Мэри Лоусон

Воронье озеро

© Марина Извекова, перевод, 2021

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2022

* * *

Посвящается Элинор, Нику и Натаниэлю, а в первую очередь Ричарду

Предисловие автора

«Воронье озеро» – художественное произведение. Озер на севере провинции Онтарио не счесть, и пять-шесть из них, если не больше, носят «вороньи» названия, и все же ни одно не стало прообразом Вороньего озера в романе. Точно так же вымышлены и все герои, есть лишь два исключения. Во-первых, моя прабабушка, что и в самом деле приладила к прялке подставку для книги. Детей у нее, правда, было всего четверо, а не четырнадцать, но ей, фермерше с полуострова Гаспе, время на чтение выкроить было нелегко. Во-вторых, моя младшая сестра Элинор, послужившая прототипом малышки Бо. Спасибо ей за разрешение воссоздать ее детство, а также за неустанную поддержку, воодушевление и помощь в работе над книгой.

Благодарю моих братьев Джорджа и Билла не только за их юмор, веру и за то, что всегда были мне опорой, но и за сведения о природе Вороньего озера. Оба знают север в тысячу раз лучше, чем я, и их любовь к нашему краю тоже вдохновила меня на создание книги.

Есть и другие, кому я многим обязана. Спасибо:

– Аманде Милнер-Браун, Норе Адамс и Хилари Кларк за участие, зоркость и честность там, где было бы проще и вежливее солгать.

– Стивену Смиту, поэту и учителю, за вдохновение.

– Пенни Баттс за то, что много лет назад помогла мне взяться за дело и никогда не сомневалась, что я доведу его до конца.

– Деборе Макленнан и Элен Сюр, профессорам кафедры зоологии Торонтского университета, за то, что помогли мне заглянуть в мир научных исследований. (Наверняка я все равно в чем-то ошиблась, но это целиком на моей совести.)

– Фелисити Рубинштейн, Саре Лютьен и Сюзанне Годмен, а также семьям Лютьен и Рубинштейн за их знания, такт, энергию и увлеченность.

– Элисон Сэмюэль из издательства Chatto & Windus в Лондоне, Сьюзен Кэмил из издательства Dial Press в Нью-Йорке и Луизе Деннис из издательства Knopf Canada в Торонто за восприимчивость, чутье и профессионализм при подготовке рукописи к печати.

Также хочу отметить книгу Марджори Гатри «Обитатели поверхностной пленки» (издательство Richmond Publishing Company Ltd., Слау), бесценный источник справочной информации.

И наконец, самое главное, благодарю моего мужа Ричарда и сыновей Ника и Натаниэля за неизменную веру, утешение и поддержку длиною в жизнь.

Часть первая

Пролог

Моя прабабушка Моррисон приладила к прялке подставку для книги, чтобы читать за работой, – так гласит семейное предание. А однажды субботним вечером она настолько увлеклась, что оторвала взгляд от книги лишь в полпервого ночи – оказалось, она целых полчаса пряла в воскресный день, по тем временам страшный грех.

Нашу семейную легенду я пересказываю не просто так. С недавних пор я пришла к выводу, что прабабушка и ее подставка для книги очень многое объясняют. События, что разрушили нашу семью и положили конец нашим мечтам, случились спустя не один десяток лет после ее смерти, но это не значит, что прабабушка не повлияла на исход. То, что произошло между Мэттом и мной, не объяснишь, не упомянув прабабушку. И часть вины, безусловно, лежит на ней.

Когда я была маленькая, в комнате родителей висела прабабушкина фотография. Я, совсем еще кроха, подолгу простаивала перед нею, набираясь храбрости заглянуть прабабушке в глаза. Была она небольшого роста, прямая, тонкогубая, вся в черном, с белоснежным кружевным воротничком (который наверняка по вечерам тщательно стирала, а каждое утро гладила). С виду строгая, даже недовольная, без тени веселья. Вот что значит за тринадцать лет родить четырнадцать детей и возделывать обширный участок на полуострове Гаспе – пять тысяч акров бесплодной земли. Как она выкраивала время на рукоделие, тем более на чтение, ума не приложу.

Из детей в нашей семье, а нас было четверо – Люк, Мэтт, Бо и я, – один только Мэтт хоть отчасти на нее походил. Он вовсе не был угрюм, но от прабабушки ему достались волевой рот и пронзительные серые глаза. Если я вертелась в церкви и встречала недовольный мамин взгляд, то косилась на Мэтта – заметил ли? И он каждый раз замечал и делал строгие глаза, но в последнюю секунду, когда я уже готова была приуныть, подмигивал.

Мэтт был старше меня на десять лет, высокий, серьезный, умный. Его страстью были пруды, в миле-двух от нашего дома, по ту сторону от железнодорожных путей. Это были старые гравийные карьеры, заброшенные много лет назад, после строительства дороги, – и какой только удивительной живности там не водилось! Когда Мэтт стал меня брать с собой на эти водоемы, я была совсем маленькой и он носил меня на плечах – через лес, где буйствовал ядовитый плющ, вдоль железнодорожных путей, мимо пыльных вагонеток, ждавших груза сахарной свеклы, вниз по крутому песчаному косогору к воде. Там мы, растянувшись на животе под палящим солнцем, глядели в темную глубину и ждали, кто оттуда покажется.

Вот самая яркая картинка из детства: паренек лет пятнадцати-шестнадцати, худощавый, русый; рядом белобрысая девчонка – две косички за спиной, тонкие ноги загорели дочерна. Оба лежат не шелохнувшись, уронив головы на руки. Мальчик что-то показывает девочке – точнее, живность сама показывается из темных закоулков меж камней, а мальчик рассказывает.

– Пошевели пальцем, Кейт. Поводи туда-сюда. И он подплывет, не сможет удержаться…

Девочка с опаской шевелит пальцем, и точно так же с опаской подплывает детеныш каймановой черепахи, посмотреть, в чем дело.

– Вот видишь? Они очень любопытные, черепашата эти. А как вырастут, станут злобные, подозрительные.

– Почему?

Как-то раз мы поймали на суше взрослую каймановую черепаху, сонную с виду, а вовсе не злобную – голова в складочку, будто резиновая, так и хочется погладить. Мэтт протянул ветку в палец толщиной, и черепаха перекусила ее пополам.

– Защищены они хуже других черепах – панцири им маловаты. Вот они и боятся.

Девочка кивает, косички шлепают по воде, и от них расходятся круги. Она впитывает каждое слово.

За эти годы мы провели так, наверное, сотни часов. Я научилась различать головастиков: леопардовых лягушек, лягушки-быка – толстых серых, жабьих – крохотных черных, подвижных. Я узнавала черепах и сомов, водомерок и тритонов, вертячек, выписывавших на воде лихие кренделя. Проходили сотни часов, сменялись времена года, жизнь в прудах замирала и возрождалась, а я подросла, и Мэтту стало тяжело таскать меня на плечах, теперь я пробиралась за ним сквозь чащу. Этих перемен я, конечно же, не осознавала, они были постепенны, а у детей очень смутное представление о времени. Для них завтра – это еще не скоро, а годы летят незаметно.

1

Когда наступил конец, он грянул как гром среди ясного неба, и лишь спустя годы я поняла, что вела к нему целая цепочка событий. Некоторые из этих событий вовсе не касались нас, Моррисонов, – это были семейные дела Паев, ближайших наших соседей, с фермы в миле от нас. Паи и всегда-то, с незапамятных времен, слыли неблагополучной семьей, но в тот год в их большом старом фермерском доме, стоявшем на отшибе, разворачивался настоящий кошмар. И мы не ведали, что кошмару Паев суждено переплестись с мечтой Моррисонов. Предвидеть такое было невозможно.

Конечно, если ищешь истоки каких-то событий, то рискуешь влезть в немыслимые дебри, чуть ли не до Адама докопаться. Но в нашей семье в то лето грянула катастрофа, после которой могло начаться все что угодно. Случилась она в июле, душным субботним днем, когда мне было семь лет, и нормальная семейная жизнь на этом закончилась; даже сейчас, спустя почти двадцать лет, я не в силах смотреть на это трезво.

Только одно можно сказать в утешение: хотя бы закончилось все на мажорной ноте, ведь за день до того – в последний день, когда мы были вместе всей семьей, – родители мои узнали, что Люк, еще один мой брат, сдал выпускные экзамены и его приняли в педагогический колледж. Такого успеха от Люка никто не ожидал, ведь ему, мягко говоря, науки давались с трудом. Помню, где-то я вычитала теорию, что в семье у каждого есть роль – «умница», «красавчик», «эгоист». Стоит хоть немного вжиться в роль, и она к тебе прилипнет намертво – что бы ты ни делал, люди видят не тебя, а свои ожидания, – но в самом начале, когда только примеряешь роль на себя, у тебя есть выбор. Если так, то Люк с детства облюбовал себе роль «оторви да брось». Не знаю, что определило его выбор, но, может статься, ему все уши прожужжали историей о прабабушке и ее знаменитой подставке для книг. Эта история стала несчастьем всей его жизни. Причем не единственным: еще одно – такой брат, как Мэтт. Мэтт столь явно умом удался в прабабушку, что Люку даже не стоило за ним гнаться. Проще было нащупать свой истинный дар – а лучше всего у него получалось мотать нервы родителям – и практиковаться без устали.

Но так или иначе, вопреки себе самому, в девятнадцать лет он сдал экзамены. Сбылась мечта трех поколений: первый из Моррисонов получит наконец высшее образование.

Да и не только из Моррисонов, а, сдается мне, первый на Вороньем озере, в небольшой фермерской общине на севере Онтарио, где все мы четверо родились и выросли. В те дни Воронье озеро с внешним миром связывали лишь пыльная грунтовка да железная дорога. Поезда не останавливались, если им не помашешь, а грунтовка вела только на юг, ибо кому охота пробираться дальше на север? Десяток ферм, лавка, несколько неприметных домиков на берегу, школа да церковь – больше ничего на Вороньем озере не было. Повторюсь, за всю историю из наших мест не вышло ни одного ученого, и успех Люка достоин был первой полосы воскресной церковной газеты, не разразись в нашей семье катастрофа.

Люк, видимо, получил из колледжа письмо-подтверждение в пятницу утром и сказал маме, а та позвонила отцу на работу, в банк в Струане, за двадцать миль от нас. Неслыханное дело, чтобы жена отвлекала мужа от работы, если это работа в офисе. И все-таки мама ему позвонила, и они решили объявить нам новость за ужином.

Ту трапезу я прокручивала в голове множество раз, но вовсе не из-за потрясающей новости Люка, а потому что это был наш последний семейный ужин. Да, память играет с нами шутки, хранит ложные воспоминания наряду с подлинными, но этот ужин я помню во всех подробностях. И спустя годы горше всего для меня то, до чего он был будничным, обыденным. Сдержанность в нашем доме считалась за правило. Чувства, даже радость, полагалось обуздывать. Такова была Одиннадцатая заповедь, начертанная на отдельной скрижали и выданная пресвитерианам: Не давай воли чувствам.

Итак, ужин в тот вечер был самый обычный – довольно строгий и чопорный, и развлекала нас время от времени только Бо. Сохранилось несколько ее фотографий в том возрасте. Кругленькая, как колобок, светлый пушок на голове торчком, будто ее ударило молнией. Вид у нее кроткий и безмятежный – судите сами, насколько может врать фотоаппарат.

Все мы сидели на своих обычных местах: на одном конце стола Люк и Мэтт, девятнадцати и семнадцати лет, на другом – семилетняя я и полуторагодовалая Бо. Помню, как отец начал читать молитву, но тут Бо его перебила, попросила соку, а мама сказала: «Подожди минутку, Бо. Закрой глаза». Отец начал заново, Бо опять перебила, и мама пригрозила: «Еще раз перебьешь – отправишься в кровать», и Бо, сунув в рот большой палец, принялась его сосать, ритмично почмокивая, будто тикает бомба с часовым механизмом.

– Попробуем еще раз, Господи, – сказал отец. – Благодарим Тебя за пищу, что Ты дал нам сегодня, а главное – за сегодняшнюю новость. Помоги нам никогда не забывать, насколько мы счастливы. Помоги нам с умом распоряжаться нашими возможностями и использовать наши малые дары во славу Твою. Аминь.

Люк, Мэтт и я потянулись, мама налила Бо сок.

– А что за новость? – спросил Мэтт. Сидел он прямо напротив меня – если соскользнуть на краешек стула и вытянуть ноги, то можно дотронуться большим пальцем ноги до его колена.

– Ваш брат, – отец кивком указал на Люка, – поступил в педагогический колледж. Сегодня пришло письмо-подтверждение.

– Серьезно? – Мэтт покосился на Люка.

Посмотрела на него и я. Вряд ли до того дня я хоть раз внимательно вглядывалась в Люка, всерьез его замечала. Почему-то совместных дел у нас с ним почти не было. Он старше Мэтта, но, думаю, разница в возрасте тут ни при чем. Просто общего между нами было немного.

Но в тот раз я впервые разглядела его по-настоящему – за столом рядом с Мэттом, там же, где он сидел последние семнадцать лет. Во многом они были похожи – сразу видно, братья. Почти одного роста, светло-русые, сероглазые, с длинными моррисоновскими носами. Отличались они в основном сложением: Люк – плечистый, тяжелее Мэтта фунтов на тридцать, неторопливый и сильный, а Мэтт – ловкий, проворный.

– Серьезно? – притворно удивился Мэтт. Люк искоса глянул на него. Мэтт широко улыбнулся и, уже не прикидываясь удивленным, сказал: – Вот здорово! Поздравляю!

Люк пожал плечами.

Я спросила:

– Ты будешь учителем? – Это не укладывалось в голове. Учитель – человек очень важный, а Люк – всего-навсего Люк.

– Да.

Он сидел развалясь, но на сей раз отец не сделал ему замечания. Мэтт тоже сидел развалясь, но не так эффектно, он не распластывался, как Люк, а потому в сравнении с ним всегда казался более-менее собранным.

– Повезло парню, – заметила мама. Она так старалась спрятать неподобающую радость и гордость, что в голосе прорывались сердитые нотки. Она раздавала еду: свинину от Тэдвортов, картошку, морковь и фасоль с фермы Кэлвина Пая, пюре из яблок миссис Джени – яблони у той в саду были старые, корявые. – Не всем выпадает такое счастье, далеко не всем. Вот, Бо, твой ужин. И ешь как следует, с едой не играй.

– Когда ты едешь? – спросил Мэтт. – И куда, в Торонто?

– Да, в конце сентября.

Бо взяла пригоршню стручковой фасоли, прижала к груди и замурлыкала.

– Надо тебе, наверное, костюм купить, – сказала мама Люку. И посмотрела на отца: – Нужен ему костюм?

– Не знаю, – отвечал отец.

– Давайте купим, – вставил Мэтт. – Красавчик он будет в костюме!

Люк в ответ только фыркнул. При всем их несходстве и притом что Люк вечно нарывался на неприятности, а Мэтт – никогда, уживались они мирно. Оба были, скажем так, незлобивы, да и по большей части обитали в разных мирах, а потому редко сталкивались. Совсем без драк у них все же не обходилось, и когда доходило до кулаков, все чувства, которые положено сдерживать, разом прорывались наружу, и прощай, Одиннадцатая заповедь! Почему-то родители ничего против драк не имели – как видно, считали, что мальчишки есть мальчишки, на то и дал им Бог кулаки. Впрочем, однажды Люк сгоряча нацелился Мэтту в голову, но промахнулся, саданул по дверному косяку да как заорет: «Ублюдок чертов!» – за что был на неделю изгнан из столовой и ужинал на кухне, стоя.

Если кого и расстраивали их потасовки, так это меня. Мэтт был проворней, но Люк куда сильнее, и я боялась, что когда-нибудь один из его мощных ударов достигнет цели, и тогда прощай, Мэтт! Я пыталась остановить их криком и так злила родителей, что наказывали зачастую меня – отправляли в комнату.

– Что ему нужно, – сказал отец, весь в мыслях о костюме и прочем, – так это чемодан.

– Ох, – вздохнула мама. Черпак завис над чугунком картошки. – Чемодан, – повторила она. – Это да.

Лицо ее на миг омрачилось. Я, отложив в сторону нож, впилась в нее беспокойным взглядом. Думаю, до той минуты она не вполне сознавала, что Люк уедет.

Бо тихонько баюкала стручки фасоли, прижимая их к плечу, напевала им песенку.

– Баю-бай, баю-бай, – мурлыкала она, – баю-баю-бай…

– Положи, Бо, – рассеянно сказала мама, по-прежнему держа на весу черпак. – Это еда. Положи, а я их тебе порежу.

На лице Бо отразился ужас. Она взвизгнула, прижала стручки к себе покрепче.

– Ох, ради бога! – воскликнула мама. – Прекрати. Сил моих нет.

И лицо ее вновь смягчилось, и опять все стало как обычно.

– Надо бы в город съездить, – сказала она отцу. – В универмаг, там есть чемоданы. Да хоть завтра поедем.

* * *

И в субботу они вдвоем отправились в Струан. Обоим ехать было вовсе необязательно, любой из них мог бы выбрать чемодан сам. Да и спешить было некуда, занятия у Люка начинались только через шесть недель. Им не терпелось, вот и все. Они бурно радовались, пусть это и не вяжется с такими спокойными, земными людьми. Еще бы, их сын! Будет у Моррисонов в роду учитель!

Меня и Бо родители брать с собой не хотели, но и оставлять нас одних тоже, слишком мы были малы, и они дождались, пока Люк и Мэтт вернутся с фермы Кэлвина Пая. Оба подрабатывали на ферме по выходным и на каникулах. Детей у Паев было трое, но из них две девочки, а сыну, Лори, всего четырнадцать, не окреп еще для тяжелой работы, и без батраков мистеру Паю было не обойтись.

Мэтт и Люк возвратились часа в четыре. Родители предложили Люку поехать с ними за чемоданом, но Люк сказал нет – он, мол, от жары умирает, хочет окунуться.

Кажется, помахала им на прощанье только я одна. Может быть, я и сама это придумала, не в силах вынести, что не попрощалась, – но нет, я помню все как было. Остальные трое так и не вышли проститься: Бо обиделась, что родители ее не берут, а Мэтт и Люк, глядя на нее исподлобья, гадали, кому с ней возиться до вечера.

Машина вывернула на грунтовку и скрылась из глаз. Бо плюхнулась на усыпанную гравием подъездную дорожку и заревела.

– Ну, я иду купаться, – объявил во весь голос Люк, пытаясь перекричать Бо. – Жарища. Весь день вкалывал как проклятый.

– Я тоже, – отозвался Мэтт.

– Я тоже, – подхватила я.

Мэтт подтолкнул Бо под попку:

– А ты, Бо? Тоже вкалывала весь день как проклятая?

Бо взвыла громче.

Люк спросил:

– Почему она все время так мерзко орет?

– Знает, как тебя порадовать, – сказал Мэтт. Он наклонился к Бо, разжал ей кулачок и вставил в рот большой палец. – Поплаваем, Бо? Хочешь поплавать?

Бо кивнула, мыча с пальцем во рту.

Наверное, в тот день мы впервые в жизни пошли купаться все вместе, вчетвером. От дома до озера двадцать ярдов, хочешь – иди и купайся, только не припомню, чтобы мы хоть раз все хором захотели. Зато мама всегда брала с собой Бо. А мы в тот раз перебрасывались ею, словно мячиком, – весело было! Это я помню хорошо.

Помню еще, что едва мы вылезли из воды, подошла Салли Маклин. Мистер и миссис Маклин были хозяева единственной на Вороньем озере лавки, а Салли – их дочка. С некоторых пор она к нам зачастила и всякий раз делала вид, будто зашла на минутку, по пути куда-то. Странное дело, ведь идти от нас некуда. Дом наш на отшибе, самый дальний на Вороньем озере, дальше – три тысячи миль безлюдья, а еще дальше – Северный полюс.

Люк и Мэтт кидали в воду камушки, но, завидев Салли, Мэтт отвлекся, подсел ко мне и стал смотреть, как я закапываю Бо в песок. Бо была в восторге, ее еще никогда не закапывали. Я вырыла ей в нагретом песке ямку, и она села туда, голенькая, кругленькая, загорелая, и смотрела во все глаза, сияя от счастья, как я делаю вокруг нее песчаный холмик.

Салли Маклин остановилась в нескольких футах от Люка и, подбоченясь, стала чертить на песке носком туфли. Они с Люком переговаривались вполголоса, не глядя друг на друга. Я к ней не присматривалась. Закопав Бо до подмышек, я принялась выкладывать на песчаном холмике узоры из гальки, а Бо вынимала камешки и вставляла куда попало.

– Не надо, Бо, – попросила я. – Не порти узоры.

– Горох, – сказала Бо.

– Нет, не горох. Это галька, ее не едят.

Бо потянула в рот камушек.

– Нельзя! – крикнула я. – Выплюнь!

– Вот глупая. – Мэтт наклонился, сжал Бо щеки пальцами, рот у нее сам собой раскрылся, и Мэтт выудил камешек. Бо хихикнула, сунула в рот большой палец, вынула, оглядела – слюнявый, весь в песке.

– Фасоль, – сказала Бо и опять зачмокала.

– Теперь у нее полон рот песку, – всполошилась я.

– Ничего ей не сделается.

Мэтт смотрел на Люка и Салли. Люк по-прежнему кидал камешки, но уже осторожнее, тщательно отбирая самые плоские. Салли без конца поправляла волосы. Были они длинные, густые, медно-рыжие, и ветерок с озера играл прядками. Смотреть на них с Люком мне было скучно, но Мэтт за ними наблюдал с тем же вдумчивым интересом, что и за прудовой живностью.

Его интерес передался и мне. Я спросила:

– Что ей тут надо? Куда она идет?

С минуту Мэтт молчал, потом ответил:

– Ну, кажется, это связано с Люком.

– Что? Что связано с Люком?

Мэтт посмотрел на меня, сощурился.

– На самом деле не знаю. Хочешь, попробую угадать?

– Давай.

– Ладно. Это только догадка, но где Люк, там и Салли. Не иначе как влюбилась.

– Влюбилась в Люка?

– Не верится, да? Но женщины – странные существа, Кэти.

– А Люк в нее тоже влюбился?

– Не знаю. Почему бы и нет?

Салли вскоре ушла, и Люк зашагал прочь от берега, хмуро глядя в землю, а Мэтт многозначительно шевельнул бровями – мол, насчет Салли Маклин лучше помалкивать.

Мы выкопали Бо из песка, отряхнули и понесли в дом, одевать. Я вышла развесить на веревке купальник и первой увидела на подъездной дорожке полицейскую машину.

Полицейская машина у нас на Вороньем озере – редкость, и меня разобрало любопытство. Я выбежала на дорожку посмотреть, а из машины выбрался полицейский и вместе с ним – странное дело – преподобный Митчел и доктор Кристоферсон. Преподобный Митчел был здешний священник, а его дочка Дженни – моя лучшая подруга. Доктор Кристоферсон жил в Струане, но он был наш врач – единственный на сто миль вокруг. Оба мне нравились. У доктора Кристоферсона была собака Молли, ирландский сеттер, – она умела собирать зубами чернику, и доктор брал ее с собой на вызовы. Я подбежала к ним и сказала:

– Мама с папой уехали, по магазинам. Покупать Люку чемодан, потому что он будет учителем.

Полицейский, стоя возле машины, впился взглядом в крохотную царапинку на крыле. Преподобный Митчел посмотрел на доктора Кристоферсона, потом на меня и спросил:

– Кэтрин, а Люк здесь? Или Мэтт?

– Оба здесь, – ответила я. – Переодеваются. Мы купаться ходили.

– Нам бы с ними поговорить. Скажешь им, что мы здесь?

– Да, – отозвалась я. И тут же спохватилась, ведь я хозяйка: – Хотите зайти? Мама с папой вернутся где-то в полседьмого. – Меня осенило: – Угостить вас чаем?

– Спасибо, – отозвался преподобный Митчел. – Зайти-то зайдем, но только… чаю – нет, спасибо. Не сейчас.

Я проводила их в дом, извинилась за грохот – это Бо, вытащив из нижнего ящика буфета все кастрюли и сковородки, колотила ими по кухонному полу. Ничего страшного, сказали гости, и я оставила их в комнате, а сама пошла за Люком и Мэттом. Привела обоих, и они с любопытством глянули на двух гостей – полицейский остался в машине – и поздоровались. И на моих глазах Мэтт изменился в лице. Он смотрел на преподобного Митчела, и вдруг вежливого любопытства как не бывало. Его сменил страх.

Мэтт спросил:

– Что случилось?

Доктор Кристоферсон сказал:

– Кейт, ты не присмотришь за Бо? Может, ты бы… ммм…

Я вышла на кухню. Бо ничего не натворила, но я взяла ее на руки и вынесла во двор. Она уже стала тяжелая, но я все еще могла ее поднять. Я понесла ее обратно на пляж. Налетели комары, но я не спешила уходить, даже когда Бо закапризничала, – меня испугала перемена в лице Мэтта, и я не хотела знать, с чем это связано.

Прошло полчаса, не меньше, когда к озеру спустились Мэтт и Люк. Я не смела поднять на них взгляд. Люк, взяв на руки Бо, зашагал вдоль кромки воды. Мэтт сел со мной рядом и, когда Люк с Бо были уже далеко, сказал мне, что наши родители погибли – их машина столкнулась с груженым лесовозом, у которого отказали тормоза на склоне горы Хонистер.

* * *

Помню, как я боялась, что Мэтт заплачет. Голос у него дрожал, он сдерживался из последних сил, и помню, как я оцепенела от страха – боялась вдохнуть, посмотреть на него. Как будто это было бы страшнее всего – страшнее, чем то немыслимое, о чем он мне рассказывал. Как будто если Мэтт заплачет, то мир перевернется.

2

Воспоминания. Не люблю их, прямо скажу. Есть, конечно, и хорошие, но в целом, будь моя воля, спрятала бы их подальше в шкаф и закрыла поплотней. И, честно говоря, долгое время мне это удавалось, ведь жить-то надо. У меня есть работа, есть Дэниэл, а воспоминания отнимают время и силы. Правда, в последнее время ни с работой, ни с Дэниэлом у меня не ладилось, но мне и в голову не приходило связать это с «прошлым». Я искренне считала, вплоть до последних месяцев, что с прошлым я уже разобралась. Казалось, у меня все хорошо.

А потом, в феврале, я вернулась однажды в пятницу вечером с работы, а дома меня поджидало письмо от Мэтта. Едва я увидела почерк, перед глазами предстал и Мэтт – всем известно, как почерк способен вызвать в памяти образ человека. И тут же вернулась давно знакомая боль – где-то под сердцем, свинцовая, тупая, сродни тоске по ушедшим. За все эти годы она так никуда и не делась.

Я распечатала конверт, взбираясь по лестнице с сумкой лабораторных работ под мышкой. Это оказалось даже не письмо, а открытка от Саймона, сына Мэтта, приглашение на день рождения, в конце апреля ему исполнялось восемнадцать. А внизу приписка от Мэтта: Приезжай обязательно, Кейт!! Не отвертишься!!! Целых пять восклицательных знаков. И вежливый постскриптум: Если хочешь, приезжай не одна.

В конверт была вложена фотография. Саймон, но мне сразу подумалось: Мэтт. Мэтт в восемнадцать. Сходство между ними поразительное. И разумеется, тут же хлынули лавиной воспоминания о том кошмарном годе с его медленной цепью событий. А там и прабабушка Моррисон вспомнилась, и ее подставка для книг. Бедная старушка! Ее портрет висит теперь у меня в спальне, я взяла его с собой, когда уезжала из дома. Никто его не хватился.

Я поставила сумку на стол в гостиной, что служила заодно и столовой, села за стол, перечитала приглашение. Поеду, куда я денусь. Саймон чудесный парень и, как ни крути, мой племянник. Приедут Люк и Бо, семейный праздник – это святое. Как тут не поехать? На эти дни назначена конференция в Монреале, и заявку я уже подала, но собираюсь я туда без доклада, значит, можно и отменить. И занятия у меня по пятницам только в первой половине дня, выехать можно сразу после обеда. По трассе номер четыреста, прямиком на север. До дома отсюда четыреста миль – путь неблизкий, хоть асфальт теперь почти везде проложили. Только в часе до места, когда сворачиваешь с главной дороги на запад, асфальт кончается, с двух сторон наступает лес, и кажется, будто попал в прошлое.

Насчет того, чтобы «приехать не одной», – исключено. Дэниэл поехал бы с радостью, ему интересно все, что связано с моей семьей, он был бы на седьмом небе, еще мне не хватало его восторгов. Нет, Дэниэла я с собой не возьму.

Я посмотрела на фото, представила Саймона, Мэтта, зная наперед, как все будет. Хорошо, разумеется. Все будет хорошо. Праздник будет веселым и шумным, кормежка – отменной, будем смеяться, подшучивать друг над другом. Мы с Люком, Мэттом и Бо будем вспоминать прежние времена, но в определенном ключе. Кое о чем и кое о ком умолчим. О Кэлвине Пае, к примеру. Его имя не всплывет ни разу. И о Лори Пае, если на то пошло.

Саймону я привезу подарок, очень дорогой, в знак любви – а я его и правда люблю – и неизменной преданности семье.

В воскресенье, когда настанет пора уезжать, Мэтт проводит меня до машины. Скажет: «Так мы с тобой толком и не поговорили», а я отвечу: «Да уж. По-дурацки вышло, да?»

И посмотрю на него, а он посмотрит в ответ внимательными серыми прабабушкиными глазами, и я не сумею выдержать его взгляда. А на полпути до дома я вдруг пойму, что плачу, и еще месяц буду ломать голову почему.

* * *

И здесь без прабабушки Моррисон не обошлось.

Мне ничего не стоит вообразить ее и Мэтта за долгой серьезной беседой. Прабабушка, прямая и горделивая, сидит в кресле с высокой спинкой, Мэтт – напротив. Он внимательно слушает, то кивая, то терпеливо ожидая своей очереди высказаться. Он почтителен, но не робеет перед нею, она это чувствует, и ей это нравится, видно по глазам.

Странно, правда? Ведь Мэтт ее не застал. Жизнь она прожила долгую, но когда родился Мэтт, ее давно уже не было на свете. К нам она ни разу не приезжала – никогда не покидала берегов полуострова Гаспе, – и все-таки в детстве мне казалось, будто она с нами, неким таинственным образом. Видит бог, все мы на нее оглядывались; можно было подумать, она рядом, в соседней комнате. А что до нее и Мэтта – пожалуй, я с самого начала чувствовала, что между ними есть какая-то связь, хоть и не понимала ее природы.

Отец много о ней рассказывал – гораздо больше, чем о своей матери, – и почти в каждой истории заключалась мораль. Талантом рассказчика он, увы, не обладал, и истории выходили, скорее, поучительными, чем увлекательными. Одна была, к примеру, о протестантах и католиках, которые жили бок о бок, но не ладили, а мальчишки дрались стенка на стенку. Но силы были неравны – протестантов ведь больше, чем католиков, – и прабабушка велела сыновьям драться на стороне противника, справедливости ради. Играть надо честно, вот какой урок нам полагалось отсюда извлечь. Ни красочных описаний сражений, ни боевой славы, просто урок: играть следует по правилам.

А главное, знаменитое прабабушкино преклонение перед образованием – если заходила об этом речь, Люк закатывал глаза. Все ее четырнадцать детей окончили начальную школу, по тем временам дело почти неслыханное. Уроки считались превыше работы на ферме, притом что земля была скудная и урожаи доставались с боем. Образование было ее заветной мечтой, страстью почти болезненной, и «болезнь» эта передалась не только ее детям, но и целым поколениям будущих Моррисонов.

В рассказах отца прабабушка представала образцом совершенства: добрая, справедливая, мудрая как Соломон – для меня это не вязалось с фотографией. С портрета смотрела воительница. С первого взгляда было ясно, почему нет историй о том, как ее дети озорничали.

А муж ее, наш прадедушка, где был все это время, почему его нет на фото? В поле, наверное. Кто-то же должен был работать в поле.

Но все мы понимали, даже из скучных рассказов отца, что была она личностью незаурядной. Помню, Мэтт спросил однажды, что за книги водружала она на подставку. Может быть, романы – Чарльза Диккенса, Джейн Остин? Но отец ответил: нет. Ей было не до романов, пусть даже великих. Она стремилась не убежать от мира, а познать его. У нее были книги по геологии, ботанике, астрономии; одна, «Следы естественной истории творения»[1], была о происхождении вселенной, – отец говорил, прабабушка над ней ворчала, качала головой. Книга эта предшествовала учению Дарвина и тоже кое в чем шла вразрез с Библией. Вот пример того, как преклонялась она перед знанием, говорил отец: хоть она и была недовольна, но все равно разрешала детям и внукам ее читать.

В книгах для нее было много непонятного, ведь за всю жизнь она ни единого дня не проучилась в школе, и все равно она читала, старалась вникнуть. Еще в детстве меня это впечатляло, а теперь еще и трогает. Такая жажда знаний, такая решимость перед лицом невероятных трудностей – у меня это вызывает восхищение пополам с грустью. Прабабушка была прирожденным ученым, но родилась не в то время и не в том месте.

Но кое-чего ей удалось добиться. В нашем отце она наверняка души не чаяла, ведь это он воплотил ее мечту – первым из ее потомков покончил с земледелием и получил образование. Он был младшим сыном ее младшего сына, старшие братья взяли на себя его часть работы на ферме, чтобы он мог окончить школу – первым из Моррисонов. Отпраздновав это событие (по всем предметам он был первым учеником; могу вообразить, как прабабушка восседает во главе стола, за внешней суровостью пряча гордость), ему собрали рюкзак – сменные носки, носовой платок, кусок мыла и школьный аттестат – и отправили в большой мир, совершенствоваться.

Он двинулся на юго-восток, не теряя из виду широкий синий простор реки Св. Лаврентия, – скитался по городам, брался за любую работу. В Торонто он задержался, но ненадолго. Может быть, город, шумный и людный, внушал ему страх – но на моей памяти он был не из пугливых. Скорее, он находил городскую жизнь суетной и бездумной. В это больше верится, насколько я его знаю.

Вскоре он снова двинулся в путь, в этот раз на северо-запад – как говорится, подальше от цивилизации, – и к двадцати трем годам осел на Вороньем озере, в такой же общине, как та, что оставил за тысячу миль.

Когда я подросла и начала задаваться подобными вопросами, то сочла, что решение отца разочаровало его родных: они пошли на такие жертвы, чтобы вывести его в люди, а он обосновался в подобном месте. Лишь спустя время я поняла, что они бы одобрили его выбор. Для них было очевидно: где бы он ни жил, его новая жизнь разительно отличалась от прежней. Работал он в банке в Струане, на работу ходил в костюме, купил машину, построил дом у озера, в прохладной тени деревьев, где нет ни пыли, ни мух, не то что на фермах. В гостиной у него стоял книжный шкаф и ломился от книг, а что совсем уж редкость, он находил время на чтение. А среди фермеров поселился он потому, что они были близки ему по духу. Главное, у него был выбор, чего и добивались родные.

Прожив на Вороньем озере целый год, отец получил двухнедельный отпуск – первым в роду! – и за эти две недели успел съездить на Гаспе и сделать предложение своей первой любви. Девушка была с соседней фермы, из почтенной семьи с шотландскими корнями, как и отец. И, судя по всему, с авантюрной жилкой, потому что ответила «да» и на Воронье озеро приехала уже невестой. Сохранилась их свадебная фотография. Они стоят у входа в церквушку на побережье Гаспе, оба высокие, крепкие, светловолосые, серьезные – не поймешь, то ли муж с женой, то ли брат с сестрой. Серьезность сквозит в их улыбках – честных, открытых, без тени легкомыслия. Легкой жизни они не ждут – совсем не так их воспитывали, – но оба готовы к трудностям. Они будут стараться как могут.

Вдвоем они вернулись на Воронье озеро, обустроились и в положенный срок произвели на свет четверых детей: двух мальчиков, Люка и Мэтта, а потом, с разницей в десять лет и, видимо, после долгих раздумий, – двух девочек, меня (Кэтрин, а попросту Кейт) и Элизабет, или Бо.

Любили они нас? Конечно. Говорили нам о своей любви? Конечно, нет. То есть не совсем правда – мама сказала однажды, что любит меня. Я что-то сделала не так – одно время я все делала не так, – а она рассердилась и долго со мной не разговаривала, несколько часов, а мне казалось, вечность. И я не выдержала, спросила: «Мамочка, ты меня любишь?» А мама бросила на меня удивленный взгляд и ответила просто: «До безумия». Я не совсем представляла, что значит «до безумия», но в глубине души все поняла и успокоилась. Мне и сейчас спокойно.

Однажды – видимо, вскоре после свадьбы – отец вбил в стену супружеской спальни гвоздь и повесил фотографию прабабушки Моррисон, и все мы росли под ее взглядом, зная о ее чаяниях. Мне это давалось нелегко. Я жила с чувством, будто она нами недовольна, за одним исключением. По глазам ее было видно, что она о нас думает: Люк лоботряс, я витаю в облаках, а Бо такая ершистая, что от нее всю жизнь будут одни неприятности. Лишь когда в комнату входил Мэтт, ее суровый взгляд будто смягчался. Лицо светлело, а в глазах можно было прочесть: вот он, мой любимец.

* * *

Дни после аварии мне припоминаются с трудом. В памяти уцелели лишь образы из прошлого, вроде фотографий. К примеру, гостиная – помню, какой там царил хаос. В первую ночь мы спали там, все вчетвером; то ли Бо не спалось, то ли мне, и в конце концов Люк с Мэттом перетащили в гостиную кроватку Бо и три матраса.

Помню, как лежала без сна, уставившись в темноту. Пыталась уснуть, но сон не шел, а время топталось на месте. Я знала, что Люк и Мэтт тоже не спят, но почему-то боялась с ними заговорить, и ночь никак не кончалась.

Вспоминается и другое, но, оглядываясь назад, я не уверена, так ли все было на самом деле. До сих пор помню, как Люк стоит на пороге и одной рукой придерживает Бо, а другой берет у кого-то блюдо, накрытое полотенцем. Было такое, я ничего не выдумала, но по моим воспоминаниям первые дни он провел в этой позе. И пожалуй, это близко к истине: все женщины в общине – жены, матери, незамужние тетушки, – узнав, что случилось, засучили рукава и принялись стряпать. То и дело нам приносили картофельный салат. И запеченную свинину. И всевозможные сытные рагу, хоть в такую жару и не тянет их есть. Выйдешь на крыльцо – и обязательно споткнешься о большую корзину гороха или о жбан варенья из ревеня.

А еще Люк с Бо на руках. Неужели он и правда в те первые дни всюду таскал ее с собой? Насколько я помню, да. Видно, она чувствовала настроение в доме, скучала по маме и плакала, стоило Люку поставить ее на землю.

А я льнула к Мэтту. Хватала его за руку, за рукав, за карман джинсов – за все, что подвернется. Мне было уже семь, взрослая девочка, а вела себя как маленькая, да что тут поделаешь? Помню, как он бережно расплетал мои пальцы, если ему нужно было в уборную: «Подожди немножко, Кэти, я на минуточку». А я, стоя возле запертой двери, спрашивала дрожащим голосом: «Ты скоро?»

Даже представить не берусь, как тяжело пришлось в те дни Люку и Мэтту, – приготовления к похоронам, звонки, визиты соседей, искренние предложения помочь, забота обо мне и Бо. Смятение и тревога, не говоря уж о горе. Горе, разумеется, держали в себе. В этом мы были похожи на родителей.

Посыпались звонки – с полуострова Гаспе, с Лабрадора, от тамошней нашей родни. Те, у кого телефона не было, звонили из автомата в соседнем городке, и в трубке слышен был звон монет и тяжелое дыхание: собеседники наши, непривычные к телефонам, тем более к звонкам по печальному поводу, долго собирались с мыслями.

– Это дядя Джеми. – Порыв ветра с просторов Лабрадора.

– А-а, да, здравствуйте. – Это Люк.

– Я звоню насчет твоих мамы с папой. – Глотка у дяди Джеми была луженая, Люку приходилось держать трубку подальше от уха, а нам с Мэттом в другом конце комнаты все было слышно.

– Да. Спасибо.

Тяжелая звенящая тишина.

– Это ведь Люк, старший?

– Да, Люк.

И опять тишина.

В голосе Люка больше усталости, чем смущения.

– Спасибо за звонок, дядя Джеми.

– Да-да. Горе-то какое, сынок. Горе-то какое.

Главное, в чем нас стремились уверить, – что за будущее мы можем быть спокойны. Родственники улаживают дела и обо всем позаботятся, тревожиться нам не о чем. Тетя Энни, одна из трех сестер отца, скоро будет здесь, хоть на похороны может не успеть. Ничего, если мы несколько дней побудем одни?

Я, к счастью, была еще мала и не понимала, что стоит за этими звонками. Чувствовала лишь, что Люка и Мэтта они беспокоят; тот из них, кто брал трубку, надолго застывал потом у телефона. У Люка была привычка проводить рукой по волосам, когда ему тревожно, и в те дни макушка была у него в бороздах, как свежевспаханное поле.

Помню, как смотрела на него однажды, когда он рылся в шкафу в детской, ища, во что переодеть Бо, и внезапно поняла, до чего он изменился. Всего лишь несколько дней назад он был совсем другой – то дерзкий, то застенчивый паренек, с грехом пополам пробившийся в колледж, – а теперь я уже не понимала, кто передо мной. Я не знала тогда, что люди меняются. Но если на то пошло, я не знала, что люди умирают. Во всяком случае, люди любимые, нужные. Про смерть я знала лишь в теории, на самом же деле нет. Не представляла, что такое может случиться.

* * *

Панихида была на кладбище при церкви. Из воскресной школы принесли стулья, расставили ровными рядами на иссушенной земле возле двух незарытых могил. Мы, все четверо, сидели в ближнем ряду на шатких стульях. Точнее, мы втроем сидели в ряд, а Бо – у Люка на коленях, с пальцем во рту.

Помнится, я чувствовала себя очень неуютно. Жара стояла адская, а Люк с Мэттом изо всех сил старались соблюсти приличия, и мы были в самой темной одежде, что у нас нашлась: я – в теплой юбке и свитере, Бо – в прошлогоднем фланелевом платьице, ставшем для нее совсем уже куцым, братья – в темных рубашках и брюках. Служба еще не началась, а с нас уже градом лил пот.

Помню, что всю службу напролет позади меня кто-то всхлипывал, а кто – не поймешь, вертеться-то нельзя. Думаю, от всех ужасов меня ограждало неверие. Не верилось, что мама с папой в этих ящиках у края могил, а если даже они и там, то уж подавно не верилось, что их опустят в ямы и засыплют землей и им будет оттуда не выбраться. Я тихонько сидела рядом с Мэттом и Люком, а когда гробы опускали в землю, стояла, держа Мэтта за руку. Мэтт сжимал мою ладонь крепко-крепко, это я помню отчетливо.

А потом все кончилось, да не совсем – настал черед жителей поселка выразить нам соболезнования. Большинство молча проходили мимо вереницей, на ходу кивали нам или гладили по голове Бо, и все равно получилось долго. Я стояла рядом с Мэттом. Несколько раз он смотрел на меня и улыбался, точнее, лишь растягивал губы. Бо была тише воды ниже травы, хоть от жары и покраснела как свекла. Люк держал ее на руках, а она, прильнув головой к его плечу, смотрела на всех и посасывала палец.

Салли Маклин подошла одной из первых. По глазам было видно, что она плакала. Не взглянув ни на меня, ни на Мэтта, она обратила к Люку опухшее от слез лицо и сказала надтреснутым шепотом:

– Соболезную, Люк.

Люк отозвался:

– Спасибо.

Салли смотрела на него, губы кривились от жалости, но тут подоспели ее родители, не дав ей больше ничего сказать. Супруги Маклин оба были небольшого роста, тихие, застенчивые, ничего общего с дочерью. Мистер Маклин откашлялся, но ни слова не сказал. Миссис Маклин горько улыбнулась нам всем. Мистер Маклин снова откашлялся и обратился к Салли:

– Нам пора. – Но та лишь глянула на него с укором, и ни с места.

Следом подошел Кэлвин Пай, пропустив вперед жену и детей. У хмурого, сумрачного Кэлвина Пая подрабатывали летом на ферме Люк и Мэтт. Его жену Элис, испуганную, забитую, мама всегда жалела, я не совсем понимала за что. Она просто то и дело повторяла: «Вот бедняжка».

Детей Паев она тоже жалела. Старшая, Мэри, училась с Мэттом в одном классе, но в прошлом году бросила школу, чтобы помогать на ферме, а младшая, семилетняя Рози, училась со мной. Сыну, Лори, было четырнадцать, ему полагалось ходить в школу, но он так часто пропускал уроки из-за работы на ферме, что никак не мог закончить восьмой класс. Обе девочки были бледные, запуганные, как мать, а Лори – вылитый отец: то же худое скуластое лицо, те же темные недобрые глаза.

Мистер Пай произнес: «Соболезнуем вашему горю», а миссис Пай прибавила: «Да». Рози и я переглянулись. Рози была зареванная – впрочем, как всегда. Лори уставился в землю. Мэри как будто хотела что-то сказать Мэтту, но мистер Пай поспешил их всех увести.

К нам подошла мисс Каррингтон, моя учительница. Раньше она учила и Люка с Мэттом. Классная комната в начальной школе была всего одна, и учительница одна на всех, а потом дети переходили в городскую школу старшей ступени или бросали учебу, чтобы помогать родителям на ферме. Мисс Каррингтон была молодая, симпатичная, но очень строгая, и я ее побаивалась. Она обратилась к нам: «Ну, Люк, Мэтт, Кейт…» Голос у нее дрожал, и она не стала продолжать, лишь робко улыбнулась и погладила Бо.

За нею подошли доктор Кристоферсон с женой, следом четверо незнакомых – оказалось, сослуживцы отца из банка, а за ними, поодиночке, по двое и целыми семьями те, кого я знала всю жизнь, все с грустными лицами и с одними и теми же словами: «Чем сможем, поможем…»

Салли Маклин пристроилась поближе к Люку. Пока все выражали соболезнования, она стояла потупившись, а иногда подбиралась к Люку вплотную и что-то ему нашептывала. Один раз я расслышала: «Хочешь, сестричку твою подержу?» – а Люк ответил: «Нет» – и прижал Бо к себе покрепче. И чуть погодя добавил: «Спасибо, ей и так неплохо».

Одной из последних подошла миссис Станович, и я помню слово в слово, что она сказала. Она тоже плакала, безутешно. Эта крупная, рыхлая дама, будто совсем без костей, как студень, беседовала с Богом – не только во время молитв, как все мы, а дни напролет. Мэтт однажды обмолвился, что она с придурью, как все евангелики, за что был изгнан из столовой на целый месяц. Если бы он просто сказал, что она с придурью, все бы обошлось. Наказан он был за то, что оскорбил ее веру. Веротерпимость у нас в семье считалась за правило, которое нарушать опасно.

Итак, она подошла, обвела нас взглядом, а по щекам катились слезы. Мы не смели поднять на нее глаза. Мистер Станович, молчаливый, но в насмешку прозванный Балаболом, кивнул Люку с Мэттом и заторопился к своему грузовичку. А миссис Станович, к моему ужасу, вдруг прижала меня к своей необъятной груди и возопила:

– Кэтрин, детка, на небесах сегодня ликуют! Твои родители, земля им пухом, теперь с Богом, и Отец наш небесный радуется встрече. Тебе сейчас тяжело, солнышко мое, но подумай, как счастлив наш спаситель!

