорам, стараясь выглядеть беззаботным и радостным. И даже старается улыбаться.

Но выходит плохо.

К тому же все вызывает раздражение. Любопытные взгляды. Зеркала, в которых он видит свою нелепую фигуру. Наглые официанты, предлагающие выпить, но за деньги.

На какое-то мгновение он забывает, что в кармане — тысяча, становится страшно, что вот сейчас закажет, выпьет, а расплатиться нечем. Поволокут в полицию, оттуда в тюрьму. Сообщат на работу, и все — карьере конец.

В казино уже не хочется. Разве они дадут выиграть?

Он подходит к лифту. Там уже ждут две девицы — блондинка и огненно-рыжая, ренуаровского типа. В лифте рыжая как бы невзначай прижимается к нему. Внутри все сжимается, он инстинктивно хватается за карман.

Вернувшись в номер, он снова включает телевизор, сдирает дурацкий галстук. Уф-ф-ф-ф! К черту! Наливает водки, залпом выпивает. Отпустило. Хочется есть. Но вид колбасы немедленно вызывает отрыжку.

В ресторан? Он листает меню. Что за цены, да они с ума посходили!

Он отрезает кусок черного, накрывает его колбасой.

"Хочешь есть — ложись спать!" — вспоминает он девиз советского путешественника.

Раздевается, ложится, выключает свет, закрывает глаза. Комната начинает жутко, безумно вращаться. В калейдоскопе возникают чьи-то юбки, ляжки, грудь девицы из лифта (блондинки), поднос с поросенком в гречневой каше, гигантская квадратная бутыль "куантро". Низкий мужской голос поет о любви, о далекой родине, о любимой, которая обещала, но обманула. Спящего миллионера обступают красивые нежные девушки, трогают его тонкими пальцами, а одна, рыжая, не спросясь, лезет прямо под одеяло…

Мидаки и мидовцы

Легкомысленные соотечественники уверены, что если кому-то из наших и свободно за границей, так это дипломатам. И стараются выучить своих детей на дипломатов.

— Мы недобрали, — объясняют они, — так пусть хоть дети поживут.

Вообще работа за границей — в любом качестве — всегда приравнивалась у нас к большой номенклатурной должности. Элементарный пересчет валюты к рублю показывал это яснее любой сводки Госкомстата. Одно время ни одна приличная семья не могла называться приличной, если кто-то из ее членов не работал за' границей.

И дети направлялись в соответствующее учебное заведение, чтобы через пять лет лучшие из них могли переступить порог известного высотного здания, переполненные Большой мечтой: стать Чрезвычайным и Полномочным Послом.

Сокращенно — ЧиПП.

Отставной ЧиПП в неизданных мемуарах писал:

"Это только при Царизме послами и вообще дипломатами становились князья, бароны, графы и прочие дворяне. Советская, народная власть открыла дорогу в послы истинным представителям трудящихся".

И это сущая правда.

Дверь была распахнута настежь, и на большую дорогу советской дипломатии вышли, сначала робко переминаясь с ноги на ногу, плохо одетые, плохо образованные и полные революционного энтузиазма рабочие и даже крестьяне.

Удивительно, как они пережили шок от столь резкой перемены. Видимо, у этих ребят были крепкие нервы. Да и потом, самыми сильными дипломатическими аргументами в те годы были громкий голос, револьвер и ЧК.

Профессия оказалась чрезвычайно опасной. Впрочем, как и любая другая в революционную эпоху. Скоро выяснилось, что до благородных седин советским дипломатам дожить трудно: революция пожирала и их.

Само собой разумеется, что в дипломаты брали только самых надежных, самых проверенных, доказавших свою преданность гуманным идеалам большевизма. По приказу партии они должны были следовать не только в логово врага — Париж, Амстердам, Лондон, но и в глубокий тыл родного социализма — на Колыму, в Тайшет, Магадан.

Партия ожидала от них четкого выполнения своего долга на любом месте. Даже на лобном.

И вот, пройдя краткий курс ВКП(б) и непонятного этикета, они сели в автомобили и международные вагоны и разъехались кто куда, дав начало огромному племени мидовцев и мидаков.

Эти два подвида сосуществуют вместе, и даже без особой вражды. Это не касты — они свободно смешиваются между собой. В начале и конце жизни их почти невозможно отличить друг от друга. Хотя в середине их пути расходятся, бывает, в противоположные стороны.

Коротко говоря, мидак — это вялый, разложившийся мидовец, который не может и даже уже не хочет стать ЧиППом.

Его имя стоит в самом конце списка, даже если оно начинается на "А". Ему последнему выдадут прибавку к зарплате. Если его все-таки пошлют в загранку, то не в развратный Рио-де-Жанейро, а в глухую черную Африку.

И просидит он там в унизительной должности третьего секретаря до сорока лет, запьет, станет побивать жену и к концу командировки заслужит несмываемое клеймо "полного мидака".

Это уже дно. Полному мидаку уже ничего не светит.

В отличие от мидака, мидовец хочет и может стать ЧиППом. Главное, что он знает, чем нужно обладать для этого.

Лучше всего иметь хорошего родственника. Неплохо быть известным писателем. Это помогает при выборе страны.

Замечательно быть номенклатурной женщиной. Это — гарантированная Европа. Чаще всего, главный заповедник капитализма, как любовно называл Швейцарию Владимир Ильич.

Швейцария! Альпийские луга, сыр с крупными дырками, шоколад, недорогие кожаные пальто…

Но женщиной, тем более номенклатурной, дано стать не каждому.

Впрочем, не горюйте. Совсем неплохо быть мужем дочки, зятем тестя, сыном внука. Чуть хуже быть деверем и даже братом. Слишком в лоб. Уж куда лучше — сыном друга или просто другом начальника.

Друг начальника — это гарантированный ЧиПП. Хотя в отличие от сына, зятя, внука, мужа и сыну друга приходится пропахать в плохой стране года два-три. Но закалка в трудных, приближенных к боевым, условиях оттачивает необходимые для ЧиППа чувства — слух и зрение, а также локти, укрепляет гибкость спины и упругость ног.

Появляется уверенность при выборе подарков.

Кстати, что такое плохая страна, объяснять не надо?

Нет, речь не про нас — иных стран, где так трудно поесть, как у нас, просто не существует. Для тех же легкомысленных соотечественников, которые думают, что заграница вся прекрасна — надо только туда попасть, повторяю.

Плохая заграничная страна означает место, откуда нельзя вывезти столько, сколько просит душа советского человека. Где нет морского порта, железной дороги или шоссе, ведущего домой.

То есть страна, которую и на карте не сразу найдешь. А если и найдешь, то название можно счесть за оскорбление. Например, Габон. Только вслушайтесь! Габон. У вас, что, Габон? И давно?

Или: Кот-д'Ивуар. Что, что? Кот? Д'Ивуар? Что за порода такая?

Словом, сплошная обида.

Плохое место — это страна, где жарко. Или очень холодно. Кому захочется на Шпицберген — там каждый день полярная ночь, освещенные кумачовые лозунги: "Планы партии — планы народа" и чумазые лица советских же шахтеров. Кошмар!

Хороший родственник — это уже заявка на победу. Но, чтобы дотянуться грудью до заветной ленточки на финише, этого недостаточно.

Нужно еще прослыть "нашим человеком". Чтобы при упоминании вашего имени никто не напрягался, вспоминая ваше лицо, а мгновенно и вслух реагировал:

— А, его мы знаем. Наш человек.

Получив такой титул, ЧиППоискатель может считать дни до того заветного момента, когда его позовут в небольшой зал с гнутой белой мебелью, в золоте и красном. Там скажут несколько слов, два десятка голов за длинным столом согласно кивнут, и он выйдет вон уже не простым смертным, а настоящим ЧиППом!

Лысина — это позиция

Замечено, что с годами подчиненные становятся похожими на своего начальника.

Тех, кто не становится похож, рано или поздно увольняют.