Она улыбнулась сквозь слезы и снова стиснула меня в объятиях. Пахло от нее тальком и потом, этого я никогда не забуду – тальк, пот и слова, будто на небесах рады, что мои родители умерли.

* * *

Бедная Лили Станович! Знаю, она тяжело скорбела о моих родителях. Но она – самое отчетливое мое воспоминание о дне похорон, и, признаюсь, до сих пор не могу ей простить, даже спустя столько лет. Лучше бы у меня осталось другое воспоминание, не такое ужасное. Мне бы живую, четкую картину: мы стоим вчетвером тесным кружком, держимся друг за друга. Но стоит мне вызвать в памяти этот образ, как с воем вплывает Лили Станович, выпятив грудь, и топит всю картину в слезах.

3

Я долго не рассказывала Дэниэлу о своей семье. Когда у нас только завязался роман, мы, как водится, обменялись сведениями о родных, но лишь в двух словах. Кажется, я ему рассказала, что осиротела еще в детстве, но на севере у меня есть родственники и я их навещаю иногда. Вот, пожалуй, и все.

О семье Дэниэла я знала немало, потому что вся его родословная, так сказать, на виду, в университете. Сам Дэниэл – профессор Крейн с кафедры зоологии, отец его – профессор Крейн с исторического факультета, мать – профессор Крейн с факультета изящных искусств. Настоящая династия Крейнов. Точнее, как я узнала позже, скромная ветвь большой династии. Предки Дэниэла, прежде чем перебраться в Канаду, осваивали культурные сокровища Европы. Были среди них врачи, астрономы, историки, музыканты – каждый, несомненно, светило в своей области. Рядом с их достижениями прабабушкина самодельная подставка для книг выглядела немного жалко, и я предпочла о ней умолчать.

Но Дэниэл – человек любознательный. В точности как и Мэтт – только не думайте, что в Дэниэле я ищу Мэтту замену, это единственное, что их роднит, жадное любопытство ко всему на свете. Однажды вечером, спустя две недели встреч, Дэниэл попросил: «Итак, поведай мне историю твоей жизни, Кейт Моррисон».

Повторюсь, мы тогда только начали встречаться. Я еще не предполагала, что эта маленькая просьба станет началом большого разлада – по моей версии, из-за того, что Дэниэл требует от меня слишком многого, а по версии Дэниэла, потому что я не пускаю его в свою жизнь.

В нашей семье не принято жаловаться на трудности в отношениях. Если тебя огорчили, словом ли, делом, молчи. Может быть, и это корнями уходит в пресвитерианство; если Одиннадцатая заповедь гласит: Не давай воли чувствам, то Двенадцатая: Не выдавай обиды, а когда всему миру видно, что ты обиделся: Не объясняй почему. Нет, обиду надо проглотить, загнать поглубже внутрь, пока не взорвешься, непоправимо и к полному недоумению того, кто тебя огорчил. У Дэниэла в семье куда чаще кричат, обвиняют, хлопают дверьми, зато недоумения намного меньше, потому что все высказывают вслух.

Итак, в первые месяцы я не жаловалась Дэниэлу, лишь внутренне возмущалась, что он готов положить меня и всю мою жизнь на одно из своих тоненьких лабораторных стеклышек и изучать меня под микроскопом, словно какого-нибудь несчастного микроба, препарировать мою душу. Зато он мне говорил, тихо, но очень серьезно, что я от него закрываюсь. Что внутри у меня преграда, непонятная, но ощутимая, и это его всерьез огорчает.

В тот вечер, однако, до этого было еще далеко, наши чувства только зарождались, все казалось новым и волнующим. Мы сидели в кафе. Лампы дневного света, желтые пластмассовые столики на хлипких стальных ножках, звон посуды на кухне. Горячие бутерброды с мясом и сыром, капустный салат, отличный кофе – и эта просьба: расскажи мне свою историю.

Я сразу насторожилась – и сама не поняла почему. Отчасти, думаю, дело в том, что я не привыкла выворачивать душу наизнанку. В школьные годы я была не из тех, кто шепчется с подружками, сидя на кровати, хихикает в ладошку, выбалтывает секреты. Да и непорядочно это – выкладывать подноготную своей семьи чужому человеку, жертвовать близкими в угоду ритуалу знакомства. А теперь я свое сопротивление объясняю еще и тем, что моя история тесно переплетена с историей Мэтта, и не стану я это обсуждать за чашкой кофе с кем бы то ни было, тем более с баловнем судьбы вроде Дэниэла Крейна.

И я отвечала уклончиво:

– По-моему, я тебе почти все уже рассказывала.

– Ты мне почти ничего не рассказывала. Я знаю, что зовут тебя Кэтрин и родом ты откуда-то с севера. И больше, кажется, ничего.

– Что еще ты хотел бы узнать?

– Все, – оживился Дэниэл. – Выкладывай все.

– Все сразу?

– Начни с самого начала. Нет, до начала. Начни с места, откуда ты родом.

– С Вороньего озера?

– Да. Расскажи мне про свое детство на Вороньем озере.

– Детство как детство, – ответила я. – Самое обычное.

Дэниэл чуть выждал. И спустя минуту сказал:

– Ты прирожденная рассказчица, Кейт. Ей-богу.

– Ну я же не знаю, что именно тебе интересно.

– Все. Большой у вас поселок? Сколько там жителей? Что есть в центре? Есть там библиотека? А кафе-мороженое? А прачечная-автомат?

– Да что ты, – сказала я, – ничего подобного. Есть магазин. Центра как такового нет, только магазин да церковь. И школа. А еще фермы. В основном фермы.

Дэниэл склонился над чашкой кофе, мысленно рисуя картину. Он долговязый и немного сутулится – всю жизнь провел над микроскопом. Фамилия при его внешности говорящая, чего доброго, студенты станут дразнить Подъемным Краном, но ничего подобного. У него репутация лучшего лектора на кафедре. Я подумывала пробраться к нему на лекцию, посмотреть, как у него это получается, но пока что так и не набралась храбрости. Сама я не очень хороший лектор – манера у меня, пожалуй, суховатая.

– Прошлый век! – подивился Дэниэл.

– И вовсе не прошлый, – возразила я. – Там и сейчас мало что изменилось. Во многих местах до сих пор так живут. Связь с внешним миром там наладилась – и дороги стали лучше, и машины. До Струана всего двадцать миль, по тем временам далеко, а теперь рукой подать. Только зимой тяжело.

Дэниэл кивал, силясь все это вообразить. Я спросила:

– Ты что, на севере ни разу не бывал?

Дэниэл призадумался.

– Барри. Я был в Барри.

– Барри! Боже ты мой, Дэниэл! Барри – тоже мне север!

Я была поражена, не скрою. Дэниэл – светлая голова, полмира объездил. Все детство он провел на чемоданах – то отца, то мать приглашали куда-то читать лекции. Год он прожил в Бостоне, год в Риме, год в Лондоне, год в Вашингтоне, год в Эдинбурге. И надо же, такой пробел в знаниях о родной стране. Будь он египтологом и ползай всю жизнь по гробницам, это еще куда ни шло, а он микробиолог, изучает природу! Биолог, чья нога не ступала дальше садика за домом.

Видимо, удивление развязало мне язык – я пустилась ему рассказывать о Вороньем озере, о том, что там было безлюдье, глухие дебри, пока туда не добрались лесопромышленники, не проложили дорогу к голубому озерцу, которое окрестили Вороньим, и вскоре этой дорогой пришли туда трое парней. Трое парней без гроша в кармане, они устали батрачить по чужим фермам и мечтали о своих собственных. На троих у них было три лошади, вол, пила да еще кой-какой инструмент, и стали они вместе расчищать участок. Земля была государственная, парни попросили каждый по пятьдесят акров, и поскольку этот медвежий угол надо было заселять, землю они получили бесплатно. Для начала расчистили каждый себе по акру, срубили по бревенчатой хижине. А потом съездили по очереди той же дорогой на юг, в Нью-Лискерд, и там нашли себе жен. И привезли их каждый к себе в хижину.

– Четыре стены да крыша, – рассказывала я Дэниэлу, – пол земляной. Воду таскали ведрами из речки Вороньей. Вот уж точно прошлый век.

– А продукты у них откуда брались? До первых урожаев.

– Привозили на телеге. Точно так же привезли и дровяные печи, рукомойники, кровати и остальное. Понемногу, в несколько приемов. И землю так же расчищали, понемногу. На это ушли годы, труд целых поколений. Ее и сейчас расчищают.

– И все трое своего добились? Удалось им развернуться?

– Конечно! Почва там неплохая. Не самая лучшая, но достаточно плодородная. Только вот лето короткое.

– И давно это было? – спросил Дэниэл.

Я задумалась.

– При наших прадедах и прапрадедах. – Лишь теперь я осознала, что эти трое и наша прабабушка – люди одного поколения.

– А потомки их там и живут?

– Кое-кто остался, – ответила я. – Фрэнк Джени, один из той троицы, семью завел большую, занялся молочным хозяйством, они и сейчас на подъеме. Второй – Стэнли Вернон. Ферму его в конце концов кто-то перекупил, но дочь его до сих пор в наших краях живет. Старая мисс Вернон. Ей уже лет сто, не меньше.

– Они так и живут в бревенчатых хижинах?

Я посмотрела на Дэниэла – шутит он или говорит всерьез? С Дэниэлом не угадаешь.

– Да нет же, Дэниэл, какие там хижины! Живут они в домах, как все люди.

– Вот ведь жалость! А с хижинами что стало?

– Их превратили, наверное, в сараи и амбары, как только достроили дома. А потом они стали гнить и разрушаться. Так всегда бывает с необработанной древесиной – сам знаешь, ты же биолог. Только хижину Фрэнка Джени купили и увезли на грузовике в Нью-Лискерд, в этнодеревню.

– В этнодеревню, – повторил Дэниэл. Подумал еще, покачал головой. – Откуда у тебя такие познания? Это же просто невероятно! Подумать только, так глубоко знать историю родных мест!

– Ничего сложного тут нет, – возразила я. – Впитываешь ее в себя из воздуха, только и всего. Посредством осмоса, так сказать.

– А третий? Его семья и сейчас там?

– Джексон Пай, – ответила я. Едва имя сорвалось с языка, я тут же представила ферму. Просторный серый дом, большой ветхий амбар, тут и там сельскохозяйственная техника, желтеют на солнце плоские поля. В неподвижной глади прудов отражается знойное синее небо.

Дэниэл напряженно ждал. Я сказала:

– Третьего звали Джексон Пай. Паи, вообще-то, ближайшие наши соседи. Но судьба у них незавидная.

* * *

После нашего разговора я все время думала о старой мисс Вернон. Вспоминался ее рассказ, который лучше бы забыть. Мисс Вернон, с лошадиными зубами и щетинистым подбородком, – дочь одного из первопоселенцев. В старших классах я ей помогала на огороде. Даже тогда ей на вид было лет сто. Из-за артрита она почти ничего не могла делать, только сидеть на стуле, который я по ее просьбе выносила из кухни, и за мной приглядывать. Это с ее слов, а на самом деле ей просто нужен был собеседник. Я полола, а она рассказывала. Вопреки тому, что я сказала Дэниэлу, далеко не все можно впитать из воздуха, и мисс Вернон я обязана почти всем, что знаю о Вороньем озере.

В тот день она мне рассказывала о детстве, об играх и шалостях. Однажды в начале зимы она с братом и двое Паев-младших – сыновья Джексона Пая – играли на берегу озера. Озеро едва замерзло, и выходить на лед им строго-настрого запретили, но Норман Пай, самый старший, предложил поползать по льду на животе – мол, ничего не будет. И они так и сделали.

– Ох и весело было, – рассказывала мисс Вернон. – Лед под нами трещит, но не ломается, а мы ползаем, как тюлени, на брюхе. До чего же весело! Лед прозрачный, как стекло, аж дно видно. А на дне камушки – яркие, цветные; когда сквозь воду смотришь, совсем не то. Даже рыб и тех видно. И вдруг лед треснул да и сломался под нами, и очутились мы в воде. Холод был адский, но до берега рукой подать, мы сразу и выбрались. Да только Норман домой не пошел. Говорил, так только хуже будет.

Она умолкла, заскрежетала зубами – дескать, конец рассказа, такая была у нее привычка. Минуту спустя я спросила:

– То есть не пошел домой, пока не высох?

Я представила его: весь синий, зубы стучат, коченеет в мокрой одежде, боится отцовской взбучки. Он же старший, с него и спрос.

Мисс Вернон сказала:

– Нет-нет. Он и вовсе домой не пошел.

– То есть совсем?

– Решил пойти вдоль дороги, поймать лесовоз. Больше мы его не видели.

С тех пор эта история меня преследовала не один год. Всю юность я ее вспоминала. Представляла, как бредет по дороге мальчишка – обмахивается руками, спотыкается на льду, ноги немеют от холода. Темнеет. Валит снег.

И страшнее всего было для меня то, что даже в дедовские времена в семье Паев нашелся сын, готовый замерзнуть насмерть, лишь бы не иметь дела с отцом.

4

Тетя Энни приехала два дня спустя после похорон. Без рассказа о тете Энни тут не обойтись – в том, что случилось, она сыграла большую роль. Старшая сестра отца, достойная наследница прабабушки Моррисон, во всем ей под стать. Впервые в жизни она покинула Гаспе, при этом Люк и Мэтт были уже с ней знакомы, родители однажды возили их «домой», а Бо и я видели ее в первый раз.

Она была намного старше отца, низенькая, плотная (притом что отец был высокий и худой) и с огромной пятой точкой (рада, что я ее не унаследовала), но мне сразу почудилось в ней что-то родное, общее с отцом. Замужем она никогда не была. Моя бабушка по отцовской линии умерла несколько лет назад, немногим позже прабабушки Моррисон, и тетя Энни с тех пор вела хозяйство у своего отца и братьев. Думаю, родственники послали к нам ее лишь потому, что дело это им представлялось женским, а детей-то у нее нет, вырваться ей проще, но на самом деле могли быть и другие причины. Вести, с которыми она к нам ехала, – о том, как родные решили распорядиться нашей судьбой, – были невеселые, наверняка мало нашлось охотников такое сообщать.

– Простите, что так задержалась, – сказала она, когда преподобный Митчел нам ее представил (после аварии машины у нас не стало, и он подвез тетю Энни с железнодорожного переезда), – уж больно страна наша велика. Есть в этом доме уборная? Как же без нее! Кейт, ты вылитая мама, повезло же тебе! А это, я так понимаю, Бо. Здравствуй, Бо.

Бо, сидя у Люка на руках, сурово смотрела на нее. А тете Энни хоть бы что. Она сняла шляпку – маленькую, круглую, коричневую, которая была ей вовсе не к лицу – и стала искать, куда бы ее пристроить. Кругом был кавардак, но она будто не замечала. Шляпу она бросила на буфет, где лежал на блюде тусклым полумесяцем одинокий ломтик ветчины. И пригладила волосы.

– Как я выгляжу, чучелом? Наверняка чучелом. Ну да ладно. Покажите мне, где у вас уборная, и можно к делу приступать. Хлопот наверняка невпроворот.

Говорила она бодро, по-деловому, словно просто приехала погостить, а родители в соседней комнате. И правильно, вполне уместно. Наши родители в схожих обстоятельствах вели бы себя так же. Мне она сразу понравилась. Я не понимала, почему у Люка с Мэттом такой встревоженный вид.

– Ну вот, – сказала она через несколько минут, когда вышла из ванной. – Начнем. Который час? Четыре. Отлично. Надо бы нам познакомиться поближе, но это успеется. А пока на очереди неотложное – стряпня, уборка, стирка и так далее. Преподобный Митчел говорит, вы управлялись отлично, но наверняка найдется что-нибудь…

Тетя Энни умолкла. Видно, что-то ее насторожило во взглядах Люка и Мэтта, потому что фразу она так и не закончила. А потом заговорила чуть тише, мягче:

– Знаю, надо нам кое-что обсудить, но, пожалуй, денек-другой это потерпит, да? Сначала разберем папины бумаги, свяжемся с его адвокатом и с банком. И тогда кое-что прояснится, а до этого смысла нет ничего обсуждать. Согласны?

Люк и Мэтт закивали, и оба сразу расслабились, как будто надолго задержали дыхание, а теперь выдохнули.

* * *

Итак, нам выпало несколько дней вольного житья, за это время тетя Энни восстановила порядок, дав Люку и Мэтту передышку. Хуже всего дела обстояли со стиркой, с нее и начала тетя Энни, а потом навела чистоту, потихоньку унесла одежду родителей, разобрала неотвеченные письма, оплатила счета. Все она делала умело и с тактом и не пыталась завоевать нашу любовь. Не сомневаюсь, при ином раскладе мы бы ее полюбили.

В четверг, спустя почти две недели после аварии, тетя Энни вместе с Люком отправилась в город – к папиному адвокату и в банк. Преподобный Митчел их подвез, а Мэтт остался со мной и Бо.

Проводив их, мы спустились к озеру. Я ждала, что Мэтт предложит окунуться, а он постоял, посмотрел, как Бо шлепает по мелководью, и вдруг сказал:

– Может, сходим на пруды?

– А как же Бо? – спросила я.

– И Бо с нами. Пора ее просвещать.

– Она же свалится, – испугалась я. Берега у прудов были обрывистые, не то что у озера. Теперь мне за каждым углом чудилась опасность, я все время боялась. Страх не оставлял меня ни перед сном, ни по утрам.

Но Мэтт отвечал:

– Свалится, куда ж она денется, – правда, Бо? На то и пруды.

Он нес Бо по лесу на плечах, как когда-то меня. Шли мы молча. Во время наших вылазок говорили мы всегда мало, но в этот раз молчание было иным. Прежде мы молчали, потому что понимали друг друга без слов, а сейчас – потому что в нас теснились мысли, которые словами не выразишь.

На пруды мы пришли впервые после смерти родителей, и едва я снова там очутилась, едва мы сбежали вниз по крутому берегу ближнего пруда, ко мне вернулась радость, несмотря ни на что. Первый из прудов мы называли «нашим» – он ближе всех; по одной стороне тянется отмель четыре-пять футов в ширину, глубиной меньше трех футов. Вода там теплая, прозрачная, прудовая живность так и кишит, и видно до самого дна.

Бо, сидя у Мэтта на плечах, оглянулась кругом.

– Там! – крикнула она и указала на воду.

– Сейчас увидишь, кто там водится, Бо, – сказала я. – А мы расскажем, кто как называется.

Я по старой привычке растянулась на животе и уставилась в воду. Головастики, что теснились у кромки воды, прыснули в стороны, едва их накрыла моя тень, но вскоре мало-помалу вернулись. Головастики были уже почти взрослые – с отросшими задними лапками и толстыми куцыми хвостиками. Все лето мы с Мэттом, как и в прошлые годы, наблюдали, как они растут, – с первого дня, едва они зашевелились в прозрачных бусинках-икринках.

Тут и там бесцельно сновали колюшки. Брачный сезон уже миновал, и самок было не отличить от самцов. А в брачный сезон самцы щеголяли нарядом – брюшко красное, спинка серебрится на солнце, глаза отливают бирюзой. Мэтт мне говорил – весной, всего несколько месяцев назад, а кажется, будто в другой жизни, – что у колюшки всю работу берет на себя самец. И гнездо вьет, и за самкой ухаживает, и проветривает гнездо, чтобы икринкам хватало кислорода. Когда вылупляются мальки, охраняет их тоже самец. Если малек отобьется от стаи, самец берет его в рот и возвращает обратно.

– А самка что делает? – спрашивала я у Мэтта.

– Да так, прохлаждается. В гости ходит, болтает с подружками. Самки есть самки.

– Нет, серьезно, Мэтт. Что она делает?

– Не знаю. Отъедается, наверное. Столько икры выметала, нужно силы восстановить.

В тот раз он лежал со мной рядом, подперев руками подбородок, и глядел в воду, и занимало нас обоих одно – крохотный мирок, что был перед нами как на ладони.

А в этот раз я оглянулась на Мэтта. Он застыл в нескольких шагах от воды и смотрел вдаль невидящим взглядом. Бо, сидя у него на плечах, вытянула шею.

– Туда! – сказала она.

Я спросила у Мэтта:

– Что ж ты не подойдешь посмотреть?

– Подойду.

Он поставил на землю Бо, и та заковыляла к воде. Мэтт сказал:

– Ложись, Бо. Ложись, как Кейт, и смотри на рыбок.

Бо взглянула на меня и уселась на корточки со мной рядом. На ней было легкое голубое платьице, а из-под юбки свисал подгузник, и когда она садилась, он доставал до земли, и казалось, будто у нее огромная задница.

– Не умеет Люк подгузники надевать, – сказала я. Тетя Энни вызвалась сама переодевать Бо, но Бо ей не далась, и Люк с Мэттом по-прежнему переодевали ее по очереди.

Мэтт ответил:

– Спасибо на добром слове, подгузник ей надевал я и этим горжусь.

Он улыбнулся, но когда я посмотрела ему в лицо, глаза его не смеялись. Я вдруг поняла, что больше не вижу в нем счастья. Настоящее счастье куда-то ушло, осталась лишь видимость, ради меня. Я поспешно от него отвернулась, уставилась в воду. Тревога и ужас, дремавшие в сердце, проснулись, хлынули наружу потоком. Я, глядя на пруд, постаралась их запереть внутри.

Вскоре Мэтт прилег рядом с Бо, так что она оказалась между нами. И сказал:

– Смотри, какие рыбки, Бо. – Указал на воду, и Бо уставилась на его палец. – Нет, не туда, ты в воду гляди. Видишь, там рыбки?

Бо закричала:

– У-у-у-ух! – Встала и запрыгала, вереща от восторга, и рыбы попрятались, будто их и не было. Бо, перестав скакать, посмотрела в воду, потом, с удивлением, на Мэтта.

– Всех рыбок распугала, – сказал Мэтт.

– Нету рыбок! – крикнула Бо. Она не поверила, расстроилась, личико сморщилось, из глаз покатились слезы.

– Хватит, Бо. Просто не шевелись, и они вернутся.

Бо недоверчиво покосилась на Мэтта, сунула в рот большой палец, но все-таки присела на корточки. Мэтт занимал ее разговором, чтобы она не шумела, и наконец минуту спустя подплыла небольшая колюшка.

– Вот она, – шепнул Мэтт.

И Бо обрадовалась, вскочила, наступила на свисавший до земли подгузник и плюхнулась в воду.

* * *

По дороге домой на железнодорожных путях мы встретили Мэри Пай с полными сумками продуктов. Ферма Паев была сразу за прудами – вообще-то и земля, где находились пруды, принадлежала им, – а по путям до лавки Маклинов идти было ближе, чем по дороге. Мэтт, завидев Мэри, замедлил шаг, и Мэри тоже, а потом и вовсе остановилась, дожидаясь, когда мы подойдем.

– Привет, Мэри, – сказал Мэтт, усадив Бо на плечах поудобнее.

– Привет, – робко отозвалась Мэри. И посмотрела вдаль, в сторону фермы, как будто вот-вот примчится разъяренный отец и задаст ей взбучку. Мама однажды обмолвилась, что из всей этой разнесчастной семейки одна Мэри нормальная, но мне она казалась такой же дерганой, как и все Паи. Была она коренастая, крепкая с виду, хоть и бледная, с ореолом тонких льняных волос и большими испуганными глазами. Мэтт знал ее довольно хорошо – или, во всяком случае, давно. Мэри была на год старше, но Мэтт перепрыгнул через класс, и учились они вместе. И часто видели друг друга, хоть и издали, когда Мэтт работал у ее отца.

В тот день встретились они впервые после похорон и не знали, что друг другу сказать. Я и вовсе не понимала, зачем им вообще разговаривать. Я устала, хотелось домой.

– Бо на рыбалку сходила, – сказал Мэтт, откинув назад голову и ткнувшись макушкой в живот Бо.

Мэри посмотрела на Бо, мокрую до нитки, всю в ряске, и неуверенно улыбнулась. Перевела взгляд на Мэтта, вспыхнула и зачастила:

– Мне… мне так жаль твоих родителей…

– Да, – отозвался Мэтт. – Спасибо.

– Ты… знаешь, что вам теперь делать? Что будет дальше?

– Пока нет. Надо разобраться… – Он замолчал, и даже не глядя на него, я почувствовала, что он кивнул в мою сторону.

– А-а, – вздохнула Мэри. – В общем, мне очень жаль.

Мы постояли еще минутку, Мэри посмотрела на меня, на Бо и рассеянно улыбнулась.

– Ну пока.

Мы зашагали дальше. Я думала: что же будет? Каких бед еще ждать? Чего такого пока не знает Мэтт? Что же случится? Что-то плохое, настолько ужасное, что при мне он не хочет говорить.

Мы дошли до тропки, что вела от насыпи в лес. Как только мы оказались в спасительном сумраке, я решилась спросить. Открыла рот, но страх победил любопытство, и я не смогла вымолвить ни слова. Вслед за языком отнялись и ноги, я застыла столбом. Мэтт обернулся, посмотрел на меня:

– Что-то в туфлю попало?

Я спросила:

– Что она хотела сказать? – У меня вырывались частые, судорожные вздохи.

– Кто – она?

– Мэри. Когда спросила, что дальше будет. О чем это она?

С минуту Мэтт не отвечал. Бо копошилась у него в волосах, брала в горсть пряди и что-то мурлыкала. Рубашка у него была такая же мокрая и зеленая от ряски, как платье у Бо.

Я начала:

– О чем она… – И не договорила, расплакалась, застыв неподвижно, руки по швам. Мэтт поставил на землю Бо, опустился передо мной на колени, взял меня за плечи:

– Кэти! Кэти, что с тобой?

– О чем она спрашивала? Что с нами будет? Что она хотела сказать?

– Кэти, все будет хорошо. Нас не бросят. Тетя Энни обо всем хлопочет.

– Тогда почему она спросила? Ты ей сказал, что пока не знаешь. Чего не знаешь?

Мэтт набрал побольше воздуху, выдохнул.

– Дело вот в чем, Кэти, мы вроде как не сможем здесь остаться. Нас отправят к родственникам.

– Разве тетя Энни не останется с нами жить?

– Нет, у нее не получится. Ей за отцом ухаживать надо, и ферму бросить не на кого. Слишком у нее много забот.

– А если не она, то кто же? К кому мы поедем?

– Пока не знаю. Вот чего я пока не знаю. Но неважно к кому, все будет хорошо. Они все добрые. Все родные у нас хорошие.

– Я хочу жить здесь. Не хочу уезжать. Хочу, чтобы ты и Люк за нами присматривали. Почему нас нельзя оставить с тобой и с Люком?

– Чтобы за вами с сестрой присматривать, в доме должны быть деньги, Кейт. На что мы будем жить? Вот что, ты успокойся, все уладится. За этим тетя Энни и приехала, все уладить. Все будет хорошо, вот увидишь.

* * *

Люк и тетя Энни вернулись из города в шестом часу. Тетя Энни позвала нас в гостиную, и мы уселись там, один Люк стоял у окна и смотрел на озеро. Тетя Энни опустилась на стул, выпрямилась и рассказала нам вот что.

От отца нам остались деньги, но совсем немного.

Из конторы адвоката она обзвонила всю нашу родню, и решено было, что Люк в колледж поедет, как собирался. На его учебу уйдут почти все деньги, но, по общему мнению, такова была бы воля наших родителей.

А что до нас, младших… Тут тетя Энни, несмотря на свою величественную позу, дрогнула. Отвела глаза, потом взгляд ее скользнул по Мэтту, по мне и задержался на Бо… Что до нас, увы, никому из нашей многочисленной родни не прокормить еще троих детей. Да что там, даже двоих взять никому не под силу. А потому, чтобы не разлучать хотя бы меня и Бо, решили, что Мэтт, если он не против, поедет с ней на ферму. Там нужен помощник, а на заработанные им деньги можно будет прокормить сестер. Люк, как все надеются, сможет помогать, как только доучится и начнет зарабатывать. А пока что заработков Мэтта и помощи других родственников хватит, чтобы отправить меня и Бо в Ривьер-дю-Лу, к тете Эмили и дяде Иэну, у которых четверо детей.

5

В наши дни мы повсюду видим страдания детей. Голод и войны разворачиваются перед нами на телеэкранах, чуть ли не каждую неделю нам показывают детей, переживших немыслимые ужасы и утраты. Большинство из них на удивление спокойны. Смотрят в камеру, прямо в объектив, и, зная, что им довелось испытать, ожидаешь увидеть в их глазах ужас и горе, но зачастую их взгляды не выражают ничего. Глаза пустые, будто они утратили способность чувствовать.

И хоть я не смею равнять свои беды с несчастьями этих детей, я помню, что точно так же ничего не чувствовала. Помню, как со мной разговаривал Мэтт – другие тоже, но в основном он – и с каким трудом мне удавалось даже просто разбирать слова. На меня навалился неподъемный груз, отключив все чувства. Я будто очутилась глубоко под водой.

* * *

– Кейт?

Мой взгляд был вровень с его коленями. У меня тощие, загорелые, узловатые, а у Мэтта – он был в шортах – каждое колено в обхвате с два моих.

– Кейт!

– Что?

– Ты слушаешь?

– Да.

– Взгляни на карту. Тут недалеко, видишь? Буду к тебе приезжать. Это же совсем близко, пойми.

На коленях у него волос было меньше, чем на бедрах и икрах, и кожа была другая, грубая. У меня коленки были совсем безволосые, гладкие.

– Смотри сюда, Кейт.

Здесь, на диване, мы просиживали подолгу. Мэтт и Люк снова работали у мистера Пая, но по вечерам Мэтт брал меня с собой на пруды, а если шел дождь или на пруды идти было поздно, то садился рядом и рассказывал, как мы заживем, как будем видеться. А я слушала. Точнее, пыталась, но внутри меня завывал смерч, заглушая все обращенные ко мне слова.

– Давай разберемся, – объяснял Мэтт. – Вот шкала, видишь? Она показывает, сколько миль в дюйме.

Карта была не очень хорошая. Нью-Ричмонд, ближайший к ферме тети Энни город, на ней не был отмечен, и Мэтт попросил тетю Энни показать, где он, а потом взял ручку и, хоть в книгах рисовать нельзя, поставил в том месте точку и подписал аккуратно, печатными буквами: Нью-Ричмонд.

Решено было, что мы останемся на Вороньем озере до отъезда Люка в колледж и тогда вчетвером – тетя Энни, Мэтт, Бо и я – отправимся на восток. Мэтт и тетя Энни поживут с нами три дня в Ривьер-дю-Лу, пока мы с Бо не освоимся на новом месте, а потом уедут к тете Энни на ферму.

А пока что Кэлвину Паю не хватало рабочих рук, и тетя Энни рассудила: почему бы ребятам не подзаработать? И я ненароком услышала ее слова: так мы с Бо скорей привыкнем, что их нет рядом.

– Приложи к шкале палец, Кейт, вот так. А теперь смотри. Верхняя фаланга твоего большого пальца, отсюда досюда, – это примерно сто миль. Поняла? Теперь приложи палец к карте. Смотри. Тут чуть больше ста миль, видишь? Сто пятьдесят от силы. Я запросто смогу к тебе приезжать.

Он говорил, а смерч завывал все сильнее.

* * *

– Кто там? – спросила тетя Энни. – Кейт, кто это к нам идет?

– Мисс Каррингтон.

– А кто это, мисс Каррингтон?

– Моя учительница.

– А-а. – Тете Энни стало любопытно. – Совсем молоденькая, с виду и не скажешь, что учительница.

Мы сидели на веранде, чистили фасоль. Тетя Энни была из тех, кто считал работу лучшим лекарством от любого горя. Она пыталась меня разговорить. Удавалось ей это лучше, чем Мэтту, тот слишком меня щадил.

– Хорошая учительница? Нравится она тебе?

– Да.

– А чем нравится?

Я тупо молчала.

– Кейт? Чем тебе нравится мисс Каррингтон?

– Она добрая.

Дальнейших расспросов мне удалось избежать, потому что мисс Каррингтон была уже у порога.

– Здравствуйте! – Тетя Энни отодвинула корзину с фасолью и встала встретить гостью. – Вы, как я поняла, учительница Кейт. А я Энни Моррисон.

Они пожали друг другу руки, без теплоты. Тетя Энни предложила:

– Хотите чего-нибудь прохладительного? А может, чаю? Вы ведь издалека шли, от самого поселка?

– Да, – ответила мисс Каррингтон. – Спасибо. От чая не откажусь. Здравствуй, Кейт. Вижу, ты трудишься. – Она слабо улыбнулась, видно было, что ей не по себе. В те дни я вообще мало что замечала, но на это обратила внимание, настолько это было не в ее характере.

– Кейт, заваришь нам чаю? – попросила тетя Энни. – Возьми самый лучший сервиз, хорошо? Для мисс Каррингтон. – Она улыбнулась гостье: – Кейт чай заваривает лучше всех.

Я зашла в дом, поставила кипятить воду. Тишина в доме стояла необычайная. Бо была в детской, тетя Энни уложила ее там после обеда, Бо вначале вопила как резаная, а теперь, кажется, уснула.

Пока грелась вода, я влезла на стул, достала с верхней полки буфета мамин любимый заварочный чайник. Он был пузатый, гладкий, густого кремового цвета, а на боку ветка яблони с темно-зелеными листьями и двумя румяными яблочками. Яблоки были тисненые, так и круглились под пальцами. Был еще кувшинчик для сливок, сахарница с крышкой, шесть чашек с блюдцами и шесть небольших тарелок – все тоже с яблоками, и на весь сервиз ни единой щербинки. Тетя Энни говорила, что это свадебный подарок моим родителям от одной знакомой из Нью-Ричмонда, а когда я подрасту, он перейдет ко мне, но и сейчас можно его ставить на стол для самых дорогих гостей. Казалось бы, мне полагалось радоваться.

Я обдала чайник кипятком, заварила чай. Чайник поставила на самый красивый поднос, сверху накрыла стеганым чехлом. Рядом я пристроила две чашки с блюдцами, молоко, сахарницу и осторожно двинулась с подносом к выходу. Сквозь сетчатую дверь виднелись силуэты мисс Каррингтон и тети Энни.

– Вы уж не взыщите, мисс Моррисон. Не поймите меня превратно.

Тетя Энни, увидев меня, встала, распахнула передо мной дверь.

И сказала:

– Спасибо, Кейт, красиво ты как все расставила. А теперь нам с мисс Каррингтон надо кое о чем переговорить – может, ты пока дочистишь фасоль на кухне? Или на берегу, если хочешь. Где тебе больше нравится?

– На берегу, – ответила я, хотя не все ли равно?

Я взяла кастрюлю с фасолью, нож, сбежала по ступенькам веранды, свернула за угол дома. И там уронила нож. Он упал, наверное, прямо возле моих ног, но затерялся в высокой траве. Взяв под мышку кастрюлю, я принялась прочесывать траву, раздвигая ее ногами, и тут услышала голос мисс Каррингтон:

– Понимаю, не мое это дело, но молчать не могу. Все они, конечно, умные ребята, но Мэтт не просто умный. У него такая тяга к знаниям… он исследователь, мисс Моррисон, прирожденный исследователь. Из тех, кого мне приходилось учить, он самый способный, на голову выше остальных. И в школе ему доучиться осталось всего год…

– Два года, – поправила тетя Энни.

– Нет, только год. Он ведь перешагнул через класс, он моложе Люка на два года, но отстает всего на год. Экзамены ему сдавать будущей весной. И в университет он поступит, стипендию ему присудят обязательно. Никаких сомнений.

Воцарилось молчание. Пальцами босой ноги я наткнулась на что-то холодное, твердое. Наклонилась, подобрала нож.

Тетя Энни спросила:

– Стипендии хватит на все? На питание, на жилье?

– На самом деле нет. Главное, учиться он будет бесплатно, а с жильем что-нибудь придумаете. Как-нибудь да можно выкрутиться. Мисс Моррисон, простите меня за назойливость, но поймите – это будет трагедия, если Мэтт не поступит в университет. Настоящая трагедия.

Выждав минуту, тетя Энни сказала мягко:

– Мисс Каррингтон, у нас в семье произошла трагедия куда страшнее.

– Понимаю! Понимаю, конечно! Потому-то и кажется несправедливым, если на Мэтта обрушится двойной удар.

Молчание. Тетя Энни вздохнула. И наконец заговорила, по-прежнему мягко:

– Но прошу, войдите и вы в наше положение. Мы рады бы помочь Мэтту, если б могли. Мы всем детям рады бы помочь. Но денег у нас нет. Понимаю, верится в это с трудом, но так и есть. В последние пять лет – нет, шесть – у всех фермеров на Гаспе тяжелые времена. Братья мои оба в долгах, и отец тоже. Влез на старости лет в долги, а ведь раньше ни у кого ни пенни взаймы не брал.

– Но этот дом…

– Деньги от продажи дома и наследство Роберта пойдут на образование Люка, да еще останется понемногу каждому из детей, когда им исполнится двадцать один. Совсем понемногу. Несправедливо это, обделять девочек, чтобы Мэтт учился в университете. Да и все равно не хватит.

– Но ведь…

– Мисс Каррингтон, выслушайте меня, прошу. Я не должна вам этого говорить, это в высшей степени… неуместно… Но прошу вас, поймите. Вижу, вы болеете душой за Мэтта, и хочу объяснить, как… как тяжело это для нашей семьи. Роберт потому так мало оставил, что он всем нам помогал. Он чувствовал себя перед нами в долгу. Братья мои всем пожертвовали, чтобы открыть ему дорогу, и он многого добился, а в тяжелые времена, само собой, взялся нам помогать. Проявил щедрость… И разумеется, откуда ему было знать, что дети… Он рассчитывал на хорошую зарплату на много лет вперед…

Наступило молчание, я ворошила ножом стручки фасоли.

Мисс Каррингтон подтвердила совершенно упавшим голосом:

– Тогда да, трагедия. Вы правы.

– Да, так и есть.

– Вы не могли бы… хотя бы дать ему окончить школу? Мисс Моррисон, он этого достоин – хотя бы школу окончить.

– Милочка, у сестры моей – не у той, что забирает к себе Кейт и Элизабет, у другой – четверо сыновей, и все они этого тоже достойны – окончить школу, поступить в университет, если на то пошло. Способные ребята. У нас в семье все способные. Но все они сейчас на рыболовных судах. Даже на ферме будущего у них нет. Можно сказать, трагедия, но почти всякому на свете знакомая. Скажу вам правду, для меня печальней разлучать детей, чем забирать Мэтта из школы. Образования у него и так более чем достаточно.

И снова молчание. У мисс Каррингтон губы, наверное, сжались ниточкой, как в классе, когда она сердится.

Тетя Энни продолжала:

– Знаете ли, нам грех жаловаться. Ведь дети могли быть там, в машине.

* * *

Я спустилась к озеру. Дочистив фасоль, посидела еще немного, глядя на волны, слушая их мерный рокот. Этот звук, во всем многообразии оттенков, сопровождал меня всю жизнь, с рождения, я не мыслила себя без него.

Я снова взяла в руки нож, ткнула острием в кончик пальца. Он вонзился в кожу, выступила темная блестящая капелька крови. Было почти не больно.

6

О случайности, мелкие мимолетные события, что определяют ход нашей жизни! Если сказать, что жизнь моя сложилась именно так, потому что мои родители погибли, это очевидно – такое отразилось бы на чьем угодно будущем. Но если я скажу, что жизнь моя повернулась так, а не иначе, потому что в тот день к нам зашла мисс Каррингтон, а я уронила нож, а потом Мэтт, отчаянно пытаясь мне помочь, стал засыпать меня вопросами, а рядом был Люк, пытался читать газету, а Бо плакала…

– Ты палец порезала, – заметил Мэтт.

Мы сидели на диване. После ужина я вытерла посуду по просьбе тети Энни, а та, с мрачным упорством приучая нас к новому порядку, укладывала Бо. Из-за двух закрытых дверей неслись вопли. «Нет! – кричала Бо. – Нет! Нет! Нет!»

Это означало: только не тетя Энни. Все мы это понимали, а тетя Энни понимала лучше всех.

Люк, стоя на полу на четвереньках, делал вид, будто читает газету. Подбородком он оперся на стиснутые кулаки.

– Чем ты порезалась? – спросил Мэтт.

– Ножом.

– А что ты этим ножом делала?

– Фасоль чистила.

– Надо осторожней.

Он откинулся назад, повел плечами и застонал:

– Спина отваливается. Уж лучше фасоль чистить, чем наша с Люком работа, это я точно тебе говорю.

Он ждал от меня расспросов. Я все понимала, но слова не шли с языка, засели глубоко внутри, никак не вытащить наружу.

Мэтт мне и так рассказал.

– Мы сегодня солому раскидывали. Работенка – врагу не пожелаешь. Полный нос и рот пыли, всюду солома – под рубашкой, под штанами, от пыли и пота пальцы на ногах склеиваются, да еще и старик Пай над душой стоит, с вилами, как тролль с трезубцем, – как зазеваешься, съест!

Он пытался меня рассмешить, но мне было не до смеха. Я вымученно улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и продолжал:

– А теперь расскажи, как день провела. Что случилось сегодня интересного, не считая фасоли?

Я не знала, о чем рассказать. Мысли ворочались еще тяжелей, чем язык. Ум мой сбился с курса, словно корабль в тумане.

– Ну рассказывай, Кэти. Чем занималась? Заходил кто-нибудь?

– Мисс Каррингтон.

– Мисс Каррингтон? Здорово. И что говорила?

Я пробиралась сквозь туман.

– Сказала, что ты умный.

Мэтт хохотнул.

– Во как!

Мало-помалу ко мне возвращались подробности. Мисс Каррингтон волновалась. Робела перед тетей Энни, и слова ей давались с трудом, и говорила она не своим голосом.

– Она сказала, что другого такого ученика у нее не было. Сказала, что это будет… трагедия… трагедия… если ты не поступишь в университет.

На секунду между нами легло молчание. Мэтт сказал:

– Мисс Каррингтон – добрая старушка! К учителям подлизываться – дело полезное, Кейт. Бери с меня пример.

Теперь и он заговорил не своим голосом. Я бросила на него взгляд, но он смотрел на Люка, а сам покраснел как рак. Люк оторвался от газеты, и они уставились друг на друга. Люк спросил у меня, не сводя глаз с Мэтта:

– А что тетя Энни?

Я силилась припомнить.

– Сказала, денег не хватит. – Тетя Энни сказала не только это, но я забыла.

Люк кивнул, по-прежнему глядя на Мэтта.

Чуть погодя Мэтт отозвался:

– Права она, что тут скажешь. Да и какая разница?

Люк промолчал.

Вдруг ни с того ни с сего Мэтт разозлился. Он сказал:

– Если хочешь всю жизнь себя грызть за то, что тебя угораздило родиться первым, – пожалуйста, только меня от этого избавь.

Люк не ответил. Он отвернулся и снова уставился в газету. Мэтт наклонился, тоже взял страницу. Пробежал ее глазами и швырнул на пол. Глянул на часы:

– Сходить бы на пруд, через час уже стемнеет.

Но ни один из нас не двинулся с места.

За стеной по-прежнему не унималась Бо.

Люк резко встал и вышел из комнаты, слышно было, как он ворвался в детскую. Раздались голоса – возмущенный голос Люка, голос тети Энни, твердый и неумолимый, и безутешный плач Бо; мне представилось, как она тянется к Люку. А потом тетя Энни отчеканила:

– Ты ей только мешаешь уснуть, Люк. Только мешаешь.

Застучали шаги Люка, громкие, сердитые, хлопнула входная дверь.

* * *

Вот что надо сказать про Люка. До того самого дня, когда погибли наши родители, не припомню, чтобы он хоть раз взял на руки Бо. Ни разу. Мэтт носил ее на руках, а Люк – нет. И не помню, чтобы Люк проявлял к нам хоть какой-то интерес, разве что иногда бранился или перешучивался с Мэттом; он нас будто не замечал.

* * *

Наутро Люка дома не оказалось.

Постель его была смята, на кухонной стойке осталась миска хлопьев, а сам Люк будто сквозь землю провалился. Им с Мэттом пора было собираться на ферму.

– Может, он уже там, – предположила тетя Энни. – Решил выйти пораньше.

– Как бы не так, – буркнул Мэтт. Он был вне себя. Он уже обувался, стоя у дверей, яростно затягивал шнурки, заправлял джинсы в рабочие ботинки, чтобы не набилась внутрь солома.

– Куда он делся? – спросила я.

– Не знаю, Кейт. Хоть бы записку оставил, да где там! Люк есть Люк. То-то будет праздник, если он хоть раз нам сообщит о своих планах!

Так оно и было. Люк, прежний Люк, каким он был всего два месяца назад, вечно забывал говорить, куда уходит и когда вернется, и этим злил родителей. Мэтту в ту пору было все равно, его это не касалось.

Я посасывала порезанный палец. Мне стало страшно: а вдруг Люк не вернется? Сбежал или погиб?

– Но куда он, по-твоему, делся?

– Не знаю, Кейт, да и неважно. А важно, что если он через две минуты не вернется, то мы на работу опоздаем.

– Что поделать, иди без него, – сказала тетя Энни. Она делала им к обеду бутерброды, настоящие фермерские бутерброды – огромные ломти хлеба и на каждом шмат мяса в палец толщиной. – Пусть сам выкручивается. Может, он уехал зачем-то в город? Смог бы он сейчас туда добраться?

– Мог с молоковозом уехать. Мистер Джени в четыре утра выезжает – может, он его и подвез.

– Он вернется? – Голос у меня задрожал, ведь наши родители погибли по дороге в город.

– Вернется, никуда не денется. Не знаю только, что я скажу старику Паю, он со злости лопнет.

– Но откуда ты знаешь, что он вернется?

– Знаю, и все, Кейт. Оставь палец в покое. – Он вытащил руку у меня изо рта. – Знаю, и все, понятно? Знаю.

* * *

Утро я провела за домашними хлопотами, а почти весь день – у озера с Бо. Бо объявила тете Энни войну. Она, как видно, считала тетю Энни виновницей всех своих бед и решила с ней биться не на жизнь, а на смерть. Думаю, Бо победила бы. И подозреваю, что так думала и тетя Энни.

Итак, тетя Энни изгнала нас из дома, дав себе передышку, чтобы выстроить оборону. Так и вижу, как мы шагаем по тропинке к берегу – я еле плетусь, а Бо топает, взметая крохотные облачка пыли. Волосы у меня свисают сосульками, а у Бо стоят дыбом и будто пышут гневным жаром. Хороши сестрички!

Опустившись на горячий песок, мы стали смотреть на озеро. Был полный штиль. Казалось, озеро мерно дышит, словно огромный зверь, серебристый, лоснящийся. Бо, сидя со мной рядом, перебирала камешки и то и дело вздыхала, посасывая палец.

Я пыталась успокоить смерч внутри, но едва мне это удалось, едва ураган стих и стало можно разобрать в этой сумятице отдельные мысли, мне сделалось от них невмоготу. Как жить без Мэтта? Без Люка? Покинуть дом? Поселиться у чужих? Тетя Энни мне про них рассказывала, говорила, детей в той семье четверо – трое мальчиков и девочка. Все они старше меня и Бо, но, по словам тети Энни, хорошие. Да только откуда ей знать, хорошие или нет? Если ты не ребенок, то и не поймешь по-настоящему. Мэтт меня просил присматривать за Бо, но наверняка понимал, что мне не справиться. Слишком уж было мне страшно. Намного страшнее, чем самой Бо.

Высмотрев вдали на озере крохотную лодку, я заставила себя на ней сосредоточиться. Я знала, кто хозяин лодки – Джим Сумак, приятель Люка из индейской резервации.

– Вон там Верзила Джим Сумак, – громко сказала я Бо. Меня тянуло говорить, чтобы заглушить мысли.

Бо вздохнула и продолжила сосать палец, зачмокала громче. Большой палец был у нее вечно мокрый, на кончике взбухла белая мозоль.

– Он рыбачит, – продолжала я. – Что-нибудь поймает к ужину. Весит он двести с лишним фунтов, вот его и прозвали Верзилой. Школу он бросил, а Мэри Сумак в третьем классе. Зимой она в школу не ходила, учительница пошла к ее маме, и оказалось, ей не в чем – нет башмаков. Индейцы очень бедные.

Мама говорила, что всем нам перед ними должно быть стыдно. Я не совсем понимала, чего нам стыдиться, но меня терзало смутное чувство вины. Я вспомнила о маме, попыталась вызвать в памяти ее лицо, но оно от меня ускользало. Бо уже перестала спрашивать, где мама.

Ярдах в двадцати от берега из воды вынырнула гагара.

– Смотри, гагара, – сказала я.

Бо опять вздохнула, и гагара исчезла.

– Юк? – спросила вдруг Бо, вынув изо рта палец и глядя на меня во все глаза.

– Люк ушел.

– Мэт?

– И Мэтт тоже ушел. Они скоро вернутся.

Я огляделась, ища, чем бы ее отвлечь, чтобы она не заводилась. По песку к нам приближался паук, волоча дохлую оленью муху. Он полз, пятясь задом, вцепившись в муху челюстями и двумя лапками, изо всех сил перебирая остальными шестью. Мы с Мэттом видели однажды, как крохотный паучишка тащит из ямки в песке поденку втрое крупнее себя. Сухой песок то и дело осыпался, и паучок со своей ношей срывался на дно ямки. Он не сдавался, снова и снова пытался выбраться тем же путем, не сбавляя ходу. Мэтт рассуждал: «Вот что непонятно, Кэти, – то ли он очень-очень упорный, то ли память у него совсем короткая, вот он и делает все как в первый раз, забывает, что было секунду назад. Вот в чем вопрос».

Почти полчаса мы за ним следили, и наконец, к нашей радости, он выбрался из ямки – значит, не просто упорный, но еще и очень умный, заключили мы.

– Смотри, Бо, – сказала я. – Видишь, паук? Муху поймал и домой к себе тащит, в гнездо, видишь? А как дотащит, замотает в кокон и, когда проголодается, съест.

Я не пыталась разделить с ней свой восторг, как Мэтт со мной. Цель у меня была другая, более приземленная. Я надеялась, что она увлечется и забудет про свои капризы, мне было в тот день совсем не до них.

Но, увы, не сработало. Я-то думала, все идет как надо – Бо нагнулась и несколько мгновений внимательно смотрела на паука, но вдруг, вынув изо рта палец, вскочила, шагнула к пауку и наступила на него.

7

Мэтт вернулся ближе к шести. Я поджидала его на ступеньках веранды. Он спросил, дома ли Люк, я ответила нет, и он ничего не сказал, а просто пошел к озеру, разделся и нырнул.

Я шла за ним следом от самого дома и теперь молча стояла на берегу, глядя, как там, где он нырнул, по воде расходится рябь. Он вновь показался из воды, мокрый и скользкий, как тюлень. Загар был у него неравномерный, из светлых и темных кусочков: лицо, шея и руки коричневые, спина и грудь чуть светлее, а ноги совсем белые.

Он попросил:

– Принесешь мне мыло? Я забыл.

И я сбегала в дом за мылом.

Намыливался он яростно, скреб себя, втирал пену в волосы. Потом бросил мыло на песок и снова нырнул, а вокруг расплылось по темной воде белесое облачко. Уплыл он далеко.

Мыло нельзя оставлять на песке, потом песчинки не отскребешь, надо его класть на камень. Я подобрала мыло, опустила в воду и стала полоскать, но песок только глубже застревал.

Тут приплыл Мэтт, вылез из воды. Со словами «Не надо, Кейт» забрал у меня мыло. Когда мы шли к дому, улыбнулся мне мимоходом, улыбка вышла ненастоящая, просто растянутые губы.

* * *

Тетя Энни тянула с ужином до последнего, все дожидалась Люка, но в конце концов накрыла на стол без него. Она приготовила окорок, поставила посреди стола большую миску яблочного пюре, я его любила, но в этот раз почему-то есть не смогла. Как и остальное. Кусок не шел в горло. Во рту набиралась слюна, приходилось ее засасывать внутрь.

Бо тоже было не до еды. Тетя Энни поставила перед нею ужин, а она его свалила на пол и теперь сидела за пустым столом, бледная от изнеможения, с лиловыми кругами под глазами, и угрюмо сосала палец.

Мэтт ел не спеша, по-деловому, будто заправлялся горючим. Он сменил джинсы и рубашку, а волосы зачесал назад. С них мерно капала на воротник вода. На руках алели царапины от соломы. До купания они были черные, теперь стали пунцовыми.

– Еще окорока? – спросила тетя Энни с мрачной бодростью. Если она и беспокоилась о Люке, то виду не подавала.

– Спасибо, – отозвался Мэтт. И подставил тарелку.

– Картошки? Морковки? Яблочного пюре?

– Спасибо.

– Пюре от миссис Станович, сегодня в обед принесла. Спрашивала про вас про всех. Глаза у нее вечно на мокром месте! И все-таки за пюре ей спасибо, не пришлось мне яблоки чистить. Я ей сказала, Кейт, что ты у озера, она хотела спуститься поболтать, но я ей говорю, мол, ты занята, нянчишь Бо, лучше как-нибудь в другой раз. А овощи от Элис Пай. Вот странная особа! Это ведь жена вашего хозяина, Мэтт?

Тетя Энни умолкла, дожидаясь ответа, и Мэтт кивнул.

– И что он за человек?

– Мистер Пай?

– Да. Какой он? Как вам с ним работается?

Мэтт продолжал жевать.

– Платит нормально, – вымолвил он нехотя.

– Нечего сказать, подробное описание, – нахмурилась тетя Энни. – Добавь-ка красок.

Волнений ей на сегодня хватило, и теперь она любой ценой пыталась вовлечь нас в застольную беседу по всем правилам.

– Вам описать мистера Пая?

– Да, расскажи про него, развлеки нас.

Мэтт разрезал картофелину, поддел вилкой кусок. Видно было, что он перебирает в уме слова и с ходу отметает.

– По-моему, у него с головой не все в порядке, – выдавил он наконец.

– Боже, Мэтт! Нам нужно честное описание.

– Это и есть честное описание. По-моему, он ненормальный. Вот что я о нем думаю.

– То есть как – ненормальный?

– Вечно бесится.

– Бесятся только собаки.

– Злится. Лютует. Рвет и мечет.

– У вас бывают с ним нелады?

– У меня – нет. Нас с Люком он не трогает – знает, что мы развернемся и уйдем. А детям от него достается. Особенно Лори. Слышали бы вы, как он сегодня орал! Лори забыл ворота закрыть – слышали бы вы!

– Ворота – это не шутка, – отозвалась с укором тетя Энни. – Ты-то не фермерский сын, не знаешь, чем может кончиться, если скотину в поле пустить. Можно без урожая остаться.

– Да знаю я, тетя Энни, я у них на ферме уже сколько лет работаю! И Лори знает! Никакой там скотины не было. Да я и не только про сегодняшний день, я про все время. Старик Пай вечно к нему цепляется.

Мэтт старался держать себя в руках, но в голосе прорывался гнев. Он так злился на Люка, что не настроен был говорить, тем более о мистере Пае.

Тетя Энни вздохнула.

– Что ж, плохо дело, но это еще не повод его называть ненормальным. У отцов с сыновьями бывают нелады время от времени.

– Ничего себе нелады! – отозвался Мэтт. – Нелады длиной в четырнадцать лет, и чем дальше, тем хуже…

Он умолк. Он заметил, в одну секунду со мной, что с Бо что-то творится. Она вытащила изо рта палец, протянула руки, глаза стали как блюдца – точь-в-точь мультяшный персонаж, обратившийся в слух.

– Боже, что это с ней? – нахмурилась тетя Энни, а Бо крикнула: «Юк!» – развернулась, а Люк тут как тут, шагает по дорожке к дому.

– Наконец-то. – Мэтт отложил нож и вилку, отодвинулся от стола. – Пойду его убивать.

– Сиди тут, Мэтт. Только скандалов нам не хватало.

Мэтт, будто и не услышав тетю Энни, бросился к двери.

– Ну-ка сядь, Мэтью Джеймс Моррисон! Сядь и выслушай его!

– Очень надо его выслушивать!

– Сядь!

Голос у тети Энни дрожал; я глянула на нее – подбородок трясется, глаза усталые, воспаленные. Посмотрел на нее и Мэтт. Промямлил: «Простите» – и сел обратно за стол.

Вошел Люк. Замер на пороге, оглядел нас:

– Здрасте!

Бо заверещала, потянулась к нему, и Люк подхватил ее на руки. Она уткнулась ему в шею и крепко поцеловала. Люк спросил:

– Я опоздал к ужину?

У тети Энни до сих пор ходил ходуном подбородок. Она сглотнула и проговорила, не глядя на Люка:

– Кое-что осталось. Только остыло.

Люк в упор смотрел на Мэтта, а тот на него.

– Ничего, – рассеянно сказал Люк, – сойдет и холодное.

Он сел за стол, а Бо посадил на колени.

Мэтт спросил ровным, ледяным тоном:

– Где. Ты. Был?

– В городе. Виделся с мистером Левинсоном, папиным адвокатом. Надо было кое-что обсудить с ним, узнать. Если картошку больше никто не будет, я доем.

– Ты что, не мог нам сказать, куда едешь? – Голос у Мэтта был стальной, холодный, словно лезвие ножа.

– Хотел все уладить, а уж потом говорить. А что? – Люк огляделся. – Что-нибудь случилось?

Мэтт кашлянул.

Тетя Энни сказала:

– Ничего, Люк. Просто расскажи нам, и все.

– А можно я сначала поем? С утра во рту ни крошки не было.

– Нет, – вскинулся Мэтт.

– Да какая муха тебя вдруг укусила? Ладно, ладно, успокойся! Так уж и быть, расскажу, ничего тут сложного нет. В общем, ни в какой колледж я не еду. Остаюсь здесь. Мы все остаемся. Я, ребята, буду вашим опекуном. Это законно, лет мне достаточно и все такое. Деньги у нас есть, те, что на учебу отложены, – деньги от продажи дома, ясное дело, не в счет, дом-то мы не продаем. Этого мало, но я могу работу найти. Могу в ночную смену работать – когда ты, Мэтт, будешь из школы приходить, нянчить Кейт и Бо. Но, возможно, работа у меня будет в городе, так что нам будет нужна машина, часть денег уйдет на нее, но мистер Левинсон нам присмотрит подержанную, он обещал. Я ему сказал, что ты в университет хочешь, а он: надо попросить в папином банке ссуду, там нам пойдут навстречу. Без стипендии, само собой, никуда, но ты же у нас гений, тебе ее заработать плевое дело, так? Да и рано пока об этом думать. Главное, мы остаемся здесь. Так что большое спасибо за все ваши хлопоты, тетя Энни, но они нам без надобности. А всех родных поблагодарите от нас, хорошо?

Воцарилось молчание.

Бо указала на миску с яблочным пюре. «Дай!» – сказала она и причмокнула. Никто не обратил внимания.

Мэтт спросил:

– Так ты не едешь в колледж?

– Не еду.

– Остаешься здесь? Ты не будешь учителем?

– Не больно-то мне и хотелось. Это мама с папой хотели.

Люк встал, усадил на стул Бо, взял тарелку и принялся накладывать себе свинину. В голове у меня гудело, будто там поселился пчелиный рой. Тетя Энни застыла неподвижно, сцепив на коленях руки, опустив взгляд. Веки у нее до сих пор были красные.

– Дай! – выкрикивала Бо, подпрыгивая на стуле и вытягивая шею, чтобы заглянуть в миску с яблочным пюре. – Дай!

Мэтт отрезал:

– Нет уж, спасибо.

Люк уставился на него:

– Что?

– Знаю, для чего ты это затеял. Нет уж, спасибо.

– Что ты несешь?

– А каково было бы тебе на моем месте? – спросил Мэтт. Он был весь белый как простыня. – Если бы я отказался от законного места в университете, чтобы ты мог поступить, – как бы ты себя чувствовал? И как бы ты жил после этого?

Люк ответил:

– Ты тут вообще ни при чем, это все ради Бо и Кейт. А еще потому, что я сам так хочу.

– Так я тебе и поверил! Ты это затеял из-за вчерашних слов Кейт.

– Да плевать я хотел, веришь ты или нет. Вот стукнет тебе восемнадцать, можешь забрать свою долю и свалить в Тимбукту, мне все равно.

Он навалил себе в тарелку еды, подхватил Бо, пересадил на пол, а сам сел за стол и принялся есть.

– Дай! – кричала Бо. – Дай… пюре!

Люк взял со стола миску и поставил перед нею на пол.

Мэтт взмолился:

– Тетя Энни, скажите ему, что так нельзя!

Я непонимающе уставилась на него. Люк предлагает спасительный план, а Мэтт его отвергает. Как тут поверить брату? В голове не укладывается. Лишь спустя годы я поняла, как отчаянно желал он того, что предлагал Люк, – не только для себя, но и для нас с Бо – и как тяжело и больно было ему от того, что не может он принять этот дар.

Он повторил:

– Тетя Энни! Скажите ему!

Тетя Энни пристально разглядывала блюдо с мясом. Вздохнув, она сказала:

– Люк, к сожалению, Мэтт прав. Ты поступаешь благородно, очень благородно, но, боюсь, ничего не выйдет.

Люк метнул на нее взгляд, не отвлекаясь от еды. Из-под стола доносилось чавканье Бо.

– Слышали бы тебя сейчас родители – гордились бы тобой, – сказала тетя Энни. И улыбнулась Люку. Лицо у нее было бледное, застывшее, как у Мэтта. Вот что еще я поняла лишь спустя годы – как тяжело пришлось тогда тете Энни. Она хотела все устроить так, как будет лучше для нас, – ради брата, а еще, думаю, потому, что привязалась к нам вопреки всему, что ей пришлось из-за нас пережить, – а возможности были ограничены. Наверняка она понимала, что жертва Люка стала бы ответом на все вопросы, понимала она и мучения Мэтта. А главное, видела, что Люк сам по-настоящему не представляет, на что идет.

– Ты же не потянешь, Люк, в том-то все и дело. Странно, как мистер Левинсон не понимает. Ну да, конечно, ведь он мужчина.

Люк поднял взгляд, продолжая жевать.

– Он не знает, какой тяжелый это труд, детей растить. Это же беспрерывная работа, без выходных. У тебя не получится и этим заниматься, и зарабатывать столько, чтобы всех вас прокормить. Даже с нашей помощью. Я имею в виду, постоянно.

– Мэтт будет помогать, на каникулах работать.

– Даже с помощью Мэтта тебе не справиться. Ты не представляешь, что это такое, Люк. Тебе неоткуда знать. В эти дни я старалась тебе помогать с девочками, а хозяйство я веду уже тридцать лет.

– Да, но вы к детям не привыкли, – возразил Люк. – Ну а я привык.

– Ошибаешься, Люк. Одно дело с ними жить, другое – за них отвечать. Заботиться о них. Обеспечивать всем необходимым, много-много лет. Это ежедневная, неустанная работа. Ради бога, да одна только Бо – каторжный труд!

– Да, зато мы с ней прекрасно ладим, – ответил Люк. И вспыхнул. – Я не говорю, что вы с ней не ладите. Я о том, что со мной ей проще. Я точно справлюсь. Будет нелегко, понимаю, но соседи помогут и все такое. Как-нибудь да выкрутимся. Справлюсь, куда я денусь!

Тетя Энни выпрямилась и в упор посмотрела на Люка. В тот миг я уловила в ней сходство с отцом, он делал точно такие же глаза, если видел, что спор зашел слишком далеко и пора закругляться. И заговорила она тоже по-отцовски:

– Люк, тебе неоткуда знать. Первое время все будет хорошо, но чем дальше, тем труднее. Соседи не смогут вечно вам помогать. Мэтт уедет, и останешься ты один с двумя детьми на руках. И поймешь, что жизнь свою променял на…

– Это моя жизнь, – ответил Люк. – Имею право ею распоряжаться, я сам так хочу.

Сказал он это решительно, дерзко, упрямо, но вилку отложил, запустил обе руки в волосы. Он тоже увидел в тете Энни отца.

Тетя Энни сказала:

– Это сейчас ты так хочешь. А через год все может измениться, но свой шанс ты уже упустишь. Ты уж прости, Люк, не могу тебе позволить…

Речь ее оборвал другой звук – тонкий, пронзительный. Всхлип. Я услышала, будто со стороны, свой плач. Оказалось, рот у меня разинут, глаза лезут из орбит и я рыдаю, рыдаю. Все смотрели на меня в упор, а я дрожащими губами с трудом пыталась выговорить:

– Ну пожалуйста… ну… ну… ну пожалуйста…

Часть вторая

8

Когда от сына Мэтта пришло приглашение, ночью мне плохо спалось. Сны были путаные, обрывочные, про дом, про работу, и лишь под утро – очень яркий, что вспоминался потом весь день. Будто Мэтт и я – уже взрослые – лежим на берегу пруда и смотрим, как скользит по воде изящная, стремительная водомерка в поисках добычи. Она замерла прямо у нас под носом, так что видны были ямочки на поверхности воды у нее под лапками. Мэтт сказал: «На воде есть что-то вроде пленки, Кейт. Это называется поверхностное натяжение. Вот почему водомерка не тонет».

Я была потрясена: это же такая элементарщина, а он мне растолковывает! Я исследую вещества, снижающие поверхностное натяжение. Это моя специализация. «Знаю, – отвечала я мягко. – А возникает оно потому, что у воды сильное межмолекулярное сцепление. Молекулы воды полярны, положительно заряженные атомы водорода одной молекулы притягиваются к отрицательно заряженному атому кислорода другой. Это называется водородная связь».

Я взглянула на Мэтта – все ли ему понятно? – но он смотрел в воду. Я ждала-ждала, но он так ничего и не сказал. И тут прозвонил будильник.

Была суббота. После обеда я собиралась с Дэниэлом на выставку, а потом – ужинать с его родителями. Но сначала надо было проверить большую стопку лабораторных работ, и я встала, сбегала в душ, сварила кофе и все это время не могла отделаться от неприятного осадка, что оставил сон. Я позавтракала миской кукурузных хлопьев, стоя у окна кухни и любуясь видом на такое же окно напротив, а кофе взяла с собой в тесную гостиную, она же столовая, где на столе меня ждала стопка тетрадей. Нет на свете тоскливей занятия, чем проверка лабораторных работ. Пишут их сразу после эксперимента, пока у студентов все свежо в памяти, тут-то и видишь, сколько всего они не поняли, – прямо слезы на глаза наворачиваются. Должность старшего преподавателя я получила меньше года назад, но работа со студентами уже вгоняет меня в тоску. Зачем люди поступают в университет, если им неинтересно учиться? Видимо, идут сюда за легкой жизнью, пить-гулять, а знания приложатся.

Я прочла первую работу и не уловила смысла, пришлось перечитать. И лишь с третьего раза я поняла, что, как ни печально, дело тут не в студенте, а во мне. Я отложила работу, пытаясь определить, что за чувство оставил сон, и внезапно поняла: стыд.

Казалось бы, глупость несусветная – стыдиться того, что натворил во сне. На самом деле я ни за что бы не стала поучать Мэтта. В этих вопросах я очень щепетильна, даже работу свою никогда с ним не обсуждаю, потому что пришлось бы упрощать, а это, на мой взгляд, было бы оскорбительно. Может быть, он бы этого и не заметил, но я-то замечаю.

Я вновь занялась лабораторными. В одной-двух работах чувствовалось стремление к точности и хотя бы поверхностное знакомство с научными методами. Пять-шесть были настолько унылы, что так и тянуло внизу приписать: «Бросайте курс». Оставалось проверить еще две работы, и тут позвонили в домофон. Нажав на кнопку, я вернулась к столу.

– Уже заканчиваю, – сказала я Дэниэлу, когда он, отдуваясь, вырос на пороге.

Ему всего тридцать четыре, а одышка как у старичка. Располнеть ему не грозит, он от природы щуплый, но худой – еще не значит здоровый. Я вечно на него ворчу, а он серьезно кивает и поддакивает: да, надо больше двигаться, следить за питанием, высыпаться. Полагаю, эту тактику – скажи «да» и пропусти мимо ушей – он усвоил с детства. Его мать (профессор Крейн с факультета изящных искусств), что называется, особа властная, а отец (профессор Крейн с исторического факультета) даст ей сто очков вперед. Дэниэл ловко управляется с обоими: поддакивает и делает по-своему.

– Есть кофе, – сказала я. – Угощайся.

Дэниэл принес из кухни кружку, пристроился рядом и стал читать работы, заглядывая мне через плечо.

– Такой ужас, что в голове не укладывается, – посетовала я. – Без слез не взглянешь.

Дэниэл кивнул:

– Как всегда. Зачем ты их сама проверяешь? А ассистенты на что?

– А как иначе узнать, все ли поняли студенты?

– А зачем тебе знать, все ли они поняли? Смотри на них как на стадо слонов, бредущее мимо. – Он вяло махнул, будто вслед уходящему стаду.

Это он, конечно, рисуется. О студентах Дэниэл печется точно так же, как я, а то и больше. Он говорит, что я слишком серьезно ко всему отношусь, мол, не стоит их так опекать, пусть сами о себе заботятся. На самом же деле со студентами он нянчится больше меня, только воспринимает это спокойнее.

Я проверяла работы, Дэниэл ходил из угла в угол, потягивал кофе, брал в руки то одно, то другое – повертит и ставит на место. Он «лапальщик», так его называет мать, все-то ему нужно потрогать. Уже много лет она собирает красивые безделушки и вынуждена держать их под замком в стеклянных шкафах, чтобы спасти от «лапанья».

– Это кто, твой родственник?

Я оторвалась от работы. Дэниэл держал в руке фотографию Саймона, я и забыла, что оставила ее на диване.

Я ответила:

– Племянник.

– Есть в нем что-то от той важной старой дамы, что в спальне у тебя висит. От твоей прапрапрапрабабушки.

– Всего одно «пра».

Я вдруг напряглась. Где же я оставила приглашение? С припиской Мэтта: Если хочешь, приезжай не одна. И оно тоже там, с фотографией? Видел ли Дэниэл?

– У вас у всех такие чудесные волосы?

– Подумаешь, светлые, что тут особенного?

Он, должно быть, что-то уловил в моем голосе – глянул на меня с любопытством и отложил фотографию.

– Извини. Просто увидел ее здесь, и бросилось в глаза фамильное сходство.

– Ага, – отвечала я небрежно, – понимаю. Все говорят, что мы похожи.

Так видел он приглашение или нет?

* * *

Дэниэл, кстати, с родителями меня познакомил почти сразу, в первый же месяц. Мы пришли к ним на ужин. Дом у них и впрямь под стать выдающимся ученым – особняк прошлого века, с табличкой на стене, в квартале от университета, под названием Профессорский городок. Всюду картины – подлинники, не репродукции – и скульптуры. Мебель старинная, добротная и блестит по-особому, как будто ее раз в неделю заботливо натирали не меньше ста лет кряду. В той среде, откуда я родом, такую изысканность не одобряют, считают признаком суетности. Но, по-моему, думать так – тоже разновидность высокомерия, и мне их дом показался скорее интересным, чем вычурным.

И все равно вечер вышел неуютным. Обстановка мне понравилась – ужинали мы вчетвером в столовой с темно-красными обоями, за овальным столом, где свободно уместились бы человек десять, – а вот родителей Дэниэла я, напротив, побаивалась. Оба они говорливые, оба заядлые спорщики, постоянно друг другу противоречат, так что в воздухе искрит от возражений, опровержений и колкостей. То один, то другой из них нет-нет да и вспоминал, что мы рядом, замирал в разгар атаки, делал озабоченное лицо, говорил что-нибудь наподобие: «Дэниэл, плесни-ка Кэтрин еще вина» – и вновь бросался в бой.

Мать Дэниэла то и дело говорила: «Кэтрин, отец Дэниэла хочет вас привлечь на сторону такого-то». И, косясь на меня, поднимала соболиную бровь, ожидая, что я посмеюсь – дескать, ну и болван такой-то! На ней невольно задерживаешь взгляд – высокая, худощавая, с серебристой сединой в волосах, коротко подстриженных сзади, а впереди падающих на лицо острым косым клином.

Отец Дэниэла – ростом он пониже, но от него исходит тяжеловесная сила и яростный, едва сдерживаемый напор – в ответ улыбался и вытирал салфеткой рот, а взгляд у него был как у снайпера, наметившего цель. Жену он называл «достопочтенный доктор». «Достопочтенный доктор пытается вас завербовать в свои союзники, Кэтрин. Не поддавайтесь, логика не на ее стороне…»

Я сидела, слушала, отвечала, если требовался ответ, а про себя гадала, по какой прихоти природы у этой пары родился Дэниэл, само добродушие и миролюбие.

Дэниэл между тем, не обращая на них внимания, налегал на рагу из оленины. Меня потрясла его смелость, как он вообще отваживается кому-то их показывать, будь у меня такие родители, виду бы не подавала, что мы знакомы, и я ждала, что наедине со мной он за них извинится. Но так и не дождалась. Он как будто считал их вполне обычными. И предполагал, что я буду относиться к ним хорошо или хотя бы терпимо, ради него. И в самом деле, стоило мне узнать их поближе, они мне стали даже нравиться, только в небольших дозах. Оба меня привечают, и мне с ними интересно. Да и не мог бы у совсем уж кошмарных людей родиться Дэниэл, пусть даже по прихоти природы.

Однако Дэниэл принимал как данность, что надо меня с ними познакомить. Если у тебя появился близкий человек, положено ввести его в свой семейный круг. После той первой встречи мы собирались вместе довольно часто, примерно раз в месяц, то у них дома, то в ресторане в центре города. Или они звонили Дэниэлу, или он сам говорил: пора наведаться в Военное министерство, так он их называл. Он, само собой, не сомневался, что я тоже рада буду их видеть. Я и была рада.

Но и он, в свой черед, от меня ждал того же. При том что родные мои далеко, он все равно удивлялся, мягко говоря, что я до сих пор не позвала его с собой домой. Это я знала с его же слов, еще за месяц до того, как пришло приглашение от Саймона.

Мы ужинали с друзьями – коллегой с кафедры и его молодой женой, – и они рассказывали о своем первом семейном Рождестве. Сочельник они провели с его родными, а Рождество – с ее; никому такой расклад не понравился, да еще и с места на место им пришлось ехать сто миль в метель. Они пытались нас развеселить, но на меня их рассказ навел тоску. Дэниэл на обратном пути был необычно молчалив, и я решила, что и он того же мнения. Я, кажется, сказала: что ж, хотя бы у них есть повод посмеяться, а Дэниэл ответил: гм… И, помолчав с минуту, спросил:

– Кейт, куда мы движемся?

Я думала, он спрашивает, куда мы едем, к нему или ко мне. Он снимал квартиру под самой крышей развалюхи в полумиле от университета. Там сумрачно, все обшарпанное, окна крошечные, а низенькие толстые батареи жарят так, что форточки не закрываются круглый год, зато там есть где повернуться, не то что в моей коробчонке, так что обычно мы ездили к нему. Я ответила:

– К тебе?

Он был за рулем. Мне всегда нравился его профиль – как у добродушного ястреба, но сейчас, в прерывистом свете встречных фар, он выглядел непривычно серьезным. Взглянув на меня, он поправил:

– Я про другое.

От его голоса у меня екнуло сердце. Дэниэл не склонен преувеличивать. Жизнь он воспринимает с юмором или стремится создать о себе такое впечатление, поэтому, о чем бы ни шла речь, тон у него всегда мягкий, чуть шутливый. Так было и на этот раз, но за внешней легкостью угадывалось что-то другое, непонятное. Я сказала:

– Прости. А про что?

Помолчав, он ответил:

– Знаешь, что мы с тобой вместе уже больше года?

– Да. Знаю.

– Но вот в чем дело. Мне кажется, мы… топчемся на месте. Я не представляю, как ты относишься к… да ко всему, что ни возьми. И не знаю, важны ли для тебя наши отношения.

– Да, – поспешно заверила я, глянув на него.

– Насколько важны? Более-менее? Очень? Крайне важны? Нужное подчеркнуть.

– Крайне. Крайне важны.

– Уф, прямо камень с души свалился.

Он помолчал, молчала и я. Застыла напряженно, стиснув руки на коленях.

– Только вот… по тебе незаметно, понимаешь? Не видно, что они для тебя важны. Я, честное слово, не был уверен. О чем, к примеру, наши разговоры? О работе. О друзьях, о коллегах – тоже в основном в связи с работой. Ложимся в постель, и там все замечательно, но и после любви всегда говорим про завтрашнюю работу. Работа важна, спору нет. Но это не единственное в жизни, согласна?

Он остановился на красный свет и впился взглядом в светофор, будто ища там ответ на свой вопрос. Я тоже уставилась на светофор.

– Мне до сих пор кажется, что я тебя почти не знаю. – Он повернул ко мне лицо, растянул губы в улыбку. – Хочу узнать тебя по-настоящему. Мы вместе больше года – думаю, уже пора. Ведь ты… не знаю, как бы тебе объяснить… между нами точно… – отведя от руля одну руку, он рубанул ладонью воздух, словно провел вдоль стены, – барьер. Преграда. Как будто ты выпускаешь на волю лишь часть себя… Не знаю. Не знаю, как это выразить словами.

Он снова глянул на меня, снова через силу улыбнулся.

– Но меня это тревожит, всерьез тревожит, так и знай.

Загорелся зеленый, мы тронулись.

Мне стало страшно: неужели и правда на душе у него такое творится? При мысли, что Дэниэл решил уйти, меня охватил самый настоящий ужас – сама от себя не ожидала.

Поймите меня правильно, я никогда в жизни не думала, что смогу полюбить. Не допускала для себя такой возможности. Считала, что мне не вынести накала чувств. Когда я «открыла» Дэниэла – если можно так выразиться, – мне просто-напросто казалось чудом, что он есть на свете. Я не копалась ни в своих чувствах, ни в его – боялась, наверное, что если привяжусь слишком сильно, то он исчезнет. Те, кого я люблю и в ком нуждаюсь, почему-то исчезают из моей жизни. По той же причине я не позволяла себе думать о будущем – о нашем будущем, просто надеялась, что все будет хорошо.

Все это я осознала лишь задним умом, а в то время еще не понимала. Не задумывалась, куда мы движемся, крепнут ли наши чувства, меня эта мысль даже пугала. Я полагалась на судьбу – либо сложится, либо нет, и от меня тут мало что зависит. Надеялась на лучшее. Это все равно что вести машину с закрытыми глазами.

Я не знала, что ему ответить, как объяснить подоходчивей. Сердце щемило от страха. Я сказала:

– Дэниэл, я не мастер… говорить о таких вещах. О любви и так далее. Но это не значит, что я бесчувственная.

– Понимаю. Но не только в этом дело, Кейт.

– А в чем еще?

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

– Ты могла бы меня посвятить и в другие стороны твоей жизни. В то, что тебе дорого.

Он не стал просить: познакомь меня с родными, но ясно было, этого он, кроме всего прочего, и добивается. Для начала, чтобы я взяла его с собой домой, познакомила с Люком и Бо. И с Мэттом. Однако для меня это было немыслимо, в том-то вся и беда. А почему, я и сама не знала. И до сих пор не понимаю до конца. Я не сомневалась, что они друг другу понравятся, и все равно с ходу отвергала эту мысль. Словом, бред. Бред, твердила я себе.

Дэниэл свернул в какой-то закоулок, затормозил у бордюра. Не знаю, сколько мы там простояли; мотор работал вхолостую, в ветровое стекло с шорохом ударялись снежинки.

Я сказала:

– Попробую, Дэниэл. Постараюсь, обещаю.

Он кивнул. Я все ждала от него каких-то слов – в знак, что он понял, – но он так ничего и не сказал, включил скорость и довез меня до дома. С тех пор прошел уже месяц, и об этом разговоре мы больше не вспоминали. Но это так и осталось между нами, никуда не делось.

И я знала, о чем он подумает, если увидит приглашение от Мэтта. Он решит: вот и представился случай, и будет прав.

Фотографию Саймона он положил на стол, бережно, будто понял, насколько она мне дорога. И, видя его чуткость, я готова была его пригласить, тут же, несмотря ни на что. Но мне все вспоминался сон, перед глазами стоял Мэтт, и я вдруг живо представила их встречу. Улыбки, рукопожатия – все как наяву. Мэтт спросит, как добрались, а Дэниэл ответит: отлично, красивые у вас тут места. Мэтт спросит: «Вы в университете преподаете, да? Кейт говорила, микробиологию…» И от возмущения я аж задохнулась. Склонилась над лежавшей передо мной работой, а во рту остался горький металлический привкус.

– Кейт?

Я нехотя подняла взгляд. Дэниэл хмурился, недоумевал. Дэниэл Крейн, самый молодой профессор кафедры зоологии, стоит посреди моей гостиной и хмурится, потому что одна-единственная мелочь в его жизни далека от идеала!

Хотелось сказать ему: тебе все так легко досталось. Играючи. Хоть ты и много работал, но тебе всю дорогу везло, и спорим, ты об этом даже не задумываешься. Ты умен, не отрицаю, но, прямо скажем, по сравнению с ним ты самый обычный. Ей-богу. По сравнению с Мэттом.

– Ты чем-то расстроена?

– Нет, – ответила я. – А что?

– Вид у тебя…

Я ждала, что он скажет, но он молчал. Потягивал кофе, не спуская с меня глаз. Нет, не могу, подумала я. Не могу, и все тут. Если он увидел, тем хуже для меня, ну да ладно.

Я сказала:

– Почти готово, – и вернулась к работе.

9

Недавно я ездила на конференцию в Эдмонтон с докладом о воздействии пестицидов на экосистемы непроточных водоемов. Конференция была не из престижных, зато на обратном пути мы совсем низко пролетали над севером Онтарио, ради одного этого стоило поехать. Меня потрясли просторы – огромные, незаселенные. Кругом на целые мили ни следа человека – скалы, леса, озера, прекрасные, безмолвные, недоступные, словно Луна. И вдруг мелькнула внизу сероватая линия, петляет среди пустоты, вьется мимо озер, болот, гранитных утесов. А дальше, словно воздушный шарик на ниточке, – небольшой прогал у озера. А в нем поля, россыпь домиков и светло-серые нити, связывающие их. Ближе к центру – церковь с невысоким шпилем и почти правильным квадратом кладбища, а рядом, посреди вытоптанной игровой площадки, школа.

Не Воронье озеро, конечно, но очень похоже. Дом, подумала я.

И добавила про себя: а все же крепкие мы были ребята!

И это не о нас одних, а обо всех тех, кто не боялся жить вдали от людей, среди этих молчаливых просторов.

Так или иначе, с тех пор при мысли о доме я часто вижу его с высоты. Нарезаю над ним круги, навожу фокус, различаю все больше деталей и наконец вижу нас, всех четверых. Чаще всего я почему-то представляю нас в церкви. Два мальчика и две девочки сидят в ряд, Бо не такая послушная, как была бы при маме, но вполне ничего, остальные тихие, сосредоточенные. Одежда, возможно, у нас грязновата, а обувь нечищеная, но с высоты не разглядеть.

Странно, что я всегда вижу нас вчетвером, ведь вместе мы были только в первый год, а потом остались без Мэтта. Но этот год был, разумеется, самым важным, вместил в себя больше событий, чем все мое детство.

* * *

Тетя Энни пробыла с нами до середины сентября. Ее всеми правдами и неправдами убедили, что распада семьи мне не пережить, и пришлось ей согласиться с планом Люка отказаться от колледжа и «растить девочек». Скрепя сердце она смирилась и осталась, пока мы не втянулись в школьную жизнь, а потом уехала к себе домой.

Помню, как мы подвозили ее до станции на нашей новой машине (подержанной). В этом не было необходимости, махнули бы поезду на нашем повороте, но Мэтт и Люк, видимо, решили проводить ее с подобающими почестями. Помню поезд, огромный, черный, пыхтящий, как пес. Помню, как завороженно смотрела на него Бо. Люк держал ее на руках, а она, взяв в ладошки его лицо, поворачивала ему голову в сторону поезда – смотри, смотри!

Тетя Энни так и не успела нам сказать «до свидания». Когда пришла пора садиться в вагон, она во второй раз повторила, что назначает меня «главной по письмам», и в третий – чтобы мы звонили, если что, и довольно резво вскарабкалась по лесенке, что выдвинул ей проводник. Мы смотрели, как она идет по вагону, а следом проводник тащит чемодан. Тетя Энни села у окна и помахала нам – задорно, по-детски, пошевелив пальцами. Мне запомнилось, как она машет, улыбается, а по щекам текут слезы, – одно не вязалось с другим. Слезы – ерунда, как бы говорили ее жест и улыбка. И мы, не замечая ее слез, как будто они отдельно, а тетя Энни отдельно, хмуро помахали в ответ.

* * *

Помню дорогу домой, все мы вчетвером сгрудились впереди – Мэтт за рулем, Люк с Бо на коленях, я между ними. Все молчали. Когда свернули на подъездную дорожку, Люк глянул на Мэтта и сказал:

– Ну, приехали.

Мэтт отозвался:

– Угу.

– Тебя все устраивает?

– Еще бы.

Однако выглядел он озабоченным и не очень довольным.

А Люк? Люк был отчаянно весел. Он похож был на воина, что идет на славную битву, зная, что Бог на его стороне.

* * *

Запомнился тот день и еще кое-чем, с отъездом тети Энни это не было связано. Тот случай почти сразу забылся, лишь спустя годы я о нем вспомнила и еще позже осознала все его значение.

Дело было вечером, после ужина; Мэтт и я мыли посуду, а Люк укладывал Бо.

Тетя Энни оставила нам дом в столь безупречном порядке, что аж больно смотреть. Перед отъездом она натерла до блеска всю мебель, вымыла окна, перестирала все, что в доме было, начиная с занавесок и кончая последней тряпицей. Она успела хорошо изучить Люка и понимала, что многим вещам суждено долго не знать ни воды, ни мыла; вдобавок, беспокоясь о нас, тетя Энни шла на сделку с Богом: чем лучше она снарядит нас для новой жизни, тем лучше Он обязан нас охранять. Уговор дороже денег.

Ну так вот, мы с Мэттом стояли посреди надраенной кухни, мыли кастрюли, и без того блестящие, и вытирали их посудными полотенцами, выстиранными, прокипяченными, накрахмаленными и отглаженными до состояния глянцевой бумаги. Зашел Люк, а с ним Бо в пижамке первозданной чистоты, Бо попросила пить. Люк плеснул ей стакан сока из холодильника и, дождавшись, пока она допьет, взял ее на руки и велел пожелать нам спокойной ночи. Обращался он с ней строго, с самого начала давая понять, кто здесь теперь главный, а Бо так радовалась своей якобы победе над тетей Энни, что позволяла ему пока что тешиться властью.

– Пожелай спокойной ночи рабам на галере, – сказал Люк.

Бо смотрела в окно. Она повернула голову, послушно улыбнулась мне и Мэтту, но тут же указала на полутемное окно:

– Там!

Сумерки еще не совсем сгустились. На кухне у нас горел свет, но очертания деревьев не успели окончательно раствориться в темноте. А если приглядеться, то видна была тень человека – чуть поодаль от дома, на фоне ночного леса, будто обступившего дом со всех сторон. Мы выглянули, и тень дрогнула, скользнула прочь.

Мэтт нахмурился:

– Кажется, Лори Пай.

Люк кивнул. Шагнул к двери, открыл, позвал:

– Эй, Лори!

Тень шевельнулась и осторожно выступила вперед. Люк пересадил Бо на другое плечо, распахнул пошире дверь.

– Как дела, Лори? Заходи, не стесняйся.

Лори застыл в нескольких шагах от двери.

– Не-а. Я и тут постою.

– Заходи, – повторил Люк. – Хочешь соку или еще чего-нибудь? Чем тебе помочь?

Мэтт и я тоже встали у порога, Лори оглядел нас, сверкнув темными глазами. И сказал, помотав головой:

– Да ладно, ничего. – Повернулся и ушел.

Вот и все.

И на наших глазах он вновь слился с деревьями. Мэтт и Люк переглянулись. Люк осторожно прикрыл дверь.

– Странно, – заметил Мэтт.

– Думаешь, что-то случилось?

– Кто знает.

Больше мы об этом не вспоминали. Мэтт и я домыли посуду, Люк уложил Бо, на том и кончилось.

Теперь мне кажется, Лори надеялся поговорить с Люком или Мэттом. Не знаю, что еще могло привести его к нам. За пределами семьи ближе Мэтта и Люка у него никого не было, много лет они работали бок о бок на отцовских полях, кому же еще довериться, как не им?

Но если на то пошло, не могу представить, чтобы Лори Пай с кем-то беседовал по душам. Вижу перед собой его белое как мел лицо, будоражащие глаза и не верю, что он мог произнести те слова, которые ему так надо было сказать.

Разве что – кроме этого, ничего в голову не приходит – его занесло к нам почти случайно. Решил пройтись и очутился рядом с нашим домом, но даже это подразумевает, что он, вольно или невольно, искал собеседника.

Ну так вот, он заглянул в сумерках в наше окно. Наблюдал. Догадываюсь, какое мы произвели впечатление. Груз на плечах Мэтта и Люка, беспомощность Бо, мое безутешное горе – все было от него скрыто. А увидел он чистоту и порядок в доме, мирную, уютную семейную картину, – увидел, что мы живем-поживаем, помогаем друг другу, старший держит на руках младшую. Словом, перед ним предстала идиллия. Ну и как тут зайдешь и расскажешь, что за ужас творится у тебя в семье? Если бы Бо плакала, или Мэтт и Люк ссорились, или даже не будь мы там все вместе, в сияющей чистотой кухне, то он бы, наверное, решился. Просто вечер он выбрал не тот.

* * *

В городе для Люка с его необычным графиком не нашлось никакой работы, зато он устроился в лавку Маклинов. Вряд ли супругам Маклин в самом деле нужна была помощь. Лавку они держали уже двадцать лет и до сих пор отлично управлялись сами. И все-таки они предложили Люку у них поработать часа по два-три в день, и никому из нас в голову не пришло, что они делают нам доброе дело.

Странная это была семья – и все вместе, и каждый в отдельности. Если в одном конце комнаты поместить самых разных детей, а в другом родителей и попробовать угадать, кто чей, то про Салли ни за что не подумаешь, что она дочь Маклинов. Во-первых, оба они были низенькие, неприметные, а Салли рослая, с огненно-рыжими волосами. Во-вторых, супруги Маклин оба слыли тихонями, а Салли, особенно в ранней юности, – совсем наоборот. Чего стоят одни ее позы и жесты – как она стояла подбоченясь, выпятив грудь, чуть задрав подбородок… Я уверена, совсем не этим языком тела изъяснялась миссис Маклин, а мистер Маклин вряд ли его понимал.

Вдобавок они отличались любовью к детям. Стоят они, бывало, вдвоем за длинной темной стойкой, занимавшей ползала, и если заходит ребенок, оба так и сияют от счастья. Им бы десяток детей, но Салли была у них одна. Родилась она, когда обоим уже перевалило за сорок, – по сравнению с родителями наших сверстников они были пожилые. Наверное, много лет «пытались», но безуспешно, а потом, как водится, когда они давно уже смирились с бездетностью – решили, видно, что такова воля Божия, – появилась Салли. Сюрприз, как говорится. И, надо думать, сюрпризы она им преподносила и дальше.

Итак, Люк стал работать у Маклинов. Не помню, что я думала на этот счет. Скорее всего, я вообще об этом не думала. Впрочем, в лавке мне нравилось – точнее, нравилось когда-то ходить сюда с мамой раз в неделю за покупками. Это был старый амбар из неструганых досок, с грубо сколоченными полками вдоль стен, до самого потолка набитый всякой всячиной; чего там только не было – фрукты и овощи в корзинах всех размеров, нарезанный хлеб, консервированная фасоль, изюм в пакетиках, вилы, мыло, мотки шерсти, мышеловки, резиновые сапоги, кальсоны, туалетная бумага, скалки, ружейные патроны, писчая бумага, слабительные пилюли. Мама давала мне часть списка покупок (написанного печатными буквами, очень четко, чтобы я могла прочесть), и я, прохаживаясь по рядам, находила все нужное и складывала в корзину. Мы с мамой то и дело сталкивались, улыбались, она спрашивала, заметила ли я, скажем, изюм или персики в сиропе. А потом мы с корзинами шли к прилавку, где мистер Маклин складывал наши покупки в пакеты, а миссис Маклин писала толстым черным карандашом цены, и оба все это время радостно мне улыбались.

Люблю вспоминать эти наши вылазки, они из тех редких минут, когда нам с мамой удавалось побыть вдвоем.

Теперь за прилавком магазинчика Маклинов водворился Люк, хоть он и был скуп на улыбки. Работал он с понедельника по пятницу, с четырех, когда возвращался из школы Мэтт, до шести, когда закрывалась лавка. В понедельник вечером он задерживался дольше – ездил на грузовике Маклинов в город за товарами, потом расставлял их по полкам.

Иногда с Люком увязывалась и Салли. Зная дальнейшие события, я рискну предположить, что подсаживалась она к нему слишком близко, а на ухабах хваталась за его бедро, чтобы не упасть. Что чувствовал при этом Люк, можно догадываться. Все то, что полагалось, вдобавок растерянность от сознания своего положения.

По субботам Люк работал на ферме Кэлвина Пая с утра, а после обеда его сменял Мэтт. Насколько я знаю, о странном приходе Лори ни разу больше не говорили. Кэлвин загрузил бы Люка работой хоть на шесть дней в неделю, но Люк твердо решил не бросать меня и Бо на чужих людей. Многие из соседей предлагали забирать нас к себе домой на полдня, однако и он, и Мэтт были резко против. Бо объявила чужакам войну, да и со мной было непросто. Я замкнулась в себе, и для всех было очевидно: чем меньше меня беспокоить, тем лучше.

Для Мэтта нянчить нас означало ходить с нами на пруды, и пока позволяла погода – а в тот год бабье лето растянулось чуть ли не до конца октября, – мы почти ни дня не пропускали. Кстати, отличное лекарство от душевной боли, очень рекомендую. Вода завораживает, даже если не интересуешься ее обитателями. Как-никак здесь зародилась жизнь, всем нам вода была колыбелью.