В Африке, где все растет быстрее, это сходство появляется намного раньше.

Однажды наша делегация прилетела в довольно большую африканскую страну. У трапа по ранжиру выстроились встречающие. Мощный прямоугольник посла, закованного в двубортный костюм покроя пятидесятых годов. Прямоугольники поменьше: секретарь партбюро, торговый представитель. Почти квадрат главного военного советника, слепящий глаза орденами и медалями. Менее четкие контуры дипломатов пониже рангом.

В некоторых уже угадывалась начальственная геометрия.

— Смотри-ка! — рассмеялся мой коллега. — Чем ближе к руководству, тем больше лысина!

То ли страна такая попалась, то ли срабатывал эффект "друга человека", но у встречавших волосяной покров убывал в прямой пропорции к занимаемой должности.

Можно было подумать, что за процессом полысения следил кадровик, разрешавший сбросить часть волос после присвоения очередного ранга.

Такое никого не удивляет. Наоборот, коллектив, в котором лысеют постепенно, не забегая вперед, не обходя более опытных старших товарищей, считается здоровым.

У человека, далекого от дипломатического протокола, может возникнуть вопрос: а как же в посольствах, где начальник, извините за выражение, волосат?

Очень просто — действует обратная пропорция. Волос тем меньше, чем дальше от посла. Такой порядок экономически обоснован и социально справедлив: низкооплачиваемый атташе экономит значительные суммы на стрижке.

Попав в дипломаты, вы должны не только знать, но и уметь все. Особенно пока вы не вышли в ЧиППы. И чем больше вы будете уметь, тем больше шансов пробиться наверх.

Мне рассказывали о человеке, уже далеко не молодом, прослужившем в дипломатах почти два десятка лет. В минуту опасности он говорил своему начальнику:

— Если прикажете, я буду петь, хотя у меня нет слуха и голоса. Я исполню любой танец, несмотря на жестокий радикулит. И если вы захотите, чтобы я пробежал стометровку быстрее Бена Джонсона, я побью его рекорд. Более того, я даже напишу справку, которую не смог написать в прошлом месяце…

ЧиППа такое заявление не удивит. Он сам прошел через это, хотя о прошлых рекордах вспоминать не любит.

Несмотря на явно павловское происхождение феномена внешнего сходства, между начальником и подчиненным большой привязанности нет. Большинство желает своему ЧиППу то же, что Фрэнк Синатра одной своей знакомой:

"Я надеюсь, что, когда она в следующий раз будет переходить улицу, с двух сторон выедут четыре слепых водителя".

Почему кивают журналисты

Учебник по дипломатическому протоколу не рекомендует советскому послу общаться с "гиенами пера" — журналистами. Скажешь ему что-то, а он тут же переврет и тиснет в газету. И все — карьера кончилась.

Поэтому средний ЧиПП журналистов не любит, постоянно ожидая от них подвоха.

И совершенно зря.

Наши журналисты всегда были ручные. Это только при перестройке их выпустили из клеток и они стали бросаться на порядочных людей.

А ведь если вспомнить, какие они были послушные, добропорядочные…

Раньше журналисты знали об Африке все. Даже больше, чем сами африканцы. Когда первые наши репортеры поехали в Африку, их считали героями. Относились к ним почти как к челюскинцам. Или космонавтам.

Ведь не побоялись! Ведь — ради нескольких строчек в газете! А там — крокодилы, людоеды…

Про крокодилов мы узнали в детстве от доброго Корнея Ивановича Чуковского. Он никогда не врал.

Остальное мы узнали от журналистов. И первое время наивно полагались на их честность.

Потом в наших квартирах засветились голубые экраны, мы увидели пальмы, слонов и негров в сопровождении советских граждан с микрофонами.

Время было тяжелое, поэтому репортеру полагалось представать перед камерой в темном костюме, рубашке с длинными рукавами, туго завязанным галстуком. Внешне его было не отличить от рядового ЧиППа.

Однажды я оказался с нашим тележурналистом в лагере беженцев в Сомали. Самолет приземлился посреди пустыни. Нас обступили изможденные детишки. Зеленые мухи садились им на лица. В полуденном зное все плыло.

— Погоди, переоденусь! — крикнул он и залез в самолет.

И вскоре появился в черном костюме и при галстуке.

Оператор тихо выругался.

— Мотор! — приказал журналист и начал:

— Трудные проблемы стоят перед молодым сомалийским народом, только что вставшим на путь независимости…

Пот ручьями стекал по его физиономии, страшно было подумать, что делалось под мышками… Но он не сдавался.

Как известно, все репортажи из Африки должны были начинаться именно так. Менялось только название страны. Потом рекомендовалось перечислить все проблемы и указать виновника. Неизбежна была и другая "обязаловка" — бескорыстная помощь Советского Союза, благодаря которой данная страна якобы эти трудности преодолевала.

Без этого набора появляться на экране или на газетной полосе было невозможно. Забывчивому журналисту опытный редактор напоминал:

— Ты что, поддал вчера? Пишешь про независимую Анголу, а про империализм ни слова…

Хорошее было время!

Наиболее проверенным и смелым поручалось брать интервью. Считалось, что это дело опасное. Иностранец мог брякнуть что-нибудь антисоветское, несмотря на все просьбы и предупреждения.

Учитывая это, предлагалось ставить вопрос так, чтобы собеседник не мучался с ответом. И одобрительно кивать, если тот шел правильной, оговоренной дорогой.

За годы сложились отлично спаянные тандемы — ни те ни другие не любили менять партнеров. Что было совершенно правильно. Не будешь же портить жизнь старому знакомому.

Однажды я решил подсчитать, сколько раз кивает репортер программы "Время". Оказалось, что в самом коротком интервью можно выдать до двух десятков кивков.

Потом я стал обращать внимание на западных журналистов. Тут меня ждало разочарование. Кивали настолько редко, что было ясно: никакого уважения к собеседнику там нет, один голый расчет!

Было бы, впрочем, преувеличением утверждать, что так. часто кивали все. Маститые журналисты выполняли это упражнение гораздо реже. Как и подобает профессионалам. Зато как!

Мэтры готовились к интервью задолго и основательно. Они обходили все аппаратные этажи, с трудом поднимаясь по устланным красными дорожками лестницам, терпеливо дожидаясь приема у верхних обитателей Дома мудрости. Самых проверенных допускали к самому Леониду Митрофановичу. Оттуда они выходили просветленные, помолодевшие от полученных инструкций.

К мэтрам подпускали только надежных собеседников. Тех, кто никогда не сказал бы антисоветскую гадость.

Каждый кивок в таком интервью был кивком высшей пробы.

Мне тоже в свое время приходилось брать интервью. И я всегда помнил о том сходстве с китайским болванчиком, которое появляется у кивающего журналиста. Мне казалось, что со мной такого не произойдет никогда.

Мне так долго казалось. До тех пор, пока я не увидел себя на голубом экране (дело происходило в одной африканской стране). Я задавал вопросы одному деятелю, он мне очень интересно отвечал, а я стоял перед камерой и ободряюще кивал…

Теперь-то мы знаем, что в те тяжелые годы наши журналисты просто боялись не кивать. Их заставлял кивать тоталитаризм. Кивая, они как бы намекали собеседнику о своем угнетенном положении.

Сейчас совсем другое дело. Сейчас все изменилось. И если журналист кивает, то делает это он с чистой совестью. Возможно, кто-то назовет это кивками свободы. В наши революционные дни кивки стали более осмысленными. Получили статус.

Недавно я присутствовал на интервью нашего известного хирурга. Съемочная группа работала прямо в его кабинете. Оператор выбирал нужные ракурсы. Когда хирург закончил говорить, тот направил объектив на своего партнера:

— Толик, — сказал он, — кивни пару раз…

"Настоящее слоновье дерьмо"

Нынешний наш бизнесмен — это тот же турист или дипломат, но внезапно разбогатевший. Виновата опять же не богатая тетка. Как мы знаем, на нашей почве они не растут.