Лишь одно омрачало для меня наши вылазки – встречи с Мэри Пай на обратном пути. К тому времени я успевала устать, проголодаться, рвалась домой, вот и ходила вокруг Мэтта кругами, с досады пиная шпалы, пока Мэтт с Мэри болтали. Я не понимала, о чем таком важном им надо говорить, что нельзя обсудить в субботу, когда Мэтт на ферме. Оба были с грузом – Мэри с покупками, Мэтт с Бо на плечах, увесистой, словно мешок с песком; по-хорошему, обоим скорей бы домой. А они стояли навьюченные, переминаясь с ноги на ногу, и болтали о всяких пустяках. Тянулись минуты, я рыла в песке ямки носком туфли, от нетерпения грызла ногти. Наконец Мэтт говорил: «Ну, мне пора», а Мэри отвечала: «Да», и они болтали еще минут десять.

Однажды Мэри неуверенно спросила:

– Как ты, Мэтт… держишься?

Тогда все нас об этом спрашивали, а отвечать полагалось: спасибо, все в порядке. Однако на этот раз Мэтт заколебался. Я глянула на него – он смотрел вбок, вглубь леса по ту сторону насыпи. Потом вновь повернулся к Мэри и ответил с улыбкой:

– Еле-еле.

Мэри невольно всплеснула руками, хоть и держала покупки. Мэтт пожал плечами, снова улыбнулся и повторил:

– Ну, мне пора.

* * *

Теперь мне кажется, что смерть наших родителей тяжелее всех перенес Мэтт. По всеобщему мнению, самый тяжкий удар пришелся на меня, но я сомневаюсь. Я могла опереться на Мэтта, а он – ни на кого. В начале сентября ему исполнилось восемнадцать, и все считали – как окружающие, так и он сам, – что он уже взрослый, не пропадет.

Надеюсь, мы с Бо служили ему утешением. И не сомневаюсь, было у него и другое утешение, пруды. Я уверена, его поддерживала мысль о непрерывности жизни. О том, что чья-то смерть не означает конец всему живому. О том, что смерть – тоже часть круговорота.

А Мэри… Теперь мне кажется, Мэтт находил утешение и в этих кратких беседах с нею.

10

Без рассказа о Паях тут не обойтись. Почти все из того, что мне о них известно, я узнала от старой мисс Вернон, когда помогала ей на каникулах полоть грядки. Возможно, память ее подводила, зато она всему свидетель, знала их семью с самого начала, от Джексона Пая, – словом, источник вполне надежный. Конечно, не об одних Паях шла речь, вся история Вороньего озера и его первопоселенцев разворачивалась передо мной на этих грядках с морковкой и фасолью. Я работала, а мисс Вернон рассказывала, и чем дальше продвигалась я вдоль рядов, тем громче ей приходилось орать, и наконец она не выдерживала: «Да передвинь же ты наконец стул, ради бога! Как мне до тебя докричаться?» И я спешила к ней, помогала встать и двигала стул вдоль дорожки между грядок, чтобы ей удобно было рассказывать.

Джексон Пай, по ее словам, отличался острым умом. Помню, как она спросила однажды, приглядывалась ли я к дому Паев. Сначала я не поняла, к чему она клонит, ведь дом Паев я видела миллион раз, но после нашего разговора специально пошла посмотреть на него повнимательней. Дом был большой, деревянный, в стороне от дороги. Спереди он выглядел, как выразилась мисс Вернон, «добротно» – большие подъемные окна справа и слева от входа, просторная красивая веранда, огибавшая дом с трех сторон. Рядом с домом Джексон посадил три березы, летом они давали тень, зимой защищали от ветра. Хорошо, наверное, сидеть здесь летним вечером, слушать, как шелестят на ветру березы, отдыхать от дневных забот. Как видно, для этого и задумал Джексон веранду, да только не верится, что он и вправду здесь сиживал. Да и вообще не припомню, чтобы кто-то хоть раз тут сидел. Отдых – это не по части Паев.

По справедливому замечанию мисс Вернон, дом был далеко не заурядный, тем более если учесть, что строил его полуграмотный фермер. Дома для Джени и Вернонов проектировал тоже он и постарался на славу.

– В голове он держал картину будущего дома, – рассказывала мисс Вернон. – И построить мог точь-в-точь как представлял. Ох и умный он был! И хозяин рачительный. Землю он выбрал подходящую. Знаешь ведь, ферма Паев здесь лучшая. Вода там нигде не застаивается, и почва хорошая для наших мест. Лучше, чем у нас. И чем у Джени. Он мог бы здесь развернуться, кабы не расплевался со всеми своими мальчишками. Фермер без сыновей как без рук, сама понимаешь. Девчонки – это совсем не то. От некоторых есть прок, но большинство просто-напросто не тянут. Фермерство – тяжелый труд. Где тебе знать! (И это после того, как я два часа махала тяпкой у нее в огороде под палящим июльским солнцем!)

– Сколько у него было детей? – спросила я. Не все ее рассказы о былых временах я слушала с интересом, детей волнует будущее, а не прошлое, но о Паях разговор особый. Всех интересуют катастрофы, а у меня к тому времени были еще и личные причины для любопытства.

– Семеро. А ты работай, не отвлекайся. Пусть каждый своим делом занимается, ты будешь полоть, а я – рассказывать. Так вот, детей было семеро – пять мальчиков и две девочки. Девочки были двойняшки, но обе умерли маленькими. От чего, не знаю, я и сама тогда маленькая была. Может, от скарлатины. Словом, обе умерли.

А мальчики… сейчас расскажу. Норман был старший. Старше меня намного. Он сбежал. Я же тебе рассказывала, да? Провалился однажды зимой на озере под лед, выбрался, а домой не пошел, боялся отца. Второй был Эдвард. Эдвард малость туго соображал. Миссис Пай его тяжело рожала – может быть, оттого он и родился отсталым, не знаю. Но грамоте он так и не научился, и отец прямо-таки бесился от его тупоумия. Орал на него благим матом, а Эдвард стоит как баран и не понимает за что.

Однажды он просто взял да и ушел, прямо посреди отцовской ругани. Развернулся и был таков, будто все эти годы голову ломал, что к чему, а тут раз, и понял: лучше уже не будет. И только его и видели.

Эдвард был второй. Третий был Пит, слыхала о нем? Питер Пай. Все его, ясное дело, дразнили Питером Пайпером – Питер Пайпер, парикмахер, покупал печеный перец[2], – доводили его, наверно, до белого каления. Но, сдается мне, были у него заботы и посерьезней. Еще бы.

Мисс Вернон клацнула зубами, сгорбилась на стуле, вглядываясь в прожитую жизнь. Я всегда дивилась, до чего длинное у нее прошлое, сколько она всего пережила.

– Хочешь лимонаду? – вдруг спросила она.

Я кивнула.

– Так сбегай принеси.

Когда я к ней приходила, то первым делом готовила литровый кувшин лимонада и ставила в пахучий старый холодильник. Как пройду несколько рядов – пора нести стаканы, а выпьем несколько стаканов – пора вести мисс Вернон в уборную, да поживей.

– О чем мы говорили? – спросила она, когда мы допили лимонад и я передвинула стул поближе к редиске.

– О сыновьях Джексона Пая.

– Ах да. На чем я остановилась?

– Вы начали про Пита рассказывать.

– Пит. – Мисс Вернон кивнула. – Верно. – И посмотрела на меня внимательно. Глаза были у нее водянистые, мутные, и все равно казалось, что она зорче других.

– Мне нравился Пит, очень нравился. И я ему. – Она лукаво глянула на меня. – Ты-то молоденькая, не веришь. Думаешь, я всю жизнь была такой. – Мисс Вернон зашамкала челюстью, будто жвачку жевала. Она смахивала на лошадь – старую-престарую кобылу с обвисшей шкурой и щетинистой мордой, почти без ресниц. – Славный он был паренек. Добрый, весь в мать. Хорошая была женщина, жаль ее. Странное дело, все Паи женщин выбирать умели. Хоть и верится с трудом. Но Пит в нее уродился. Тихий, добрый, да еще и умница. В школе мог бы хорошо учиться, кабы его оттуда не забрали. Но он быстрее остальных смекнул, что умному человеку здесь не место. Сказал мне, что уезжает. Сказал, в Торонто собирается, звал с собой. Я не знала, как быть.

Она снова умолкла, погрузилась в воспоминания. И, глядя на нее, я почти представила ее молодой. Свежей, хорошенькой – вот она смотрит тому парнишке в глаза, – и хочется с ним уехать, и страшно покинуть дом. Разрывается на части, гадает, что ее ждет, если поехать и если остаться.

– Я не поехала, испугалась. Мне ведь было всего пятнадцать. Сестра моя, Нелли, была на год меня моложе, мы с ней жизни друг без друга не мыслили, мне бы и в голову не пришло ее бросить, даже ради Пита.

Она застыла молча. Наконец шевельнулась, посмотрела на меня:

– Лет тебе сколько?

– Пятнадцать.

– Значит, ты, наверно, меня поймешь. Ты бы уехала с каким-нибудь парнем, если он тебе нравится? То есть прямо сейчас. Взяла бы да уехала?

Я покачала головой. Про себя я давно уже решила, что никогда не уеду ни с каким парнем. Уеду сама, когда буду готова. Это я точно знала. И этого добивалась. Вот куда шли деньги, что платила мне мисс Вернон, – на мой личный счет, «университетский». Спасибо Люку, это он постарался, притом что деньги ему и самому пригодились бы. В школе я училась прилежно, была самой старательной. В компании меня не тянуло, я никогда не была своей среди девчонок, зато занималась я с увлечением. Гуманитарные предметы – языки, история, изобразительное искусство, музыка – давались мне тяжело, но я старалась как могла. Естественные науки я любила, особенно биологию. Разве могло быть иначе? Оценки по всем предметам у меня были хорошие. Люк внимательно проверял мой дневник и только диву давался. «Ты точь-в-точь как Мэтт», – сказал он однажды. Но он заблуждался. Я-то знала точно, что по способностям до Мэтта недотягиваю.

– Дай-ка мне редиску, – попросила мисс Вернон. – Очень хочется.

Я протянула ей редиску покрупнее.

– С виду хорошая. Если хочешь, и ты угощайся.

Я отказалась, редиска с лимонадом не очень сочетается.

– Всем нам приходится выбирать. И поди пойми, то ли ты выбрал, что надо. Теперь-то уж поздно жалеть. Итак, Пит. Трое разбежались, двое остались. Вот несчастная мать, семья на ее глазах разбредалась. Семерых родила, а осталось двое. Вряд ли те, что разъехались, хоть строчку ей написали, не те это люди. Как сквозь землю провалились.

Ну так вот, остались двое, Артур да Генри. Они меж собой решили не уезжать что бы там ни было – чтобы ферму унаследовать. Ферма большая, работы там на двоих хватит, и труда они вложили столько, что жалко бросать.

А время-то идет, подросли мы с Нелли и Паями-младшими – Артуру, поди, уже лет двадцать. А нам с Нелли не все равно, что с ними дальше будет, нам замуж за них охота.

У мисс Вернон вырвался смешок, похожий на кудахтанье.

– Ты, верно, удивляешься, я ведь только что сказала, что мне Пит нравился. Но Пита я долго ждала, вдруг вернется, хоть в глубине души и знала, что нет, и к девятнадцати годам понимала: время поджимает. Что до женихов, выбирать на Вороньем озере было особо не из кого. Скажешь, и сейчас не из кого? Но в те времена было куда хуже. На всю округу три семьи, а до Струана день пути, не наездишься. У Фрэнка Джени мальчишек целый выводок, да только в семье у них все как на подбор страхолюдные. Нехорошо так говорить, но что правда, то правда. Бледные все, худосочные. Хорошие ребята, но в юности этого мало. Во всяком случае, нам с Нелли было мало. Сказать по правде, мы и не задумывались, что они за люди, Паи-младшие. Мы себе уже в уме картинку нарисовали, как мы, Нелли и я, хозяйничаем в хоромах, что построил старик Джексон. Воображали, как ужин на кухне готовим, да все с шутками-прибаутками, яблочные пироги в пять утра печем, чтобы в дневную жару у плиты не стоять, как в огороде возимся, за скотиной ухаживаем, – словом, все то же, что и наша мать делала, только вместе веселей. И дети будут у нас одногодки, будут вместе расти, не различая, кто им мать, а кто тетка. Все-то мы предусмотрели! Представляли, как сидим вечерами на просторной красивой веранде, с шитьем на коленях, болтаем о том о сем, и мужья наши рядом, свои разговоры ведут…

Мисс Вернон умолкла, мысленно рисуя картину, и вдруг фыркнула:

– Дурынды, одно слово! Изображали взрослых из себя, а у самих один ветер в голове. – Она досадливо сцепила пальцы, скрюченные, с распухшими суставами. Семьдесят лет прошло, а ей все стыдно за свою юношескую глупость. Она сердито глянула на меня с другого конца овощной грядки и сказала сурово: – Не то что ты, юная мисс Моррисон. Догадываюсь, в голове у тебя сплошь дельные мысли. Не перебор ли? Делай-ка лучше глупости, пока молодая. В жизни не только хорошие отметки важны, сама понимаешь. Не только ум.

Я промолчала. Меня злило, когда она говорила обо мне. Неделю назад она заявила, что вид у меня вечно недовольный, пора бы уже простить тех, кто меня так разобидел, и жить спокойно. Я так разозлилась, что ушла не попрощавшись и денег не взяла.

А сейчас она что-то бубнила под нос, глядя, как я пропалываю грядку с редиской. Жара стояла адская. Я была босиком, раскаленная черная земля обжигала ноги, приходилось пальцами ковырять ямки и вставать в них. За спиной у нас, в кустах, стрекотали цикады, пели свой гимн солнцу.

– Сбегай-ка принеси еще лимонаду, – сказала мисс Вернон, голос ее не успел смягчиться. – И печенья. И присядь, перекусим. День сегодня жаркий.

Я пошла к дому. Дом мисс Вернон мне не нравился, хоть Джексон Пай и спроектировал его на совесть. Слишком он был тихий, сумрачный, и пахло там мышами и ветхостью. Я сполоснула стаканы, налила лимонаду, достала жестянку с печеньем, посмотрела, что внутри. С корицей – значит, от миссис Станович. Сметанные коржики приносила миссис Митчел, квадратики с финиками и изюмом – миссис Тэдворт. Не нас одних, Моррисонов-младших, опекали добрые женщины с Вороньего озера. Я поставила стаканы на жестянку с печеньем, как на поднос, и отнесла в огород. Села рядом с мисс Вернон на выжженную траву, и мы жевали печенье с корицей и слушали цикад, покуда не улеглась наша досада на прошлое и друг на друга.

– На чем я остановилась? – спросила наконец мисс Вернон.

– Вы с сестрой решили выйти замуж за Генри и Артура Паев.

– Ха! – воскликнула она. – Верно. Так и есть.

Она выпрямилась, прищурилась и, оглядев грядку и дальний лес, обратила взор в прошлое. Теперь она смотрела на него строго и честно, без девичьих фантазий.

– Мы на этом прямо-таки помешались, Нелли и я. Без всяких причин – они за нами не увивались, ничего подобного. Заигрывали изредка, вот и все. Да мы их и не знали как следует. Странно, мы ведь росли бок о бок, ближе никого не было. Но они на ферме горбатились с утра до ночи, чуть ли не с тех самых пор, как ходить научились, где же им время-то свободное взять? Да и неразговорчивые они были. Из них один Пит и поговорить любил, и поразмышлять. О Генри и Артуре мы с Нелли знали лишь то, что они холостые да видные. У них в роду все мужчины красавцы, как на подбор. Да ты и сама знаешь. В детстве худые, нескладные, а вырастали высокие, статные, волосы густые, темные, а глаза… Нелли говорила, глаза у них бездонные, как у самого Господа Бога, особенно у Артура с Генри – дивные карие очи. И здоровяки оба, выше отца. Выше наших братьев.

Мисс Вернон вздохнула.

– Словом, такой был у нас план, у меня и Нелли, охомутать Паев. Мы рады были, когда узнали, что они решили на ферме остаться. Но старика Джексона мы не учли. Вроде бы он должен был образумиться, так? Трех сыновей разогнал – больше половины своих работников, – на его месте всякий бы понял, что дальше так не пойдет, надо оставшихся хоть немного уважать. Но ему хоть кол на голове теши.

В ту зиму поручил он им расчищать землю – деревья рубить, подлесок сводить, пни корчевать. Работа адова. Братья мои помогали, так уж у нас повелось, все друг другу помогали, и они рассказывали: приходят они с утра – Паи уже вовсю работают, а как соберутся вечером домой – те и не думают уходить, а старик Джексон на них орет без передыху. И вот как-то раз, ближе к вечеру, напустился Джексон на Генри, не помню уж почему, и Генри бросил работу, застыл столбом, набычился. А потом положил топор, подошел к отцу – помнишь ведь, все они были верзилы. Ну так вот, схватил он Джексона за шею.

Мисс Вернон поднесла руку к горлу, попыталась стиснуть скрюченные артритом пальцы.

– Вот так. Да и поднял его на воздух. Прижал спиной к дереву, да так и продержал минуту-другую, Джексон только ногами дрыгал да повизгивал. Братья мои говорили, было бы смешно, не будь оно так страшно. А Генри глянул на Артура – тот стоял чуть поодаль, с моими братьями, и даже пальцем не пошевелил, чтоб отцу помочь, – да и говорит: «Арт, ферма твоя». Выпустил отца и зашагал прочь. Забрал из дома свои пожитки и в тот же вечер ушел, той же дорогой.

Она снова вздохнула, уронила руки на колени.

Я взяла из жестянки печенье, протянула ей, но мисс Вернон покачала головой, и я съела его сама. Старалась не хрустеть, надеясь, что если ее не спугнуть, то она продолжит рассказ, и она продолжила. В голосе ее, однако, сквозила усталость, будто ей тяжело было нести груз воспоминаний.

– Генри я себе предназначила, – сказала она. – Уж и не помню, как мы с Нелли их поделили, но Генри был мой. Сам-то он об этом ни сном ни духом, даже проститься не зашел. Я представляла, как бредет он по дороге, проторенной Питом, след в след. Как и Эдвард, и Норман, разумеется, – четыре цепочки следов, все на юг ведут, ни одна обратно не тянется, – но думала я о Пите. Помню, как сказала про себя: прощай, последняя моя надежда!

Помолчав, она снова фыркнула, на сей раз не презрительно, а, пожалуй, с горьким смирением.

– И досталась ферма Артуру, – заключила она.

И снова умолкла, зашамкала. Я испугалась, что рассказ окончен, и, чуть выждав, спросила:

– А Нелли? Женился на ней Артур?

– Я как раз к этому веду. – Она пронзила меня взглядом. – Потерпи немного. История длинная, все силы выматывает.

Этого-то я и боялась, что она выдохнется, не станет продолжать. А так хотелось узнать все, что случилось на этой злополучной ферме. Терпения у меня не было ждать до завтра. А вдруг она ночью умрет или ее хватит удар и язык отнимется? И я никогда не узнаю, чем кончилось. Я смутно догадывалась, что это была бы катастрофа. Что-то мне говорило: если я узнаю все, выясню, что произошло с теми поколениями Паев, то смогу перенестись в прошлое, исправить их историю, задать ей иной курс, чтобы она не пересеклась с нашей.

И я боролась с соблазном. Так и тянуло поторопить ее, спросить: а что дальше? Мы обе забыли, что я должна полоть огород. Так и сидели – она на стуле, я на траве возле ее ног, – а жаркий день мало-помалу сменялся вечерней прохладой.

– А потом… – Она клацнула зубами, мысленно возвращаясь в прошлое. – Потом умерла миссис Пай. Вот так. Пневмония. Вскоре после ухода Генри. А месяца через два Артур сделал Нелли предложение. Я в это время была на кухне, в окошко на них глядела. Они стояли во дворе, у амбара. Я поняла, о чем речь, по одному взгляду на Нелли, так она ерзала да всем телом пожималась. Даже со спины видно было, как она рада. Выразительная была у этой девчонки попка. Разумеется, она ответила «да». Только отец наш ответил «нет». Мол, против Артура он ничего не имеет, но на этой ферме рано или поздно кого-нибудь прихлопнут, не место там его дочери. И точка. Нелли через год сбежала со странствующим проповедником. Об этом успею еще рассказать, это уже другая история, и поделом ей.

И остались Джексон с Артуром вдвоем. Ходят слухи, что за три года до смерти отца Артур с ним и вовсе разговаривать перестал, да только поди это докажи – а за ужином? Откуда им знать, что Артур не говорил: «Передай соль» или «Куда ты девал нож для хлеба?» Одно знаю, то-то Артур радовался, когда старика Джексона схоронили! Это я точно говорю, я ведь на похоронах была. У Артура рот так и расплывался в улыбке, всю службу напролет. Не удивлюсь, если он вернулся, когда все ушли, да и сплясал босиком на могиле!

А на другой день вскочил в седло и пустился той самой дорогой, а через полтора месяца вернулся с молодой женой.

Я с тревогой глянула на мисс Вернон. Во мне нарастало предчувствие, дурное, почти зловещее, как если бы в глубине души я знала с самого начала, чем дело кончится. Как будто я родилась с этим знанием, но только сейчас оно вышло на свет.

Мисс Вернон кивала, словно понимала мои чувства и разделяла их.

– Ну так вот, приехала молодая миссис Пай, – продолжала она. – Славная девчушка. Глазищи огромные, синие. В сущности, на мать Артура похожа.

Зажили они с Артуром в большом сером доме. На весь дом одни, ну чем не новая жизнь? Через год родила она ребенка, еще через год – второго. Всего шестеро, три мальчика и три девочки, – в самый раз. И все бы хорошо. Да только вот… угадай что. Разругался Артур со всеми. До единого. Девчонки замуж повыскакивали, едва выросли из пеленок, лишь бы из дома вырваться, понимаешь? Куда они уехали, не знаю, только ни одна не вернулась. И двое из мальчиков тоже ушли. Той самой дорогой, что и дядья их…

Мисс Вернон покачала головой, прищелкнула языком.

– То-то все женщины в семье у них, должно быть, дорогу эту невзлюбили! Будто там знак висел: «Назад ходу нет». Как в той сказке, что нам в детстве рассказывали. Про то, как гора детей пожирала, – ну, знаешь, там еще про крыс.

Я кивнула.

– Так как же она называлась? Все названия у меня из головы вылетают. Злит меня это, сил нет.

– «Гамельнский крысолов».

– Да, так. Детей всех поглотила эта гора. Вот и миссис Пай, верно, так казалось. И всем женщинам в их семье. Все уходят, той самой дорогой…

Я представила ту дорогу, белесую, пыльную, ничем не примечательную. Выход, спасение. Мне и самой хотелось уйти по ней прочь, но даже тогда – а в то время меня вконец заели обида и злоба, бедная мисс Вернон видела меня с самой неприглядной стороны, – даже тогда я знала, что хочу этого не так сильно, как Паи-младшие.

– Ну так вот, остался один сын. Угадай кто.

Я перебирала в памяти поколения, сопоставляя ее рассказ с тем, что знала до сих пор, и тут меня осенило: это он, больше некому.

– Кэлвин?

– Он самый. Кэлвин Пай. Он-то и остался. Сдается мне, отца он ненавидел лютее, чем любой из них. И боялся его сильнее. И все-таки остался, из упрямства. Тяжко ему, видно, приходилось. Худенький он был, малорослый. Только годам к восемнадцати окреп, а до этого тяжело ему давалась работа. И Артур на него орал без перерыва…

Я мысленно рисовала всех героев ее рассказа, но, хоть убей, не могла вообразить Кэлвина мальчишкой, перед глазами стоял Лори. Лори, невысокий, щуплый, с утра до вечера надрывался он в поле, а от отца всегда – всегда! – слышал лишь ругань.

– Он никогда не отвечал, – продолжала мисс Вернон, и я не сразу сообразила, что речь о Кэлвине. – Даже когда вырос. Не решался. Боялся. Стоял молча и слушал, глотал обиды. Обида его и выжгла изнутри.

Значит, хоть чем-то они отличались. В детстве в Лори тоже тлел подавленный гнев, но когда он подрос, то все-таки ответил. Да как ответил!

Мисс Вернон не умолкала:

– А потом умерла его мать. Дай бог памяти… сколько же было тогда Кэлвину… двадцать один, двадцать два. Умерла, стоя у плиты – делала соус. Никогда ни на что не жаловалась. Весь обед сготовить успела, только соус остался. Знаю, потому что обряжать ее помогала. Соус весь ко дну сковородки пришкварился, никто из мужчин не додумался с плиты ее снять. Я умаялась отскребать.

Никто из нас так и не понял, почему же Кэлвин остался. Думали, уйдет. Не знали, что ферма ему так нужна. А он остался. Может, ждал смерти отца, да просчитался. Артур был крепкий, лет восемнадцать еще продержался. Посуди сама, каково это, восемнадцать лет бок о бок жить и работать – и ненавидеть друг друга до дрожи. Как представлю, так кровь стынет.

Мисс Вернон мотнула головой, снова прищелкнула языком.

– Дела семейные, – сказала она. И заерзала на стуле. Я испугалась, как бы она не запросилась в уборную. Вдруг она потеряет нить именно сейчас, в последнюю минуту, почти дойдя до событий, о которых знаю и я? Но нет, она продолжала: – На чем я остановилась?

– Остались Артур и Кэлвин вдвоем.

– Да-да. Так все и было. Вдвоем на весь огромный старый дом, и главное их дело – друг друга ненавидеть. Ох и навострились они, должно быть, под конец! Повторенье – мать ученья. Наконец Артура хватил кондрашка. Стоял он посреди поля сахарной свеклы, орал на Кэлвина да и грохнулся замертво. Можно сказать, со злости помер, для всех большое облегчение.

Она снова умолкла.

– Так сколько же было Кэлвину лет, когда он освободился наконец? Посчитай-ка, я всякий раз сбиваюсь.

– Тридцать девять – сорок.

– Примерно так. Немолодой уже. Но это ничего, зато наконец свободный человек, хозяин хорошей фермы. И что, по-твоему, дальше? Угадай.

Я сглотнула, от нараставшей тревоги перехватило дыхание. Я ответила:

– Поехал в Нью-Лискерд и вернулся с женой?

Мисс Вернон кивнула:

– Молодец, угадала. Уловила закономерность.

Мы посидели еще, вслушиваясь в тишину. Цикады уже смолкли. Сколько себя помню, пыталась подкараулить этот миг – расслышать, как последняя цикада допоет последнюю ноту дня, но ни разу не удавалось. И вот лес застыл в напряженной тишине – ждал, когда на смену дневным голосам придут ночные.

– Мне бы еще печенья, – попросила мисс Вернон.

Я протянула ей одну штучку, и она принялась жевать, медленно, роняя на платье крошки. И продолжала с набитым ртом:

– Тоже славная была женщина, только как звали ее, забыла. Все Паи в женщинах знали толк. Как же ее звали? Ты, верно, помнишь.

– Элис, – ответила я.

– Да, Элис. Славная была женщина. Начинала бойко, как и все они. Печенье пекла для церковных праздников, вступила в общество рукоделия. Одно время даже, кажется, в церкви на органе играла. Да, точно, играла, но скоро бросила, Кэлвин запретил – мол, репетиции время отнимают. Сменила ее Джойс Тэдворт, хоть той медведь на ухо наступил. Слушать ее было сплошное мучение…

Мисс Вернон вглядывалась в сумрак леса, вспоминая фальшивые аккорды. Помолчав с минуту, она сказала рассеянно:

– Элис не всегда удавалось выносить ребенка. На каждые роды – по два выкидыша, вот бедняжка. Потому родила всего троих. Вечно имена их из головы вылетают. Но ты-то знаешь, про них тебе не нужно рассказывать.

Мне вспомнилась Рози. Она была как чахлый росток, что проклюнулся случайно у чьего-то порога, – тоненький, прозрачный, все его топчут, не дают распрямиться. Я вдруг живо представила, как она отвечает с места, сидели мы за соседними партами, и стояла она совсем близко ко мне. Были мы тогда шестилетки, первоклашки. Мисс Каррингтон задала ей вопрос, а отвечать полагалось стоя. Но Рози ни слова не могла вымолвить. Стоит и молчит, и минуту спустя я заметила, что ее трясет. Мисс Каррингтон сказала ласково: «Рози, ты же точно это знаешь. Попробуй». Вдруг что-то тихонько зажурчало, запахло мочой, и я увидела, как возле ног Рози расползается лужица. С тех пор мисс Каррингтон зареклась ее спрашивать.

Вот такая была Рози. А еще была Мэри. Вспомнилась ее любимая поза – если она ничего не держала в руках, то обнимала себя, схватившись за локти, будто зябла, даже в жару. И голос ее, тихий, робкий, слишком уж робкий, меня всегда это злило. Помню, как она разговаривала с Мэттом и меня передергивало от звука ее голоса.

И Лори, принимавший на себя львиную долю отцовского гнева. Я не представляла в те времена, как ему живется. Такое мне и в страшном сне не приснилось бы. Я замечала только, что он никогда не смотрит людям в глаза, а если все-таки заглянет, то так и хочется отвести взгляд.

Мисс Вернон шевельнулась, вздохнула. И спросила:

– А теперь ты мне вот что скажи. Ты же у нас умная, должна знать. Откуда у мужчин-Паев такая ненависть к родным детям? Три поколения подряд – откуда такое берется? Дурная кровь? Или просто не умеют иначе? Ведь не по-людски это. Мне не понять, хоть убей.

– Не знаю.

– Вот так-то. Где тебе знать! Не настолько ты умная. Да и никто не знает.

Мы замолчали. Со стороны леса наползала тень, вот-вот накроет нас. Я прихлопнула комара, ощутив прохладу своей ладони.

– Вот так-то, – сказала мисс Вернон. – А остальное ты, думаю, знаешь. Лучше даже, чем я.

Я кивнула. Остальное я знала.

Мисс Вернон смахнула с подола крошки скрюченной старческой рукой.

– Насобирать вам к ужину каких-нибудь овощей? – предложила я.

– Фасоли. Но сперва в уборную меня отведи. Давно пора.

И мы двинулись к уборной, мисс Вернон и я, а история Паев растворилась в прохладном вечернем воздухе, словно туман над озером.

11

Когда мисс Вернон рассказала мне о Паях, мне было пятнадцать. В те годы я была уже способна, хотя бы отчасти, понять подспудный смысл ее слов, задаваться про себя вопросами, связать эту историю с тем, чему я была свидетельницей. Терпимости или сочувствия мне это не прибавило, зато хотя бы в голове прояснилось. Узнай я эту историю в семь лет, для меня это был бы звук пустой. Во-первых, для маленького ребенка все в мире крутится вокруг него. Что ему соседские трагедии или дрязги? Главное для него – выжить, а самые важные люди – те, кто ему в этом помогает. Разумеется, и познание – тоже важная задача, отсюда и неуемное любопытство детенышей, но выживание превыше всего, и у меня в тот год все силы уходили на то, чтобы выжить – или, по крайней мере, сохранить душевное равновесие.

В тот ужасный год, как и все годы учебы, в школу я каждый день ходила вдоль насыпи. Этот путь был кратчайший; проселочная дорога петляла, а рельсы шли прямо. Вообще-то сейчас меня удивляет, до чего они прямые, а в детстве я об этом не задумывалась. Если строителям дороги встречалось на пути препятствие, его взрывали, сносили, забрасывали землей или строили над ним мост, смотря что требовалось.

Я видела этих людей на старых фотографиях, на героев они не похожи. Стоят, опершись на кирки, сдвинув шапки на затылок, улыбаются в камеру гнилыми зубами. Почти все невелики ростом, худощавы, жилисты, мускулы не выпирают. По многим видно, что в детстве они недоедали. Зато упорства и живучести им было не занимать.

Просека, что прорубили они, была втрое-вчетверо шире путей и за много лет заросла полевыми цветами и травами – кипреем и ваточником, золотарником и дикой морковью, колокольчиками и козлобородником, – и каждое утро я шла по насыпи как по лугу. К сентябрю уже созревали плоды. Идешь – и коробочки осыпают тебя семенами, к одежде цепляются репьи. Бывали дни, когда дружно лопались тысячи коробочек ваточника, десятки тысяч крохотных залпов раздавались вдоль путей, словно салют. В такие дни я шла сквозь облака шелковистого пуха, а утренний ветерок носил их, точно клубы дыма.

Этой дорогой я ходила будто во сне – все видела, но ничего не воспринимала. Точно так же и в школе: мисс Каррингтон объясняла нам арифметику, грамматику, историю или географию, а я слушала с вежливым вниманием, но ни слова не улавливала. Смотрела, как льются в окна класса косые солнечные лучи, а в них пляшут пылинки. Или слушала, как с грохотом пересыпают в вагонетки сахарную свеклу для отправки на юг. Железная дорога пролегала рядом со школьным двором, а ветка, где ждали очереди на погрузку вагоны, была прямо напротив школы. Были там и весы, и бункер – деревянная развалюха в виде перевернутой пирамиды, – и длинная конвейерная лента из металла и резины, которую направляли в вагон под углом. Весь сентябрь по разбитой грунтовке за железнодорожными путями громыхали фермерские грузовики и ссыпали в бункер свеклу с грохотом, от которого вздрагивала мисс Каррингтон. А потом включался конвейер, и свекла сыпалась в гулкое нутро вагонеток, сначала по одной, потом с ровным рокотом. В прежние годы я этого шума не замечала – привыкла спустя неделю школьной жизни; под этот грохот мы росли, он служил фоном нашей жизни, как и плеск волн. А в тот год он меня будто околдовал. Я слушала как зачарованная, и глухой однообразный стук западал мне в самую душу.

* * *

Мисс Каррингтон увязалась однажды со мной домой. Спросила:

– Можно тебя проводить, Кейт? Давненько я твоих красавцев-братьев не видала. Как думаешь, не будут они против, если я зайду?

Дело было, наверное, в начале октября. Дни стояли теплые, но по вечерам быстро темнело и холодало.

Вдоль путей я с мисс Каррингтон не пошла – она была в длинной юбке, еще не хватало ей репьев нацеплять. До дома мы шли как все, по дороге, хоть и была она длинная и очень пыльная. Мисс Каррингтон рассказывала мне про свои родные места, родом она была тоже из фермерской общины, только покрупнее нашей и поближе к городу. Дом у них был большой, они держали лошадь.

Мисс Каррингтон рассказывала:

– И братья у меня тоже есть – трое. А вот сестер нет. Тут ты меня обскакала.

И она улыбнулась. Волосы у нее были небрежно собраны на затылке и перехвачены синей лентой. Хорошенькой назвать мисс Каррингтон было нельзя – костистая, долговязая, и лицо слишком уж длинное, – зато глаза чудесные, большие, темно-карие, и волосы тоже темные, с рыжинкой, на солнце отливают золотом.

Люка и Бо мы застали возле дома, они развешивали белье, хоть уже вечерело и солнце больше не припекало. Мэтт еще не вернулся – часа в четыре он доезжал автобусом до поворота, а дальше шел пешком. Увидев мисс Каррингтон, Люк замер, оставив подгузник болтаться на одной прищепке, сгреб в охапку Бо и вышел нам навстречу. Подгузник был на вид не очень чистый – застиранный, в пятнах.

Мисс Каррингтон сказала:

– Здравствуй, Люк. Надеюсь, не помешала? Просто зашла узнать, как у вас дела.

Люк смутился, ему неловко было при мисс Каррингтон развешивать подгузники. Он ответил:

– Хмм… спасибо, все хорошо. Я тут завозился чуток… – Он указал на груду белья. – Еще утром хотел развесить, но Бо всюду нос сует.

С подгузниками он вечно тянул, откладывал допоздна нелюбимую работу.

Он поставил на землю Бо, та захныкала, потянула его за штанину, пришлось снова взять ее на руки. Свободной рукой он поправил волосы.

– Угостить вас чем-нибудь? – Он рассеянно оглянулся на дом.

– Нет-нет, – ответила мисс Каррингтон. – Я ненадолго… Просто хотела узнать, как вы тут одни управляетесь.

Люк кивнул:

– Спасибо, хорошо. Все как надо. – Он вдруг замялся. – Но знаете что, вы проходите, садитесь. Жарища на улице. Вас, наверно, жажда замучила. Есть… ммм… чай…

– Мне бы воды, – ответила мисс Каррингтон. – Было бы замечательно. Но заходить не буду. Я только посмотреть хотела, как вы живете, да переговорить кое о чем…

– А-а. – Люк встретился с ней взглядом. – Ну ладно. Ммм… Кейт, принесешь мисс Каррингтон стакан воды? Если надо… ммм… сполосни.

Я зашла в дом. Там все было вверх тормашками, особенно на кухне, на стойке гора немытой посуды, всюду объедки. Бо вывалила из буфета на пол все кастрюли и сковородки, мне пришлось через них пробираться. Я отыскала стакан, сполоснула под краном, плеснула туда холодной воды и отнесла во двор. На дне стакана белел кружок засохшего молока, но я надеялась, что мисс Каррингтон не заметит.

Они с Люком разговаривали. Люк все так же держал на руках Бо, а Бо сосала палец, сжимая той же рукой прищепку. Прищепка царапала ей щеку, но Бо хоть бы что. Она недоверчиво щурилась на мисс Каррингтон, а та внимательно слушала, что говорил ей Люк. Он задал ей вопрос, что-то про доктора Кристоферсона.

– Сомневаюсь, – ответила мисс Каррингтон. – Вряд ли он что-то может тут сделать. Думаю, со временем пройдет. Надо нам поддерживать связь. Следить, стало ли лучше…

Увидев меня со стаканом воды, она улыбнулась:

– Спасибо, Кейт. Как раз то, что надо.

– Сок, – проскулила Бо и потянулась за стаканом.

– Возьмешь ее, Кейт? – попросил Люк. – Дашь ей попить и хлеба кусочек или еще чего-нибудь перекусить? Она, считай, не обедала.

Он навьючил на меня Бо, и я еле устояла на ногах, такая она была тяжелая. Бо вытащила изо рта палец и расплылась в улыбке.

– Кэти-Кэти-Кейт, – затараторила она и показала мне свою прищепку.

Я отнесла Бо в дом, налила ей соку. Достала из хлебницы буханку, отрезала ломоть.

– Вот тебе хлеб, Бо.

Бо взяла кусок и уставилась на него с подозрением. Я подошла к окну. Люк и мисс Каррингтон все еще разговаривали. Пятый час, а Мэтт так и не вернулся. Если школьный автобус задерживался, мне всякий раз мерещились аварии – еще один лесовоз, перевернутый автобус, всюду трупы, Мэтт лежит мертвый. Но вот он, тут как тут, шагает к дому с книгами под мышкой. Вот он заметил Люка и мисс Каррингтон, поспешил навстречу. Мисс Каррингтон обернулась, просияла, дождалась, пока он подойдет. Странная получилась троица, с виду не скажешь, что это учительница с учениками, оба намного крупнее ее, особенно Люк, а мисс Каррингтон выглядит их ровесницей.

Мисс Каррингтон обратилась к Мэтту, и он кивнул. Слушая ее, он смотрел ей в лицо, потом опустил взгляд. Перехватил другой рукой учебники, задумчиво еще раз кивнул, не поднимая глаз. Мисс Каррингтон легонько всплеснула руками, Мэтт посмотрел на нее и слабо улыбнулся. Лицо Мэтта я изучила до последней черточки, не было на свете для меня роднее, и тень тревоги в его улыбке подсказала, что речь могла идти обо мне. Что они говорили? Может, я плохо вела себя в школе? Меня замутило от страха. Мисс Каррингтон несколько раз мягко журила меня за невнимательность – может быть, в этом дело? Люку-то все равно, он и сам не из внимательных. Но Мэтт… Я не боялась, что он рассердится, но боялась разочаровать его, оказаться не такой умной, какой он мечтает меня видеть.

Мисс Каррингтон что-то добавила, оба на нее посмотрели, ответили в один голос, а она улыбнулась и зашагала прочь по дорожке. Мэтт и Люк пошли к дому и на ходу о чем-то переговаривались, сдвинув головы.

– Ну, мне пора в лавку, я уже опоздал, – сказал Люк, когда они заходили в дом. – Подгузники развесишь? Она меня отвлекла.

– Ага, хорошо. – Мэтт бросил на стол учебники, улыбнулся мне и Бо. – Привет, дамы! Что новенького?

Бо отрывала от хлеба куски и заталкивала в рот. Жевала она с аппетитом, подбородок так и ходил ходуном, Мэтту она улыбнулась с набитым ртом, помахала хлебной коркой, на пол посыпались крошки.

– Я побежал, – сказал Люк. Он взял с подоконника ключи от машины, вышел, и дверь за ним захлопнулась.

Мэтт, опершись о дверной косяк, окинул взглядом захламленную кухню. Чуть погодя он сказал:

– Я вам объясню, в чем главная трудность, дамы. У Бо лучше получается мусорить, чем у Люка убирать. Вот где собака зарыта.

Он пытался нас развеселить, но хаос его удручал. Думаю, он видел тут некий символ, беспорядок в доме воплощал беспорядок в нашей жизни, подкреплял опасения, что грандиозный план Люка не сработает. А Люк ко всему относился проще. Подумаешь, кавардак, ну и что?

Но мне было тогда совсем не до того.

Я спросила:

– Что хотела мисс Каррингтон?

– Да так, спрашивала, как у нас дела. Все ведь спрашивают. Молодец она, что зашла, ведь правда?

Мэтт стал подбирать с пола кастрюли, протирать ладонью донышки и ставить одну в другую.

– А про меня спрашивала?

– Конечно, про всех спрашивала.

Губы у меня дрожали. Я пыталась их сжать поплотнее, но это не помогало. Мэтт вгляделся в меня, отставил в сторону кастрюли, подошел ко мне, обогнув Бо, которая ногой расталкивала по полу крошки, и дернул меня за косичку:

– Эй, что ж ты так расстроилась? Ничего плохого она про тебя не сказала.

– А что сказала?

Мэтт сдержал вздох, и я встревожилась, что, кроме всего прочего, еще и добавляю ему забот.

– Говорит, ты стала очень тихая, Кэти. Вот и все, ясно? И ничего плохого тут нет. Подумаешь, тихая. Это даже хорошо. Люблю тихих девушек. – Он нахмурился, глянул на Бо: – Ты меня слышишь, Бо? Люблю тихих девушек. А с болтушками с ума можно сойти.

* * *

Ночью, лежа в постели, я слушала клики пролетавших над нами белых гусей. Днем и ночью тянулись они по небу тысячами, длинными нестройными клиньями, с протяжным, печальным криком. Прощались с нами до весны.

* * *

Примерно в это время случилась драка на школьном дворе. Там часто дрались – мальчишки есть мальчишки, – но эта была особенно жестокой.

Дело было в рощице на задах школы, возле заросшего пасленом пятачка, где ребята играли в бейсбол. Будь это на открытом месте, мисс Каррингтон заметила бы вовремя, разняла драчунов, а так о драке узнали слишком поздно. Мальчишки играли тогда в бейсбол, кто-то из них увидел и отошел поглазеть. Девчонки постарше, что сгрудились за углом школы, сразу встрепенулись, примолкли, обернулись к рощице. А их заметили самые маленькие девчонки, что прыгали через скакалку на вымощенной плиткой площадке у крыльца, и, наконец, мисс Каррингтон – она проверяла диктанты, сидя на крыльце, и ее насторожила внезапная тишина.

Мисс Каррингтон встала, огляделась и поспешила к рощице. Из-за деревьев выскочил мальчик, замахал руками, и она бросилась бежать, длинная юбка развевалась на ветру. Вскоре мисс Каррингтон исчезла за деревьями, и все мы застыли в ожидании.

Но вот она появилась из рощи, а следом вышли двое мальчишек, таща под руки третьего. Тот был весь в крови, кровь из носа и рта, из уха, кровь на шее, на рубашке. Мисс Каррингтон с белым лицом пронеслась мимо нас, влетела в школу, бросив на ходу мальчишкам: «Заносите». Пострадавший был Алекс Кирби, фермерский сын, известный забияка.

Подошли и остальные ребята, оглядываясь через плечо, – сзади плелся еще один, тоже в крови. На лицах ребят испуг мешался с удивлением. Тот, что шел сзади, был Лори Пай.

Остальные мальчишки сгрудились вместе с девочками у крыльца. Лори остановился чуть поодаль, я за ним наблюдала. Все это время я стояла у стены, глядя, как другие девочки прыгают через скакалку. (Весь тот год я только тем и занималась, что смотрела на других. Рядом со мной стояла и Рози Пай – она всегда только смотрела, но наша оторванность от других не сблизила нас.)

У Лори текла из носа кровь, костяшки правой руки были сбиты. Он постоял минуты две с немым лицом, глядя на сборище у крыльца. Рози смотрела на него таким же пустым взглядом, но Лори ее не замечал.

Тут он понял, что у него с рукой, и увидел, что рубашка разодрана, свисает с плеча. Она лопнула сбоку по шву и на спине. Лори одернул ее, чуть повернулся, и я мельком увидела его спину и бок – ребра выпирали, как стиральная доска. На спине у него пестрели отметины. Небольшие, изогнутые, точно крохотные подковы. Одни лиловые, взбухшие, другие белесые, плоские. По всей спине, и все одинаковой формы – полумесяцы. Лори сложил вместе края шва, заправил рубашку в джинсы, неуклюже, одной левой, и отметин не стало видно.

Едва он успел привести себя в порядок, как появилась мисс Каррингтон. Застыла на пороге, уставившись на Лори, а нас до поры до времени словно не замечала.

– Уроки окончены, – объявила она. – Все свободны. С Алексом все в порядке, ждем доктора. А вы ступайте по домам.

И она вновь посмотрела на Лори, будто сквозь нас, лицо у нее было встревоженное. Не припомню, чтобы Лори хоть раз до этого дрался. Ребята его недолюбливали, но не дразнили – скорее, сторонились. Повторюсь, было что-то жутковатое в его глазах.

Мисс Каррингтон сказала:

– Заходи, Лори, надо нам с тобой поговорить.

Лори развернулся и зашагал прочь.

* * *

Из-за чего завязалась драка, не знаю, но наверняка Алекс Кирби первый начал. Отделался он сломанным носом и надорванным левым ухом. Наутро он уже был в школе, со страшными черными стежками вдоль уха.

Лори в школе больше не появлялся.

А то, что я видела… я так и не поняла, что это были за крохотные полумесяцы. Не уловила в них смысла, значения. Даже если бы я знала, что творилось в ту осень на ферме Паев, вряд ли я сделала бы правильные выводы. В тот год я вообще мало что замечала.

И я никому не рассказала про отметины. И конечно, теперь уже не узнать, изменилось бы что-нибудь, если бы рассказала.

12

Воскресенье, 11 октября

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. Мы все здоровы. Бо здорова. Приходила мисс Карингтон. Приходила миссис Мичел пренесла рагу. Приходила миссис Станович пренесла пирог.

С любовью,

Кейт

Воскресенье, 18 октября

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. Мы все здоровы. Приходила миссис Станович пренесла курицу. Заходила миссис Тэдворт пренесла вечину.

С любовью,

Кейт

Все эти письма хранятся теперь у меня. Тетя Энни умерла от рака год назад, и после ее смерти дядя Уильям переслал их мне. Меня тронуло, что она их хранила, несмотря на скудость слога и содержания. За несколько лет писем скопилась целая коробка, и я, перечитывая первые, ужасалась: господи боже мой, да ведь они же ни о чем! Впрочем, взявшись перечитать их снова, я представила, как их читает тетя Энни – разворачивает эти жалкие клочки бумаги, поправляет очки, разбирает мои каракули, – и стало ясно, что если постараться (а тетя Энни уж точно старалась), то между строк можно увидеть немало утешительного.

Она поняла бы, что мы не голодаем и соседи о нас не забыли. Поняла бы, что у меня хватает сил сесть и написать письмо, а у Люка с Мэттом – дисциплины, чтобы за этим проследить. Письма я писала каждое воскресенье – значит, у нас сложился определенный порядок, а тетя Энни была из тех, для кого порядок превыше всего. А изредка проскальзывали и важные новости.

Воскресенье, 15 ноября

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. Мы все здоровы. Бо здорова. Мистер Тэртл сломал ногу упал со школьной крыши. В трубе застряла дохлая ворона а он полез ее доставать. Приходила миссис Станович пренесла рисовый пуддинг и говорила что мисс Каррингтон просила Лори вернутса в школу а мистер Пай ей нагрубил. Ночью шел снег.

С любовью,

Кейт

Что касается еды, то раз в несколько дней нам привозили целый обед – то ли женщины в нашем приходе составили расписание, то ли просто каждая старалась по мере сил. Или с утра обед появлялся на крыльце, или к дому подъезжал фермерский грузовичок, а оттуда выбиралась одна из десятка фермерш с сотейником под мышкой: «Это вам, ребятки, просто мимо проезжала. Разогрейте двадцать минут на плите, на два дня должно хватить. Как вам живется? Боже мой, а Бо-то, вы посмотрите! Совсем большая!»

Надолго они не задерживались – думаю, не совсем понимали, как разговаривать с Люком. Будь на его месте девочка, или будь он чуть моложе, или не так решительно настроен все делать сам, они садились бы поболтать, а заодно давали бы немало полезных советов. Но Люк есть Люк, и они протягивали свои дары, сделав вид, будто не замечают разора в доме, и уходили.

Впрочем, было одно исключение. Миссис Станович приезжала не реже двух раз в неделю на обшарпанном грузовичке мужа – вываливалась из кабины грузной тушей и, пыхтя, взбиралась по ступенькам крыльца то с корзиной кукурузы и парой батонов, то с окороком под мышкой, то с мешком картошки. Встанет посреди захламленной кухни, широко расставив ноги, и оглядывается по сторонам – пышная грудь под шерстяным жакетом колышется, как студень, волосы кое-как собраны узлом на затылке (Господу ведь все равно, как она выглядит), а тройной подбородок так и ходит ходуном от волнения.

У нее хватало деликатности ничего не говорить Люку, хотя по ее лицу и так все было понятно. Но, завидев Бо или меня, она не выдерживала, давала волю чувствам:

– Милая, солнышко ты мое! – И прижимала меня к груди (причем исключительно меня – Бо она уже не пыталась тискать, достаточно с нее и одного раза). – Надо покоряться воле нашего любимого Господа, но иногда это тяжело – тяжело понять, тяжело постичь Божий промысел.

Иногда мне слышалась в ее голосе обида, будто говорила она не со мной, а с кем-то невидимым, но всеслышащим. Слова ее, обращенные ко мне, предназначались Богу. Миссис Станович на Него гневалась. Она считала, что, забрав у нас родителей, особенно маму, в которой она души не чаяла, Он совершил возмутительную ошибку.

* * *

– До каких пор это будет тянуться? – вопрошал Мэтт. – Вечность? День за днем, неделю за неделей, и так еще тридцать лет?

Люк бросил взгляд на кухонную стойку с остатками ветчины от Тэдвортов.

– А ветчина-то вкуснющая, – протянул он задумчиво. – Уж это ты должен признать.

Мы как раз поужинали, и Бо он уже уложил. Я сидела за кухонным столом и якобы писала слова.

– Видишь ли, не в этом дело, – отозвался Мэтт. – А в том, что нельзя нам больше подачки принимать.

– А почему?

– Не прикидывайся дурачком, Люк! Что, нам всю жизнь жить милостыней? Никто нам в няньки не нанимался, у всех свои семьи. Люди здесь, знаешь ли, не богачи.

– Но и не бедняки, – возразил Люк.

– А щука на прошлой неделе откуда взялась? Скажешь, Сумаки богачи?

– Им столько рыбы не съесть, – ответил Люк, – а столько щук и подавно.

– Что не съедят, то продадут, Люк! Деньги-то им нужны!

– И что я, по-твоему, должен был сказать Джиму? Спасибо, приятель, только ты рыбу свою забирай, потому что вы бедные? Бог с тобой, он просто зашел поболтать, прямиком с рыбалки, вот и принес рыбу! Послушать тебя, так это навсегда! А это всего лишь до тех пор, пока мы на ноги не встанем, не найдем нормальную работу. Они увидят, что нам больше не надо, и перестанут.

– Ну и сколько нам еще ждать? Когда у нас эта нормальная работа появится?

– Что-нибудь да подвернется, – невозмутимо ответил Люк.

– Эх, мне бы твою уверенность, Люк! Видно, ты что-то знаешь из первых рук, это всегда пригодится.

Люк ответил:

– Ну а тебе лишь бы себя помучить, да? Ты всегда был любитель себя изводить.

Мэтт со вздохом начал выкладывать на стол учебники.

– Да им в радость нас одаривать, – доказывал Люк. – Чувствуют себя святыми. Да и не тебе приходится с ними дело иметь. Тебя же нет, ты в школе. Это я их должен встречать у дверей и в миллионный раз голову ломать, как их благодарить. Бывают дни, когда женщины в очередь к нам выстраиваются.

Мэтт поднял на него взгляд, по лицу было видно, что он что-то затевает. Он устроился рядом со мной за столом, выбрал из стопки книгу. У нас с ним был уговор: я буду сидеть напротив и учить орфограммы, а он, в перерывах между своими занятиями, устраивать мне проверки. А когда я все выучу (точнее, когда он сдастся), то могу посидеть рядом и порисовать, пока он занимается.

Однако за работу он сразу не взялся. Расстегнул пенал, вывалил на стол карандаши и, искоса поглядывая на меня, спросил громким шепотом:

– Как по-твоему, Кейт, наш Люк красавец? Только честно. Меня интересует женский взгляд.

Я обрадовалась: раз он дразнится, значит, забыл о споре. Я не выносила их ссор.

Люк фыркнул. Он сваливал с тарелок объедки в мусорное ведро. Ведро он выносил не очень часто, так что оттуда попахивало. Работу по дому он упростил донельзя. Все овощи варились в одном котле и вываливались грудой на тарелки – так Люк экономил посуду. Одежда отправлялась в стирку, лишь став грязной на взгляд Люка. Мой школьный завтрак состоял из яблока да двух ломтей хлеба с сыром. Но не припомню, чтобы он хоть раз меня отправил в школу без завтрака, и чистую одежду всегда можно было найти, если постараться. Все самое необходимое у нас было.

– И все-таки что-то в нем есть, – продолжал Мэтт, по-прежнему шепотом. – Недаром женщины к нам толпами валят. Как думаешь, все дело в Люке? В его красоте?

Люк съездил ему кулаком. В прежние времена, когда все было хорошо, Люк частенько распускал руки – всякий раз, когда не мог ответить на очередную колкость Мэтта. Злости тут не было, не то что в их настоящих драках, редких, но ужасных. Этим способом Люк всего лишь напоминал: полегче, малявка, не то в порошок сотру! Мэтт и не думал давать сдачи, словно считал это ниже своего достоинства. Он только потирал ушибленное место и продолжал острить.

– С утра до вечера к нам очередь из прелестниц: миссис Лукас, миссис Тэдворт, миссис Станович. Все у дверей поджидают – язык на плечо, хвостами машут!

– Отвяжись, – буркнул Люк. Он начал мыть посуду, хватаясь то за одно, то за другое. Мэтт сидел за столом к нему спиной.

– Никогда не говори как Люк, – шепнул мне Мэтт. – Такие фразы в ходу у косноязычных, у тех, кто споры привык решать кулаками.

– Ну так они и этот спор решат кулаками, – сказал Люк. – Терпение у них вот-вот лопнет.

Я уже вовсю хихикала, давно со мной такого не случалось. Мэтт продолжал с каменным лицом:

– Тут такое дело, – он сурово глянул на меня, нахмурился, – говорят, кое-кто из женщин, особенно одна – имени не назову, хоть и мог бы, скажу только, что она рыженькая, – находит Люка неотразимым. До того, что не может от него отлипнуть ни на минуту. Не понимаю, чем Люк ее прельстил, но я-то мужчина. Ну а ты женщина. Что скажешь? Люк и вправду неотразим?

– Мэтт! – возмутился Люк. – Заткнись!

Люк оторвался от работы, замер, но руки по-прежнему держал в раковине.

– Мне правда интересно, – не унимался Мэтт. – Как думаешь? По-твоему, он неотразим?

– Нет, – хихикнула я.

– Мэтт… – тихо сказал Люк.

– Так я и думал. Тогда почему эта рыженькая… Ох! Эй, ты чего?

Мэтт крутанулся на стуле, стиснув плечо. Удар Люка чуть не сбил его под стол. Люк и не думал улыбаться. Он стоял возле раковины, с рук капала мыльная вода.

Мэтт поднял на него взгляд, и чуть погодя Люк сказал сердито:

– Говорю же, заткнись.

* * *

Теперь я знаю почему, до ответа додумалась лишь годы спустя. Случилось кое-что, о чем Мэтт не знал, но с тех пор говорить, тем более шутить с Люком о Салли Маклин стало опасно.

Дело было в субботу, за неделю до того разговора. Мэтт работал тогда на ферме у Паев. Осенняя пахота давно осталась позади, теперь надо было починить заборы, вдобавок Кэлвин Пай решил залить бетоном пол в амбаре, и Мэтт работал, а мы с Люком и Бо остались дома – заготавливали во дворе дрова.

За последние недели несколько раз выпадал снег и сразу таял, но все равно уже пахло зимой. Воздух был тихий, как бывает только в предзимье. Тишь стояла и на озере. Вода вдоль берега затянулась ледяной корочкой – тонкой, кружевной, в песчинках, иногда к обеду она таяла, но наутро всегда застывала вновь и становилась толще день ото дня.

Словом, пришла пора поскорей запастись дровами, и в ту субботу мы втроем принялись за работу. Люк раскалывал чурбаки, я собирала хворост, а Бо хватала из поленницы все, что складывал туда Люк, и растаскивала куда попало. Был уже пятый час, вечерело, солнце вот-вот спрячется за деревьями. Я пошла в лес наломать с поваленного дерева веток на растопку, а когда вернулась с охапкой, то застала во дворе Салли Маклин – та, прислонившись спиной к поленнице, болтала с Люком.

На Салли был толстый темно-зеленый свитер домашней вязки, оттенявший белизну кожи и рыжину волос, а глаза, подведенные черным карандашом, казались огромными. Болтая с Люком, она играла с волосами – то локон на палец накрутит, то кончик пряди во рту мусолит.

Люк поигрывал топором – то опустит обухом вниз, держась за самый конец топорища, то взмахнет им в воздухе, то проведет подушечкой пальца вдоль лезвия, проверяя остроту, и вновь сосредоточенно рубит воздух.

Салли что-то рассказывала, но, завидев меня, осеклась, на лице мелькнула досада, однако она тут же взяла себя в руки, улыбнулась мне. И говорит Люку:

– Славные у тебя сестрички. И здорово у тебя получается их нянчить. Все говорят.

– Да? – отозвался Люк. И по привычке оглянулся на Бо. Та складывала маленькую поленницу шагах в десяти от большой – сваливала друг на друга чурбаки, а те скатывались. Видно было, что она вот-вот разозлится; она приговаривала: «Вот эта, и эта, и эта», с каждым разом все громче.

– Да, – сказала Салли. – Все говорят: просто чудо какое-то. Ты ведь все сам для них делаешь, да?

– В основном, – ответил Люк, не спуская глаз с Бо.

Задержала на ней взгляд и Салли, голову она склонила набок, уголки губ приподнялись. Странная вышла улыбка, Салли будто примеряла ее перед зеркалом, как платье.

Она сказала, продолжая улыбаться:

– Какая же она прелесть, правда?

– Бо? – Люк будто не сразу понял, о ком речь.

– Вот эта, – хмуро сказала Бо, бросив сверху на поленницу чурбак величиной с себя. Поленница развалилась. – Плохая палка! – закричала Бо. – Плохая, плохая палка!

– Смотри, – сказал ей Люк. И, прислонив к поленнице топор, нагнулся к Бо. – Вот как надо складывать, видишь? С каждой стороны по большому полену, а между ними маленькие, вот так.

Бо, сунув в рот большой палец, прижалась к ноге Люка.

– Ты их и купаешь сам, и все такое? – спросила Салли, застенчиво глядя на Люка из-под ресниц.

– То я, то Мэтт, – ответил Люк. – Устала, Бо? Спать хочешь?

Бо кивнула.

Люк оглянулся, увидел меня с ветками. И попросил:

– Отведешь ее в дом, Кейт? Бо, иди с Кейт, а я тут закончу.

Бо притопала ко мне, и мы вместе пошли к дому. Я ждала, что услышу удары топора, – нет, тишина. У дверей я оглянулась. Люк стоял и болтал с Салли.

Мы с Бо зашли в дом, я помогла ей снять пальто. Пришлось вытащить у нее изо рта палец, раздалось звучное «чпок!», Бо заулыбалась и тут же сунула палец обратно.

– Хочешь попить или перекусить? – спросила я.

Бо мотнула головой.

– Почитать тебе?

Бо кивнула.

Я пошла следом за ней в нашу спальню, расчистила пятачок среди одежды, которую ни у кого руки не доходили убрать, уселась на пол возле кроватки Бо и начала читать ей вслух про трех козлят, но не успели мы дойти даже до первого козленка, как Бо засопела. Я стала просто листать страницы, разглядывать картинки, но они давно успели примелькаться. Захлопнув книгу, я надела пальто и снова вышла во двор.

Люк и Салли куда-то делись. Я пошла к поленнице искать их. На земле валялся топор. Земля вокруг поленницы была рыхлая, мягкая от опилок, как губка, и шагов моих не было слышно. Уже смеркалось, а с темнотой подкрался и холод. Мэтт мне говорил, что холод – это всего лишь отсутствие тепла, но чувства подсказывали иное. Никакое это не отсутствие, холод сам по себе. Крадется, как вор. Если не укутаешься поплотней, заберет все твое тепло, и останется от тебя пустая оболочка, хрупкая, словно панцирь мертвого жука.

Я обошла вокруг поленницы, решила, что Салли, наверное, уже дома, а Люк что-то ищет в сарае, – и вдруг увидела их. Салли прислонилась к дереву, а Люк стоял перед нею, близко-близко. Под деревьями было темно, и я еле различала их лица. И все равно я поняла, что Салли улыбается – в полумраке сверкнули зубы.

Люк упирался обеими руками в ствол дерева, почти обнимая Салли, но тут она схватила его за запястье, взяла его руку в свои ладони. Вскрикнула – видно, рука у него была ледяная – и стала согревать его ладонь в своих. Снова улыбнулась и сунула его руку к себе под свитер. Мелькнула в полутьме белая полоска кожи, Салли ахнула и, смеясь, направила его ладонь выше.

Люк сразу притих, будто даже дышать перестал. Поник головой и, кажется, закрыл глаза. Постоял так с какое-то время; Салли следила за ним широко раскрытыми глазами. И тут Люк медленно, будто нехотя, убрал руку. С минуту он не шевелился; постоял, повесив голову, упершись одной рукой в дерево. А потом – и даже в сумерках я видела, какого напряжения ему это стоило, будто могучая неведомая сила притягивала его к Салли и понадобилась вся воля, чтобы сопротивляться, – он оттолкнулся.

Видно было, как тяжело ему это далось. Тогда я, конечно, ничего не поняла, но спустя годы, когда вновь появился повод об этом задуматься, я припомнила все до мелочей. Рука, что коснулась груди Салли, безвольно повисла, точно стала без надобности, а другая рука довершила дело – уперлась в грубую темную древесную кору и оттолкнулась.

И Люк выпрямился, расправил плечи, свесил руки вдоль тела. Посмотрел на Салли, но ничего не сказал. Развернулся и пошел прочь.

* * *

Вот что видела я и чего не знал Мэтт. Вот почему Люка совсем не смешили остроты брата. Потому что Салли Маклин была не просто девушка, а дочь его хозяев, и Люк испугался. Ведь если Салли обидится, сочтет себя отвергнутой, то устроит так, чтобы он лишился работы.

Часть третья

13

В людях я не разбираюсь. Не сочтите меня высокомерной – я не говорю, что людей не понять, потому что они на меня не похожи. Я всего лишь признаю очевидное. Ясно, что нам не дано до конца постичь другого человека, вопрос в степени непонимания. Многие люди для меня полнейшая тайна. Совершенно не представляю, что ими движет. Думаю, это мой недостаток.

Дэниэл спросил однажды с присущей ему мягкостью:

– Для тебя слово «сопереживание» хоть что-то значит, Кейт?

Мы обсуждали коллегу, который недобросовестно провел исследование. Он не то чтобы подтасовал данные, но представил их, скажем так, выборочно. Репутации факультета это может повредить, и контракт ему на следующий год продлевать не стали. Я полностью одобрила такое решение. Наверняка и Дэниэл тоже, но вслух он этого признавать не спешил, и меня это уязвило.

– Я не пытаюсь его оправдать, – говорил Дэниэл, – ты просто пойми, насколько велик соблазн.

Я ответила: не понимаю, кому нужна слава, добытая нечестным путем.

Дэниэл отозвался:

– Представь, он вкалывал как проклятый, годами, и знал, что другие в той же области тоже вкалывают, напирают сзади, и уверен был, что его гипотеза в итоге подтвердится…

Я возразила: оправдание, на мой взгляд, хиленькое. И Дэниэл, помолчав, сказал:

– Для тебя слово «сопереживание» хоть что-то значит, Кейт?

Это была наша первая ссора. Впрочем, мы даже не ссорились, просто замкнулись в себе и несколько дней были друг с другом холодно вежливы.

Дэниэл кое в чем ужасно наивен. В жизни ему все легко давалось, вот он и вырос покладистым, нетребовательным – не столько к себе, сколько к другим. Его щедрость, справедливость, терпимость – на мой взгляд, прекрасные качества, но иногда он, пожалуй, заходит слишком далеко. Порой он находит для людей такие оправдания, будто и вовсе не ждет от них ответственности за их поступки. Я верю в свободу воли. Соглашусь, на нас влияет и наследственность, и среда – какой биолог с этим поспорит? – понимаю, многие наши действия заданы биологическими программами. Но уверена, внутри этих рамок у нас есть выбор. А если думать, что все мы игрушки в руках судьбы и не в силах вырваться из-под ее власти, сменить курс, – это, на мой взгляд, смахивает на самооправдание.

Впрочем, я отклонилась от темы. Вот что я хотела сказать: замечание Дэниэла про «сопереживание» меня задело, показалось несправедливым и все равно всплывало в памяти всякий раз, если кто-то творил что-нибудь вопиющее. А в феврале, когда замаячил на горизонте семейный праздник, я вновь стала вспоминать о Люке и Салли, пыталась представить, о чем Салли думала много лет назад. Что творилось у нее в голове? Зачем девушке связываться с кем-то вроде Люка, с ярмом на шее?

Напрашивается лишь одно объяснение: она не понимала всех трудностей Люка. Думаю, она была не очень умна, но при этом чувственна, и ей было тяжелее, чем большинству девушек, совладать с влечением, да и положение Люка чем-то ее трогало. Старший брат с двумя сестричками на руках – может быть, это ее волновало как нечто запретное? Или все было невинней? Возможно, Салли Маклин, глядя на нас, видела красивую картинку и себе тоже нашла на ней место. Видный парень, хорошенькая девушка, двое готовых ребятишек – может быть, в мечтах Салли Маклин играла в семью. Но тут Люк убрал руку, и вся игра насмарку.

Могу представить, что Салли наплела родителям. Сказки она рассказывать отлично умела. Наверняка все обдумала хорошенько в тот вечер по дороге домой и, пока дошла, сама в свою сказку поверила. Влетела в крохотную гостиную Маклинов позади лавки – волосы растрепаны, щеки пылают будто бы от ужаса, а на деле от унижения. Родители всполошились, смотрят на нее в тревоге, она смотрит на них в ответ секунду-другую – и в слезы.

И говорит надтреснутым голосом: «Папа… папочка…» – и бедный молчаливый мистер Маклин, на сей раз подобрав слова, спрашивает: «Что, детка? (Или «солнышко». Он бы обязательно назвал ее ласковым словом.) Что с тобой?»

А Салли рыдает:

– Папочка, знаешь что… Люк…

– Люк? Да-да. Что Люк?

– Ну, он… он ко мне…

Представить нетрудно, ведь так?

Может статься, они ей не поверили – при всей любви к дочери они все-таки знали, что она за штучка. Но это ничего бы не изменило. Наверняка они понимали, что раз уж Салли ополчилась на Люка, то хочешь не хочешь, а придется от него избавиться.

Сразу они ему не сказали. Наверное, мучились неделю-другую, пока Салли тихо кипела от злости, а Люк не терял надежды. Уж и не знаю, как они нашли силы с ним заговорить, ведь оба и в лучшие дни с трудом подбирали слова. В конце концов Люк, наверное, сам упростил им задачу. Наверное, однажды, когда запирали на ночь лавку, мистер Маклин откашлялся раз пять-шесть и наконец выдавил: «Ммм… Люк…»

А Люк выждал с минуту, до последнего надеясь, что это не то, чего он опасался. Но молчание длилось, не оставляя ему надежды, и он сказал: «Да, я понял».

Мистер Маклин, наверное, сквозь землю готов был провалиться. И прошептал: «Извини, Люк».

Однако я, возможно, недооцениваю, до чего слепа может быть любовь, тем более родительская. Может быть, они и вправду поверили Салли и прониклись к Люку отвращением – мол, доверяли ему, а он их предал.

Впрочем, сомневаюсь. К ним в лавку мы ходили по-прежнему, другой-то не было, и Маклины неизменно встречали меня улыбкой, а дома я всякий раз находила в сумке с покупками гостинец – пару мятных лепешек, лакричную палочку, какую-нибудь мелочь, что была нам не по карману.

* * *

Как я уже говорила, приглашение от Мэтта пришло в феврале, и с тех пор я вновь стала обо всем этом думать. Перед каждой поездкой домой ко мне возвращаются воспоминания, но на этот раз они нахлынули лавиной. Отчасти, наверное, потому, что Саймону исполнялось восемнадцать – серьезная дата. Но и разлад с Дэниэлом тут свою роль определенно сыграл, я уверена.

Дэниэл все-таки видел приглашение, читал, знал, что и его ждут, если я решу его позвать.

Поняла я это не сразу, и первый звоночек прозвучал на выставке, куда мы с Дэниэлом пошли в тот же день. На выставке с вдохновляющим названием «Микроскоп сквозь века» мы были одни, что неудивительно. На деле все оказалось не настолько уныло; чего там только не было, от коллекции крохотных увеличительных стекол начала семнадцатого века до великолепного, но совершенно бесполезного прибора, сделанного для Георга III, – ни на стол не поставишь, слишком высок, ни на пол, слишком мал, вдобавок линзы расположены неправильно. В остальном же, по словам Дэниэла, он был безупречен. Достоин короля.

А насторожило меня вот что: несколько микроскопов попрочнее можно было испытать, но Дэниэл даже не пробовал. Дэниэл-«лапальщик», Дэниэл-микробиолог. Постоял рядом с каждым, посмотрел на них задумчиво, но ни к одному не прикоснулся. Проторчал миллион лет перед макрофотографией прошлого века, изображавшей хоботок викторианской мухи, и, глянув на часы, сказал, что пора ехать в центр, ужинать с его родителями.

На самом деле я ничего не имела против встреч с профессорами Крейнами. Конечно, вечер в их компании требовал напряжения всех сил, зато они с первого же дня приняли меня без оговорок, несмотря на социальную пропасть между нами, и это меня тронуло, расположило к ним. Первое время тяжело было терпеть их застольные битвы, но, думаю, дело в том, что я ждала, кто же из них победит. Когда же я поняла, как хорошо они друг друга дополняют, то вздохнула спокойно. Меня по-прежнему пытались иногда привлечь на свою сторону или использовать как оружие – то один, то другой, то оба сразу, – но я почти научилась с этим справляться.

В тот раз, однако, оба были особенно колючие. За их разговором я следила с трудом, чувствуя отчужденность Дэниэла, и весь вечер во мне нарастало напряжение, будто полз вверх столбик барометра.

Ресторан был из их любимых, небольшой, дорогой и душный, или это мне в тот вечер не хватало воздуха. Мать Дэниэла ударилась в воспоминания о его детстве, такого прежде с ней не случалось, и я впервые за всю жизнь подумала, что быть сиротой не так уж и плохо.

– Такой спокойный был малыш, Кэтрин. Даже когда он еще в подгузниках бегал – пусть в подгузниках он бегал очень долго, но все же, – его можно было брать с собой всюду, хоть на вечеринку, хоть в музей, хоть на лекцию…

– А что, разве было такое? – заинтересовался отец Дэниэла. – Что-то не припомню Дэниэла в подгузниках на лекции. Или на вечеринке, если на то пошло.

– Да где тебе помнить, Хьюго! По определению, помним мы только то, что восприняли. А ты, дорогой, в то время обитал в высших сферах. Ты был как бы и не с нами. Физически – рядом, а душой – нет. Мы часто принимали гостей, Кэтрин, вечеринки для коллег, ужины для приезжих профессоров и тому подобное, и Дэниэл, конечно, к чужим людям привык с пеленок. Заходит в гостиную в пижамке, спокойной ночи пожелать, а через час вдруг оказывается, что он все еще здесь, глаза горят, впитывает каждое слово, какая бы ни была тема разговора – политика, искусство, антропология…

– Астрофизика, – стал перечислять отец Дэниэла нараспев, будто зачитывал список, – экономика, особенно кейнсианство – на лету схватывал; философия – с двух лет по три философа в неделю. Особенно впечатлили тебя труды Декарта – правда, Дэниэл?

Дэниэл сидел, уткнувшись в меню, но спустя несколько мгновений тишины встрепенулся:

– Прости, что?

– Говорю, тебя уже в два года впечатлили труды Декарта. Я прав?

– А-а, – отозвался Дэниэл. И кивнул: – Конечно. «Впечатлили» – самое точное слово. – И опять уставился в меню.

– Очень, очень восприимчивый был ребенок, – продолжала его мать как ни в чем не бывало. – Но, конечно, ему это пошло на пользу – такой широкий круг идей и мнений с самого детства. Несомненно, это огромное преимущество. Большинству детей катастрофически не хватает впечатлений. Мозг как всякая другая мышца, если работает – развивается. А без работы атрофируется.

Дэниэл все слышал.

– Небольшое уточнение, – сказал он добродушно, отложив меню, – мозг не мышца, он чуточку сложнее устроен. Я, пожалуй, буду говядину. – Он поискал глазами официанта, нашел: – А перечный соус очень острый? То есть чего в нем больше, перцу или сливок?

– Пожалуй, сливок, – замялся официант, – не знаю.

– Рискну. И еще, пожалуйста, печеную картошку. И морковь.

– И особенно за границей, Кэтрин. Особенно когда мы жили в Англии. И когда жили в Риме! Дэниэлу было шесть лет. Шесть, да? Или семь. В общем, приехали мы в Рим, а через месяц он уже по-итальянски болтал лучше меня.

Я удивилась:

– Не знала, что ты по-итальянски говоришь, Дэниэл.

– А я и не говорю, – поправил Дэниэл. – Официант ждет, надо заказ сделать. Кто что будет?

– Но и его мать по-итальянски не говорит, – вмешался его отец.

– Мне курицу. – Мать Дэниэла улыбнулась официанту, и тот оробел. – Без картошки. Салат – только смотрите, чтоб свежий. Без заправки. И минеральную воду – без лимона, безо льда.

Официант кивнул и яростно застрочил в блокноте. Я невольно пыталась представить мать Дэниэла на Вороньем озере. И не могла. Пробовала вообразить, как она покупает картошку или туалетную бумагу в лавке Маклинов, и ничего не получалось. Пыталась представить, как знакомлю ее с миссис Станович, и оказалось, что не могу мысленно их совместить. Даже образ мисс Каррингтон испуганно ускользал, если я рисовала с нею рядом мать Дэниэла.

На секунду мне подумалось – с облегчением, до того все было бы просто и убедительно, – не потому ли я боюсь приглашать Дэниэла домой, что мы с ним из разных миров и пропасть между ними слишком уж велика? Может быть, в этом и дело? Но эту мысль я с ходу отмела. Мать Дэниэла я представить на Вороньем озере не могла, а самого Дэниэла – запросто. Выглядел бы он там чужаком, он ведь горожанин до мозга костей, но приняли бы его спокойно. Мягче и терпимей Дэниэла я никого не знаю.

Все взгляды устремились на меня.

– Ох, – спохватилась я, – простите. Я буду курицу. И печеную картошку, и салат.

– Бифштекс, – сказал отец Дэниэла. – С кровью. И жареную картошку. Салата не надо. Никто не против красного вина? – Он покрутил головой в поисках несогласных. – Хорошо. Бутылку бордо.

Мать Дэниэла сказала:

– Согласись, Дэниэл, ранние детские впечатления чрезвычайно важны для умственного развития человека. Именно поэтому так велика роль родителей. Наша взрослая жизнь закладывается в первые годы. «Все мы родом из детства» и так далее.

Дэниэл задумчиво кивнул. Хоть бы раз он посмотрел в мою сторону, незаметно дал понять, что вечер не удался и мы уедем под любым предлогом, но на меня он так и не взглянул.

Его отец что-то мне говорил – наклонился ко мне доверительно и цедил уголком рта, чтобы жена его не услышала:

– Никогда не понимал смысла этой фразы, черт ее разберет, «Все мы родом из детства». А вы, случайно, не знаете?

– По-моему, это значит, какие мы в детстве, такие и во взрослой жизни. Примерно так.

– А-а. Значит, Эйнштейн был Эйнштейном с колыбели. – Он умолк, прищурился, будто мысленно рисуя картину. – А Дэниэл всегда был Дэниэлом и никем бы иным не стал, и неважно, таскала ли его мама на банкеты в подгузниках?

– Думаю, многое в нас заложено изначально. Но и жизненные обстоятельства, на мой взгляд, кое-что значат.

Он кивнул:

– Другими словами, смысл прямо противоположен тому, который подразумевает достопочтенный доктор. Этого я и ждал, просто приятно, когда твою догадку подтвердит знающий человек.

– Не уверена… – проронила я.

Мать Дэниэла подалась мне навстречу:

– Не обращайте на него внимания, Кэтрин. Соглашусь, на ребенка влияют не только родители. Учителя, к примеру, могут сыграть очень важную роль. Взять хотя бы вас. Это во многом ваша заслуга, что вы, так рано осиротев, столь многого достигли, но наверняка вам встретился на пути хотя бы один талантливый учитель?

Передо мной встало лицо Мэтта, вспомнились бесчисленные часы, что мы провели вместе.

– Да, – ответила я. – Так и было.

Мать Дэниэла изящной рукой откинула назад волосы – отточенный, торжествующий жест.

– И, догадываюсь, случилось это довольно рано – правда ведь? Это была учительница начальных классов?

Дэниэл снова уткнулся в меню. Мне было бы спокойнее, если бы на его лице я прочла скуку, пресыщенность или недовольство, но нет, ничего подобного. Он выглядел… отстраненным. Будто бы отделился от нас, обособился. Я с трудом собралась с мыслями.

– Это, вообще-то, была не она, а он. Но вы правы, он меня учил до восьми лет. Впрочем, с учителями мне всегда везло.

– Нечасто удается мужчине найти подход к маленькому ребенку. Сплошь и рядом мужчины не умеют обращаться с детьми. Отец Дэниэла – живой пример. Хьюго Дэниэла совершенно не замечал, пока тот не стал профессором. Приходит как-то письмо из университета на имя профессора Д. А. Крейна – Дэниэл тогда переезжал, и вся его почта приходила на наш адрес, – а Хьюго и говорит, на полном серьезе: «Профессор Д. А. Крейн – это что за птица такая? Мы в университете, черт возьми, уже двадцать лет работаем, давно пора им выучить наши имена!» Я ему растолковала, что у него есть сын и его так зовут, – он от радости чуть не запрыгал, предложил его на ужин позвать. Спасибо, молодой человек, на вид очень аппетитно – все, кроме картошки. Я же заказывала без картошки. Нет, не волнуйтесь, мой муж съест. Ну конечно, нет правил без исключений. К примеру, Дэниэл нам рассказывал, что вас с сестрой растил старший брат, – ведь так? По-моему, просто удивительно. Низкий поклон вашей матери. Это полностью подтверждает мою мысль. Она и вправду удивительный человек, раз воспитала такого сына.

Отец Дэниэла захлопал глазами. И сказал:

– Самое запутанное рассуждение, что я слышал за последний год, впору приз вручать! Или даже не за год, а за всю мою жизнь. Ты хоть что-нибудь понял, Дэниэл?

Дэниэл скользнул по нему рассеянным взглядом.

– Что? Ох, прости, папа, нет. Я прослушал. Думал о своем.

– Вот и молодчина, – одобрил его отец. – Выпей-ка винца.

* * *

На обратном пути я уверяла себя, что все страхи мои на пустом месте. Дэниэл чуть повеселел, когда мы встали из-за стола, будто засиделся и ему надо было встряхнуться. Простившись с его родителями, мы поспешили сквозь ледяную морось к машине. По дороге домой обсуждали сегодняшний вечер, говорили о родителях Дэниэла, о том, как они пугают людей до чертиков, официант тому пример, – удивительное дело, Дэниэл до сих пор этого не замечал. Я заикнулась про его необычное детство, а он, как всегда, криво усмехнулся: да как посмотреть. Ответ был вполне в его духе, и я успокоилась. И продолжала: не всем так везет, немногие успевают в детстве повидать мир, он согласился и добавил: хорошо было бы где-нибудь обжиться, друзей завести, но приходится выбирать, или то, или другое. Я ответила: зато ты встречался с интересными людьми, и он хмуро кивнул.

– Но разве это плохо? – спросила я.

– Ничего плохого, просто маленькому ребенку не нужны интересные люди. Я бы все эти интересные знакомства с радостью променял на родительское внимание. Спросишь, почему я часами стоял и слушал гостей? Потому что хотел с мамой поговорить, а она мне: «Подожди минутку». Но не подумай, что детство у меня было несчастливое. Вполне счастливое, хоть и одинокое.

Мы переглянулись, и он улыбнулся.

– Вижу, хватило с тебя на сегодня моих родителей. С меня уж точно.

Я возразила: нет, что ты, было очень интересно. Дэниэл чуть заметно кивнул, словно решил, что я так отвечаю из вежливости. Было что-то такое в его жесте, да и в голосе… трудно описать… пожалуй, самое подходящее слово – вялость. Пустота. Как будто наш разговор ничего для него не значит – будто ему все равно.

Это было до того не похоже на Дэниэла, что я убедилась окончательно: приглашение он видел. А заодно сделала для себя два открытия. Во-первых, он очень уязвлен, что я его не пригласила, сильнее даже, чем я опасалась. Решил, что я не вижу с ним будущего. На самом-то деле он ошибается, но печально, что он так подумал. Во-вторых, мы с ним очутились на перепутье и, стоит взять неверный курс, разойдемся, как корабли в тумане. Я не верила всерьез, что до такого дойдет. Надеялась, что, вопреки его словам, все у нас будет как раньше.

Дэниэл свернул на разбитый асфальт перед парковкой возле моего дома, остановил машину у подъезда, выключил мотор. Пока мы сидели молча, я пыталась смириться с мыслью, что надо выбирать сейчас, дальше тянуть некуда, а выбора на самом деле у меня и нет. За этот год Дэниэл незаметно стал для меня всем.

Я сказала:

– Ты знаешь, что в апреле конференция в Монреале?

– По загрязнению окружающей среды?

– Не смогу я поехать, планы изменились. У племянника день рождения, восемнадцать лет, нельзя пропустить семейное торжество. Я только вчера узнала.

– А-а, – отозвался Дэниэл. – Понял. Ну, можно попросить материалы, если что-то заинтересует.

Сквозь щели в салон просачивался холод, тонкими коварными струйками. Дэниэл включил двигатель и печку, прогрел машину.

Я продолжала:

– Мне сказали: если хочешь, приезжай не одна. Я собиралась тебя позвать, но потом подумала: все выходные будут одни воспоминания. Ты там, наверное, со скуки умрешь.

Дэниэл смотрел в окно, стекло затуманивалось на глазах.

– Я был бы счастлив.

– Что, правда? – переспросила я, прекрасно зная, что он был бы счастлив.

Дэниэл повернулся, посмотрел на меня, все еще сжимая руль. На лице его читалось облегчение, хоть он и старался не показать виду.

– Да, – сказал он, – правда. С радостью поеду.

Я не понимала, что со мной творится, в душе клубилась гремучая смесь чувств – облегчение, отчаяние, растерянность. Я и рада бы рассказать ему правду – сбросить с души груз, объяснить, почему не хотела его звать. Но как объяснить то, чего сама не понимаешь?

14

В тот тяжелый год зима, пожалуй, выдалась для Мэтта одной из худших. Не самой худшей, та была впереди, а одной из худших. Мне Мэтт всегда казался намного старше Люка – он яснее видел трудности, точнее оценивал, насколько те преодолимы. Характер у него в целом был легкий, но он не умел забывать о невзгодах, ждать, что все пройдет само собой. Если перед ним вставала задача, Мэтт бился над ней, пока не найдет решение. В учебе ему это помогало, но то, с чем столкнулись мы в ту зиму, было ему не по силам. И все отравляло чувство вины из-за того, что Люк упустил свой шанс, а он, Мэтт, продолжает учиться. И скоро он будет далеко от нас с нашими бедами – тем тяжелее груз вины.

К примеру, когда Люк потерял работу, Мэтт это перенес намного тяжелее самого Люка. Нет, Люку тоже было не все равно, но с того самого дня, когда он решил остаться дома и заботиться о нас, он непоколебимо верил, что все будет хорошо. Несомненно, самые глубоко верующие из наших соседей с ним бы согласились – вспомните строки из Евангелия про полевые лилии, – но, думаю, эта его непрошибаемая уверенность выводила Мэтта из себя и все чаще служила поводом для ссор.

– Все устаканится, – услыхала я слова Люка однажды вечером в конце ноября.

Был уже поздний час. Я проснулась среди ночи, захотела в туалет, зашлепала босиком по коридору, а потом долго стояла на ледяном линолеуме, прислушиваясь к разговору, и пальцы на ногах поджимались от холода. Снаружи шелестела снежная крупа, заметая окошко уборной, будто пронзая ночное небо тысячами крохотных дырочек.

– Что-нибудь да подвернется, – сказал Люк.

– Например? – спросил Мэтт.

– Не знаю, но все уладится.

– Откуда ты знаешь?

Люк молчал – наверное, пожал плечами.

– Валяй, Люк. Откуда ты знаешь? С чего ты взял, что все устроится? Откуда такая уверенность?

– Просто так.

– Господи боже ты мой! – воскликнул Мэтт. – Господи боже мой!

Обычно он не поминал имя Божие всуе.

* * *

Близилось Рождество – пора семейных радостей, худшее время для тех, кто недавно потерял близких; в эти дни все раздоры обостряются как никогда.

– Что мы подарим детям Митчелов? – спросил Мэтт.

Мы сидели на кухне. Мэтт чистил свечи зажигания в бесплодной надежде, что машина на этот раз все же заведется. Зима выдалась суровая, одна из самых морозных за всю историю, и первой жертвой пала машина. Если бы все-таки случилось чудо и в городе нашлась для Люка работа с подходящим графиком, без машины ему было бы не обойтись.

Люк чистил к ужину морковь. На кухонной стойке высилась гора очистков. Часть безвольно свисали с краю, а Бо играла с пятью-шестью, что очутились на полу.

Люк растерянно глянул на Мэтта:

– Что?

– Детям Митчелов, – повторил Мэтт. – Их двое. Митчелы точно приготовят подарки для Бо и Кейт, а может, и для нас с тобой, значит, надо и нам что-то их детям подарить.

Преподобный Митчел с женой пригласили нас в гости на Рождество. Никому идти не хотелось, да разве тут отвертишься? На второй день Рождества нас позвали к себе Тэдворты, и туда мы тоже шли из-под палки. Могу представить, как сердобольные женщины в церкви пылко обсуждали, кому нас пригласить, не в силах ни представить, как это мы останемся одни, ни понять, что так нам было бы лучше.

Люк отложил морковку, повернулся к Мэтту, внимательно посмотрел на него:

– Они ждут подарков?

– Нет, не ждут, но с пустыми руками идти некрасиво.

Люк продолжал не спеша чистить морковь. Он умудрился смахнуть на пол еще груду очистков, и Бо украшала ими голову, словно лентами.

– Сколько их детям лет? – спросил наконец Люк. – Мальчики или девочки?

– Как, не помнишь? – изумился Мэтт. – Ты же их знаешь всю жизнь!

– Всех детей без разбору я не запоминаю.

– Девочки. А лет им… около десяти. – Мэтт метнул на меня взгляд. – Знаешь, сколько им лет, Кейт?

– Их там три, – сказала я с тревогой.

– То есть как – три?

– Как, не помнишь? – передразнил Люк. – Ты же их знаешь всю жизнь!

– Что, правда три, Кейт? Я-то думал, их две.

– Младшая недавно родилась.

– Ах да, про малышку-то я и забыл, – отозвался Мэтт.

– Ну да, – кивнул Люк. – Малышка не в счет.

– Марте десять, а Дженни семь, – поспешно сказала я.

Еще горка морковных очистков сползла на пол. Бо причмокнула и жадно сгребла их.

Мэтт вскинулся:

– Ради бога, чисти подальше от края, а то все на пол летит!

– Потом соберу, – успокоил его Люк.

– Будешь чистить подальше от края – не придется потом собирать.

Люк глянул на него через плечо:

– А какая разница?

– Большая. Большая разница, потому что не станешь ты их потом собирать, ты же забудешь, станешь по ним топтаться, разнесешь по всему дому, а в доме мусора и так хватает! Вот почему у нас дома свинарник!

Люк отложил морковку и нож, огляделся. И, помолчав, сказал:

– Раз тебя это так донимает, сам хоть раз убери.

– Скажешь тоже, – вполголоса ответил Мэтт. Он подался вперед, упершись руками в колени. – Чья бы корова мычала. Да я всю жизнь, черт подери, за тобой убираю. Всю мою разнесчастную жизнь. А раз, по-твоему… – Он не договорил. Посмотрел на меня, на Бо, встал и вышел вон.

* * *

Воскресенье, 27 декабря

Дорогая тетя Энни!

Большое вам спасибо за свитер. Мне он очень нравитса. И Бо, и Люку с Мэттом, всем свитера очень понравилися. Они вам сами напишут. Бо знает что на свитере у нее барашек, он ей нравитса а мне нравитса на моем утенок. Спасибо за книжки они очень хорошие, и носки тоже. И шапки. На Рождество мы ходили в гости к преподобному Митчелу, я сидела рядом с Дженни, нас угащали большой индейкой но я сьела совсем чуть чуть. А вчера ходили к Тэдвортам, там тоже была индейка. Миссис Митчел мне подарила набор расщесок и книгу а Бо куклу а Дженни мне подарила ручку. Миссис Тэдворт мне подарила куклу. Мэтт мне подарил книгу про насекомых а Люк про всяких лягушек. Миссис Станович подарила нам с Бо похожие платья и они нам как-раз. Миссис Тэдворт нам дала ветчину с гвоздикой, очень вкусную, а миссис Станович рождесвенский пирог и миссис Пай тоже, и доктор Кристоферсон с миссис Кристоферсон приходили, принесли малюсеньких таких апельсинчиков, очень вкусных…

И еще полстраницы в том же духе. Повезло нам с соседями, добрее не сыскать.

* * *

К концу января вокруг дома гладкими волнистыми сугробами лежал снег. По ночам дом потрескивал от мороза. Когда замерзало озеро, несколько раз штормило, дули ветры с севера, и волны взломали ледяную корку у берега, поставив льдины на дыбы. Неделю они торчали, острые, словно акульи зубы, сверкая как стекло. Потом опять заштормило, ударил мороз, волны бились о льдины, и брызги замерзали на лету и падали, усеивая лед, заметая торчащие льдины слоем мелкого бисера. А потом озеро замерзло, и по ночам было тихо, лишь завывал ветер.

Мэтт и Люк прорыли в снегу туннель от крыльца до подъездной дорожки, а оттуда – до большой дороги и каждое утро по очереди расчищали его лопатой. До самой дороги чистить не было нужды, машина-то не заводилась. Стены туннеля местами были такой высоты, что я не могла за них заглянуть. Бо была в восторге, но выпускали ее туда редко, Люк боялся, как бы она не замерзла.

По утрам я шла в школу, укутанная в сто одежек, и еле ноги передвигала; трусы и майка, кальсоны, брюки, а сверху юбка, фланелевая блузка, свитер, комбинезон и куртка; рот и нос завязаны шарфом, шапка надвинута на глаза; две пары варежек, три пары носков и зимние ботинки, что до меня носил Мэтт, а до него – Люк. Я боялась, что если упаду, то уже не встану. Так и буду валяться, пока не превращусь в ледышку.

Бывало, дойду я с утра до большой дороги, а там Мэтт – ждет школьный автобус, притопывает ногами, хлопает руками в варежках, чтобы не замерзнуть. Автобус то ли сломался, то ли застрял в сугробе, то ли ползет боковой дорогой следом за снегоуборочной машиной – не угадаешь. В такие дни Мэтт обычно ждал меня и шел со мной пешком, надеясь по пути поймать автобус.

– Это ты? – Наклонившись, он заглядывал мне в лицо, в щель между шарфом и шапкой.

– Угу, – мычала я сквозь шарф.

– А вдруг не ты?

– Да я это, я.

Шарф успевал отсыреть изнутри от моего дыхания. Пахло от него мокрой шерстью и морозным воздухом, прожигавшим до самого нутра.

– Что ж, придется на слово поверить. Составить тебе компанию?

– Да.

– Тогда пошли. Ты пальцами двигаешь?

Я поднимала повыше руку в варежке, шевелила пальцами, Мэтт одобрительно кивал, и мы пускались в путь, а под ногами поскрипывал снег.

Мэтт по-прежнему шутил, дразнил меня, но как-то через силу. Никакой подработки чудесным образом не появилось, на ферме Паев в такой мороз тоже делать было нечего, и два месяца оба, и Мэтт, и Люк, сидели без работы.

* * *

Воскресенье, 11 февраля

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. У Бо корь. Доктор Кристоферсон говорит что она поправитса но она вся в сыпи и очень очень капризная. Ребята в школе тоже болеют корью но я уже переболела. Нам расказывали про Генри Гудзона и северозападный проход. Команда его предала[3]. А еще мы проходим дроби. Если у тебя есть 1/2 яблока и еще 1/2, значит у тебя одно целое яблоко, а если у тебя 4/2 яблока значит у тебя два яблока, а если 3/2, значит у тебя одно яблоко и еще половина. Рози Пай плакала в школе.