Роль богатой тетки у нас играет государство. Оно так часто теряет сознание, что все каждый раз думают: ну, сейчас точно конец. И каждый берет что хочет. Потому что мертвому все равно уже ничего не надо.

Мутация туриста привела к некоторому усложнению образа.

Внезапно разбогатевший турист уже не считает тысячу долларов в кармане большими деньгами.

Одевается он так, что простому туристу и даже дипломату не снилось. А если и интересуется чьим-то здоровьем, то только своего конкурента. Да и то — через подставных лиц.

Он не говорит "красивый какой" при встрече со слоном. Он подсчитывает, сколько прибыли (в валюте, разумеется) принесет продажа бивней, шкуры, хобота, хвоста и даже…

— Остановись, пожалуйста, — попросил меня наш бизнесмен, которого я вывез в заповедник.

Он вышел на дорогу и наклонился над еще свежей кучей, оставленной слоном.

— И сколько в день он этого производит? — спросил он.

Я сказал.

Цифра поразила его. Он начал загибать пальцы, покачивая головой.

Потом он вернулся в машину и до гостиницы не проронил ни слова.

— И ты сидишь здесь просто так, ничего не делаешь? — произнес он наконец с презрением.

— Ты о чем? — удивился я.

— Ты бы уже давно мог стать миллионером! — не унимался он.

К таким выбросам мы давно привыкли. Конечно, мы бы все давно стали миллионерами, если бы…

Но очевидная ассоциация с вторичным продуктом гигантского млекопитающего меня заинтриговала.

— Знаешь, на чем ты сидишь? — продолжал неистовствовать он. — На золоте сидишь! Одна куча прокормила бы тебя и твою семью в течение года!

Я на минуту представил…

— Ты имеешь в виду приближающуюся зиму? (Дело происходило летом 1991 года.)

— При чем тут зима? — рассердился он. — Берешь кусочек, запаиваешь в стекло и продаешь туристам с надписью: "Настоящее слоновье дерьмо!". Отбоя не будет!

Мысль мне сразу понравилась.

Вообще я заметил, что нам, выходцам из Страны Советов, очень нравится, когда минимум усилий может принести максимум доходов.

— Гениально! — закричал я. — Заметано! Я буду поставлять тебе это, а ты будешь вставлять его в стекло и продавать.

— Вот это другой разговор! — успокоился он.

И мы ударили по рукам…

Он уехал, обещав написать.

Я жду до сих пор…

Некоторые русские бизнесмены, добившиеся богатства своим трудом, еще на заре двадцатого века задавались вопросом: а возможен ли вообще капитализм в России? Стране глубоко антииндивидуальной, вечно мучимой осознанием собственной незавершенности, презирающей богатство и одновременно страстно желающей чудесного его появления. Павел Павлович Рябушинский ответил на этот вопрос так: нет, не возможен. Это Рябушинский-то, банкир и промышленник, глыба русского бизнеса, как сказали бы сегодня…

Наверное, мне не везло. Возможно, настоящие наши бизнесмены проходили мимо. Согласен. Мне вообще довольно часто не везет.

Где преуспевает наш бизнесмен, так это в производстве безумных идей. Тут ему нет равных.

Видимо, в каждом из нас живет частичка Остапа Бендера, который, как известно, в голодном состоянии придумал Новые Васюки и сорвал на этом приличный куш. Правда, ценой нескольких синяков.

Можно найти сходство и с советским журналистом, придумывающим правдивые истории.

Хотя, в отличие от журналиста, наш бизнесмен успевает со своей идеи что-то получить.

Мой знакомый, директор банка в африканской стране, человек воспитанный и очень сдержанный, однажды пожаловался.

— Они меня разорят в конце концов!

— О ком это вы, Майк?

— О ваших бизнесменах. Уже третьему оплачиваю дорогу, гостиницу, покупаю подарки. Каждый день они выпивают бутылку виски. А толку никакого…

— Зачем же вы это делаете?

— Так у каждого такие идеи! Любая из них сделала бы меня миллионером!

Бедный Майк, подумал я. Он еще не потерял надежду…

И тут меня осенило.

— Майк, — сказал я. — Есть гениальная идея. Вы давно были в саванне?

— Месяца два назад. А что?

В этот момент мне даже стало жалко расставаться с этой идеей. Но меня уже охватил приступ щедрости.

— Как все гениальное, это просто. Мы берем одну, пардон,'кучу слоновьего… Раскладываем по стеклянным шарам и продаем на сувениры. Ну как?

Майк явно заинтересовался.

— По-моему, неплохо. Вы знаете, просто здорово!

Мы радостно пожали друг другу руки и договорились завтра же приступить к делу.

— Алекс! — кричал Майк. — Вы удивительно щедрый человек. Почему вы, русские, такие щедрые?!

На следующий день Майк позвонил и предложил встретиться. Голос у него грустный.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился я, когда приехал к нему.

— Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Мы вышли на улицу. Майк шел впереди. Он остановился у витрины небольшой'сувенирной лавки.

— Вот, смотрите…

Прямо перед нами лежал стеклянный шар с запаянным внутри бурым кусочком. На стекле была приклеена маленькая этикетка: "Настоящее слоновье дерьмо. Сделано в Англии".

— И знаете, сколько лет они уже это выпускают? — тем же грустным тоном спросил Майк.

Чья "телега" лучше?

Говорят, было время, когда все четыре упомянутые категории совграждан могли иметь, так сказать, общий знаменатель. Любой из них мог работать на некую организацию, которая… как бы это выразиться… Короче, предпочитала остаться неизвестной.

Удавалось ей это так же плохо, как и советскому туристу, который стремился походить на иностранца.

Ее представителей можно было определить за версту. Да они и сами как будто стремились показать, на кого работают. Они снимали дорогие виллы, покупали дорогие машины, в отличие от рядовых соотечественников, засиживались до полуночи в ресторанах и знакомились, никого не боясь, с симпатичными иностранками.

Они настолько не скрывались, что многих поначалу это ставило в тупик: может быть, это сверхковарство русских?

Но замешательство было коротким. Скоро выяснялось, что это были обычные "совки", но с несколько другой программой. Они тоже хотели пожить за счет своего безумного государства.

Что ж, вздыхали те, кому следовало, если у русских так принято, это их дело. Каждый сходит с ума по-своему.

Нет такой страны в мире, которая не интересовалась бы тем, что варится в кастрюле соседа и чем он занимается ночью в запертой комнате. Без этого нам неспокойно.

Поэтому все терпят у себя дома представителей этой древнейшей профессии. Без них, наверное, уже не обойтись до самого светлого будущего.

Часто эти представители по непонятным причинам впадают в безумие и нарушают все правила игры. Тогда их приходится выгонять. В таких случаях страна, их пославшая, страшно обижается и выгоняет ваших шпионов. На какое-то время воцаряется спокойствие. До следующего раза.

Но бывает, что выгнать нет возможности, а терпение кончилось. Что тогда?

Тогда на дипломатическом приеме их ЧиПП подходит к нашему.

— Давно хотел сказать вам, коллега…

Длинная пауза.

— Но все не решался…

Пауза. Вы ждете подвоха, и чутье вас не подводит. Срабатывает слегка проржавевший классовый инстинкт. Мгновенно включается система глухой защиты, задраи-ваются все люки, тревожно мигают красные лампочки, воет сирена. Теперь пусть нападает.

— Так вот, коллега. Ваш сотрудник, как бы это помягче выразиться… Без обиды, не подрывая, так сказать, духа нового политического мышления…

Вы уже догадались, о чем он, но молчите, внимательно разглядывая верхнюю пуговицу на его пиджаке. Вы понимаете, что от вас ждут поддержки.

Никогда! Пусть сам выкарабкивается!

Наконец он собирается с силами.