С любовью,

Кейт

* * *

Не мы одни тяжело пережили зиму. Старая мисс Вернон в феврале чуть не умерла от простуды, которая перешла в пневмонию. У старшего сына миссис Станович сгорел дом, пришлось ему с женой перебираться обратно к родителям. Джим Сумак ловил в проруби рыбу и отморозил ноги, едва не лишился пальцев. Доктор Кристоферсон пять раз застревал в снегу по дороге на вызовы, и на пятый раз женщине с двойней некому было принять роды, потому что муж ее, когда побежал за помощью к соседям, на крыльце поскользнулся и сломал ногу.

А еще Паи. Мэтт чуял, что у них творится неладное. Не знаю точно, почему Рози в школе вечно ходила перепуганная, но, скорее всего, поэтому.

* * *

– Надо что-то делать, – сказал Мэтт.

Был вечер. Меня уже отправили спать, но я никак не могла отыскать пижаму и пошла к Люку спросить, где она. Постояла за дверью в столовую, прислушалась, не ссорятся ли они.

– А что тут сделать? – спросил Люк.

– Рассказать кому-нибудь. Преподобному Митчелу или кому-то еще.

– А что рассказывать? Что мы знаем на самом деле?

– Мы знаем, что у них чем дальше, тем хуже.

– Точно?

– Я вчера встретил Мэри. По дороге из школы. Вижу, она идет, и выскочил из автобуса.

– Да?

– Да.

– Говорила она что-нибудь?

– Да нет, ничего особенного не говорила. Но что-то неладно.

Они помолчали. Люк сказал:

– Отчасти он сам нарывается.

– Лори?

– Ага. Огрызается в ответ.

– Ну а ты бы не огрызался?

– Если б мне за это влетало, то нет. Надо ему стать похитрей, притихнуть.

И снова молчание. Мэтт сказал сухо:

– Значит, по-твоему, он его бьет.

Люк задумался.

– Может быть.

– Тоже так думаю. Да не просто бьет – он прихрамывает иногда. Вот я и считаю, что нельзя сидеть сложа руки.

– Ну а что делать? – спросил Люк.

– Рассказать преподобному Митчелу.

– И какой от этого толк? Что он может сделать?

– Поговорить со стариком Паем, например, – предположил Мэтт. – Что-нибудь да придумал бы, не знаю.

– Так только хуже.

– Если он поймет, что это всем известно, может быть, это его остановит.

– А вдруг он решит, что миссис Пай или Мэри проболтались? – спросил Люк. – И примется за них?

– То есть, по-твоему, надо сидеть сложа руки? Просто ждать? Знать обо всем и ничего не делать?

– Ничего мы на самом деле не знаем.

Глухой удар по столу – это Мэтт сердито захлопнул учебник.

– Так вот твоя жизненная философия, Люк. Сомневаешься – не делай ничего.

Зря они тогда не рассказали преподобному Митчелу, но легко рассуждать задним числом. В их защиту могу сказать лишь, что мои братья заняты были своими заботами и груз несли немалый: корь у Бо и моя ранимость, три месяца без работы и сгущавшиеся меж ними тучи, словно надвигалась гроза, пока еще неслышная, но неизбежная, – назревала, близилась день ото дня.

15

Март. Сугробы еще лежат, такие же белые, ровные. С виду как в феврале, ничего не изменилось. Но ступишь на снег и сразу же чувствуешь разницу. На снегу тонкая корочка, шагнешь – и провалишься. Свежий снег ложится сверху, словно пух, полежит день-другой и тоже покроется корочкой. А под ним старый снег, тяжелый, плотный, как сало.

Кажется, с марта Люк начал приучать Бо к горшку. Для всех нас это было настоящее испытание – Бо есть Бо как-никак, – и я все помню до сих пор. Помню, как мы с Мэттом занимались в кухне за столом и тут зашла Бо, в шести свитерах, но без штанов, а в руках горшок – пустой. И сама мрачнее тучи. Следом Люк, тоже хмурый. Он что-то говорил – мол, разве ты хочешь всю жизнь в подгузниках щеголять, и как тебе не противно ходить весь день мокрой и вонять, как выгребная яма? – но Бо не слушала. Прошествовала в угол кухни, затолкала горшок в помойное ведро и вышла вон.

Помню, как Люк сполз по стенке, уселся на пол, обняв колени и уткнувшись в них головой, и простонал: «Достали меня ее какашки!» И помню, как Бо оглянулась уже с порога, постояла в нерешительности, потом вернулась, погладила Люка по голове и сказала: «Не плачь, Люк». А горшок из ведра так и не достала, ее сочувствие Люку имело свои пределы.

И помню, как Мэтт воскликнул: «Люк, она заговорила предложениями! Она сказала: “Не плачь, Люк!”» И оба рассмеялись.

* * *

Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, это было не в марте – в тот месяц нам было не до смеха. Думаю, к тому времени мы дошли до точки, где – как все дороги ведут в Рим – каждый наш разговор вел к спору, неизменно на одну и ту же тему.

Однажды – наверное, в воскресенье, когда у всех нас после обеда выдался свободный часок, – Люк предложил мне поучить Бо каким-нибудь несложным детским стишкам. Более мирного занятия не придумаешь. Люк беспокоился, что Бо вырастет, не зная стихов, и уговаривал меня что-нибудь ей рассказать. Бо к тому времени уже выздоровела, стала, как прежде, шумной и гоняла по кухне кастрюли.

– Расскажи ей парочку, Кейт, – упрашивал Люк. – Самые известные.

– А какие самые известные?

– Не знаю. Расскажи ей свои любимые.

Мне ничего не вспоминалось.

– Я все забыла, – призналась я.

– Хикори-дикори-док, – подсказал Мэтт. Он писал письмо тете Энни, сидя за кухонным столом.

Я неуверенно начала:

– Бо, скажи: Хикори-дикори-док.

Бо отвлеклась от кастрюль, покосилась на меня недоверчиво.

– Она решила, что ты сбрендила, – сказал Мэтт, продолжая писать.

Я попробовала еще раз:

– Бо, скажи: Хикори-дикори-док.

– Ики-дики-док, – буркнула Бо. И огляделась в поисках нужной кастрюли.

– Хорошо, – обрадовалась я. – Молодец, Бо. А теперь скажи: Мышь на будильник скок.

– Вот эта! – сказала Бо. И, схватив самую большую кастрюлю, принялась складывать в нее другие по размеру. Это она уже освоила, почти не ошибалась.

– Она не слушает, – вставил Мэтт сквозь звон кастрюль. – Думает, ты свихнулась.

– Давай, Бо, – продолжала я. – Мышь на будильник скок.

– Дура, – сказала Бо и, оторвавшись на миг от кастрюль, погрозила мне пальцем.

– Стишок и правда дурацкий, – заметил Люк. – Попробуй какой-нибудь другой. Расскажи хоть один целиком.

Подумав, я запела песенку:

У Полли была куколка больна, больна.

Позвонила Полли доктору тогда, тогда.

Доктор приехал, тут как тут,

Постучал громко в двери, тук-тук-тук.

Бо прищурилась, посмотрела на меня с любопытством.

– Клюнула! – сказал громким шепотом Мэтт. – Она у тебя на крючке, смотри не упусти!

– Тук-тук-тук, – повторила Бо для пробы. – Ля-ля-ля.

– Молодец, Бо! Отлично! Слушай еще раз.

– Тут как тут, – повторяла Бо, внимательно следя за моими губами и приплясывая в такт.

– Молодчина, Бо! Здорово!

– Тут как тут! – распевала Бо. – Тук-тук-тук!

– Здорово!

– Кстати, о докторах, пришел уже счет от доктора Кристоферсона? – спросил Мэтт.

Люк не понял:

– Что?

– Он ведь лечил Бо от кори. Пришел уже счет?

Люк пожал плечами:

– Кажется, нет. – А сам смотрел на Бо.

– Тук-тук-тук! – разошлась не на шутку Бо. – Ля-ля-ля!

– Сколько он с нас возьмет, как думаешь? – спросил Мэтт.

– Откуда я знаю?

– Ну примерно. Приходил он раза четыре-пять. Выйдет недешево.

– Вот придет счет, тогда и будем за голову хвататься, ладно? Спой-ка еще разок, Кейт. Помедленней, по строчке. Она все на лету схватывает.

Но я следила за Мэттом – он встал из-за стола, подошел к окну. Уже стемнело, наверняка он ничего не видел, кроме своего отражения, но все равно стоял и смотрел.

Молчание нарушил Люк:

– Любишь ты себя грызть, да? Без этого тебе жизни нет. Ни дня не можешь, ни минуты – все переживаешь да пережевываешь. Махнул бы на все рукой хоть раз… Вот и портишь, черт подери, все, что бы мы ни делали.

Мэтт тихо сказал:

– Надо что-то придумать, Люк. Очень уж быстро мы папины деньги проедаем…

– Да говорю же, что-нибудь да подвернется!

– Да-да, – отозвался Мэтт, – конечно.

Наверное, для него это стало последней каплей, с той минуты он не мог больше жить по-старому. Глупость, если вдуматься, – поразмысли он как следует, понял бы, что доктору Кристоферсону и в голову бы не пришло выставлять нам счет.

* * *

В марте я три недели не писала тете Энни, и вот почему. В те дни между Люком и Мэттом все накалилось до предела, и Одиннадцатая заповедь основательно пошатнулась, а наш семейный мирок едва не разбился вдребезги.

Мэтт огорошил нас новостью за ужином. Так уж было заведено у нас в семье: хочешь сказать что-нибудь из ряда вон – выкладывай за столом, желательно, когда все жуют.

– У меня для вас для всех новость, – начал Мэтт, накладывая себе в тарелку рагу от миссис Станович. – Я бросил школу.

У Люка, между прочим, и в самом деле был полон рот. Он перестал жевать и уставился через стол на Мэтта. Сидели мы теперь по-другому: Люк – на мамином месте, поближе к плите, Мэтт – на папином, а мы с Бо по-прежнему рядом.

– Я сегодня говорил с мистером Стоуном, – продолжал Мэтт. – Сказал, что ухожу по финансовым соображениям. Устроился на работу в универмаг, на полный день. С девяти до пяти, с понедельника по субботу. Ясное дело, добираться будет сложно, пока машина не на ходу, но я все уже продумал. Буду ездить школьным автобусом, а если по вечерам не буду успевать, мне разрешили ночевать в магазине на складе. Там мне во всем идут навстречу. Мистер Уильямс, хозяин, – он, оказывается, был с папой знаком, – по-моему, хороший человек.

Люк так и таращился на него с полным ртом мяса. Мэтт спокойно посмотрел ему в глаза и принялся за еду. Люк проглотил кусок, так и не прожевав. Горло у него раздулось, как у змеи, когда та глотает лягушку. Он сглотнул еще дважды, прижав к груди подбородок, чтобы протолкнуть кусок, и спросил:

– О чем ты говоришь?

– О работе, – ответил Мэтт. – Я нашел работу. Буду деньги зарабатывать.

Люк сказал:

– Что ты мелешь?

Мэтт посмотрел на нас с Бо, поднял брови.

– Дамы, кое-кто сегодня туго соображает. Еще разок объяснить? – Он и не думал насмехаться над Люком, а пытался обратить все в шутку, сгладить серьезность. Он продолжал: – Работа, Люк. Знаешь, что такое работа? Деньги зарабатывать, на всякие разные вещи.

– То есть ты бросил школу?

– Да, бросил. Понимаешь? «Бросил» – значит «оставил». В школу я больше не хожу. Я больше не учусь.

Люк отодвинулся подальше от стола. Шутку он, видимо, не оценил. Он возмутился:

– Что за ерунда? У тебя экзамены через два месяца.

– Экзамены я, может, и буду сдавать, аттестат получу. Мистер Стоун сказал, можно. Подумаешь, два месяца пропущу – я уже столько готовился, точно сдам.

– Сдать – это еще мало, тебе надо стипендию заработать. Сам понимаешь! Как ты будешь в университете учиться без стипендии?

– А я не пойду в университет.

У Люка глаза на лоб полезли.

Мэтт продолжал мягко:

– Смотри, мы с тобой за любые подработки хватаемся, чтобы кто-то из нас всегда мог побыть с девочками, – так не пойдет. О чем мы с самого начала думали – совсем, наверное, рехнулись?

Увидев, как у Люка на щеках проступает гневная краска, Мэтт виновато покосился на нас с Бо. Он, видно, пожалел, что объявил о своем решении при нас. Он знал, конечно, что Люк не обрадуется, но не до такой же степени!

– Вот что, – сказал Мэтт. – Давай потом поговорим, ладно?

– Нет уж, – возразил Люк. – Как бы не так. Давай прямо сейчас разберемся, потому что завтра ты вернешься в школу.

Две-три секунды оба молчали. Потом Мэтт невозмутимо сказал:

– Не тебе решать, Люк. Говорю же, я ушел.

– Как ушел, так и вернешься! На кой черт тебе работа от звонка до звонка? Еще месяц от силы, и вернемся к старику Паю, и тогда…

– Да что толку! Даже если мы этот год продержимся, как ты будешь управляться, когда я уеду? Да никак! Одному из нас надо работать, другому дома сидеть, иначе нельзя.

– Нельзя? Да черта с два! Черта с два! – Голос Люка набирал силу и высоту. – Нам же не вечно сидеть с девчонками! На будущий год кто-нибудь сможет забирать Бо на полдня – многие предлагали, – а Кейт туда приходила бы после школы. Обеих уже можно будет спокойно оставить. А я смогу работать по полдня пять дней в неделю. На жизнь нам хватит. Плюс то, что присылает тетя Энни.

Люк перевел дух – видно было, как он старается взять себя в руки, говорить спокойно, убедительно, ведь с Мэттом иначе нельзя.

– Поступишь в университет, отучишься три года, четыре… – Люк ткнул в крышку стола с такой силой, что палец дрогнул. – Летом будешь работать. Тратить будешь на себя, а что останется, присылать домой. Диплом получишь. – Он поднял взгляд на Мэтта и опять ткнул пальцем в стол для пущей убедительности. – Получишь ДИПЛОМ. А там работай сколько влезет, ведь только тогда тебе хорошая работа и светит. Тогда и будешь помогать, если нам нужна еще будет помощь.

Мэтт покачал головой:

– Ты сам себя обманываешь. Откуда вдруг возьмется на будущий год для тебя работа на полдня? Размечтался!

– Все образуется, – процедил Люк сквозь зубы, сдерживаясь из последних сил. – Да и не твоя это забота. Твоя забота – стипендию заслужить. А за девчонками смотреть – моя.

Мэтт весь побелел. Вот что странно: у Люка от гнева кровь приливала к щекам, у Мэтта наоборот – отливала от лица.

Мэтт спросил:

– С каких это пор ты один за девчонок в ответе? С каких пор? А я, по-твоему, тут сбоку припека? Мне они тоже сестры как-никак. Думаешь, я их брошу на тебя, когда тебе слабо даже работу найти?

Люк вцепился обеими руками в столешницу, набычился. И рявкнул через стол:

– ДА НАЙДУ Я РАБОТУ! ЧТО-НИБУДЬ ДА ПОДВЕРНЕТСЯ!

Мэтт встал и вышел из кухни.

Люк замер на миг, ухватившись за стол. А потом вскочил и бросился следом за Мэттом.

Я затаила дыхание. Из гостиной донесся грохот, потом опять крики.

Бо слезла со стула и встала в дверях, глядя на братьев и посасывая палец. Я встала с нею рядом. Посреди комнаты валялось на боку кресло, а Мэтт и Люк, стоя от него по разные стороны, переругивались. Люк сказал, что Мэтт все портит. А Мэтт спросил Люка, кем тот себя возомнил – никак Господом Богом? Всю нашу жизнь расписал наперед? А Люк отвечал, что Мэтту просто-напросто невмоготу, так ведь? Невмоготу, что он, Люк, раз в кои-то веки занят важным делом, по-настоящему важным. А то все Мэтт да Мэтт. Что ж, придется терпеть. Придется, черт подери. Он, Люк, обещал растить девочек, это его дело, и он в лепешку расшибется, а слово сдержит, без всякой помощи Мэтта.

Мэтт сделался белый как полотно. Да и говорит: так вот в чем дело, а? Все дело в Люке. Святой Люк, взял на себя роль мученика, спасителя семьи. А девочки тут ни при чем, так? Он не думает о том, как для них лучше. Все дело в Люке, в самолюбии его дурацком.

И пошло-поехало – вся тревога, досада и горе, что скопились за эти месяцы, рвались наружу, изливались потоком ругани, и так продолжалось, пока Люк не сказал то, что простить невозможно. А сказал он, что наплевал на свое будущее, чтобы Мэтт мог учиться в университете, и если Мэтт сейчас все загубит, то ему не жить.

Не знаю, какими словами описать то, что было дальше. Одно дело драки в кино или по телевизору – там люди друг друга колотят, сбивают с ног, дают зуботычины, но все понарошку. И гнев у них напускной, да и страх у нас, зрителей, тоже ненастоящий. Персонажи – это не наши близкие, мы их не любим, не боимся, что кто-то из них умрет. Раньше, когда Люк с Мэттом дрались, я боялась, что Мэтт погибнет. А в тот раз я в этом была уверена, и уверена почему-то, что и Люк тоже умрет. Я ждала, что стены вот-вот обрушатся. Казалось, наступил конец света. И вскоре я в этом убедилась – в разгар драки я краем глаза уловила движение, посмотрела вниз и увидела, что Бо вся трясется, даже кончики волос подрагивают. Она застыла, опущенные руки прижаты к телу, пальцы растопырены, рот разинут, по щекам катятся слезы, но она не издавала при этом ни звука. Ничего страшнее я в жизни не видела, ведь она была такая храбрая, Бо, – я думала, ее ничем не проймешь.

Конец драке все-таки настал, но не потому что оба выдохлись. Кончилось тем, что Мэтт бросился на Люка, а тот резко схватил его за руку, рванул что есть силы, поднял на воздух. Раздался странный звук, сухой щелчок, и Мэтт с диким воплем врезался в стену и сполз на пол.

На секунду смолкли все звуки.

Потом Люк сказал:

– Вставай. – Он по-прежнему буквально задыхался от гнева.

Мэтт скрючился у стены в неестественной позе. И не отзывался. Мне видно было его лицо – белое, неподвижное, глаза широко раскрыты.

– Вставай, – повторил Люк.

И опять Мэтт не отозвался, Люк шагнул к нему, и тут Мэтт заговорил.

Он сказал:

– Отойди! – Говорил он сквозь зубы, будто через силу.

Люк замер.

– Вставай, – повторил он, но уже не так уверенно.

Мэтт не ответил. Тут я увидела, что у него что-то с рукой – завернута за спину, а плечо раздулось, сместилось. Я завизжала, подумала, у него рука оторвалась – ни больше ни меньше. У мистера Тэдворта старший сын попал под товарный поезд, ему оторвало руку, и он умер от потери крови, ему даже не успели помочь.

А Люк орал, орал на меня:

– Тихо! Тихо, Кейт! – Он схватил меня за плечи, тряхнул, и я замолчала.

Люк глянул на Мэтта и схватился за голову.

– Что с тобой? – спросил он.

– Звони доктору, – велел Мэтт. Голос у него был сиплый, язык еле ворочался.

– Да что, что с тобой такое? – Но Люк видел, что у Мэтта с рукой, и уверенности в его голосе поубавилось.

– Звони доктору.

* * *

Помню, как мы ждали – Мэтт лежал неподвижно и еле дышал, посеревшее лицо было в испарине. Помню, как зашел доктор Кристоферсон, посмотрел на распростертого Мэтта, потом на меня и Бо и, наконец, на Люка, закрывшего лицо руками. Он спросил: «Что случилось?» – но никто не ответил.

Помню, как он склонился над Мэттом, расстегнул ему рубашку, пощупал плечо, и Мэтт оскалился, точь-в-точь как лиса, что попалась однажды в капкан мистеру Сумаку. Доктор Кристоферсон негромко, спокойно сказал:

– Ничего, Мэтт, ничего, ты потерпи. Вывих плеча, только и всего. Сейчас вправим.

Он встал, посмотрел на Люка пристально и сурово и сказал:

– Будешь помогать. – И помню, как Люк взглянул на него, потом на Мэтта и вытер губы ладонью.

Доктор Кристоферсон обернулся, задумчиво оглядел меня и Бо. Бо уже почти перестала дрожать, но слезы еще катились. Изредка она вздрагивала всем телом, и с губ срывался громкий вздох. Доктор Кристоферсон положил руку ей на макушку, пригладил ей волосы, потом погладил по голове и меня.

Он сказал:

– Мне еще и твоя помощь понадобится, Кейт. Можешь кое-что сделать? Молли у меня в машине осталась, ей там одиноко, если меня долго нет. Вот я и хотел спросить: ты мне поможешь надеть на Бо комбинезон, а потом выйдешь с ней, посидите в машине, чтобы Молли не скучала? Машина у дороги, к вашему дому сейчас не подъедешь, но мотор я не выключал, там тепло, хорошо.

Помню, как он нес на руках Бо сквозь снежный туннель, а я шла за ним следом; помню, как обрадовалась Молли, когда он открыл дверцу и усадил нас с Бо на заднее сиденье, с нею рядом. Молли была добрейшая на свете собака, к тому же отличная нянька. Она нежно вылизала зареванное лицо Бо, тихонько поскуливая, и вскоре Бо тоже заворковала в ответ, зарылась носом в теплый собачий загривок, накрылась шелковистыми ушами.

А я сидела рядом и ждала: сейчас нам скажут, что Мэтт умер. К тому времени я успела усвоить, что если нагрянет беда, то меня и Бо спешат увести под любым предлогом. Мне уже не раз случалось в этом убедиться. И когда вернулся доктор Кристоферсон, то застал меня в безмерном ужасе – еще одна пострадавшая у него на руках.

И вот ведь ирония судьбы – всего лишь через неделю-другую выяснилось, что Люк был прав. КОЕ-ЧТО ПОДВЕРНУЛОСЬ.

Часть четвертая

16

Одно время, причем довольно долго, все это мне казалось ненастоящим.

Пожалуй, «ненастоящим» – слово не самое точное. Скорее, незначительным. Семья отошла для меня на второй план. Было это в студенческие годы. Не на первом курсе, когда я умирала от тоски по дому, а позже, на втором-третьем, когда горизонты мои стали расширяться и Воронье озеро съежилось до крохотной точки на карте.

К тому времени я уже убедилась, что прабабушка Моррисон недаром считала образование великой силой, – она и сама не представляла, насколько была права. В образовании она видела и безусловное благо, и возможность выбиться из нищеты, но не знала, какие еще двери оно способно открывать. Я изучала зоологию, экзамены за первый курс сдала лучше всех, и мне обещали грант на диссертацию, если буду продолжать в том же духе. Я знала, что если зарекомендую себя хорошо, то мне предложат работу в университете или где-то еще, а если захочу работать за границей, то и это можно устроить. Передо мной простирался бескрайний мир; казалось, мне открыты любые пути, любые возможности. Кем захочу, тем и стану.

Мэтт, Люк и Бо отступили в тесный темный уголок моей души. В то время, на втором курсе, мне не исполнилось и двадцати, значит, Бо было всего четырнадцать, у нее еще был выбор, а Мэтт и Люк застряли на Вороньем озере и никуда уже оттуда не денутся. Пропасть между нами стала огромной, а все, что с ними связано, – далеким-далеким; у нас будто бы не осталось ничего общего.

Ездить домой на выходные было не по карману, а работу на лето проще оказалось найти в Торонто, чем дома, так что и летом я не приезжала. Два года мы не виделись совсем, не виделись бы и дольше, но они приехали на вручение дипломов. Все втроем, принаряженные. Я была тронута, но все равно стыдилась их, с друзьями так и не познакомила.

За мной пробовали ухаживать однокурсники, но ни с одним ничего путного не вышло. Неудачи на личном фронте меня не огорчали. Не до того мне было, слишком я была занята учебой, да и не верила всерьез, что смогу полюбить. Считала себя чудачкой, помешанной на науке. Одиночкой, влюбленной в работу.

И это не преувеличение, в свою работу я и в самом деле была влюблена. Студенческая жизнь стала для меня настоящим открытием: все к твоим услугам – книги и материалы, лаборатории с чудесными микроскопами, наставники и профессора, каждый специалист в своей области. К середине третьего курса я твердо решила поступать в магистратуру, а к концу года выбрала специализацию.

Определиться мне помог учебный выезд на небольшое озеро чуть севернее Торонто. Здесь любят отдыхать горожане, особенно гребцы и другие спортсмены. Мы там были в сентябре, когда наплыв отдыхающих уже схлынул. Мы должны были оценить влияние человека на экосистему в сезон отпусков и, кроме всего прочего, взять пробы воды и образцы организмов и доставить в лабораторию. Водных животных мы перевозили в банках и пластиковых пакетах с водой, в сумке-холодильнике, вся прочая живность ехала с нами в Торонто в коробочках. В лаборатории нужно было всех определить, подписать, отметить, в каком они состоянии, а если животное погибло – постараться установить причину.

Почти все свои образцы я собирала в небольшой бухточке, и в сачок заодно попало немного ила со дна. В лаборатории, благополучно переместив всю живность в аквариумы, ил и мусор я переложила в чашку Петри и наскоро перебрала в поисках чего-нибудь интересного. Среди гнилой листвы и палочек темнел непонятный сгусток. Я подхватила его щипцами, бережно положила на влажную салфетку, чтобы он не высох, и поместила под бинокуляр.

Сгусток оказался мертвым клопом-гладышем, Notonecta, – этот мелкий хищник большую часть времени проводит вниз головой, выставив из воды задний конец брюшка, добычу чует по колебаниям поверхностной пленки. Гладыш был мне хорошо знаком по нашим с Мэттом вылазкам – на его примере мы убедились, что поверхностная пленка держит не только сверху, но и снизу, и в обычных обстоятельствах я бы его ни с кем не спутала. А тут несколько минут мучилась, не могла определить вид, потому что весь он был покрыт – да не то слово, облеплен! – толстым слоем машинного масла, благо моторных лодок на озере хватает. Он был сплошь в масле, тонкие чувствительные волоски на брюшке слиплись, дыхальца закупорились.

Теперь тяжело объяснить, почему на меня это так подействовало. Все живые существа умирают, и конец их по нашим людским меркам чаще всего ужасен. И о загрязнении окружающей среды я знала достаточно – во всех разделах биологии это одна из ведущих тем. Возможно, виной всему то, что жертва была мне так хорошо знакома. В детстве гладыши меня завораживали – казалось, что они висят под потолком, и я все ждала, когда же они устанут и свалятся.

Какова бы ни была причина, при взгляде на этот почерневший комочек меня переполнил ужас и… неподдельное горе. Вот уже несколько лет я не вспоминала о прудах, но теперь они встали у меня перед глазами. На моторке там, ясное дело, не покатаешься, слишком мало места, но и без того хватает способов их отравить – яд может пролиться с дождями, просочиться сквозь почву. Я представила, как возвращаюсь на пруды, заглядываю в глубину и… ничего не вижу.

Я тут же решила посвятить себя экологии беспозвоночных, изучать влияние загрязнения на фауну пресных водоемов. Напрашивается мысль, что выбор мой был неизбежен и предрешен задолго до того, как я наткнулась на мертвого водяного клопа. Может быть. Знаю одно: крохотный гладыш разбудил во мне что-то давно дремавшее, указал цель, которой, как выяснилось, мне до сих пор недоставало.

После этого меня так захватила учеба, что стало не до всего остального. Те немногие парни, с кем я бегала на свидания, меркли в сравнении с работой. А люди из прошлого остались… хм, в прошлом. Отодвинулись на задний план.

Только после знакомства с Дэниэлом я поняла, что родные по-прежнему много для меня значат. Нас представили друг другу, когда меня взяли работать на кафедру, а потом мы то и дело сталкивались в коридорах – обычная история. А однажды я работала у себя в лаборатории – в аквариалке, где можно создавать для беспозвоночных нужную среду и следить за их реакциями, – оглянулась, а он стоит на пороге. Я вздрогнула от неожиданности – думала, я здесь одна, – а он сказал:

– Простите, что вас побеспокоил. Вы так увлечены.

Я ответила:

– Да что вы! Подумаешь, за водомеркой наблюдаю.

– И чем она занята?

– Воду меряет, – сказала я, и он улыбнулся.

– Ну и как, в этом она виртуоз?

Я нерешительно улыбнулась в ответ. Светская болтовня – не мой конек. Не потому что мне неинтересно, просто никак не могу освоить это искусство.

Я сказала довольно неуклюже:

– Это да. То есть водомерки… собаку на этом съели.

– Можно взглянуть?

– Да, конечно.

Он подошел и заглянул в аквариум, но слишком резко дернулся, и водомерка от неожиданности подпрыгнула сантиметров на десять. Аквариум сверху накрыт сеткой, чтобы никто не убежал, и я не беспокоилась, но Дэниэл тут же попятился.

– Простите, – смутился он. – Что-то все от меня сегодня шарахаются.

– Ничего, – сказала я в ответ. Я боялась его оттолкнуть. Было в нем что-то притягательное – серьезность, что сквозила за внешней шутливостью. И лицо его мне нравилось – узкое, худое, под стать его сложению, нос почти орлиный, редеющие рыжеватые волосы. – Она забеспокоилась, вот и все. Я уменьшаю поверхностное натяжение. Снизила уже на восемь процентов, вот она и задергалась.

– Что у вас за тема?

– Поверхностно-активные вещества. И их влияние на фауну.

– То есть моющие средства и все такое?

– Да. И другие загрязнители. Многие вещества уменьшают поверхностное натяжение. Или попадают на водоотталкивающие поверхности насекомых, они теряют свойства, и насекомые тонут.

– А водомерка нет?

– Пока нет. Но и ее час настанет.

– Звучит жестоко.

– Я же ее спасу, – поспешно заверила я. – Ничего ей не будет.

Он улыбнулся, а я залилась краской, с опозданием поняв, что он шутит. Помолчав, он спросил:

– А когда спасете, может, выпьем кофе?

И мы пошли пить кофе и говорили о водомерках и о том, как они, всего раз оттолкнувшись, могут скользнуть на целых пятнадцать сантиметров и скорость развивают невероятную, до ста двадцати пяти сантиметров в секунду. И о загрязнении окружающей среды, и о нефтяных пятнах, и о том, что улитки, оказывается, едят нефть, да не просто едят, а с удовольствием! И о бактериях (Дэниэл – микробиолог), об их способности меняться и приспосабливаться, и означает ли это, что они истинные хозяева мира.

И мы стали встречаться.

Он не переставал меня удивлять. Если уж начистоту – понимаю, насколько бессердечно это звучит, – не думала, что способна кем-то искренне восхищаться, но Дэниэлом восхищалась. Повторюсь, мне он казался местами наивным и слишком уж неприхотливым, но, думаю, это в нем от щедрости душевной. На первых порах я уверяла себя, что, кроме симпатии и восхищения, никаких чувств у меня к нему нет. Я составляла каталог его достоинств: чувство юмора, любознательность, ум, приятная внешность, подчеркнутое неприятие интриг и мелочных дрязг, без которых ученый мир, увы, немыслим, – можно подумать, в виде списка они станут мне безразличны. Перечисляла я про себя и его недостатки: боится промочить ноги, как старушка; не любит напрягаться физически; считает, что он всегда прав (хотя сам это отрицает), – как будто недостатки перекрывают достоинства, а раз я их перечисляю, значит, равнодушна к нему. И вот однажды – я стояла под душем, намыливала ноги, спокойней занятия не придумаешь – я поняла, что люблю его, иного слова не подберешь. Тогда-то, наверное, я про себя решила поменьше задумываться о наших чувствах, не разбирать их по косточкам, гнать от себя подальше вопросы, любит ли он меня, есть ли у нас будущее. Отсюда и наши размолвки, и лишь одно я могу сказать в свое оправдание: все, кого я любила, пропадали из моей жизни, и я боялась повторения.

Так или иначе, любовь к Дэниэлу, хоть и ни на что не похожая, все-таки пробудила во мне воспоминания. Думаю, глубже любви ничего на свете нет. Она проникает в самое твое нутро, и когда туда пробрался Дэниэл, оказалось, что и Мэтт, и Люк, и Бо тоже там. Без них меня не существует. Даже спустя годы их лица для меня роднее моего собственного. Это у них я научилась любви.

Я начала изредка приезжать домой по праздникам. Деньги у меня в то время уже водились. На Вороньем озере мне было неуютно, ведь для всех я беглянка, отрезанный ломоть. Все мной, ясное дело, гордились, в шутку величали то доктором Моррисон, то профессором. Кое-кто смотрел на меня снизу вверх – казалось бы, забавно, но у меня сердце сжималось от боли. Люк строил из себя гордого отца – казалось бы, должно быть больно, а выходило забавно. Проще всего мне было с Бо, она принимает людей как есть.

Ну а Мэтт? Мэтт мной гордился. До того гордился, что было невыносимо.

* * *

День рождения у Саймона в конце апреля, и почти весь март я ломала голову, что привезти ему в подарок. Что подарить мальчику на пороге взрослой жизни? Чем порадовать единственного племянника? А еще точнее, какой подарок подошел бы сыну Мэтта? По правде говоря, я искала такой подарок, чтобы и Саймон обрадовался, и Мэтт одобрил.

Я знала, что Саймон надеется через год поступить в университет, на физический факультет. (Впрочем, «надеется» – слово не самое подходящее. Саймон – светлая голова, весь в отца, экзамены он сдаст играючи.) И два дня подряд я бродила по физфаку в надежде, что меня осенит, но так и не дождалась.

Решила это отложить на неделю-другую, вдруг что-нибудь подвернется, да как бы не так. Обычными подарками – одеждой, книгами, музыкой – на столь важную дату не обойдешься, да и вкусов Саймона я не знаю, запросто могу промахнуться. Что-нибудь крупное – машина, поездка в Европу – мне не по карману. Нечто среднее – проигрыватель или что-нибудь в этом роде – или уже у него есть, или родители подарят.

Шли дни. Наступил апрель. Я человек дисциплинированный, не люблю откладывать дела на потом. А важные дела тем более.

Две субботы подряд я в отчаянии моталась в центр города на поиски идей – блуждала в толпе, глазела на груды хлама, рассчитывая наткнуться на что-нибудь стоящее. Во второй раз за мной увязался Дэниэл – сказал, что любит ходить по магазинам и хороших идей у него хоть отбавляй. На самом деле идеи у него были дурацкие. Ему нравилось все, что на глаза попадется, он предлагал глупость за глупостью, кончилось тем, что я рассердилась и отправила его домой.

– Да ты, я вижу, к этому серьезно относишься, – ворчал он. – Есть хоть что-нибудь на свете, к чему бы ты не относилась серьезно? Бог с тобой, это же праздник, день рождения! Лишь бы весело было!

Я заметила, что: а) он единственный сын, племянников у него нет, и он не знает, что это такое; б) если кто-то считает, что выбирать важный подарок, когда время поджимает, это весело, значит, у него что-то с головой.

– Знаешь что, – сказал он с ноткой досады, – вон телефон-автомат. Может, позвонишь брату, спросишь, что его сыну понравится?

– Дэниэл, я хочу выбрать сама. Иди домой, прошу тебя.

Дэниэл ушел обиженный. Но с тех пор как я позвала его с собой на праздник, он пребывал в таком чудесном настроении, что даже мои капризы не могли его расстроить надолго.

В конце концов я решила завести Саймону счет в университетском книжном магазине и положить туда столько, чтобы хватило на учебники за первый курс. А в придачу, чтобы в день рождения ему было что подержать в руках, купила ему небольшой гироскоп, почти игрушечный, зато качественный, – пусть олицетворяет красоту и сложность выбранного предмета.

Дэниэл исправился, похвалив подарки. И тут же все испортил, в своем духе – сказал, что такое додумалась бы подарить только я.

– То есть как? – спросила я с подозрением.

– Ну, учебники. Есть у него другая тетя, которая подарит ему на восемнадцатилетие учебники?

– Стоит мне вспомнить, как я часами простаивала в библиотеке за учебниками, потому что свои купить было не на что…

Дэниэл улыбнулся и сказал, что пошутил.

* * *

Во вторник, перед поездкой на день рождения Саймона, на работе у меня случился кризис – видимо, из-за неотвязных мыслей о Мэтте. Ничего подобного со мной до сих пор не бывало, а других причин не вижу; ладно бы работа моя застопорилась или кто-то разнес в пух и прах мою статью – но нет, ничего такого. Как видно, толчком послужили мысли о доме.

Работа моя – старший преподаватель кафедры экологии беспозвоночных – весьма разнообразна: я провожу эксперименты, анализирую и описываю результаты, пишу статьи, выступаю на конференциях, руковожу аспирантами, учу студентов… плюс немного административной работы.

Исследовательская часть мне нравится. Научная работа требует терпения, точности, методичности, а всего этого мне не занимать. Послушать, так скука смертная, но на самом деле скучать некогда. Выражаясь высоким штилем, ты обогащаешь научную картину мира, будто добавляешь кусочек к головоломке. Ну а проще говоря, чтобы сберечь природу, необходимо знать ее законы. Исследования – основная часть моей работы, и сколько времени им ни уделяй, всегда мало.

Писать статьи – надо, значит, надо. Без обмена идеями наука не может развиваться, и я готова вносить свою лепту.

Выступать с докладами я не очень люблю, ведь оратор из меня так себе. Рассказываю я последовательно, логично, но моим выступлениям недостает живости.

А преподавать мне и вовсе не в радость. Университет у нас исследовательский, и лекций у меня немного, всего четыре часа в неделю, но к каждой я почти неделю готовлюсь, это отнимает драгоценное время от научной работы. Да и со студентами мне трудно найти общий язык. Дэниэл любит с ними возиться. Он делает вид, будто это не так, точно так же он делает вид, что не работает, – работает он круглые сутки, просто называет это иначе. На самом же деле студенты для него – источник вдохновения. А для меня, увы, нет. Не понимаю я их, несерьезные они какие-то.

Словом, так называемый кризис меня настиг прямо посреди лекции. Началось с небольшой заминки. Я рассказывала третьекурсникам о водоотталкивающих волосках у членистоногих и вдруг увидела настолько живую картинку из прошлого, что сразу же потеряла нить. А представилось мне, как мы с Мэттом лежим, по обыкновению, на берегу пруда, свесив головы над водой. Мы наблюдали в тот раз за танцем изящных радужных стрекоз, но тут заметили, как по стеблю камыша спускается крохотный жучок. Он был уже дюймах в шести от воды и упорно стремился вниз. Куда же он? – удивлялись мы. Доползет до воды, а дальше? Понимает ли он, что там, внизу, вода? Мэтт сказал, что носов у насекомых нет, но с помощью антенн они и запахи различают, и воду чуют, так что, наверное, понимает. Что же тогда он хочет – пить? Мэтт сказал, что всю необходимую жидкость насекомые, скорее всего, получают с пищей – кто с соком растений, кто с кровью, – но он точно не знает. Я предположила: может быть, это самка, пришла отложить в воду яйца, как стрекозы? Мэтт сказал, что вроде бы жуки яйца в воду не откладывают, но и тут он может ошибаться. Я заметила: а вдруг жук занят чем-то другим, скажем, ищет, чем бы пообедать, и не смотрит, куда ползет? – а Мэтт ответил: значит, его ждет сюрприз.

Но сюрприз ждал нас. Добравшись до воды, жучок и не подумал остановиться, просто пополз дальше. Когда он уперся в пленку на поверхности воды, та подалась и сомкнулась вокруг него.

Я испугалась, вдруг он утонет, но Мэтт воскликнул:

– Нет, смотри! Смотри, что он делает!

Я уставилась в воду и увидела: наш жучок целеустремленно ползет вниз, одетый сверкающим серебристым пузырьком.

– Это воздух, – объяснил Мэтт и, подавшись вперед, заслонил поверхность воды ладонями от солнца. – У него своя подводная лодка, Кэти. Правда, здорово? Интересно, сколько он продержится под водой.

Теперь я, конечно, знаю, как жучку удавалось перемещаться под водой, никакой тайны здесь нет. Многие животные, что обитают на границе водной и воздушной среды, погружаются на глубину в пузыре воздуха. Воздух удерживают ворсинки, такие густые, что совсем не пропускают воду. По мере того как расходуется кислород, из воды поступает новый. А долго ли наш жучок может оставаться на глубине, зависит от того, сколько кислорода содержится в воде и насколько быстро жучок расходует свой запас. Обычно чем теплее вода и чем подвижнее насекомое, тем быстрее оно вынырнет.

* * *

Я рассказывала третьекурсникам об устройстве ворсинок, и тут в памяти всплыл тот день, и я отвлеклась, запнулась. Сделала вид, что сверяюсь с записями, сосредоточилась и продолжала говорить. Третьекурсники было встрепенулись в надежде услышать что-нибудь интересное, но тут же снова расслабились. Одна девица в первом ряду зевнула так широко, что едва челюсть не вывихнула.

Для меня это стало последней каплей. У меня на лекциях зевали не раз – все студенты хронически недосыпают, кому из лекторов не случалось смотреть на бескрайнее море спящих, – но на сей раз, сама не знаю почему, меня это доконало.

Я застыла немая, глядя на слушателей. В ушах звучал, словно в записи, мой собственный голос. Бубнеж. Тягучий, нудный. А на его фоне, будто на фильм по ошибке наложили не ту звуковую дорожку, я видела, как ту же тему преподносят мне: Мэтт и я, бок о бок, под палящим солнцем. Жучок прокладывает путь в своей подводной лодке, крохотной, зато надежной. Изумление и восторг Мэтта.

Мэтт считал это чудом… нет, не просто считал. Мэтт видел тут чудо. И помог увидеть мне. Без него я не поняла бы, что живые существа рядом с нами – чудо, в полном смысле слова. Я бы только смотрела, но не удивлялась.

А сейчас я навожу сон на целую аудиторию. Многим ли из студентов, что дремлют со мною рядом, посчастливилось увидеть то же, что и мне, тем более рядом с таким спутником, как Мэтт? Почти все они выросли в городе, кое-кто до наших учебных выездов настоящего пруда в глаза не видал. Моя лекция – первое их знакомство с темой. И они даже не представляют, насколько им не повезло, ведь по-хорошему сейчас перед ними должна стоять не я, а Мэтт. Тогда никто бы из них не зевал. Я ничего не приукрашиваю, не превозношу Мэтта, это чистая правда. Если бы лекцию читал Мэтт, они слушали бы как зачарованные.

Студенты вновь оживились, глянули на меня с любопытством, видно почуяв неладное. Я же уткнулась в свои записи, пролистала их, снова окинула взглядом зал.

И сказала:

– Прошу прощения. Вижу, вам скучно.

И вышла из зала, прихватив свои записи.

* * *

– Я здесь не на своем месте, – пожаловалась я в тот же вечер Дэниэлу.

– Кейт, с кем не бывает? Провалы у всех случаются.

– Дело не в этом. Не у всех есть способности. Плохой из меня педагог. Не умею я объяснять, гублю предмет на корню.

Звучало это слишком уж театрально, не хотелось разводить мелодраму, но меня прорвало. Я чуть не плакала от отчаяния, чувствовала себя нелепой. Такое со мной бывает редко, на самом деле я человек трезвомыслящий.

Дэниэл вцепился обеими руками в волосы, точнее, в лысину, этот жест мне напомнил Люка.

– Что ж ты себя поедом ешь! Подумаешь, одна неудачная лекция! В любом университете в любом городе мира почти все лекторы полное дерьмо. И ничего, довольны собой.

Я возразила:

– Тут не одна неудачная лекция, Дэниэл, у меня удачных не бывает. Значит, я плохо работаю. Не выдержу я, вот так халтурить изо дня в день, из года в год.

– Не преувеличивай, Кейт.

Минутное молчание.

Дэниэл спросил, на этот раз мягче:

– А профессор Кайли что сказал?

Я пожала плечами:

– Был, как всегда, любезен. Ты же его знаешь.

– Кайли? Любезен? Ну вот тебе и ответ. Ты единственный человек на кафедре, с кем Кайли любезен. Как по-твоему, с чего бы? Подумай сама.

Но я думала о Мэтте. Меня терзало смутное чувство, что я его предала. Именно предала. И непонятно, с чего бы, ведь на деле Мэтт сам себя предал.

17

В ту зиму, пока мы были заняты своими заботами, дела у Паев шли все хуже и хуже. Наверное, присмотрись мы получше, заметили бы тревожные знаки, но ферма Паев была на отшибе, вдобавок зима выдалась такая суровая, что все сидели по домам. Паи перестали ходить в церковь, но в первые недели никто не забеспокоился, дороги без конца заметало, и народу на службах было негусто.

В другое время года, случись что у Паев, Мэтт и Люк первыми узнали бы, но зимой работы на ферме не было, и с Паями они не виделись.

Лори не появлялся в школе с октября, после драки с Алексом Кирби. Миссис Станович, у которой дорога под самыми окнами и видно, кто идет на ферму Паев или оттуда, говорила, что под Рождество к Паям несколько раз ходила мисс Каррингтон. Наверное, хотела напомнить Кэлвину о его обязанностях, ведь по закону его дети должны учиться в школе, пока им не исполнилось шестнадцать, но, как видно, ничего от него не добилась. Лори тогда было без малого пятнадцать, а на прогулы фермерских детей школьный совет смотрел сквозь пальцы – дома, как известно, нужна их помощь.

На исходе марта, когда начал таять снег, Мэтт и Люк снова пошли работать к мистеру Паю. Тем временем Рози все реже появлялась в школе. Она и всегда-то была болезненной, любую заразу подхватывала, но на этот раз мисс Каррингтон, видно, заподозрила что-то посерьезней, недаром она зашла к нам, когда Люк и Мэтт отработали на ферме неделю. (Если она и знала о наших семейных передрягах, то виду не подала. Нет, вряд ли она знала, доктор Кристоферсон был не из болтливых.)

Она спросила у ребят – осторожно, прекрасно понимая, что вопрос неудобный, – все ли в порядке у Паев. Я тогда подслушивала, но потом Мэтт закрыл дверь, и я так и не узнала, что они сказали в ответ. Да и знали они далеко не все.

* * *

Думаю, все могло бы быть иначе, будь Лори в отца – и внешностью, и нравом. Без раздоров бы не обошлось – судя по рассказам мисс Вернон об их семейной истории, не могло у них быть все гладко, – но, возможно, было бы полегче, походи Лори на отца. Кэлвин, по словам мисс Вернон, никогда не перечил отцу. А Лори взбунтовался. Его было не так-то просто запугать. Вот что, наверное, злило Кэлвина. Всю жизнь прожить в страхе перед отцом, столько лет сносить оскорбления, чтобы потом на тебя «огрызались», да не кто-нибудь, а родной сын, – думаю, это и стало последней каплей.

Вот почему, наверное, дела у них в тот год шли все хуже и хуже. Лори к тому времени уже из мальчика превратился в юношу. В детстве он бы не посмел бунтовать, но когда в крови бурлят гормоны, дело другое.

Не берусь представить, каково было миссис Пай и Мэри смотреть на все это со стороны, тщетно пытаться их помирить. Миссис Пай в ту зиму сломала руку и несколько месяцев проходила в гипсе. Говорила, что поскользнулась на заледенелом крыльце и ударилась о ступеньку. Может быть, и правда.

Она заглянула к нам однажды – кажется, в начале зимы, тогда она еще выходила на улицу. Пришла она с гостинцами; помню, как она стояла в дверях, расспрашивала Люка, как у нас дела, смотрела на него, но видно было, что она не слышит. Она будто прислушивалась к чему-то в отдалении. Словно каждую минуту ждала нового несчастья.