— Короче, коллега. Оградите нашего дипломата от домогательств вашего!

И всего-то? Ну на это у вас есть готовый ответ бортового компьютера. Без напряжения, легко вы взмываете вверх, на самую вершину, и с презрением смотрите с высоты на сморщившегося противника.

Во-первых, говорите вы, не наш вашего, а ваш нашего. У нас и доказательства есть. И потом, а почему это другой ваш так нахально лезет к другому нашему?

Счет два-один в вашу пользу. Матч окончен, трибуны сдержанно аплодируют. Защитная система разгерметизируется. Люки открываются, лампочки гаснут.

— Давайте лучше выпьем, коллега. Забудем этот нелепый эпизод.

Вы, как всегда, великодушны. Чужой ЧиПП облегченно вздыхает.

— Вы же понимаете, друг мой… Игра есть игра, нужно правила соблюдать…

— Да, да, я понимаю. Давайте отныне соблюдать…

Вы берете его под руку и ведете к бару.

Было время, когда в этой профессии были яркие одиночки. Гении убийств, виртуозы отравлений и короли интриг. Как только началась массовость, уровень резко упал. Посредственность стала нормой.

И общество постепенно утратило интерес к тайным службам: в их сотрудниках и агентах уже невозможно найти что-то особенное. Это обычные чиновники. И часто такие же ленивые и бездарные, как и в других конторах.

Порой мы даже удивляемся: неужели защиту отечества доверили таким! Но потом вспоминаем, где мы живем, какое тысячелетие на дворе…

Возможно, утешением, хотя и слабым, может служить то, что мы вовсе не одиноки в своей "совковости".

Чем больше я наблюдал "наших" в заграничной обстановке, чем больше сравнивал, тем больше убеждался, что "совок" — явление интернациональное.

Однажды я попал на алмазный рудник в глубине Африки. Настоящий Джеймс Бонд. Колючая проволока в два ряда, нейтральная полоса, вертолеты, сторожевые собаки, вооруженные охранники в синей форме.

Но вскоре выяснилось, что, несмотря на такие меры охраны, крадут так, что никто уже не удивляется бешеному строительному буму вокруг рудника.

Смог бы наш "несун" — через колючую проволоку, мимо собак?

Перед входом в "зону" — так и называется! — висит почтовый ящик. Рядом отрывные бланки для "телеги". Все размечено: кто, когда, где, с кем, в чем. От вас требуется только заполнить. Можно даже не подписываться.

Я постоял у входа. Берут!

С удовлетворением отметил, что наши "совки" до такого не додумались.

На выезде проверяют автомобили. Охранник просит открыть багажник. Заглядывает. Машет рукой: "Проезжай!"

Это он искал алмазы.

— Если ты найдешь алмаз на дороге, что сделаешь? — спросил я инженера, который меня сопровождал.

— Отшвырну ногой. И убегу!

Я не сдержал изумления.

— А ты как думал? У них же сразу мозги в обратном направлении крутятся: зачем сдал? Значит, у него их много, если так легко расстается. И сразу — на заметку…

Он добавил:

— А бывает и так. Не понравится кто-то, вот ему алмаз и подбросят. И полицию вызовут…

Вечером мы напились. Ощущение было такое, будто сидим на московской кухне.

— Давай еще выпьем, — уговаривал меня инженер. — Не хочу даже думать об алмазах! Мне все равно — алмазы или камни! И ты меня больше ни о чем не спрашивай, а то мне кажется, что за спиной кто-то стоит…

Потом он извинялся:

— Ты ж понимаешь, мы тебе всего сказать не можем. Вот мы тебе скажем, а ты на нас начальству настучишь. Не говори, а…

И мы еще наливали и пили за дружбу, и казалось, что еще чуть-чуть, и этот бородатый в ковбойке встанет, положит руки мне на плечи, твердо посмотрит в глаза и спросит по-русски:

— Скажи, токо честно, поэл? Ты меня уважаэш?

На прощание, как и положено, мы обнялись.

Он сказал:

— А я-то думал — русский! А ты нормальный парень!

Вот, подумал я, заработал комплимент…

Я выше написал, что всеобщая "совковость" может стать нам утешением. Боюсь, что я ошибся…

"Совки" в одной отдельно взятой стране — это еще полбеды. Прибыв за границу, наш гражданин с удивлением, хотя, возможно, с некоторым облегчением, обнаружит, что и там полно "совков", говорящих на других языках. Есть "совки" французы, англичане. Их очень много в Африке. Я уже не говорю об Америке…

Правда, в совокупном образе "совка" есть нечто симпатичное, родное. С ним можно напиться. Пожаловаться на свои несчастья и получить в ответ горячую и искреннюю исповедь. "Совок" может стать приятелем.

Но они ужасно, как бы это помягче выразиться, непредсказуемы, что ли. Дожив до преклонного возраста, они так и не понимают, чего они хотели от жизни. Любой порыв ветра рушит их жилища.

Их иммунная система страдает каким-то пороком. Она отказывается их защищать.

Тут я сказал себе: стоп! Ничего не сходится. У нас "совки", у них "совки". И между ними, действительно, много сходства. Почему же тогда…

Я понял, что не смогу разобраться. Да кто разберется…

Октябрь, 1991

НОВЫЕ РУССКИЕ ВОПРОСЫ

Татьяна Иванова

НЕ ГАДАЕМ — ДА НЕ ОБМАНЕМСЯ

© Татьяна Иванова, 1992.

До недавних дней два великих русских вопроса "кто виноват?" и "что делать?" считались нестареющими и вечными. А теперь вдруг выяснилось, что они от нас ушли. Никто ни в одной газете, ни в одном журнале, ни с какой трибуны этих вопросов больше не задает. С апреля 1985 по август 1991 года — вот срок, который понадобился, чтобы вечное кануло в Лету. Как отвечали, как, непримиримо противоборствуя, настаивая всяк на своем, всегдашние российские оппоненты, "западники" и "славянофилы", с противоположных сторон прорывались к истинам — эта отдельная и очень интересная для осмысления тема. Что друг друга они ни в чем не убедили — тоже факт, и тоже объяснимый, если смотреть на него в контексте истории русской мысли. Но то, что в результате непримиримого шестилетнего спора ответы на сакраментальные русские вопросы были получены, — тоже факт. Исчерпывающие ответы — поскольку сегодня очевидно, что интерес к вопросам исчерпан… Добыты истины для третьей стороны — не для "западников" и не для "славянофилов", — если допустить возможность существования такой, третьей, стороны… За шесть лет противоборствующие стороны высказали друг другу все, что хотели, сообщили все, что знали, открыли все, что было или считалось тайным, исчерпали аргументы, укрепились на своих позициях, потеряли надежду сдвинуть друг друга с места — иссякли, устали и начали повторяться…

Если сегодня в умном журнале все-таки появляется статья на тему "кто виноват?" или "что делать?", какая бы блестящая подпись под нею ни стояла, боюсь, читатель пропустит эти странички.

Вопросы, которые сегодня волнуют публику, звучат совсем иначе. Как жить? Как выжить? Куда идем? Что с нами будет? В какой стране мы живем?

Сколько нам понадобится лет, чтобы "закрыть" эти темы?

Скажу сразу, что и сами вопросы, и ответы на них кажутся мне куда менее интересными и для чтения, и для письма, чем вопросы и ответы предыдущего, ушедшего ныне в историю временного отрезка. Но отвечать на них пишущим и думающим людям придется до тех пор, пока они будут звучать, — никуда не денешься. Именно этому занятию и предалась сегодня вея журналистика, все журналисты, всяк на свой салтык. Толстые пачки, папки, пакеты с письмами передают мне всякий раз, когда я прихожу в любую редакцию, с которой сотрудничаю, — "Новое время", "Книжное обозрение", "Семь с плюсом", "Радио России", "Эхо Москвы". Странно было бы и говорить о том, что "письма пишут разные, слезные, полезные, иногда — прекрасные, чаще — бесполезные". Это и так давно всем известно. Но придется сказать о том, что перечисленные мною "новые" вопросы извлечены тоже из этих пачек… И если бы это было не так, я, может быть, думала бы, как думают многие: что именно журналисты навязывают обществу такие, а не иные вопросы.