Что до Рози, она и всегда была с приветом, но в тот год, даже когда еще ходила в школу более-менее регулярно, стала бессловесной, как камень. Страх сделал Рози дурочкой, а сострадание лишило ее дара речи.

Но особенно тяжело мне думать о Мэри. Сопереживание, как считает Дэниэл, это не по моей части, а еще труднее сопереживать тому, кто тебе неприятен. Мэри я всегда недолюбливала. Помню, как пошла однажды встречать Мэтта, он задерживался, и я, само собой, испугалась – надела пальто, обулась и вышла на дорогу его поджидать, а сама представляла его мертвым, рядом с перевернутым автобусом. А он тут как тут, стоит на снежном валу, что оставил снегоочиститель, и болтает с Мэри. Та в своей обычной позе, обхватила себя руками, будто защищаясь от кого-то; глаза красные, нос тоже – словом, вид жалкий, как обычно. Насколько помню, я ее презирала. И винила за то, что Мэтт задерживается.

Но ей, наверное, тоже приходилось несладко. Это очевидно.

* * *

Ну а мы, Мэтт, Бо и я… мы достигли дна ниже некуда, ну а потом дела в семье Моррисонов потихоньку пошли на лад.

* * *

Воскресенье, 30 марта

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. Мистер Тэртл опять упал с крыши. Он чистил снег лопатой что бы крыша не просела и упал и сломал ногу. Миссис Тэртл говорит что он от старости совсем отупел и мисс Каррингтон хочет что бы дворником у нас был Люк.

С любовью,

Кейт

Воскресенье, 6 апреля

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. Люк теперь у нас дворник. В школу он приходит рано-рано, топит печь, чистит снег и делает всякую другую работу, и туалет тоже моет. Но он не жалуетса. А летом хочет избавитса от ядовитова плюща потому что мисс Каррингтон говорит сплошная напасть.

С любовью,

Кейт

* * *

Вот так-то. Прав был Люк: кое-что подвернулось. Мало того, через несколько недель подвернулось и кое-что еще.

Но я чуть забегаю вперед; после «инцидента» между Мэттом и Люком доктор Кристоферсон к нам приезжал несколько раз, якобы осмотреть Мэтту плечо, но на самом деле и меня с Бо проведать. В последний из этих визитов он отвел Мэтта и Люка в гостиную и сделал им выговор. Я тому свидетель, подслушивала под дверью. Молли он привел с собой в дом, чтобы мы с Бо не скучали, но я, уже наученная горьким опытом, не желала оставаться в неизвестности. Пожалуй, впервые в жизни я открыто взбунтовалась против взрослых.

Выговор начался обманчиво мирным вступлением. То, что делают братья для нас с Бо, говорил доктор Кристоферсон, достойно восхищения, и все знают, как они оба для нас стараются.

Наступило молчание. Думаю, оба поняли, что это только начало.

Доктор продолжал. Сказал, что иногда, вопреки всем нашим стараниям, мы терпим неудачи. И признать это не стыдно. Даже наоборот, важно. Важно признать, что у тебя не получается, иначе взваливаешь на себя груз не по плечу, и тогда жди больших неприятностей.

И опять все замолчали. А потом Люк ответил, так тихо, что я еле расслышала, прильнув ухом к дверной щелке, – мол, они уже разобрались, все теперь хорошо.

Доктор Кристоферсон переспросил: точно?

Голос у него был вроде как ласковый, но даже я уловила в нем суровую нотку. Он чуть выждал, вопрос повис в воздухе. Доктор сказал, что больше всего беспокоится обо мне и Бо. То, что случилось на наших глазах, не должно повториться. Нас надо щадить, мы слишком ранимы.

Молчание на этот раз затянулось. Люк кашлянул.

Доктор Кристоферсон продолжал: как это ни прискорбно, но при малейшем подозрении, что безобразия повторяются, придется ему связаться с тетей Энни, ничего другого не остается. На мое счастье, я не понимала, что это означает на самом деле. Думала, доктор им грозит нагоняем от тети Энни, и рада была – давно пора. Мне не пришло в голову, что нас с Бо могут отправить на восток.

И вновь наступило молчание, и на этот раз нарушил его сам доктор Кристоферсон. Он потребовал с ребят два обещания. Во-первых, любые споры решать миром. Во-вторых, при любых трудностях просить помощи. Их стремление к самостоятельности очень похвально, но чрезмерная гордость – это уже слабость, а кто-то скажет, грех. Многие здешние жители рады были бы нам помочь, из уважения к нашим родителям. Итак, ему нужны гарантии. Больше никакого рукоприкладства, а наше с Бо благополучие отныне превыше гордости.

Оба дали слово – сначала Люк, за ним Мэтт. Доктор Кристоферсон тут же устроил им проверку – сказал, что с деньгами у нас наверняка сейчас туго, и предложил помощь. Испытание оба провалили – отвечали сдавленными голосами, дескать, все хорошо, честное слово, папиных денег еще много осталось, спасибо большое. Доктор, надо думать, догадался, что это вранье, но пропустил мимо ушей – видно, решил, что хватит с них на сегодня унижений. Заскрипели стулья, и я кинулась обратно на кухню, где Бо чаевничала, сидя на полу рядом с Молли.

* * *

Не прошло и двух недель после этого разговора, как мистер Тэртл сорвался с крыши.

Мэтт к тому времени уже вернулся в школу. Не знаю, как Люк его убедил, но вывихнутое плечо уж точно тут ни при чем. Лишь недавно мне пришло в голову, что, возможно, это и не Люк его уговорил, а Мэри. Словом, Мэтт вернулся в школу и готовился к экзаменам, зубрил не поднимая головы. Условия для занятий были у него, прямо скажем, не идеальные. С тех пор как Люк устроился в школу дворником, Мэтт после уроков нянчил Бо, а Бо – далеко не самый спокойный ребенок. Ко мне приходят иногда студенты, оправдываются, почему не сдали работу в срок. Болели (похмельем), или в библиотеке не оказалось нужной книги (пришли за ней слишком поздно), или надо было готовить три задания одновременно (все откладывали до последней минуты) – и вспоминается, как Мэтт сидит скрючившись на полу с блокнотом на коленях и что-то яростно строчит, с одной стороны от него учебник химии, с другой – Бо на горшке, которая норовит слезть, если Мэтт не посидит рядом.

С деньгами у нас, конечно, по-прежнему было туго. Обязанности дворника занимали всего пару часов в день. (Лучшего расписания, как выяснилось, не придумаешь – по утрам Люк возвращался до того, как Мэтт уходил в школу, а дневную работу откладывал до прихода Мэтта.) До Люка дворниками в школе подрабатывали фермеры, за символическую плату. Наверняка школьный совет не поскупился на зарплату для Люка, но нельзя было платить ему больше прожиточного минимума за десять-пятнадцать часов в неделю. Хоть и подспорье, все равно маловато.

Весна была уже в разгаре, работы на фермах прибавилось, но Люк отказывался – не хотел бросать Бо на соседей. Мистер Тэдворт предложил работу как раз по части Люка. У него было два акра леса, и он задумал их расчистить – деревья спилить, пни выкорчевать, бревна свезти на тракторе к дому, распилить, порубить, а дрова возить в город на продажу. Все это Люк делать умел, но работать надо было днем, в светлое время, а мистер Тэдворт торопился, не готов был ждать выходных, когда Люк будет свободен.

Из-за этой работы случились, как выразился доктор Кристоферсон, «небольшие разногласия». Мэтт уверял, что Бо можно спокойно оставлять пару дней в неделю с кем-то из соседей. А Люк – ни в какую. Дескать, обещал ее нянчить год, значит, так и будет.

Никогда не забуду тот спор. Помню, как Мэтт вопрошал:

– Ровно год? С точностью до минуты? А если на месяц меньше, что скажешь? А на неделю меньше?

Люк молчал.

– Если подходящая работа подвернется за неделю до конца года – откажешься, Люк? По-твоему, Бо будет так лучше?

Люк буркнул:

– Заткнись, Мэтт, а?

Мэтт стиснул зубы и промолчал – видно, перед ним замаячила тень доктора Кристоферсона.

А вскоре ПОДВЕРНУЛОСЬ И КОЕ-ЧТО ЕЩЕ.

* * *

Довелось мне как-то присутствовать на одном диспуте, на тему «Посеешь характер – пожнешь судьбу». Диспут был студенческий, и закончился он хаосом, потому что участники запутались в терминах. Споткнулись на «судьбе». Ясное дело, если судьбой тебе уготована гибель от метеорита, то характер твой ничего уже не решает.

И все же тут есть о чем подумать. Вот, скажем, Люк. Можно доказывать, что его упорство и нежелание отступать в конечном итоге все определили. Мэтт был куда рассудительней, но безрассудство Люка окупилось сторицей, как будто ему удалось переломить судьбу.

Или взять Кэлвина Пая. Задним числом кажется, что судьба его была предрешена почти с рождения. Как и судьба Лори. Но вот что, по-моему, в споре упустили – то, что судьба каждого из нас в той или иной мере связана с судьбами других.

И, само собой, этот довод можно поставить с ног на голову. Насчет Люка рискну предположить, что не останься он сиротой, его завидное упорство могло бы так никогда и не проявиться. Задатки наверняка были, но не раскрылись бы, не вмешайся судьба. Он, можно сказать, принял бой, но вначале-то бой завязался.

А Мэтт? Как истолковать поведение Мэтта? Но Мэтт всегда оставался для меня загадкой. Да и нет у меня желания разбираться в его поступках, слишком это меня печалит.

* * *

Воскресенье, 27 апреля

Дорогая тетя Энни!

Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. Миссис Станович сказала что Богу угодно чтобы она к нам приходила два дня в неделю. Говорит что дети у нее уже взрослые и мы в ней больше нуждаемса чем они. Люк говорит и без нее обойдемся а Мэтт нет, пусть приходит, было бы хорошо потомушто мы с Бо будем дома.

С любовью,

Кейт

* * *

– По утрам не смогу, – сказала миссис Станович, – надо мужчин завтраком кормить, и обед стряпать, и об ужине позаботиться. Понедельник и пятница у меня заняты. По понедельникам – рынок, по пятницам – куры. Со вторника по четверг могу кое-какие дела совместить, так что выбирайте любые два дня.

Она дерзко глянула на Мэтта и Люка. Красотой Лили Станович не блистала – круглое мясистое лицо, подслеповатые глаза-щелки, – и все же выглядела она внушительно. Теперь мне кажется, было в ее дерзости что-то сродни величию. Мужество в чистом виде. Она ведь знала, какого мы о ней мнения, а заодно и все остальные. Помню, отец – даже он! – говорил, что Господь со стыда краснеет всякий раз, как Лили Станович откроет рот, а мама отвечала твердо, что сердце у той из чистого золота, а остальное неважно. А отец возражал (как можно тише): золотое сердце – это важно, но это еще не все.

В другой среде ей бы все сходило с рук, но у нас… Я уже говорила, здесь у нас в основном пресвитериане. Поминать всуе Отца, Сына и Святого Духа считается грехом. Как и давать волю чувствам, а миссис Станович в этом не было равных. Даже муж ее стыдился. Даже сыновья.

Однако она встала перед Мэттом и Люком во весь рост, щеки раскраснелись, на шее выступили багровые пятна: мол, только попробуйте не согласиться! Дважды в неделю. Она бы и за девочками присматривала, и стряпала, и убирала (про уборку она упомянула вскользь, как о деле далеко не первой важности), а Люк мог бы в это время где-нибудь на ферме подработать. Так повелел ей Господь, и она должна исполнить Его волю. По-моему, даже Люк понял, что делать нечего, придется соглашаться.

– Она же заразит девочек, – сказал он потом Мэтту вполголоса, будто боялся, как бы его не услышали на небесах родители и не поставили в угол.

– Заразит? – переспросил Мэтт с тревогой, будто опасаясь того же. – Не очень-то вежливо сказано.

– Ты меня прекрасно понял. Они же должны… ну, это… как это называется? Нести слово Божие! Им нужно нести слово Божие.

– Да ну, не здесь же, – возразил Мэтт.

– Как нам ее остановить? Не говорить же ей: «Вот что, убирайте у нас на здоровье, а вот нести слово Божие не надо».

– Можем то же самое объяснить вежливо.

– Вежливо – это как?

– Скажем ей, что Кейт и Бо должны расти в нашей вере, такова воля родителей. Что тут такого? Она все поймет, она же любила маму.

– Вот сам ей и скажи, – ответил Люк.

* * *

И миссис Станович стала к нам приходить по вторникам и четвергам, а Люк валил у мистера Тэдворта лес, расчищал ему участок. Миссис Станович и Бо не во всем находили общий язык, но в итоге поладили. Миссис Станович разрешала Бо громыхать на кухне кастрюлями, а та ей – делать уборку, а когда миссис Станович позволяла Бо поиграть кастрюлями в столовой, Бо ей давала привести в порядок кухню. А потом Бо можно было взять в постель любые книжки, с условием, что она полежит спокойно час, пока миссис Станович драит кастрюли и готовит ужин. Когда я возвращалась из школы, Бо разрешали встать, а нам вместе – заниматься чем угодно, лишь бы мы ей не мешали «отмывать эти окна» или вершить другие великие дела. На моей памяти никто больше не успевал столько сделать за день. Дом преобразился.

Иметь дело с миссис Станович стало проще – наверное, потому, что она успокоилась. Первое время, когда я приходила из школы, она неслась к двери и душила меня в объятиях, но это вскоре сошло на нет. Видно, она почувствовала, до чего мне неприятно. Такое не спрячешь. Обнимать меня было все равно что обнимать ящерицу.

Надеюсь, она понимала, что мы ей благодарны. То есть не совсем так. Надеюсь, мы были ей благодарны. Мне тогда казалось, что мы не чувствуем благодарности, и совесть была неспокойна. Но, может быть, это и неважно, ведь не ради нас одних она старалась.

18

Лори Пай ушел из дома в апреле, субботним днем. Точной даты не назову, потому что тете Энни я об этом не писала, помню только, что дело было в апреле – погода стояла тогда обманчиво теплая, и мы поверили, что зиме конец, – и что была суббота, Мэтт работал у Паев и видел, как Лори уходил.

Мэтт в тот день про это почти не рассказывал. Сказал только, что старик Пай и Лори повздорили и Лори сбежал, вот и все. Как-никак и он, и Люк не раз видели, как Кэлвин и Лори скандалят. И Лори раз-другой удирал, когда был еще маленький, но неизменно возвращался.

В ту ночь оказалось, что обманщица-зима и не думала уходить, похолодало до минус десяти. Мэтт беспокоился, ведь Лори ушел в одной тоненькой рубашке. А Люк на это ответил: тем скорее вернется. Может, он уже дома, а мистер Пай поостыл немного. Мэтт, подумав, согласился.

В воскресенье, однако, никто из Паев в церкви не появился, и на сей раз не из-за снежных заносов. Мэтт шел домой понурый, и в голове у меня будто взвыла сирена. Раз Мэтту неспокойно, то неспокойно и мне; какая бы ни случилась беда, она наша общая. И я притихла, навострила уши и после обеда, когда Мэтт с Люком мыли посуду, узнала, что стряслось. И хоть история была мрачная, я все-таки вздохнула с облегчением, потому что нас это не касалось.

В субботу мистер Пай, Лори и Мэтт резали бычка. Из фермерских работ для Мэтта эта была самая тягостная. К животным он относился без сантиментов, и все равно ему было тошно, особенно как в тот раз – бычок тогда понял, что его ждет, и встретил смерть в ужасе. Забивали они втроем, мистер Пай получил удар копытом и еще пуще распалился.

Мистер Пай, рассказывал Мэтт, раскричался на Лори – мол, тот отлынивает. Назвал его никчемным, сказал, что проку от него как от девчонки, что Лори в свои пятнадцать ни черта на ферме не умеет. А все потому, что не старается, не слушает. Тупой, как этот чертов бык.

А бычок тем временем истекал кровью. Лежа на боку, он тяжело дышал и бился, а жизнь его уходила по капле в почву.

Лори ответил:

– Весь в тебя.

Он стоял на коленях, опираясь на круп бычка, но, прежде чем заговорить, выпрямился во весь рост. Бычок уже почти затих. По его телу волнами пробегала дрожь, как рябь по озеру. Вокруг него натекла лужа темной густой крови. Мэтт, сидя на корточках возле головы бычка, крепко держал его за рога. Нижний рог пропахал в земле глубокую борозду.

Кэлвин в это время вытирал нож о тюк лежалой соломы. Он бросил взгляд на Лори поверх огромной вздрагивающей туши.

И спросил:

– Что ты сказал?

Лори ответил:

– Говорю, в тебя пошел. Такой же дурак, дубина.

Какое-то время, рассказывал Мэтт, никто и дохнуть не смел. Все точно замерло, сам он застыл в той же позе, вцепившись в рога бычка, глядя в землю. Язык у бычка был вывален – вытекал изо рта огромным сгустком крови.

Кэлвин Пай переспросил:

– Я все верно расслышал?

Лори ответил:

– Если не глухой.

Тут что-то тихонько лязгнуло, и Мэтт встрепенулся, но это Кэлвин всего лишь положил нож на бетонный блок. Если бы он, напротив, схватился за нож, Мэтт сам не знал, что сделал бы. Но и так было страшно.

Кэлвин зашагал к амбару. Исчез внутри и тут же появился снова, в руке у него что-то болталось. Ремень.

Кэлвин направился к ним, не спуская глаз с Лори. Мэтт за ним наблюдал, стоя на коленях возле головы бычка и ухватившись за рога. Лори тоже наблюдал за отцом. И казалось, вовсе не боялся, сказал Мэтт. А он, Мэтт, перепугался насмерть.

Кэлвин Пай не произнес ни слова. Обошел бычка, стараясь не наступить в лужу крови, на ходу наматывая на кулак ремень – тот конец, где нет пряжки.

Мэтт вскочил. Просипел: «Мистер Пай!»

Никто не услышал. Лори и Кэлвин Пай молча сверлили друг друга взглядами. Пряжка ремня болталась, но Лори на нее не смотрел. Он смотрел в глаза отцу.

Время теперь, по словам Мэтта, не шло, а ползло. Меньше десятка шагов отделяло Кэлвина от сына, но Кэлвин шел целую вечность. Лори не двигался. Стоял как вкопанный. И лишь когда отец очутился возле бычьего хвоста, в трех шагах от Лори, тот подал голос.

Он сказал:

– Больше ты меня пальцем не тронешь, ублюдок. Ноги моей здесь не будет. Но чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох, как этот бык! Валялся бы с перерезанной глоткой!

Развернулся и убежал.

Кэлвин, продолжал Мэтт, за ним погнался, но повернул назад, пробежав всего несколько ярдов. На Мэтта он даже не взглянул. Застыл неподвижно, глядя на бычка, который уже не бился, и наматывал ремень на кулак. А потом сказал безразлично, как если бы ничего не случилось:

– Чего ждешь? Давай убирай.

* * *

Это не наша забота, так я рассудила. Я не знала тогда, что история Паев уже сплетается с нашей. И никто не знал. Все мы терлись рядом – Моррисоны и Паи, Митчелы и Джени, Становичи и остальные, – изо дня в день друг возле друга, и пути наши в чем-то были схожи, в чем-то различны, и все параллельны. Но параллельные прямые не пересекаются.

19

И еще я в то время не знала, что эта весна с Мэттом для меня последняя. Нашим вылазкам, без которых я не мыслила жизни и которым, как я думала, не будет числа и конца, суждено было скоро уйти в прошлое. К сентябрю пруды будут дважды осквернены, и несколько лет я их буду обходить стороной. А когда вернусь, то уже без Мэтта, а это совсем не то.

Может быть, потому наши весенние вылазки до сих пор свежи в моей памяти. Как наш последний семейный ужин, они обрели особый смысл. Тем более к тому времени я наконец подросла и стала не просто смотреть, а наблюдать, задумываться над тем, что вижу. Интерес, что зажег во мне Мэтт, развился в подлинную любознательность, и в тот год я все подмечала уже без подсказок, без наводящих вопросов.

У природы свой ритм, за прудовой живностью лучше всего наблюдать весной, и той весной все живое охотно открывало нам свои тайны. Помню, как однажды вечером мчалась сломя голову по тропинке к «нашему» пруду – мне показалось, будто он «кипит». Вода пузырилась и булькала, словно суп в котле. Мы сначала не поняли, что там творится. Оказалось, лягушки, сотни лягушек высовываются из воды, карабкаются друг на друга, соскальзывают, снова лезут. Я спросила у Мэтта, что они делают, а он ответил:

– Спариваются, Кейт. Икру мечут. – Впрочем, и его, похоже, удивила эта исступленная горячка.

И он мне рассказал, что для всех живых существ, от одноклеточных до самых сложных, главная цель – размножаться. Помню свое недоумение. Странно, что кто-то на свете живет лишь затем, чтобы плодить себе подобных. Как-то это… неправильно, что ли. Довольно бессмысленное занятие, как путешествовать лишь ради перемены мест.

Я не додумалась тогда спросить, относится ли это и к нам, неужто и у нас смысл жизни только в размножении? Не знаю, что бы ответил Мэтт той весной, если бы я спросила.

* * *

Не только этим, конечно, запомнилась та весна. Тогда, как и сейчас, экзамены сдавали в июне. Мэтт одним из немногих в школе сдавал экзамены за полный школьный курс и был единственным, кто готовился поступать в университет. Большинство ребят с Вороньего озера довольствовались неполной средней школой-двенадцатилеткой. В семьях фермеров, если кому-то и позволяли задержаться в школе еще на год, то в основном девочкам – те не такие выносливые, и проку в хозяйстве от них меньше.

Знакомые мне фермерши в большинстве своем были образованнее мужей. Такой расклад считался удобным: жены вели на ферме счета, писали деловые письма. Вряд ли в этой среде образование как таковое было в почете. Прабабушка Моррисон – редкое исключение.

Те несколько месяцев, когда Мэтт сражался с программой тринадцатого класса (и победил вчистую), были самыми спокойными в тот тяжелый год. Жизнь вошла наконец в колею. Денежные трудности отступили, а Мэтт примирился с жертвой Люка – видимо, потому, что придумал, как его отблагодарить. Впрочем, вслух он тогда об этом не говорил.

То, что Люк работает теперь в школе, пусть и на такой скромной должности, служило мне утешением, даже предметом гордости. Иногда в дни, когда за нами присматривала миссис Станович, Люк, если позволяла работа на ферме, забегал на большой перемене в школу узнать, нет ли еще каких дел. Я видела однажды, как он и мисс Каррингтон, стоя на четвереньках, разглядывают деревянный фундамент школы, погрызенный дикобразом. Помню, как Люк встал, вытер руки о джинсы и бодро сказал, что все не так уж плохо, обещал летом все отремонтировать, пропитать креозотом, а мисс Каррингтон закивала и как будто успокоилась. Помню, как я гордилась Люком и гадала, все ли заметили, что мой брат сумел успокоить учительницу.

Рози Пай к тому времени вернулась в школу. После исчезновения Лори она пропала на несколько недель – точнее, вся семья куда-то пропала. Но мало-помалу жизнь почти вернулась в обычное русло. Рози и раньше-то была странной и молчаливой, а значит, не очень-то изменилась. Мэри с утра до вечера работала на тракторе вместо брата, и если она еще больше замкнулась в себе – что ж, немудрено.

Кэлвин был такой же, как всегда. Мэтт по-прежнему батрачил у него по субботам. В нашем поселке он один в то время не терял связи с Паями. Оказалось, с Кэлвином теперь проще ладить, с уходом Лори ему не на кого стало злиться.

Одна миссис Пай сильно изменилась. Женщины в церкви только головами качали, говорили, что ее подкосил уход Лори. Из дома она больше не выходила, на стук в дверь не отзывалась. Преподобный Митчел завел о ней разговор с Кэлвином, а тот ему велел не лезть в чужие дела.

А Лори с того дня как в воду канул, только младший сын мистера Джени якобы видел его в Нью-Лискерде, он там работал на рынке.

Теперь, задним числом, меня удивляет, что его сразу не хватились. Он ведь ушел без денег, без еды, без теплой одежды, и опыта жизни где-либо, кроме Вороньего озера, у него не было. По-хорошему, тут впору поднять на ноги полицию.

Думаю, дело было в том, что все уже привыкли. История их рода была для всех как ветхое полотно, а Лори – еще один пропущенный стежок.

* * *

Той весной я начала понемногу вылезать из раковины, где пряталась почти весь год. До той поры я мало что замечала вокруг. Что называется, туннельное зрение: я видела все будто сквозь узкую трубу – Мэтта, Люка и Бо различала отчетливо, а остальное расплывалось. Но вот весной я стала на многое обращать внимание. Дженни, средняя дочка Митчелов, в прежние времена была моей лучшей подругой; однажды в мае она позвала меня к себе после школы, и я согласилась. Она уже не в первый раз приглашала, но я отказывалась, а теперь захотела.

Пошла я к ней в среду. Помню, мы устроили маскарад. День удался, и миссис Митчел предложила мне приходить каждую среду. А потом предложила взять с собой Бо. И на этот раз все прошло гладко, и она спросила у Люка: может быть, Бо захочет приходить на весь день? Бо захотела. У Митчелов была младшая дочка, совсем кроха, Бо она казалась удивительным существом, а еще была собака, не такая ласковая, как Молли, но тоже ничего.

Итак, у Люка освободился еще один день в неделю, а это уже немало. Помню, как Люк и Мэтт с радостным любопытством расспрашивали нас с Бо о впечатлениях тех дней. Во что играли? Весело было? А Бо тоже играла? Не ссорились? Ну точь-в-точь две мамаши-наседки.

* * *

В конце мая мне исполнилось восемь, и в тот день мы с ужасом поняли, что забыли про день рождения Бо четыре месяца назад. Бо, конечно же, хоть бы что, а все остальные готовы были сквозь землю провалиться. Миссис Станович ужаснулась. Для меня она принесла торт в розовой глазури, а узнав, бросилась на кухню и срочно испекла еще один. Оба она украсила по краю сахарными кубиками, а на каждом – крохотный кремовый цветочек. Мне они казались чудом. Я впервые видела, чтобы так изысканно украшали еду. Бог весть, где она такие раздобыла, наверняка дорогое удовольствие. Я уверена, для своих детей ей бы и в голову не пришло такое покупать.

Помню ее разговор с Бо – к тому времени они уже нашли общий язык. Между ними сложились отношения, которые, думаю, устраивали обеих.

Миссис Станович осторожно водрузила торт на кухонную стойку, рядом с моим, и сказала:

– Ну вот, зайка моя, торт в твою честь.

– Я не зайка моя, – ответила Бо. Она вылизывала миску из-под глазури, и торт ее не слишком-то интересовал.

– Ох, а ведь правда, – отозвалась миссис Станович. – Глупая я, глупая! Ты же у нас крошка Бо-Пип!

Бо расплылась в улыбке.

– Бо-Пип! – завизжала она. И нырнула с головой в миску, потом на секундочку вынырнула, помахала миссис Станович ложкой и сказала с торжеством: – Разбежались ее овечки!

Миссис Станович улыбнулась в ответ, но слишком уж больно ей было на это смотреть – сиротка, вся в розовой сладкой глазури с запоздалого торта на забытый день рождения, – и она не выдержала, губы задрожали. Я пыталась улизнуть из кухни, но она меня окликнула:

– Кэтрин, солнышко!

Я нехотя вернулась:

– Что?

– Солнышко, раз у нас два торта… – Она выудила из-за пазухи огромный носовой платок, трубно высморкалась, спрятала платок обратно и судорожно вздохнула. Надо отдать ей должное, сдерживалась она героически. – Раз у нас два торта, хочешь, я твой упакую, возьмешь его завтра в школу, угостишь ребят?

Мне это пришлось по душе, здорово она придумала. Я ответила:

– Хорошо, спасибо.

Не знаю, что на нее подействовало, то ли моя улыбка, то ли «спасибо», то ли Бо с розовыми от глазури волосами, но она не выдержала, дала-таки волю слезам – битва была проиграна.

* * *

А рядом неизменно был Мэтт со своими учебниками. Весь апрель и май, среди привычного беспорядка, он сидел за кухонным столом и строчил. Часть времени оставался дома за старшего и почитал своим долгом быть рядом с Бо, но даже если Люк был дома, Мэтт не спешил уединяться у себя в комнате. Возможно, мы ему служили всего лишь фоном. Сосредоточиться он умел как никто другой.

Мне нравилось за ним наблюдать. Иногда я садилась рядом и рисовала на его черновиках, следя за движениями его карандаша. Писал он так быстро, что казалось, будто слова льются у него с пальцев прямиком на бумагу. Если он занимался математикой, по странице змеился ряд цифр, а между ними карандаш оставлял пометки, закорючки, все они что-то значили, но я не знала что. Если в примере получался нужный ответ, Мэтт его подчеркивал жирной чертой. Если оказывалось, что ответ не сходится и где-то вкралась ошибка, он с негодованием вопрошал: «Что? ЧТО-О?» – меня это всегда смешило, а Мэтт, перечеркнув пример, начинал заново.

Не припомню, чтобы он волновался перед экзаменами, только наши вылазки на пруды в самую горячую пору стали короче. А с началом экзаменов он и вовсе расслабился. Если Люк его спрашивал, как сдал, Мэтт небрежно бросал: «Нормально» – и подробностями не делился.

И вот экзамены кончились – буднично, без торжеств. Мэтт убрал с кухонного стола учебники, сложил опрятной стопкой в спальне на полу и пошел на все лето работать к Кэлвину Паю.

Подумать только, сколько труда! Какая самоотдача и решимость! Сколько часов за книгами! Мэтт работал в память о наших родителях, старался выжать из этого кошмарного года хоть что-то хорошее, показать Люку и себе самому, на что он способен, – ради меня, ради себя, да и просто так, из чистого удовольствия, – возможно, это и было главное. Он работал, чтобы в свой черед помогать нам, ради будущего семьи. Работал, зная, что все ему по плечу, что труды его не пропадут.

Если бы в жизни все было так просто!

Говорят, если очень захотеть, то добьешься всего. Чушь, конечно, но, думаю, все мы живем и действуем с верой, что так оно и есть – что жизнь устроена просто, а всякий труд вознаграждается. А если в это не верить, незачем и просыпаться по утрам. Наверняка с этой мыслью прабабушка Моррисон стремилась дать детям образование. Должно быть, верил в это и Джексон Пай, – представьте, каких усилий стоило ему отвоевать у лесов свою ферму. Добротный дом, крепкий амбар, сараи и прочие постройки; сколько вырублено леса, поднято тонн булыжников, выкорчевано деревьев, огорожено полей. Верил в это и Артур Пай – верил, что сделает то, что не удалось отцу, стоит только постараться. А следом за ним и Кэлвин.

И их жены – стоило им впервые увидеть дом, всех их, должно быть, наполняла радость и решимость, все они представляли, что здесь будет жить большая дружная семья, а просторная веранда наполнится шумом и топотом. Жены искренне разделяли мечты мужей, верили в них и отчаянно цеплялись за эту веру годами. Потому что в идеальном мире труд, как и добро, вознаграждается, а поступать надо так, словно живешь в идеальном мире, иначе какой во всем этом смысл?

* * *

Мэтт сдал экзамены, а через неделю-другую у меня начались каникулы, и мы зажили по летнему распорядку. Миссис Станович по-прежнему приходила по вторникам и четвергам, а по средам мы с Бо гостили у Митчелов, и Люк в эти дни работал. Мистер Тэдворт, чье поле он весной расчистил, задумал строить новый амбар и попросил Люка помочь. Платить он готов был щедрее, чем Кэлвин Пай, да и работать с ним было куда приятней, и Люк согласился, хоть ему, наверное, и совестно было бросать Мэтта одного на ферме Паев. Без Лори Кэлвин был как без рук, и Мэтт работал по двенадцать часов в день. Мэри же, по рассказам Мэтта, трудилась чуть ли не круглые сутки – днем разъезжала на тракторе, по вечерам стряпала и убирала. С миссис Пай творилось неладное. Однажды вечером ее нашли у дороги возле фермы, в полном раздрае. Наткнулся на нее мистер Маклин, когда вез из города в лавку товар на неделю. Она сказала, что ищет Лори. Вид у нее был, рассказывал мистер Маклин, будто она вывалялась в канаве – волосы спутаны, лицо и руки в грязи и ссадинах, юбка порвана. Он предложил отвезти ее к преподобному Митчелу, но она ни в какую, и он подвез ее до дома.

Наступил июль. Помню, как однажды вечером случайно услышала разговор Мэтта и Люка на кухне: не верится, что уже год, – говорили они. Я не поняла, о чем речь. Почему год? Я прислушалась, но подробностей так и не дождалась. Минуту спустя Люк спросил:

– Когда будут результаты?

– На днях, – ответил Мэтт. И, помолчав, добавил: – А ведь ты мог бы и сейчас поехать.

– Куда? – переспросил Люк.

– В колледж. Спорим, тебя и сейчас примут.

Наступило молчание. Даже мне, за дверью, оно показалось зловещим.

Мэтт продолжал:

– Я вот что хочу сказать: если ты передумал, то еще, наверное, не поздно. Тебя точно возьмут. А я бы с девочками остался.

Молчание в ответ затянулось. Наконец Люк сказал:

– Слушай меня внимательно, понял? С девочками остаюсь я. И больше об этом говорить не хочу, никогда. Проживи мы с тобой хоть миллион лет, все равно не хочу.

Я от страха покрылась гусиной кожей. Но Мэтт все молчал, и спустя минуту Люк продолжил миролюбиво:

– Да что у тебя с головой, в конце-то концов? Ты же у нас умный. Ехать мне было бы не на что, даже если бы я и хотел. Для того тебе и стипендия нужна, забыл?

Помню, как у меня отлегло от сердца, – значит, до ссоры у них не дойдет. Только это меня и волновало. А о чем они спорили, мне было все равно; как ни странно, несмотря на целый год разговоров о том, «едет или не едет» Мэтт, мне ни разу не пришло в голову, что он и в самом деле может уехать. Не понимала я этого почему-то. Не представляла, и все тут.

* * *

Вряд ли кто-то сомневался, что Мэтт заработает стипендию, но, думаю, даже учителя не ожидали, что справится он с таким блеском. Он обошел всех конкурентов, собрал все призы.

Помню вечер того дня, когда прислали результаты. За ужином царила неразбериха, то и дело кто-то заходил его поздравить, и все так и сияли от гордости за выдающийся успех земляка.

Первой пришла мисс Каррингтон. Наверное, ей сообщили из старшей школы, как только получили результаты, и она узнала почти одновременно с Мэттом. Я успела от нее отвыкнуть за несколько недель каникул и теперь застеснялась, попятилась. Помню, как она смеялась – все трое смеялись, Мэтт стоял смущенный, счастливый, а Люк хлопнул его по плечу, с размаху. Я тогда не все понимала, но знала одно: это значит, что умнее Мэтта никого на свете нет; я-то всегда это знала, а теперь и другие наконец поняли, вот и хорошо. И, как ни странно, я до сих пор не представляла, во что это выльется.

Помню, как Мэтт позвонил тете Энни. Наверняка она знала, что вот-вот будут результаты, и просила его позвонить. Не знаю, что она ему сказала, помню только, как Мэтт, весь красный, улыбался с трубкой в руке.

Помню, как зашла Мэри Пай. Мэтт, заметив ее на подъездной дорожке, поспешил ей навстречу. Она улыбнулась своей обычной стыдливой улыбкой, что-то ему сказала, а Мэтт улыбнулся в ответ. Помню, как к Мэтту выстроилась целая очередь, и все хотели пожать ему руку, в том числе и преподобный Митчел. Последним зашел доктор Кристоферсон – где-то услышал новость и приехал издалека, из города.

До сих пор помню, как он стоял посреди кухни, а вокруг него прыгали Бо и Молли, и он сказал:

– Блестяще, Мэтт! Блестяще! – А потом спросил: – Ты когда уезжаешь? В начале сентября?

И помню свою растерянность. Да, именно растерянность.

* * *

Я спросила:

– Надолго?

Мэтт заколебался. И отвечал мягко:

– На несколько лет.

– Тебе здесь разонравилось?

– Мне здесь нравится, не то слово, Кейт. Здесь мой дом. И я буду приезжать, часто-часто. Но ехать надо.

– Будешь приезжать каждые выходные?

Лицо у него напряглось, но жалости я к нему не чувствовала.

– Не каждые. Туда-сюда не наездишься, слишком дорого.

Я долго не могла ответить, горло перехватило.

– Очень далеко?

– Где-то четыреста миль.

Так далеко, что и представить невозможно.

Мэтт протянул руку, потрепал мою косичку.

– Пойдем, кое-что покажу. – У меня уже текли слезы, но Мэтт будто не замечал. Он повел меня в родительскую спальню, поставил перед прабабушкиным портретом. – Знаешь, кто это?

Я кивнула. Знаю, конечно.

– Это папина бабушка, дедушкина мама. Она всю жизнь на ферме прожила, в школу ни дня не ходила, а ей так хотелось учиться. Все знать, во все вникнуть, всей душой хотелось, Кейт. Мир ей казался полным чудес, и она хотела его постичь. Она была очень умная, но учиться страшно тяжело, если времени в обрез и наставников у тебя нет. И она решила, когда у нее будут дети, каждому из них дать образование.

И все они учились. Все окончили начальную школу. Но дальше никто из них не продвинулся – семья была очень бедной, пришлось им зарабатывать на хлеб.

Младший ее сын, наш дедушка, он был самый способный, вырос, детей у него было шестеро. Он тоже был фермер, и тоже бедный, но все его дети тоже окончили начальную школу, а потом старшие взяли на себя работу младшего, чтобы тот мог пойти в школу старшей ступени. Это был наш папа.

Мэтт сел на краешек родительской кровати. С минуту он молча смотрел на меня, и я – наверное, потому что долго смотрела на прабабушку – заметила, до чего похожи у них глаза. И глаза, и линия рта.

– Мне выпала возможность пойти еще дальше, Кейт. Узнать такое, что прабабушке и не снилось. Я должен ехать, понимаешь?

И вот что главное, и это доказывает, как здорово он учил меня все эти годы, – я поняла. Поняла, что Мэтт должен ехать.

Он продолжал:

– Слушай, вот что я тебе скажу. Есть у меня план. Больше я никому не говорил, и ты не говори. Пусть это будет наш с тобой секрет. Хорошо? Обещаешь?

Я кивнула.

– Если я закончу университет на отлично, то меня возьмут на хорошую работу, буду много зарабатывать. Смогу тогда и тебе оплатить учебу в университете. А когда ты закончишь, мы вместе заплатим за Бо и Люка. Вот такой у меня план. Что ты о нем думаешь?

Что я о нем думала? А думала я, что без Мэтта, наверное, умру от горя, ну а если все-таки не умру, то ради такого блестящего плана, пожалуй, стоит жить.

Часть пятая

20

Дэниэл сказал:

– Представь, впервые в жизни я в медвежьем углу, не отмеченном на карте. Я здесь пролетал, но это не считается.

Я возразила:

– На карте он уже сто лет как отмечен. Присмотрись – и увидишь дорогу.

– Тропинку, – весело сказал Дэниэл. – Подумаешь, тропинка.

Никакая это не тропинка, а асфальтированная дорога. И даже до того, как ее заасфальтировали, она была неплохая – весной чуть раскисала, летом чуть пылила, зимой ее иногда заметало, а в целом ничего. Впрочем, Дэниэл был в восторге. Для него здесь девственный лес, нетронутая дикая природа. О дикой природе Дэниэл знает не больше среднего торонтского таксиста.

По пятницам занятий у меня нет, а у Дэниэла всего один семинар, до одиннадцати, и мы выехали пораньше, как только он освободился. Путь в четыреста миль уже не кажется бесконечностью, но все равно неблизкий.

Погода стояла славная, солнечный апрельский денек. Пригороды Торонто вскоре сменились полями, а дальше, там, где почва скуднее, потянулись луга и перелески, тут и там круглились серые гранитные глыбы, словно высунувшиеся из воды киты. Потом «китов» стало больше, а луга превратились в клочки травы меж камней.

Часам к двум потянулись фермерские поселки. За Хантсвиллом дорога стала свободнее, а за Норт-Беем и вовсе опустела. Асфальт теперь проложили до самого Струана, лишь за поворотом на Воронье озеро он кончается, и кажется, что ты и впрямь перенесся в прошлое.

Впереди, у самой дороги, завиднелся островок чахлых веймутовых сосен. Я свернула к обочине, затормозила.

– Опять? – спросил Дэниэл.

– Ну да.

Я вышла из машины, пробралась сквозь подлесок к соснам. Росли они в низинке, меж голых гранитных глыб, вокруг зеленели мхи и травы, пестрели лишайники, ветвились жесткие, живучие кустики голубики – все сражались за место под солнцем. Есть места, где дерн так тонок, что диву даешься, как здесь что-то растет, – а они растут. Да не то слово, благоденствуют! Лезут из всех щелей, цепляются за каждую крупицу почвы, всюду пускают свои тоненькие выносливые корни, закрепляются, оплетают каждый палый лист, каждую веточку, каждую песчинку на своем пути и постепенно, мало-помалу, создают вокруг себя грунт, пускают побеги. И так из века в век. Вдали от дома я забываю, как дорог мне этот пейзаж. Я присела на корточки за полупрозрачной стеной из сосен, отмахиваясь от мошкары, пустила струю на мягкий изумрудный мох, и от нежности у меня защемило сердце.

– Все в порядке? – спросил Дэниэл, когда я вернулась в машину. – Хочешь, сяду за руль?

– Все в порядке.

Мне было не по себе, вот и все.

Полторы недели назад, во вторник, я сорвала лекцию. И после этого места себе не находила, пару ночей не спала. В четверг я читала еще одну лекцию, и хоть на этот раз все прошло гладко – ни навязчивых воспоминаний, ни оборванных фраз, вопросы-ответы в конце, – и все равно после лекции я была как выжатый лимон. Вернулась в лабораторию, хотела поработать, но никак не могла сосредоточиться. Все вспоминался Мэтт, представляла его у пруда. Я зашла в свой кабинет, села за письменный стол и уставилась в окно на раскинувшийся внизу Торонто. Моросил дождь, нудный серенький торонтский дождик. Что-то со мной не то, подумалось мне. Уж не заболела ли?

Нет, не заболела. Тут, как говорится, «камень на сердце» – и сразу вспомнилось, как миссис Станович, роняя слезы в кухонную мойку, заявляет Господу Богу, что хоть на все и Его воля, все равно у нее камень на сердце. «Камень на сердце, камень», – твердила она яростно, будто втолковывая Ему. В тот раз, кажется, речь шла не о нас. Если не ошибаюсь, тогда у миссис Тэдворт умер внук, от какой-то детской хвори, от которой обычно не умирают.

Я смотрела, как ползут по стеклу дождевые капли, словно улитки, оставляя за собой блестящие дорожки. Казалось, в последнее время я занята только мыслями о доме. Будто хожу по замкнутому кругу. Надо взять себя в руки, подумала я. Понять, что не так, и найти решение. Ты же ученый, твоя работа – находить решения.

Впрочем, не знаю, как искать решения, если даже задача не поставлена.

Тут в дверь кто-то робко постучал, и, обернувшись, я увидела на пороге одну из моих второкурсниц, Фиону де Йонг. Обычно вид студента на пороге вселяет в меня неясную тревогу, но в ту минуту я рада была любому разнообразию и спросила, чем могу помочь. Она далеко не красотка – лицо бледное, волосенки жиденькие, мышиного цвета. По моим наблюдениям, душой компании ее не назовешь, зато она одна из немногих моих студентов, кто подает хоть какие-то надежды, и ее работы не так уж удручают.

Она спросила:

– Можно вас… на минуточку, доктор Моррисон?

– Конечно, – отозвалась я. – Заходите, Фиона, садитесь. – Я кивком указала на стул у стены, и она, по-прежнему робея, села.

Коллеги мои, в основном женщины, жалуются, что их без конца отвлекают студенты – опять же, в основном девушки; приходят и спрашивают совета о чем-то далеком от учебы. О личной жизни и так далее. Меня почти не донимают. Дело, наверное, в том, какое я произвожу впечатление, не ждут от меня участия, вот и все. И они, пожалуй, правы. Участие и сопереживание – примерно одно и то же. Поэтому я ожидала, что вопрос Фионы связан с учебой, и удивилась, если не сказать встревожилась, увидев, что губы у нее дрожат.

Я откашлялась. И, выждав минуту, спросила с невозмутимым спокойствием:

– В чем дело, Фиона?

Она опустила взгляд, явно пытаясь овладеть собой, и меня пронзила догадка: боже, она беременна.

В таких случаях я теряюсь. В университете есть штатные психологи, они-то, с их опытом, сумеют подобрать нужные слова.

Я поспешно добавила:

– Если у вас личный вопрос, Фиона… если с учебой это не связано, то вам, наверное, не ко мне…

Фиона подняла голову:

– Как раз таки связано. Это… в общем, я хотела сказать, что ухожу. Думаю, так будет лучше. Просто хотела вам сказать. Мне очень понравился ваш курс… ну, вы понимаете… вот я и пришла попрощаться.

Я округлила глаза. Наряду с изумлением меня кольнула радость. Вот студентка, которой в самом деле понравился мой курс.

Я переспросила:

– Как – уходите? Из университета? Или на другой факультет?

– Из университета. Это… ммм… тяжело объяснить, но, в общем, не хочу продолжать.

Я удивленно смотрела на нее.

– Но успехи у вас блестящие. В чем… в чем вы видите причину?

И она ответила, в чем видит причину, и вовсе ни при чем была тут беременность. Она рассказала, что родом она с небольшой фермы в Квебеке. И вкратце описала свои родные места, но я в описании не нуждалась, я и так все видела перед глазами, представляла до мелочей, вплоть до чайного сервиза на кухонном столе, белого с синим узором.

Из пятерых детей в семье она одна училась с увлечением. Ей предложили место в университете, присудили стипендию. Когда она решила ехать учиться, отец был потрясен и раздосадован, не понимал, на что ей диплом. Пустая трата времени, сказал он, и деньги на ветер. Мать ею гордилась, но была озадачена. Почему она так рвется прочь из дома? Братья-сестры и всегда-то ее считали чудачкой, а теперь укрепились в своем мнении. Ее парень пытался понять. При этих словах она взглянула на меня с мольбой. Ей хотелось, чтобы я им восхищалась – дескать, молодец, пытался понять.

Вся беда была в том, что между Фионой и ее домашними нарастало отчуждение. Когда она приезжала домой, никто просто не знал, о чем с ней говорить. Отец ухмылялся: Фиона теперь у нас ученая. Называл ее мисс Фиона де Йонг, мадам профессорша. Мать, с которой они всегда были близки, теперь при дочери робела, боялась слово молвить, потому что не могла сказать ничего умного.

Ее парень теперь ходил мрачнее тучи. Старался не злиться, да где там! Видел высокомерие там, где им и не пахло. Ему чудилось презрение, хотя на самом деле Фиона им восхищалась. Школу он бросил в шестнадцать. Когда ему было восемнадцать, у его отца случился удар, и с тех пор хозяйство на ферме легло на его плечи. Он добрый, рассказывала Фиона, и умный на свой лад, совсем не глупее любого из ребят на курсе, и взрослее в сто раз, но он не верит, что она к нему так относится. Вслух он не говорит, но про себя наверняка думает, что если она его и правда любит, то бросит университет, вернется и выйдет за него.