Впрочем, кто, кому и что навязывает, понять все равно невозможно, влияние общества на журналистику и журналистики на общество, видимо, взаимно и равносильно. Так или иначе, я злюсь, когда читаю у кого-нибудь из коллег. "В какой стране мы живем?!" Но когда тот же вопрос, в той же редакции и с теми же то возмущенными, то растерянными, то саркастическими интонациями мне задает читатель — приходится отвечать.

В КАКОЙ СТРАНЕ МЫ ЖИВЕМ?

Я могу назвать точную дату своей эмиграции из СССР в Россию. Это случилось 13 января 1991 года… Интересно теперь вспоминать, что раньше я, конечно, подумывала об отъезде, но мысли эти были не слишком решительны и не были неотвязны. Так, представишь себе, бывало, да и останешься дома.

…А ведь был очень страшный день — 21 августа 1968 года. Моя страна — СССР — напала тогда на Чехословакию. Я работала в то время в молодежной газете, чехословацкая "Млада фронта" была нашим другом, коллеги из "Млады фронты" — частыми нашими гостями, именно "Млада фронта" опубликовала (это незабываемо) статью "Две тысячи слов", которая послужила поводом для ввода советских танков. Горький анекдот тех дней: "Две тысячи танков против "Двух тысяч слов"…

О тех черных днях написано много, и я убедилась по этим писаниям, как люди легко забывают, как путают свои нынешние мысли с тогдашними, себя теперешних с прежними. Впечатление от 21 августа для меня было ошеломительным и настолько сильным, что можно уверенно сказать: подобных дней за всю жизнь наберется немного, этот день из тех, которые запоминаются на всю жизнь, как бы она ни была долга.

Так вот. В нашей редакции людей, не пришедших в ужас от вторжения СССР в Чехословакию не было. Ни единого. Это потом, позже, многие дали себя уговорить, многие утешили себя лживыми словами, потому что им было проще жить, выживать, работать утешенными, а не безутешными. Но в то утро, в несколько ближайших дней… "Ну, как в дерьме?" — вместо приветствия спросил траурно мрачных коллег чуть припоздавший на службу Анатолий Афанасьев, остроумнейший репортер, мой соавтор (ныне — член редколлегии прохановской газеты "День"). "Граждане, отечество в опасности: наши танки на чужой земле" — принес кто-то свежую строчку Галича, с тех пор без конца нами повторявшуюся. "Владлен Кривошеев" — принес кто-то другой пресветлое имя коллеги-известинца, вслух осудившего вторжение, мгновенно изгнанного из своей редакции, вообще из журналистики — и это имя повторялось тоже изо дня в день, переходило из уст в уста, с благоговением, с нежностью, с завистью…

С завистью — потому что он был страдальцем за правду. А среди нас не было страдальцев. Хотя — я прошу быть читателя внимательным — мы все говорили тогда свою правду вслух, не таясь. Порядочно событий произошло с тех пор в жизни людей, бывших тогда молодыми, работавших в "Московском комсомольце". Судьбы сложились по-разному. И немало всякого сказано, написано, передумано, например, об Аркадии Удальцове — тогдашнем главном редакторе "Московского комсомольца", нынешнем главном редакторе "Литературной газеты". В течение перестроечных лет и мы с ним, например, так часто друг друга плохо понимали, что наконец вообще понимать перестали.

Но что бы он ни делал в своей жизни, как бы себя ни вел, что бы ни писал и ни говорил, 21 августа 1968 года ему зачтется на небесах. В тот день и еще целую неделю он вел себя так, что место в раю ему обеспечено. Его редакция орала, митинговала, протестовали с утра до позднего вечера. Он ходил из кабинета в кабинет, и везде ему, видимо, как представителю власти кричали в лицо: "Сволочи! Предатели! Негодяи! На танках демократию давить!.. Стыд! Позор! Ужасная страна! Стыдно жить!" А он только уговаривал: "Тише, тише, я прошу вас… Тише, ведь стукачи кругом, неужели вы не понимаете?.. Ну мы же с вами ничего не сделаем… Пожалуйста, я прошу вас, не кричите… Мы же не одни… Услышит кто-нибудь из "Вечерки"… Не дай бог, из "Мосправды"… Ребята, можете вы не орать, говорите нормальными голосами…"

"Звони! — приступали мы к своему главному. — Звони в "Младу фронту"! Их, наверное, посадили! Узнавай!" Он звонил. Узнавал. Умолял нас: "Потише". И никого из нас не отдал, не выдал, не выгнал. Всех — сберег.

Жгучий стыд за свою страну, боль за Чехословакию, за поруганную свободу, страх за коллег — все пережито тогда, в августе 1968 года.

Но, как я вспоминаю, мысли об эмиграции в Россию не было. То ли не было такой страны — России, то ли СССР это и была Россия. Не могу сказать…

Был кромешный стыд за свою родину, когда, спасая от советского нашествия Польшу, Ярузельский вводил там военное положение… Был жгучий стыд за кровавую ночь в Баку, за побоище в Тбилиси. Аплодисменты в связи с провозглашением суверенитета России были сердечны, но чуть опережали состояние души. А вот Вильнюс… Вильнюс был последней каплей.

И когда в Прибалтику поехал Ельцин, когда он сказал там, что это не Россия напала на Литву, когда призвал русских солдат не стрелять, моя эмиграция состоялась окончательно. С тех пор я живу в России.

Помню 14 января, грязный и полутемный, дымный переход под землей Пушкинской площади и очередь к жаркому лотку. Очередь за корочками к паспорту, самодельными и довольно аляповатыми. На корочках вытеснен двуглавый орел и написано: "Паспорт гражданина России". Я стояла в этой очереди. Я купила себе такие корочки. Зачем? Я никогда не ношу с собой паспорт и равнодушна к символам. И кому это можно было вообще предъявить?.. Не знаю зачем. Для собственной души. Душа требовала хоть так заявить о своей принадлежности к России, о своей непричастности к черному делу СССР, к кровопролитию, к очередной агрессии, к очередному навязыванию слабому воли сильного, к праву оружия.

Последующие дни, недели и месяцы были временем борьбы за независимость своей страны — России. Сформулировалось, отлилось в простые и жесткие слова давнее смутное чувство, весь накопленный за годы стыд, все обиды: Россия живет под оккупацией. Мы — оккупированная страна, оккупированный народ. Оккупанты?.. Оккупанты — империя СССР. А что же такое империя СССР, где у нее метрополия? Где у метрополии территория?

А нет у метрополии территории. Кроме зданий на Старой площади. Да республиканских ЦК. Да городских и областных комитетов КПСС. Да районных комитетов той же партии. Да ее парткомов. Да ее партбюро в каждом цехе. Да ее парторгов в каждой бригаде… Прибавим структуры ВЛКСМ. Да структуры КГБ. Да — по мелочи — профсоюзные, досаафовские, ветеранские, женские, миротворческие, прочие, пронизанные и прошитые все тем же партийным влиянием и недреманным гебистским оком и ухом…

Оккупированную Россию не пускают на телевидение, вышвыривают даже со второй программы радио, первое лицо в Государстве Российском не может выступить перед собственным народом, на него одно за другим совершаются покушения, наконец, парламент России не может собраться на собственную сессию: метрополия окружает центр города танками, военной техникой… 28 марта 1991 года — генеральная репетиция путча. Очередной черный и решительный день для России…

Осознание, что я живу в своей стране под оккупацией, привело к тому, что я стала вести себя соответственно: писать листовки. Все, написанное мною после 1.3 января 1991 года и опубликованное в разных газетах и газетенках, по моему представлению о жанрах в журналистике, было написано в жанре листовки…

Множество моих дорогих коллег прожили этот год с теми же чувствами и предавались тем же занятиям. В жанре листовки работал Андрей Нуйкин, Леонид Радзиховский, Александр Иванов, Павел Вощанов, Игорь Сичка… Я с удовольствием еще перечисляла бы и перечисляла имена. Юрий Буртин, Игорь Клямкин и Георгий Целмс взялись выпускать целую газету-листовку "Демократическая Россия", и когда я понадобилась им, для меня не было вопроса, идти к ним или не идти. В листовку превратилось "Новое время" — мой главный и любимый журнал.

Надобность в жанре листовки, кажется, миновала 12 июня — с избранием президента России. Дальнейшее становление независимости моей страны должно было идти спокойным эволюционным путем. Оккупационные структуры предстояло постепенно демонтировать. Спокойной, чудесной, полнозвучной музыкой прозвучал в летний солнечный денек Указ Президента России о департизации. Прекрасно: года за два управимся без потрясений…

Но туманным утром 19 августа СССР вероломно напал на Россию. Об этом написано много и будет написано еще больше. Три августовских дня навсегда пребудут святыми в российской истории. И у меня есть в запасе пара слов для тех, кто позволяет себе рассуждать о них без уважения, даже с насмешкой. Но только я не считаю нужным здесь и сейчас тратить на них слова, душу и время. Сейчас я хочу сказать только и единственно об одном: неужели и после 21 августа есть еще люди, живущие в России, но не перебравшиеся в Россию окончательно? Неужели есть еще люди, оставшиеся жить в СССР?..

Я не об Алкснисе, не о Когане, не о Проханове, Сухове или, Господи, прости, Жириновском. Они меня не читают, а если читают, то не понимают, а если понимают, то не верят, а если верят, то считают, что я пишу глупость и вредность. У них, как мы уже договорились с самого начала, свои истины, свои печатные органы, свои аргументы, свои мыслители, свои журналисты. Я о других — о тех, кто все эти годы читал демократическую прессу, кто выходил на демократические митинги, кто 12 июня голосовал за Ельцина, за Попова, за Собчака, за переименование Ленинграда в Санкт-Петербург и Свердловска в Екатеринбург. Неужели и среди вас…

Откуда этот вопрос: "В какой стране мы живем"? Почему так сердечно вы относитесь к новой аббревиатуре СНГ? СНГ — ведь это всего лишь содружество, куда входит наша страна. Содружество стран, разных, в котором наша страна лишь одна из многих. СНГ — не страна и не государство. У СНГ не может быть флага, герба, гимна. Страны могут входить в СНГ и выходить из СНГ, оставаясь странами.

А наша страна — Россия.

В этом странном вопросе: "В какой стране мы живем?" — мне слышится тоска по структурам, столько лет душившим Россию. Но с этой тоской еще можно как-то смириться. Мне слышится, однако, и то, с чем мириться абсолютно невыносимо: тоска по структурам, напавшим, совсем недавно напавшим на Россию… Может быть, вы просто еще ни разу так просто это для себя не формулировали? Подумайте, ведь 19 августа произошло именно это. В российскую столицу были введены войска. Было решено взять штурмом здание парламента. Планировался арест и уничтожение высших должностных лиц Российского государства, аресты для сотен других. Как стало известно недавно, был готов и указ о праве для военного патруля расстреливать на месте без суда и следствия грабителей и насильников. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это был указ о праве расстреливать на месте всех не лояльных новому оккупационному режиму, всех не угодных ему, всех, кто почему-либо не угодил. Ведь если "без суда и следствия", то на следующее утро о любом можно сказать, что он попался на воровстве или покушении на убийство…

Не знаю… По-моему, если на твою родину напали, с этого момента считать себя ее сыном, даже если раньше никогда не думал о том, чей ты сын, это так естественно, так по-человечески…

Говорят: а вот русские везде живут — и в Казахстане, и в Молдавии, и на Украине. Коренные русские, много их. Достаточно ведь на земном шаре, вернее, на одной шестой части его суши, мест, которые столетиями считались окраинами Российской империи. И вдруг теперь это другие государства. "В какой стране мы живем?"

Вы живете в Казахстане, в Молдавии, в Латвии, Литве, на Украине… До распада империи вы были там представителями правящего народа. Не по своей воле, так сложилась судьба. Вы не замечали этого, вы работали день и ночь, вы не пользовались никакими привилегиями — так вам казалось… Но разве это не привилегия — говорить на Украине по-русски, а в Литве тоже по-русски? Ведь когда латыш или молдаванин приезжает в Москву, он должен говорить по-русски, и никто ему ничем не обязан, если он лопочет по-своему. Почему же в Кишиневе и Алма-Ате мы с вами, лопоча по-своему, не считали привилегией, что нас понимают?

Русские в республиках — в основном — ни перед кем и ни в чем не виноваты. Не их вина, что слово "центр" крепко связано в массовом сознании со словом "русский". Представитель центра — управляющий, диктующий волю Москвы, говорящий по-русски — мог быть представителем любой национальности, хоть евреем, хоть чукчей. Он все равно назывался "русский". А те, кто считает себя представителями коренной национальности, жили с ощущением, что они "нацменьшинство". Теперь это ощущение приходится примерять к себе русским, живущим вне России. Оно, оказывается, отвратительно…

"В какой стране мы живем?" Вы живете в Молдавии, в Узбекистане, в Киргизии. Вам невыносимо? Приезжайте домой. Россия огромна, просторна, всем хватит и работы, и места. И все нужны России, потому что ей очень плохо, она бедна, неухожена, неуютна, бездорожна, поросла лопухами и крапивой, ее земли запустели, по ней некому водить поезда, некому чинить ее мосты, некому сеять ее хлеб, и печь его тоже некому, некому Россию лечить и учить, и строить, и мести, и носить письма, и шить, и продавать, и даже танцевать — все некому, некому, некому в России. Приезжайте…

Приезжайте… Но если вы не хотите ехать, если дом ваш там, в другой стране, где вы прожили всю жизнь, где жили отцы и деды, будьте хорошими гражданами той страны. И не зовите Россию расправиться с вашими обидчиками. Южная Осетия провела референдум — хочет присоединиться к России. Что же? Россия должна отбить у Грузии ее территорию? Русские должны пойти войной на грузин? А пройдет референдум в Приднестровье — России идти войной на Молдавии? А в Казахстане, где география тоже своеобразна, — России воевать с Казахстаном? С Прибалтикой?

Люди, скорбящие сегодня о "былом величии России", не патриоты, хотя сделали патриотизм своей профессией и не стесняются называть себя патриотами вслух, в статьях, книгах, с трибун. Они враги России, потому что хотят ввергнуть ее в войны, хотят заставить граждан России стрелять в своих братьев, с которыми худо ли, бедно, а семьдесят лет прожито в одной стране. Они хотят заставить российских граждан убивать и умирать — и смеют говорить, что любят Россию! Это ведь верх черного, бессовестного цинизма.

Меня потрясает эта беспаузность, непрерывность слов! Вот только что — сию минуту! — люди кричали, что Украина и Россия навек неделимы, что немыслимо и представить себе, что русский и украинец не братья, не одна семья, что славянство свято. И тут же, дрожание воздуха от тех слов не прекратилось, как они уже громко стонут: невыносимо видеть украинский флаг над кораблем в Черном море, обливаемся горькими слезами, как подумаем, что завоеванный нашими, русскими предками Крым станет украинским. И они уже голосят: "Идет опять оборона Севастополя", сравнивая украинцев, единокровных братьев не с кем-нибудь — с фашистскими захватчиками! И находятся люди, покупающиеся на эту гнусную демагогию…

И почти не находится людей, которые сказали бы, что человек, готовый посылать соотечественника на смерть во имя того, чтобы над Черноморским флотом развевался русский, а не украинский флаг, — демагог, циник, провокатор, недоумок — кто угодно, но уж никак не патриот.

И — наоборот — тот патриот, кто делает все возможное и невозможное, чтобы сберечь каждую российскую жизнь, каждое живое дыхание в России.

Но… Севастополь… Крейсер "Варяг"… Наши порты… "В какой стране мы живем?"

Мы живем в России, а на Севастополь, крейсер "Варяг", наши порты, базы и прочие прелести, на все наше недвижимое имущество есть переговоры, есть договоры, есть плата за аренду и постой. Так повелось в нормальном мире.

Границы провел Сталин! А мы еще когда договорились, что он один из тех, кто, вот именно, виноват…

И на этот вопрос есть ответ, простой и, мне кажется, неоспоримый. Все границы в мире странны, любая может быть оспорена. В мире — а не только у нас. Границы, как правило, результат войн. А какая уж логика, какой закон, какие исторические доводы на войне? Просто войны заканчиваются всегда одинаково: стороны договариваются, что все стоят, где стоят. Там и граница. Если же длятся доводы, множатся аргументы: "да нет, мы еще немножечко продвинемся", "а вы еще на пару миль отступите", — если длятся доводы, длятся и войны. В любой точке границы всегда могут сойтись два историка и размотать свои свитки. Спору не будет конца. Каждый историк позовет приверженцев своей точки зрения, достанут новые, новые свитки… Шестая часть суши — причудливо, нелогично, странно поделенное на части пространство. Мир на нем возможен при единственном условии: все стоят, где стоят. Любой вопрос о границах — напряжение. Любое предъявление свитков — конфликт. Территориальные притязания — война.

На вопрос "в какой стране мы живем" надо отвечать так: в нищей, разоренной, разворованной, пропившейся, отвыкшей работать России. На ноги ее поставить — труд колоссальный. Ввергнуть же ее в войну — тяжкое преступление перед Россией.

Я пишу эти заметки в дни, когда парламент России поднял вопрос о законности передачи Крыма Украине… Я с 13 января писала листовки, борясь за независимость России, в том числе и за права парламента России. Это моя листовка, за моей подписью 20 августа была расклеена по Москве, и ее читали у "Белого дома". Это я написала про "Белый дом" в той листовке: "Штаб Российской свободы". И это я говорю сегодня: если парламент поднял вопрос о законности передачи Крыма Украине, это достаточный повод, чтобы президентским указом этот парламент распустить. Я приветствовала бы такой указ и рукоплескала бы ему.

Мы живем в России — в огромной, неухоженной, поросшей лопухами стране. Мы ни к кому, никогда не имеем права предъявлять территориальные претензии. Потому что легко представима себе международная санитарная инспекция, которая проверит, как мы содержим собственную территорию, и скажет: да вы запакостили землю, дом человеческий, вы отравили ее, сделали бесплодной, вы сгубили моря, леса и реки. Вам не то что еще земли, у вас и эту-то надо отнять и отдать на излечение тем, кто способен ее всходить, тем, кто будет любить и лелеять.

Мы живем в России — стране, со всех сторон окруженной соседями, которых много лет утесняли и угнетали от нашего, русского имени. И мы должны теперь жить так, чтобы искупить перед соседями свои вины: а вольные они или невольные — это, как нынче принято говорить, наши проблемы.

Мы живем в усталой стране, которой надо отдохнуть от сознания, что она отвечает за кого-то еще, не только за себя. Мы живем в стране, потерявшей стыд, забывшей, что позорно быть пугалом, позорно, когда тебя боятся. Мы живем в стране, которой надо лечить душу…

Мы живем в прекрасной стране, в России, которая не разучилась любить свободу за долгие годы рабства. Мы выходим ее, сбережем, поставим на ноги — осторожно, настойчиво, неотступно будем лечить. И возродится…

КАК ЖИТЬ?

И этот вопрос, очень часто в последние недели звучащий, мне непонятен. Откуда взялся? Почему не звучал прежде? Что, пока жили во лжи, под оккупацией, были мировым пугалом, из года в год с кем-нибудь воевали, где-то лили свою и чужую кровь — знали, как жить. А теперь — не знаем…

Ну что же, если не знаем, надо пытаться ответить.

Может быть, годится заповедь Льва Николаевича Толстого, великого нашего соотечественника? Он, помнится, говорил: считай самым главным делом своей жизни то, что делаешь в эту минуту. Мне кажется, если эту заповедь прибавить к общеизвестным евангельским, то как раз и получится ответ на вопрос "как жить?".

Видимо, многие из нас слишком испорчены привычкой думать больше о будущем, чем о настоящем. Между тем, каждый миг настоящего как раз и состоит из прошлого и будущего. А может быть, иначе: будущее подступает незаметно, человек просто не осознает, что оно настало, и все ждет чего-то, и так проходит жизнь… А человек разочарованно смотрит по сторонам и думает: жизнь кончается, а я так и не дожил до будущего.

На вопрос "как жить?" я отвечаю себе: "во-первых, жить". Жить сейчас и сегодня, потому что жизнь — божественный дар, доставшийся тебе ни за что, не по заслугам, потому что жизнь — чудо и счастье. Жить сейчас и сегодня, потому что не в наших силах предвидеть, много ли впереди, когда все прервется…

А нам — современникам и особенно моим сверстникам, людям зрелых лет, — жить, осознавая, что на нашу долю выпало стать свидетелями того, о чем только в счастливых мечтах грезили миллионы самых чистых, самых умных и достойных людей в России, свидетелями крушения коммунизма, свидетелями распада нелепой и немилосердной ко всем своим подданным империи. Скольких своих граждан эта империя истребила… Сколько вмерзло их в ледяную землю, навсегда сгинуло, пропало, сколько было унижено ею, оскорблено, пытано, забито…

Иногда мне кажется, что самое лучшее было бы умереть 22 августа. Все произошло — жизнь состоялась, и разве может что-нибудь еще хорошее произойти на этой земле, что-нибудь, сравнимое с чудом победы 21 августа?..

Но приходят и иные мысли: за такую-то радость положено ведь и отслужить, отработать…

Я люблю всех, кто в кромешные августовские дни перед лицом жизни и смерти проявил лучшие человеческие качества. Теперь, когда кто-то из этих людей говорит или делает, что-то меня раздражающее, неловкое, даже глупое, отстаивает какую-то странную мысль, занимает неожиданную позицию в споре, я осаживаю себя, не позволяю себе думать о человеке плохо. Ведь то, что раньше было мне известно только теоретически, только из книг, я увидела в живой жизни, на практике. Согласитесь, ведь и вы всегда, с детства знали: существенно в человеке только то. что проявляется в решающие минуты, никогда нельзя узнать человека лучше, чем узнаешь его, увидев, как он ведет себя, когда стоит вопрос о жизни и смерти… Мы ведь с вами всегда с этим, кажется, соглашались. Что же теперь вдруг оказываемся так строги, так нетерпеливы, что же теперь хотим так невозможно много от людей, которые самой строгой проверкой проверены?..

Как жить?.. Стараться видеть в людях хорошее, помнить хорошее, не верить наветам. У России впервые в ее истории всенародно, свободно избранная власть. Честная. Любящая Россию, страстно желающая ее возрождения. Так и смотреть, понимая, что эти люди — не боги. Они жили и росли, и формировались среди нас, учились тому же, чему и мы. Они могут чего-то не знать, чего-то не предвидеть, могут ошибаться. Они могут быть упрямее, чем хотелось бы окружающим. Но даже если бы они были начисто лишены всех человеческих недостатков, они не могли бы сделать нашу жизнь легкой, изобильной, щедрой.

А еще заниматься гигиеной собственной памяти. Не позволять сбить себя с толку разговорами типа "раньше было лучше". Если "лучше" это "сытнее", то сытнее раньше действительно было только в Москве. Но вспоминать московскую сытость (весьма и весьма относительную) перед лицом всей России, всегда ездившей в Москву, как в гастроном и универмаг, и уже несколько десятилетий жившей по талонам, просто безнравственно и стыдно.

Жить и видеть, как в безжизненное тело российского хозяйства по капле, медленно возвращается жизнь. Стараться понять, что Россия должна постичь все науки, давно знакомые миру, и научиться следовать им: и науку организации труда, и науку его оценки, и науку обрабатывать землю, науку убирать и хранить урожай, и науку о взаимодействии предприятий друг с другом… Политэкономию, которую мы. все десятилетиями изучали, по которой сдавали зачеты и экзамены, надо решительно забыть: наука эта оказалась не наукой. Опытным путем ее выводы и рекомендации проверялись семьдесят лет: пшик один вышел.

А еще жить и понимать, что царство Божие все-таки внутри нас. Внутри, а не где-то снаружи. Что очень многое вокруг таково, каким человек его видит. Хочет человек видеть что-то безобразным — оно безобразно. Хочет видеть прекрасным — оно прекрасно.

И на вопрос "Как выжить?", мне кажется, нужно отвечать только в тех несчастных точках нашей в прошлом общей территории, где стреляют. Там надо думать, как не угодить под пулю, не подорваться на мине… А еще на этот вопрос надо отвечать в тюрьме — наше общество безжалостно к своим заключенным, попавшие туда должны как-то приспособиться к нечеловеческим условиям существования, если не хотят погибнуть не за понюх табаку. И в детских домах… Особенно после детского дома — как, в самом деле, выжить? Куда податься? Где жить? На какие деньги одеться, купить кастрюли и сковородки?.. И в домах инвалидов, престарелых — и больно, и одиноко, и никому ты не нужен, и некому пожаловаться, и никто не пожалеет… И в больницах, после операций… И в армейской казарме лелеяному пареньку, мягкосердечному очкарику — как выжить?..

Остальным же — здоровым в пределах и нормах своего возраста, на своих ногах, с руками и головой — почему надо задавать себе этот вопрос? Почему надо от кого-то требовать, от кого-то ждать ответа? Надо жить, а не выживать.

Общество измаялось в ожидании западной гуманитарной помощи, перестало ее стыдиться, протягивает за нею руки. Почему так?.. Зачем бесплатные обеды в школах всем подряд? Они как кидались казенными котлетами, так и кидаются, уборщица как сваливала в помойное ведро несъеденную ими кашу, так и сваливает. Бесплатные обеды нужны, может быть, двум, ну трем деткам — их бы и кормить. Но, увы, — социалистическая уравниловка во всей силе. Школьник? Под опеку. Неважно, кто твои родители. Пенсионер? Под опеку. И никто не прошелся по домам, никто не переписал на отдельный листочек по-настоящему нуждающихся, беспомощных, несчастных. Под опекой общества, с рукой, готовой принять "гуманитарную помощь", оказывается и вот тот дядька в пальто с каракулевым воротником, бывший доблестный чекист, живущий в роскошной квартире, здоровый, сытый. И вот та накрашенная тетенька, которая вовсю кокетничает от скуки: выпихнули с работы ее за безделье ровно в пятьдесят пять лет, избавились, она и рада теперь ничего не делать… И опекать их будут за счет трудящихся день и ночь, отнюдь не богатых, валящихся с ног от усталости, растящих детей…

Школьная учительница, митинговавшая недавно в коридоре среди детей (тема митинга "эти демократы", "ваш Ельцин", "раньше все было, а теперь ничего нет"), с надрывом выкрикивала: "Моя старушка-мама… моя бедная мама… привыкла покупать два пакета молока в день… А теперь она может купить только один! Вот результат всей ее честной трудовой жизни!" "А вы второй-то пакет сами ей покупайте, — сказал мой сын. — Мама все-таки… Воспитывала вас, растила". Он рассказывает, что учительница замолчала и заморгала растерянно. Самой ей в голову этот вариант не приходил…

"Куда мы идем?" Еще один с виду новый вопрос, а на самом деле чисто советский. Раньше было известно — идем к коммунизму. Везде было написано, на каждом заборе, вперемежку с матерными словами. И все знали. Злились, анекдоты сочиняли, ехидничали, ни секунды не верили, но, оказывается, знали. Цель, видите ли, была. Сейчас — нет цели.

А никуда мы не идем. Живем. И цель у каждого — своя. У кого-то — наука, у кого-то — литература, у кого-то — работа, у большинства — вырастить хороших детей, научить их делу, воспитать их так, чтобы жили нормально среди людей, сами не мучались и других не мучали. По возможности сделать их жизнь поблагополучнее, посчастливее, поспокойнее. Скрасить жизнь своим старикам…

Но у нас есть и общая, весьма возвышенная цель — возрождение России. Только это не мероприятие, не кампания. Россия наша тем скорее, тем счастливее возродится, чем больше нас будут считать самым важным делом то, которое делают в эту минуту. Так просто. И так пока невыполнимо!

И не надо гадать, бегать к астрологам и экстрасенсам, вызывать духов, справляться у колдунов: что будет? Что будет с нами со всеми?

Никто не знает свою судьбу. Нам заповедано не бояться. Ничего, никого не бояться, кроме Бога. Верующие мы или атеисты, а живем в России — в стране, где очень сильна христианская традиция. Если мы хотим жить по-человечески, мы обязаны уважать традиции страны, где живем, следовать этим традициям.

Христианство не велит нам впадать в тоску и уныние. Люди, эмигрировавшие в Россию недавно или еще не осознавшие, где живут, могут этого, конечно, не знать. Впрочем, их сразу видно… Полагаю, что долг граждан России помочь людям здесь освоиться, познакомить их с нашими главными традициями — с теми, которые помогали жить России в течение целого тысячелетия.

Если бы я не осознавала этот долг, я не стала бы пытаться отвечать на новые русские вопросы. Вполне допускаю, что попытка неудачна. Буду пробовать еще и еще раз, еще и еще — пока сегодняшние вопросы не канут в Лету так же, как канули недавно казавшиеся неразрешимыми и вечными "кто виноват?" и "что делать?".

Читайте в следующем выпуске:

Боб ЛЬЮСИ

Одесса-Бич

Ярослав ГОЛОВАНОВ

Свет и тени лунных дорог (История программы " Аполлон")

Лариса ВАСИЛЬЕВА

В кресле инквизитора

Крэйг РАЙС

За дымкой сновидений

Читайте в этом выпуске:

Лэн Робертс "ПОСТАВЬ НА КАРТУ ЖИЗНЬ"

Амалия от души рассмеялась, однако дуло пистолета по-прежнему смотрело мне в живот.

Сердце у меня дрогнуло.

Я уперся взглядом в ее нежную шейку, мысленно сжимая ее руками. Пальцы мои с такой силой впились в подлокотники кресла, что костяшки побелели.

Амалия оказалась натурой чуткой. Глаза ее сузились в щелочки.

— Повторяю: если хотите насладиться жизнью лишнюю минуту, не лезьте на рожон. Знаю, что вы опасный противник, Робертс, но постоять за себя я сумею…

Валентин Королев "ЛИЧНОЕ ДЕЛО"

Эта история произошла в те времена, когда наш народ в едином порыве шел к высотам развитого социализма, когда всеобщее дело считалось личным делом каждого, а личное дело каждого имело секретный номер в КГБ.

Content

Робертс Дэн и др Детектив и политика 1992 №1(17)

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Дэн Робертс ПОСТАВЬ НА КАРТУ ЖИЗНЬ

Валентин Королев ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЭКСПЕРТИЗА

Леонид Жуховицкий, Ларс Хесслинд ДАР? НАРКОТИК? БЕЗУМИЕ?

Алекс Слонби КАК БЫТЬ СОВЕТСКИМ

НОВЫЕ РУССКИЕ ВОПРОСЫ

Татьяна Иванова НЕ ГАДАЕМ — ДА НЕ ОБМАНЕМСЯ