Фиона умолкла, посмотрела на меня с немой мольбой. Я задумалась, что ей ответить.

Наконец я спросила:

– Фиона, сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Двадцать один… Не кажется ли вам, что вы… слишком молоды для таких решений?

– Но… решать-то надо. То есть уйти – это решение, остаться – тоже решение, так?

– Но вы проучились уже два года, перешли экватор. Если сейчас бросить, это будут впустую потраченные годы… Безусловно, сейчас самое разумное будет доучиться, а дальше… дальше вам проще будет принимать… другие решения.

Фиона потупилась. И пробормотала:

– Только, по-моему, не стоит оно того.

– Вы же говорили, вам нравится…

– Да, но…

– А еще говорили, что мама вами гордится. И отец тоже, наверняка. Может быть, он и не вникает в суть вашей работы, но не сомневаюсь, в душе он будет гордиться вашими успехами. И братья с сестрами тоже – хоть, возможно, и виду не подадут. А ваш молодой человек… если он вас любит по-настоящему, то не захочет вас лишать чего-то настолько важного – того, что может изменить вашу жизнь.

Фиона молчала, уткнувшись взглядом в пол.

Я продолжала:

– Понимаю ваши чувства, ведь и я родом из той же среды, что и вы, но уверяю вас, оно того стоило. Радость, гордость…

Что-то упало ей на колени. Фиона плакала. Лицо ее было уже мокрое от слез. Я отвернулась, окинула взглядом творческий беспорядок лаборатории. Вранье, с первого до последнего слова, сказала я себе. Не понять тебе ее чувств. И родом ты не из той же среды. Леса да поля, больше ничего общего. Да и что ты пытаешься сделать – склоняешь ее поступить так же, как ты в свое время? Она к тебе не за советом пришла, а попрощаться. Из вежливости, только и всего.

Фиона выудила из кармана куртки бумажный платочек и принялась утирать слезы.

Я сказала:

– Прошу прощения. Вы просто… выкиньте из головы все, что я сейчас говорила.

Фиона ответила глухо, сквозь салфетку:

– Ничего. Вы ведь, скорее всего, правы.

– А может, и нет.

Одной салфеткой тут не обошлось. Я встала, порылась в карманах плаща, отыскала еще одну.

– Спасибо. – Она высморкалась. – Я все думаю и думаю об этом, аж голова раскалывается, так что думать вообще невозможно.

Я кивнула. Хотя бы здесь я ее понимаю. Чуть погодя я сказала:

– У меня к вам просьба.

Фиона замялась.

– Не могли бы вы обратиться к нашим психологам? Вряд ли они станут вас переубеждать, просто помогут все обдумать, принять зрелое решение.

Фиона согласилась и через пару минут ушла, более-менее успокоенная.

Оставшись одна, я снова придвинула стул к окну и продолжала смотреть на дождь. Братья и сестры Фионы всегда ее считали «чудачкой», а Мэтт и Люк гордились моими успехами. Нет, вовсе мы не из одной среды. Никто меня никогда не отговаривал учиться дальше. От меня этого ждали, меня всегда поддерживали.

И я ни разу не пожалела, ни на минуту. И сейчас не жалею. Теперь я убедилась, что и мой «кризис», и все прочие трудности – это не из-за работы. Работа тут лишь предлог. Может быть, преподаватель из меня не ахти, но прав Дэниэл, я ничуть не хуже большинства. А научная работа у меня идет отлично. Мы служим науке, я и мои малыши-беспозвоночные.

Я задумалась о Фионе, о ее страхе отдалиться от родных. Не в этом ли и моя беда? Умом я считала, что готова заплатить такую цену, но в душе, возможно, этому противилась.

Но я-то от родных не отдалилась. Во всяком случае, от Люка и Бо. Было между нами временное охлаждение, в мои студенческие годы, но сейчас мы так же близки, как если бы я осталась на Вороньем озере. Мы очень разные, но близки, несмотря ни на что.

А Мэтт?

Я подумала о Мэтте, и тут все, кажется, встало на свои места. Фиона боится перерасти свою семью и любимого, но, возможно, все к тому идет. Может, ее друг и умен «на свой лад», но не на ее.

Мэтт же умен на мой лад. О том, чтобы перерасти Мэтта, и речи нет.

Мой нынешний «кризис», не говоря уж о боли, что я ношу в себе почти всю жизнь, – конечно, все это связано с ним напрямую. А как же иначе? Всем, чего я достигла, я обязана ему. Столько лет я на него смотрела, перенимала у него лучшее, разделяла его увлечения – разве могло это пройти бесследно? Он так мечтал учиться, был этого достоин как никто другой и по своей вине – вот где самое страшное – упустил возможность.

Я сидела за письменным столом, прислушиваясь к деловитому гулу за стеной, и сердце разрывалось от несправедливости. Я думала когда-то, что мы всегда будем вместе. Я и он, вечно бок о бок у пруда. Его план – до чего же он был нелеп, наивен, прекрасен. Одно слово, детство. Но время идет. Пора взрослеть.

Но повзрослеть не значит отдалиться, как мы, ведь правда?

В том-то и заключалась суть. Мэтта я любила больше всех на свете, но при каждой нашей встрече меж нами разверзалась непреодолимая пропасть и нам нечего было друг другу сказать.

21

– По-моему, строить здесь фермы – чистое безумие, – буркнул Дэниэл, почесывая лодыжку. Когда я выходила по нужде, мы взяли на борт пассажиров – целую тучу мошкары.

Мысли мои были так далеко, что я вздрогнула от неожиданности и не сразу поняла, о чем речь. О земле, конечно же. Почва здесь каменистая.

Я ответила:

– Земля у нас неплохая, почвы вокруг Вороньего озера плодородные. Только вот лето короткое.

– Но подумай, чего это стоит – так далеко на север забраться можно разве что с отчаяния.

– Выбора-то у них не было. Они были без гроша, почти все, а землю здесь раздавали бесплатно. Расчистил делянку – забирай даром.

– Понимаю почему, ты уж не обижайся. – Дэниэл яростно чесался. Его любовь к Первозданной Природе грозила иссякнуть. Что такое гнус, Дэниэл знает в теории, но практического опыта ничто не заменит.

– У озера их не так уж много, – сказала я. – И на фермах они не очень донимают, только на границе леса.

– Ты ведь выросла на озере? – спросил Дэниэл.

– Да.

– И на ферме никогда не жила?

– Нет.

Я уже начала рассказывать ему нашу историю – всю целиком – на подъезде к Нью-Лискерду. Я, вообще-то, ничего рассказывать не собиралась, главный герой этой истории – Мэтт, и все эти годы я оберегала ее от посторонних. Но с каждой милей я все отчетливей сознавала, что рассказать Дэниэлу необходимо, ведь после двухминутного разговора с Мэттом он поймет, что Мэтт здесь не на своем месте. И все равно я тянула время, но на выезде из Кобальта Дэниэл заметил, имея в виду меня: просто удивительно, как из этих мест мог выйти ученый. Я сразу обиделась. Ясное дело, нет хуже среды для будущего ученого, чем город, шумный, суматошный, где некогда думать и созерцать.

Я принялась доказывать, почему Воронье озеро – самое подходящее место для будущего исследователя, если его поддерживают и у него есть время для занятий. И разумеется, в пример привела Мэтта с его страстью к прудам, и Дэниэл стал меня расспрашивать и вытянул из меня всю историю. К моей досаде, голос у меня дрожал, когда я дошла до развязки; Дэниэл, конечно, заметил, хоть и не показал виду. Может быть, он и удивлялся, что я за столько лет не успокоилась, но, если на то пошло, я и сама себе удивлялась.

Он спросил осторожно:

– А Люк и твоя сестра, Бо, – они там и живут? В доме вашего детства?

– Да.

– Чем они занимаются? Сколько лет сейчас Бо – двадцать?

– Двадцать один. Работает в Струане, поваром в ресторане.

До сих пор кастрюлями громыхает – и довольна. Окончила кулинарные курсы в Садбери, могла бы получить диплом по домоводству, или как это называется, я предлагала взять на себя часть расходов, но она сказала, что диплом ей не нужен.

– А парень у нее есть?

– То есть, то нет. Постоянного пока не завелось. Появится со временем.

Уж в этом-то можно не сомневаться, даже в нашем непредсказуемом мире. Мэтт говорит, где-то бродит по свету несчастный парень и не ведает, что за судьба ему уготована.

– А Люк так и работает в школе дворником?

– Подрабатывает. А вообще он мебель делает.

– Мебель? Свое дело открыл?

– Можно сказать. В гараже у нас устроил мастерскую. Взял в помощники ребят с окрестных ферм. Дела у него идут неплохо.

Да не то слово, отлично. Сейчас большой спрос на мебель в деревенском стиле.

– Он женат?

– Нет.

– А та девушка… та, что около него крутилась…

– Салли Маклин?

– Да. У них ведь так ничего и не было?

– Боже сохрани. Нет, она умудрилась от другого забеременеть через год после того, как Люк ее… отверг.

– А тот, другой, тоже с Вороньего озера?

– Да, Томек Лукас. Кажется, он сомневался, от него ли ребенок, но Салли клялась и божилась, и они поженились. Но вскоре ей приглянулся кто-то в Нью-Лискерде на рынке скота, и она с ним удрала, а ребенка с Томеком оставила. Воспитала его бабушка, мать Томека. А у Салли сейчас, наверное, уже десяток детей. Да что там, десяток внучат!

Я вспомнила мистера и миссис Маклин. Вот бы они обрадовались десятку внучат!

– Послушать тебя, так это было сто лет назад, – заметил Дэниэл. – Если ты в семь лет осталась сиротой, значит, и двадцати лет не прошло.

– А кажется, прошлый век, – отозвалась я.

* * *

Салли Маклин, рыжая-прерыжая. Когда мне было тринадцать и я перешла в школу старшей ступени, новая одноклассница спросила: «Ты ведь сирота? И брат у тебя голубой?»

Я тогда еще не знала, что значит «голубой». А когда узнала, то была потрясена до глубины души. Мне вспомнилась тогда случайно подсмотренная сцена: Салли, прислонившись к дереву, берет Люка за руку и направляет ее уверенно, со знанием дела, к своей груди. Люк стоит как каменный, опустив голову. И отстраняется – с трудом, будто борется с могучей невидимой силой.

Долгое время я считала, что это Салли пустила слух. А теперь сомневаюсь. Наверное, многие просто-напросто не поняли жертвы Люка. Ему ведь было всего девятнадцать, и такое благородство у вчерашнего мальчишки многим служило немым укором. Вот и пришлось его принизить. Разве это жертва – отказаться от того, что тебе не нужно? Избегать женщин может только голубой? Не поехать в колледж, если не хочешь учиться? Ходили у нас и такие разговоры.

Возможно, это как раз и было недалеко от истины. Подозреваю, что Люк вовсе не горел желанием учительствовать. Об этом мечтали наши родители, а ничего другого он предложить не мог или не смел. И, может статься, когда Люк объявил тете Энни, что заботу о нас берет на себя, он еще не понимал, чем ему придется пожертвовать.

На мой взгляд, это не умаляет его заслуг. Когда он понял, от чего ему придется отказаться, – он отказался. В чем и убедилась Салли Маклин.

Не уверена, знал ли он, что про него говорят. Если да, то и это тоже осложняло ему жизнь.

– Значит, любовь свою он так и не встретил? – спросил Дэниэл. В голосе его слышалось разочарование. Ну и дела! Скажешь Дэниэлу, что он романтик, – он очень удивится. – Сколько ему лет?

– Тридцать восемь. По-моему, никого у него сейчас нет.

Однако, как ни странно, в прошлый приезд меня одолели сомнения. К нам зашла мисс Каррингтон – она всегда заходит, когда я приезжаю, – и мне почудилась между нею и Люком… как бы это сказать… непринужденность. А может, мне и показалось, она ведь старше Люка лет на десять. Хотя сейчас они выглядят почти ровесниками.

– Может быть, это вошло у него в привычку, – предположил Дэниэл.

– Что именно?

– Самоограничение. Противостояние собственным слабостям.

– Может быть и так, – отозвалась я. С мыслью о Мэтте.

Я включила дальний свет. Был предвечерний час, когда небо еще светлое, а дорога, деревья, скалы уже сливаются в дымчатое марево. Всякий раз, когда дорога забирала вверх, на горизонте показывались огоньки. Струан. Полчаса до дома.

* * *

О многом в этой истории мне остается лишь гадать. К примеру, могу предположить, что миссис Пай в то лето и вправду была серьезно больна и груз забот, и без того немалый, сделался для Мэри непосильным. И она стала искать утешения у Мэтта. Будь у нее больше друзей, или будь у ее матери поблизости родственники, или если бы от Кэлвина не шарахались и хоть кто-то из соседей к нему заходил, Мэри, возможно, не потянулась бы к Мэтту так жадно, так отчаянно, так беспомощно.

А Мэтт был рядом, вот в чем дело. В то лето он бывал на ферме, хотя большей частью пропадал в поле, каждый день, кроме воскресенья. Он бился за каждый пенни, не для себя – ему присудили все возможные стипендии, даже на учебники хватило, – а для нас, чтобы не оставлять нас здесь без гроша.

Словом, он был рядом с Мэри. И они давно уже, можно сказать, сдружились. Думаю, еще год назад его скорбь по родителям сблизила их. Он не скрывал от Мэри своего горя. Может, это и связало их узами.

Все до конца Мэри ему не рассказывала, даже тогда, но я спорить готова, что она рыдала у него на плече. Так, видимо, все и началось.

Он, наверное, ее обнял. Конечно, обнял; так поступают все, у кого плачут на плече, и пресвитериане не исключение. Наверняка он ее обнял. Может быть, неуклюже погладил по спине, как гладил Бо. Стояли они где-нибудь за амбаром или за тракторным сараем, подальше от глаз Кэлвина.

Разумеется, там, где их не видел Кэлвин. Я уверена, при Кэлвине они друг с другом даже не говорили.

Он ее обнял, из жалости, из сострадания, по себе зная, что это значит – быть несчастным и немым от горя. Я не допускаю и мысли, что он был влюблен. Но ему было восемнадцать, и, обняв ее, он почувствовал, какая она нежная. Красивой, на мой взгляд, она не была. Вовсе нет. Слишком мясистая, черты лица расплывчатые. Зато формы были у нее женственные, и когда он ее обнял, она прижалась к нему грудью; он ткнулся подбородком в шелк ее волос, и вся она была такая теплая, душистая. Опять же, ему было восемнадцать. Возможно, до нее он никого еще не обнимал, не считая нас, родных.

В первый раз это была случайность. Он увидел ее в слезах. Постоял неловко, положил на землю свой груз, и они приблизились друг к другу – скорее всего, невольно. Она прильнула к нему – наконец-то ей было на кого опереться, – а он ее обнял. Вскоре она отступила, вытерла слезы и сказала, как всегда, тихо, робко: «Прости».

А он ответил: «Ничего, Мэри. Ничего».

22

Мы с Мэттом в то лето редко бывали вместе. По утрам он уходил на ферму, когда я еще спала, а вечером возвращался без сил, только и мог что лежать на кровати с книгой. Днем я нехотя выполняла поручения Люка и миссис Станович или играла без увлечения с детьми сердобольных соседей, забиравших нас с Бо к себе, чтобы освободить Люка. Каждую неделю я ждала воскресенья, когда Мэтт будет свободен. Поначалу он и вправду бывал свободен, и водил меня на пруды, как раньше, и рассказывал, как станет в университете изучать прудовую живность и какие там мощные микроскопы – сразу видно, как эти создания устроены. Обещал мне писать, хотя бы дважды в неделю, и рассказывать о том, что он изучает, – и я, когда настанет мой черед, буду впереди всех. Уверял, что даже вдали друг от друга мы все равно продолжим наблюдать за прудами, он и я, и делиться друг с другом своими находками. И опять же, лето никто не отменял. Даже если будет туго с деньгами, на каникулы он будет приезжать домой. Это он мне обещал.

Так было в первые недели после экзаменов – наш привычный распорядок, но еще и полный планов и надежд. Но скоро все изменилось. По воскресеньям, сразу после обеда, Мэтт стал пропадать. Иногда он не появлялся почти до ужина – и весь день насмарку.

Что и говорить, меня это больно ранило, до глубины души. Я допытывалась, где он был, а он в ответ: гулял. Я спрашивала, почему он меня не взял, а он отвечал, рассеянно, но ласково, что иногда ему надо побыть одному. Я спрашивала зачем, а он: надо кое-что обдумать.

Я пожаловалась Люку:

– Мэтт совсем пропал.

– Да, работает.

– Нет, я про то, когда не работает. По воскресеньям.

– Да? – переспросил Люк. – Подай-ка мне молоток.

Он чинил ступеньки, ведущие к пляжу, каждую зиму их корежило льдом. Бо топталась у кромки воды и распевала церковные гимны: Любит Иисус меня, говорит мне… ля-ля-ля… И где только она их набралась – от миссис Станович или в воскресной школе?

– Но куда он уходит?

– Не знаю, Кейт. Мне нужна вон та дощечка. Нет, вон та, покороче. Дай сюда, пожалуйста.

– Но куда-то же он ходит. А я на пруды хочу.

Люк повернулся ко мне с молотком наперевес:

– Он тебя на эти дурацкие пруды водил сто миллионов раз. Отстань от него, ладно? Можно подумать, ты его присвоила.

Он громко застучал молотком. Если ему и не хватало Мэтта рядом как помощника в их единственный общий выходной, то он молчал. Ну а что тут скажешь, при его-то решимости все делать самому? Но, может быть, он думал, что Мэтту страшно оставлять нас одних и нужно побыть наедине с собой, привести мысли в порядок. Так-то оно так, но причина крылась в другом.

Я никаких оправданий Мэтту не искала. Я только об одном и думала, что времени осталось у нас всего ничего. Сейчас, когда я вспоминаю те дни, то обидно до слез, ведь даже те немногие часы я умудрилась испортить. На пруды он меня все-таки изредка водил, но радость моя была отравлена. Мне казалось, Мэтт отвлекается, где-то витает. Я набрасывалась на него:

– Ты что, пруды разлюбил?

А он отвечал устало:

– Что ты такое говоришь, Кейт? Вот что, если тебе в тягость, пойдем домой.

* * *

Ходить на пруды одной мне запрещалось. Там было глубоко, и однажды там утонул ребенок. Потому, наверное, я и пошла – из духа противоречия.

Стоял удушливый зной, ни ветерка. Я шла по рельсам, как по канату, раскаленная сталь обжигала ноги даже сквозь обувь; потом я сбежала вниз по косогору к «нашему» пруду. До чего же неуютно было там одной! Сначала я смотрела в воду, лежа на животе, но все, что там было живого, попряталось от жары. Даже если взбаламутить воду – встрепенутся ненадолго, и вновь тишина. Я встала, от зноя шла кругом голова. Будь здесь Мэтт, он бы укрылся в тени на другой стороне, между нашим прудом и соседним. Внизу под обрывом я замерла, мне почудились голоса, хотя взяться им было неоткуда, сюда ведь никто, кроме нас, не ходит. Я вскарабкалась на обрыв, хватаясь за пучки травы, и вылезла на плоский травянистый берег. И впрямь голоса. Нет, не послышалось. Я выпрямилась, вгляделась вдаль.

* * *

Я увидела их в тени под обрывом в двадцать футов высотой, левее меня. Мэтт был без рубашки, она была расстелена на земле, Мэри на ней лежала, а Мэтт стоял рядом на коленях.

Мэри лежала на боку, сжавшись в комок. И плакала. Лица было не видно, слышен только голос. Мэтт что-то ей говорил, повторял снова и снова. Помню его голос, взволнованный, почти испуганный, совсем чужой. Он все твердил: «Ради бога, прости, Мэри. Прости меня ради бога, прости».

Что же он ей сделал? Неужели ударил, толкнул, повалил на землю? Нет, ерунда, Мэтта так тяжело разозлить, втянуть в драку, одному Люку это иногда удается. Нет, не стал бы он расстилать рубашку, чтобы повалить Мэри, не может такого быть.

Вскоре он помог Мэри встать, протянул к ней руки. Она отвернулась. На ней было платье из набивного ситца – мятое, перекрученное, а спереди расстегнутое. Она принялась его застегивать, неуклюже, всхлипывая. Мэтт стоял рядом – руки опущены, кулаки сжаты – и смотрел на нее.

– Прости, – начал он снова. – Я не хотел, Мэри. Я просто… Но все будет хорошо. Не бойся, все будет хорошо.

Мэри мотнула головой, не глядя на Мэтта. Помню, что возненавидела ее за это, хоть и не все понимала тогда. Она же видит, как он расстроен, и все равно не может простить. Она застегнулась, выпрямилась, поправила волосы.

И в эту секунду Мэри увидела меня. И так дико завизжала от ужаса, что Мэтт отпрянул, и тут он тоже меня заметил. На минуту все мы оцепенели, потом Мэри надрывно зарыдала. Страх ее был так велик, что передался и мне, и я дала стрекача – скатилась вниз по косогору, обогнула пруд, – никогда в жизни мне не приходилось так быстро бегать, сердце колотилось в испуге. Мэтт догнал меня на полпути к насыпи.

– Кейт! Кейт, стой! – Он схватил меня поперек живота. Я вырывалась, брыкалась, метя ему в ноги. – Тише, Кейт! Чего ты так испугалась? Нечего бояться! Кейт, хватит!

– Хочу домой!

– Сейчас пойдем, через минутку. Вместе и пойдем. Но сначала вернемся к Мэри.

– Не хочу я к ней возвращаться, она противная! Надо же так визжать – просто гадость!

– Она расстроена, только и всего. Ты ее напугала. Идем же.

Мэри стояла на прежнем месте, обхватив себя руками, и ее била дрожь, в такую-то жару. Мэтт подвел меня к ней, но сам не знал, что сказать. Первой заговорила Мэри:

– Она разболтает. – Она была белая как мел. Белая, как рыбье брюхо, и вся дрожала, плакала, шмыгала носом.

– Нет, не разболтает. Ты же не расскажешь никому, Кейт?

Я уже оправилась от испуга, его сменил гнев. Так вот где он пропадал? Неужели здесь? В наши драгоценные воскресные дни?

Я переспросила:

– А о чем не рассказывать?

– Ох, Мэтт! Она же расскажет! Расскажет! – И опять слезы.

Мэтт повернулся к ней, потом ко мне:

– Кейт, ты должна дать слово. Обещай не рассказывать, что нас здесь видела.

На него я не смотрела, меня занимала Мэри. Мэри Пай, на которую Мэтт меня променял, хоть до прудов ей нет дела, с одного взгляда на нее видно.

– Кейт! Обещай мне!

– Обещаю на тебя не ябедничать, – выдавила я нехотя, повернувшись к нему. Но Мэтта не проведешь.

– И на Мэри. Дай слово не говорить, что видела ее, неважно с кем. Дай честное слово.

Молчание сгущалось.

Мэтт тихо сказал:

– Дай честное слово, Кейт. Поклянись всеми нашими вылазками на пруды. Поклянись жизнью всех созданий, что здесь обитают.

Он не оставил мне выбора. Я пробормотала угрюмо, глухо: честное слово. Мэри чуть приободрилась. Мэтт обнял ее за плечи, отвел в сторону. Я смотрела на них, и губы дрожали от ревности. Мэтт долго что-то нашептывал Мэри. Наконец она кивнула и двинулась прочь по песчаному косогору к тропе, что вела на ферму ее отца.

А мы с Мэттом вместе пошли домой. Помню, как все поглядывала на него в надежде, что он улыбнется и все станет как обычно, но Мэтт меня будто не замечал. Когда мы ступили под полог леса, я отважилась наконец спросить, злится ли он на меня.

– Нет, что ты, вовсе я на тебя не злюсь, – ответил Мэтт. И улыбнулся такой горькой улыбкой, что мне стало жаль уже не себя, а его.

– Что-нибудь случилось? – спросила я, почти простив его, меня переполняла любовь к брату. – Все ведь будет хорошо, да?

* * *

С тех пор он переменился. Он по-прежнему работал на ферме, но вечерами и по воскресеньям отсиживался у себя в комнате. Я не понимала, что с ним. Точнее, вообще об этом не задумывалась. Меня так пугала эта закрытая дверь, что я ни о ком не могла думать, кроме себя. Но сейчас я могу представить, что он пережил за эти недели, как он ждал, надеялся и, конечно, молился, ведь всех нас с детства учили верить в милосердного Господа.

Могу представить, как он мечтал повернуть время вспять, к той минуте, когда еще мог остановиться, но не остановился. Спустя годы, когда я стала думать о том, что случилось с ним и едва не случилось с Люком и Салли Маклин, мне казалось, что судьбу моих братьев решил один-единственный миг, для обоих схожий. Для Люка – миг, когда он отстранился. Для Мэтта – когда он отстраниться не смог.

* * *

Господь не был милосерден. Однажды сентябрьской ночью, когда до отъезда Мэтта в Торонто оставались считаные недели, к нам примчалась Мэри Пай, растрепанная, с дикими глазами, и спросила, где Мэтт.

Он был у себя в комнате, но, должно быть, услышал или почувствовал, что она здесь, – не успели мы с Люком его позвать, а он был уже у двери и, протиснувшись мимо нас, вывел Мэри на улицу, и мы услышали его голос: «Погоди, погоди. Пойдем к озеру». Но Мэри ждать не могла, ее переполнял безумный ужас, пригибал к земле. Она сказала, и мы услышали, от страха говорила она очень громко, а дверь мы закрыть не успели: «Мэтт, он меня убьет! Убьет! Ты мне не веришь, а он может! Он Лори убил и меня убьет!»

Часть шестая

23

На последнем отрезке пути от Торонто до Вороньего озера у меня всякий раз ком встает в горле. Отчасти потому, что места родные, мне знакомо здесь каждое дерево, каждый камень, каждая кочка на болоте, и хоть я почти всегда приезжаю уже в темноте, все равно я их вижу вокруг, будто они мое продолжение. А отчасти из-за того, что я будто путешествую во времени, переношусь из «сейчас» в «тогда»; в такие минуты осознаешь, что кем бы ты ни был сегодня и кем бы ни стал в будущем, истоки твои неизменны.

Обычно от этого и радостно и больно. Это наполняет меня неизбывным сожалением, но и служит мне опорой, помогает не забыть, кто я. Однако в тот пятничный вечер, когда рядом сидел Дэниэл, глядя в окно, будто пытаясь найти в темноте ответы на вопросы обо мне, воспоминания обступили меня со всех сторон. Слишком тяжелы они были. Я не знала, как выдержу предстоящий праздник – шутки, веселье, разговоры, тем более что предстоит вовлечь во все это Дэниэла. А вдруг все решат, будто я выставляю его напоказ? Нарочно привезла его сюда, чтобы похвалиться своими успехами? Смотрите, мол, вот я, у меня блестящая карьера, а это мой молодой человек, тоже с блестящей карьерой, а теперь полюбуйтесь на себя. Лучше умереть, чем заставить обо мне так думать.

– Далеко еще? – спросил вдруг из темноты Дэниэл.

– Пять минут.

– О, здорово! Не ожидал, что мы так близко. – Он поерзал в кресле, разминая затекшую спину. За последние полчаса он почти ничего не сказал, за что я была ему благодарна.

Пришлось себе напомнить, что надо свернуть направо, на боковую дорогу, а не ехать прямо, к озеру. Обычно я останавливаюсь у Люка и Бо, а ферма чуть в стороне, в полумиле. Она завиднелась, едва мы свернули с дороги, шедшей вдоль берега озера. В доме светились все окна, светился и амбар, и силосная башня – в честь нашего приезда. Силосная башня новая, построена уже после Кэлвина Пая. И амбар тоже новый. Амбар Кэлвина Мэтт сжег.

Мэтт и Мэри встречали нас на подъездной дорожке – наверное, увидели свет фар, когда и мы увидели огни дома. Мэри отошла в сторону, а мы с Мэттом обнялись, крепко-крепко. В детстве мы никогда не обнимались, это у нас пошло с недавних пор. Обнимать его и радостно и больно, как и приезжать домой. Приятно чувствовать его тепло, но смысл у наших объятий горький – мы будто пытаемся перебросить мост через пропасть, которой между нами быть не должно.

– Как доехали? – спросил Мэтт, обнимая меня.

– Отлично.

Мы разжали объятия, и он улыбнулся Дэниэлу:

– Добрались-таки до нас.

– И очень рад, – отозвался Дэниэл.

– Только здешних насекомых он не оценил. – Мне почти удавался легкий, шутливый тон. – Здравствуй, Мэри.

Мы с Мэри никогда не обнимаемся. Просто вежливо улыбаемся друг другу, как будто неблизкие знакомые.

– Здравствуй, – ответила она, по-прежнему держась чуть поодаль. – Быстро вы доехали.

– Насекомые? – сказал Мэтт. – Где это у нас насекомые?

– Надо вас представить друг другу, – спохватилась я. – Дэниэл, это Мэтт и Мэри.

Вот я и произнесла эти слова. «Дэниэл, это Мэтт…» Неделю за неделей я боялась, готовилась заранее, репетировала – и вот они сказаны. И голос мой не дрогнул. Послушать, так и подумаешь, какая за ними скрывается огромная, невыносимая тяжесть. Я их произнесла – и ничего. Земля не сошла с орбиты. Казалось бы, мне должно стать легче.

– Вы, наверное, голодные, – сказала Мэри. – Мы вас дожидались, чтобы вместе поужинать.

Откуда-то из темноты возник Саймон, долговязый, похожий на отца. До того похожий, что даже жутковато.

– Привет, тетушка, – сказал он. – А поцеловать?

Он в шутку называет меня тетушкой. Разница между нами неполных девять лет. Мы расцеловались, а Дэниэлу он пожал руку, поблагодарил за приезд.

Дэниэл спросил:

– Так это ты виновник торжества?

А Саймон ответил:

– Ага. – И добавил: – Вообще-то это всего лишь предлог, чтобы затащить к нам тетю Кейт, мы с ней видимся раз в сто лет. Но вы не пожалеете, что приехали. Еды у нас целая гора – мама, Бо и остальные наготовили на ораву.

– Кстати, – вставил Мэтт, – давайте за стол садиться. Мэри все откладывала ужин, велела вас дожидаться. – Он повел нас к дому.

Дэниэл без конца отмахивался от гнуса. Мэтт, шагавший рядом, заулыбался.

– Приезжайте к нам где-нибудь через месяц, мы и с комарами вас познакомим.

– А почему только мне одному достается? – Дэниэл хлопнул себя по шее. – Чем вы им не нравитесь?

– Нами они уже наелись. В доме есть репеллент, можно побрызгаться.

Когда я увидела их вместе, Мэтт мне показался намного старше Дэниэла. Он и в самом деле старше, ему тридцать семь, а Дэниэлу тридцать четыре, но не только в этом дело. И даже не во внешности, ведь Мэтт спортивней Дэниэла, и шевелюра у него гуще. Но есть в его лице некая умудренность. К тому же от Мэтта веет спокойствием – таким он был с детства и уже тогда казался старше своих лет.

– Хорошо доехали? – спросила Мэри, хоть этот вопрос уже звучал.

– Отлично, спасибо.

– Все вас заждались. – Мэри улыбнулась всегдашней робкой улыбкой. За эти годы она почти не изменилась. Если на то пошло, даже похорошела. Хоть она и кажется беспокойной, как раньше, но взгляд уже не такой затравленный.

– Бо и Люк попозже зайдут, – сказала Мэри. – Мы их позвали к ужину, а они в ответ: нет, заглянем просто поболтать.

– К десерту уж наверняка поспеют, – добавил Саймон. – Люк точно поспеет.

– Еды-то на всех хватит, – сказала Мэри мягко.

– Люк сейчас ходит мрачнее тучи. – Саймон оглядел всех с улыбкой. – Снова взялся учить Бо водить машину.

– Вот как? – отозвалась я. – Она его таки дожала.

– Это у них третья попытка, – объяснил Мэтт Дэниэлу. – Люк ее пробовал учить лет пять назад, когда ей было шестнадцать, и получилось, скажем так, неудачно. И они это дело отложили до лучших времен, а года через два снова попробовали. Кажется, хватило их в тот раз минут на десять. Стиль вождения у Бо… – он поводил руками, подыскивая нужное слово, – расхлябанный. Несерьезность пополам с лихачеством. Ох и тяжко пришлось Люку.

– Это еще мягко сказано, – заметил Саймон. – Он прямо-таки на кусочки разваливался.

Саймон, вспомнила я, сдал экзамен на права в день рождения, когда ему стукнуло шестнадцать. Это, считай, единственное, чем он мог козырять перед Бо, – та на три года старше и во всем его опережает, – и своим триумфом он насладился вдоволь.

– Ну, ни к чему ее дразнить, – сказала Мэри. – В этот раз у нее точно получится. – Она обратилась ко мне: – Миссис Станович ждет не дождется, хочет тебя повидать. Завтра она, конечно, придет. И мисс Каррингтон тоже.

– Вся старая гвардия, – отозвалась я.

Саймон чуть поотстал и шел с мужчинами, Мэтт что-то показывал Дэниэлу. До меня донеслось: «Вон там, над крышей». Я подняла взгляд – штук шесть крохотных летучих мышей бесшумно сновали туда-сюда, будто сшивали стежками иссиня-черные лоскуты неба. Все трое остановились и смотрели на них, задрав головы.

– И Тэдворты, без них никуда, – продолжала Мэри. – И друзья Саймона.

Я слушала ее. Летучие мыши Мэри не интересуют, как и пруды.

– Во сколько все придут?

– Часам к двенадцати.

– Отлично. Успеем подготовиться, у нас целое утро в запасе. Много дел останется?

– Не очень. Кое-что приготовить на сладкое, вот и все.

– Ты, наверное, всю неделю стряпала.

– Да ну, нет. Морозилка меня выручает, кое-что можно припасти заранее.

Вот так мы разговариваем, Мэри и я. Держимся бытовых тем. Во сколько надо сделать то-то и то-то? Куда поставить вот это? Чудная вазочка – где купила? Картошку почистить?

* * *

Люк и Бо пришли, когда Мэри разрезала чизкейк.

– Вот и вы! – обрадовался Саймон. – Как раз вовремя!

– Мы на минутку. – Люк положил мне руки на плечи и ласково сжал. – Поприветствовать странницу. Странников, – поправился он, увидев Дэниэла, и протянул ему руку. Дэниэл поднялся, и они пожали друг другу руки через стол. – Рад вас видеть. Я Люк. А это Бо.

– Дэниэл.

– Здрасте, – сказала Бо. – Я принесла баварский торт. – Она поставила торт на стол.

Мэри обрадовалась:

– Ах, какая прелесть! Это на завтра?

– На завтра другой есть, а этот на сегодня. Кстати, знаете, что миссис Станович тоже торт испекла? Большущий, трехъярусный, а наверху маленький сахарный Саймон!

– Да, – сказала Мэри с ноткой беспокойства. – Я знала, что и ты торт печешь, да ее не отговоришь, вот я и подумала: съедим оба, не пропадут.

– Еще бы, – весело отозвалась Бо. – Ничего страшного. Я просто не знала, знаете ли вы об этом. Саймон с обоими в одиночку управится, даром что маленький. Как дела, малыш? Чувствуешь, что почти вырос? – Она потрепала Саймона по макушке. Он схватил Бо за запястье, но та мягко отстранилась. – Привет, Кейт. – Она наклонилась, чмокнула меня в щеку. – Отлично выглядишь. Только очень худенькая.

Сама она выглядела потрясающе. Сестренка у меня амазонка, рослая, белокурая, статная, – одно слово, дева-воин. Саймона она бы одолела в честном поединке. Подозреваю, что она и Люка на лопатки положит, хоть он и сам в неплохой форме. Теперь, когда вижу Люка, всякий раз дивлюсь, какой же он красавец. В детстве я этого не замечала. Ему скоро тридцать девять, а он хорошеет с каждым годом. Подавись, Салли Маклин!

Мэтт сказал:

– Садитесь, ребята. Пробуйте чизкейк и тортик Бо. Ну, Мэри, раздавай.

Люк плюхнулся на стул. Я заметила, как ухмыляется Саймон, – видно, задумал спросить про уроки вождения, – но Мэри тоже заметила, строго покачала головой, и Саймон угомонился.

– Хорошо добрались? – спросил Люк. – Пока не забыл, Лора Каррингтон привет передавала, завтра зайдет. Как жизнь в большом городе? Слыхал я, у вас там опять почтальоны бастуют.

– Они постоянно бастуют, – ответила я. – Большое спасибо, Мэри, можно мне и того и другого по кусочку?

Бо села со мной рядом.

– Надо тебе все наши сплетни пересказать, – начала она. – Чего ты еще не знаешь?

– Вот так, навскидку, и не скажу.

– Знаешь, что Дженни Митчел – то есть Дженни Лаплант – собралась разводиться? И станет опять не Лаплант, а Митчел.

– А я и не знала, что она стала Лаплант.

– Знала, я же рассказывала. А знала, что у миссис Станович еще один правнук родился?

– Вроде бы знала.

– Это ты про предыдущего знала. А этот только в прошлое воскресенье родился. А знаешь, что молочное стадо мистера Джени получило приз? Точнее, Офелия получила приз. У нее надои самые большие в Северной Америке. Или только в округе Струан?

Мэри спросила:

– Дэниэл, что вам положить, чизкейк или баварский?

Дэниэл слегка ошалел, то ли от шума, то ли это Бо на него так подействовала. Он ответил:

– Ммм… и того и другого, пожалуйста.

Люк тем временем рассказывал:

– …И он купил целый остров. Решил там охотничий дом отгрохать, большущий. Надеется заполучить сюда богатых американцев, пусть миллионы выкладывают.

– Думает, что кто-то в такую даль на машине поедет? – спросил Саймон.

– Он их будет самолетами доставлять. Гидропланами.

Мэтт провозгласил с серьезным видом:

– «Открой для себя головокружительную красоту канадской природы. Ощути…» – Он умолк, подыскивая слова.

– Первозданную глушь? – подсказал Саймон, тоже с каменным лицом.

– И то и другое. «Ощути нетронутую чистоту речных порогов. Познай первозданную глушь лесов. Полюбуйся невероятным зрелищем…»

– А может, «насладись»?

– «Насладись невероятным зрелищем – могучим лосем…»

– Или гигантским лосем…

– Лосем-исполином…

– Джим Сумак хочет волосы отпустить, понатыкать в них перьев и податься в экскурсоводы, – продолжал Люк. – Состояние сколотить. Ну и мне, надеюсь, перепадет, им же понадобится много-много мебели в деревенском стиле. Спасибо, Мэри, и того и другого.

– Думаешь, понадобится?

– Сидеть-то на чем-то надо. На доставке сэкономят, мы ведь рядом.

– «Испытай на себе величественную простоту мебели Люка…»

Мэри спросила:

– Бо, тебе чизкейка или баварского?

Щеки у нее раскраснелись, но под конец званого ужина она чуть расслабилась. Стоя с лопаткой и оделяя всех десертом, Мэри казалась почти умиротворенной.

Так ты все забыла? – подумала я. Живешь в доме, повидавшем столько ужасов, и просто-напросто не вспоминаешь? Так-то тебе и удается выжить?

* * *

В ту ночь, в ту памятную сентябрьскую ночь, всем распоряжался Люк, как ни был он ошарашен. На Мэтта будто нашел столбняк. Помню, как он стоял рядом с Мэри. Оба застыли у крыльца, Мэри все еще всхлипывала от ужаса. Мэтт обнимал ее, и во всем его облике сквозила беспомощность. Помню, как на крыльцо вышел Люк, завел обоих в дом. Он пытался успокоить Мэри, но та от страха была сама не своя. И меня, и Люка она вряд ли замечала. И все то и дело повторяла:

– Мэтт, я беременна. Я на третьем месяце, меня тошнит по утрам. Мэтт, он меня убьет. Господи, убьет ведь.

Люк сказал:

– Все, Мэри, успокойся.

Да как ее успокоишь? Люк и сам будто только что проснулся и не понимал, где он.

– Кейт, поставь-ка чайник. Чаем ее напои, что ли, – велел он мне.

И я вышла, поставила чайник, но тотчас вернулась в комнату.

Мэри все так же цеплялась за Мэтта, а Люк пытался до нее достучаться:

– Мэри! Ответь на вопрос. Ты сказала, он убил Лори. Что ты имела в виду? Кто убил Лори?

Мэтт вмешался:

– Отстань от нее, Люк. – Впервые с начала ее истерики он заговорил. Хриплым, срывающимся голосом.

Люк возразил:

– Нет, надо разобраться. Мэри! Кто убил Лори? Твой отец?

Мэтт воскликнул:

– Да отстань же от нее, ради бога! Не видишь, что с ней?

Люк на него не смотрел, просто-напросто не мог себя заставить. Он не сводил глаз с Мэри. Он спокойно ответил:

– Да вижу я, что с ней. По-твоему, надо ее успокоить и отправить домой, к отцу?

Мэри уставилась на него, но Люк отвел взгляд.

– Мэри, ты должна нам все рассказать. Твой отец убил Лори?

Мэри будто только сейчас поняла, кто перед ней. Прошептала:

– Да.

– Точно он? Ты видела?

– Да.

– Но ведь Лори сбежал. Мэтт видел, как он уходил.

Глаза ее на бледном лице казались огромными.

– Он вернулся. Было холодно. Он вернулся за курткой, а отец его поймал, потащил в амбар. Мы его пытались удержать, но не смогли, и он ударил Лори, а Лори дал сдачи, а он все бил и бил, и Лори упал, ударился головой, и была кровь, всюду кровь…

Люк сказал:

– Дальше, дальше, Мэри.

– …и была кровь, и…

Люк сказал Мэтту, глядя в сторону:

– Уведи ее в другую комнату.

– Что ты собрался делать?

– Позвоню для начала доктору Кристоферсону, а потом в полицию.

Мэри снова вскрикнула. И продолжала:

– Он не хотел убивать! Он его бил, а мы их разнимали, а он все бил, и Лори упал! И ударился головой о лезвие плуга! О боже, боже, только не звони в полицию! Он меня убьет!

Люк велел:

– Уведи ее в другую комнату.

Мэри причитала:

– Нет! Нет! Не надо! Не надо, пожалуйста, он же нас всех убьет! Маму убьет! Всех нас убьет!

Мэтт стоял столбом, и Люк оттолкнул его, сгреб Мэри в охапку и, как она ни визжала и ни упиралась, потащил ее в соседнюю комнату, а Мэтт покорно поплелся следом. Люк велел Мэтту:

– Не выпускай ее отсюда. – А сам вернулся и позвонил сперва доктору Кристоферсону, а потом – в полицию.

* * *

Кэлвин Пай покончил с собой три часа спустя.

Приехала из Струана полиция, сначала к нам – поговорить с Мэри в присутствии доктора Кристоферсона, а от нас – на ферму. Кэлвин сам открыл им дверь. На просьбу рассказать об исчезновении Лори он ответил: ладно, только схожу предупрежу жену, а то станет спрашивать, кто пришел. Полицейские остались ждать у дверей. Почти сразу же грохнул выстрел. В гостиной над камином висело заряженное ружье, и Кэлвин застрелился на месте, при миссис Пай, та даже с кресла встать не успела. Рози, к счастью, спала наверху.

Кэлвин так и не сказал, где труп Лори, и ни Мэри, ни ее мать не знали. Две недели искала полиция – может быть, так и не нашли бы, если бы не сухое лето и случай. Кэлвин засунул труп в мешок из-под комбикорма, навалил туда камней и бросил в один из прудов. Пруд, что он выбрал, – не ближайший к ферме и не «наш», а из тех, что поглубже, между ними, – был с крутыми берегами, и мешок затонул бы на глубине двадцати футов, если бы не зацепился за камень. К октябрю пруд обмелел, и край мешка показался над водой.

Через два дня после того, как нашли тело Лори, доктор Кристоферсон отвез миссис Пай в Сент-Томас, в лечебницу для душевнобольных. Не прошло и года, как она умерла, никто точно не мог сказать от чего. Рози отправили в Нью-Лискерд, к родственникам матери. Насколько я знаю, Мэри пыталась поддерживать с ней связь, но это было нелегко, ведь Рози так толком и не научилась писать. Она выскочила замуж совсем молоденькой и уехала из наших мест. Я не спрашивала у Мэри, знает ли она, где Рози сейчас.

Мэтт и Мэри поженились в октябре и стали хозяевами на ферме. Могу поручиться, ни он ни она этому были не рады.

Амбар, где погиб Лори, Мэтт сжег за неделю до свадьбы, когда следствие уже закончилось и полиции он стал не нужен. Это был его свадебный подарок Мэри. Люк помог ему построить новый – его свадебный подарок обоим.

Саймон родился в апреле. Роды были тяжелые, с тех пор Мэри не может больше иметь детей.

24

В шестом часу утра меня разбудил трактор. Дэниэл всхрапнул, заморгал и спросил: «Что за чертовщина?» – а я ответила: «Трактор», но он уже снова захрапел.

Я лежала в постели, скучая по плеску воды. Обычно, как я уже говорила, я останавливаюсь у Люка и Бо и каждый день засыпаю и просыпаюсь под мерный шепот волн. А здесь не волны, а шум фермы. И сонное дыхание Дэниэла.

Накануне вечером, как я и думала, не обошлось без неловкости, когда решали, кому где стелить. Когда убрали со стола, проводили Люка и Бо, а Саймон пожелал всем спокойной ночи и ушел к себе наверх, я услышала, как Мэри на кухне говорит Мэтту: «Ну сам у нее и спроси. Не стану я ее спрашивать». И секунду спустя в гостиную заглянул смущенный Мэтт.

Но я к этому была готова, заранее придумала, что сказать. Можно было попросить для нас отдельные комнаты, лишь ради того, чтобы избежать неловкости. Дэниэл согласился бы, хоть и не понял бы зачем. Везти его сюда я не хотела с самого начала, но раз уж он здесь, пусть будет рядом, решила я. Пусть служит барьером между мной и остальными. Он – мое настоящее. Раз он здесь, значит, прошлое не замаячит в ночи, не сокрушит меня. Вдобавок, думала я упрямо, уж кто-то, а Мэтт не имеет права меня осуждать. Глупости, конечно. Ему бы и в голову не пришло меня судить.

И вот, когда он зашел в гостиную, слишком уж пристально разглядывая пустяковую царапину на руке, я сказала как ни в чем не бывало: «Пора бы и нам на боковую, Мэтт. Где нам расположиться, в ближней спальне?» Кроме комнаты Мэтта и Мэри, только там есть двуспальная кровать. И Мэтт ответил с явным облегчением: да, конечно, вот и разобрались.

Мы занесли наверх сумки, разделись, легли на широкую скрипучую кровать. Я думала, Дэниэл мне уснуть не даст, станет разбирать по косточкам моих родных, но, похоже, Первозданные Красоты его вконец утомили – он только и успел пробормотать, что я о своих родных толком не рассказала, и сразу захрапел. С полчаса я ворочалась, слушая, как затихает дом, и думая о делах минувших, и наконец уснула, будто в яму провалилась, и проспала, пока меня не разбудил трактор.

Лежа в постели, я старалась не думать о том, что это за комната. Это была спальня, самая большая в доме, окнами во двор. Видимо, бывшая спальня мистера и миссис Пай, иначе Мэтт и Мэри обосновались бы здесь. «Хоромы», сказала бы мисс Вернон, все здесь соразмерно, вплоть до окон, затянутых москитной сеткой. Мэтт и Мэри занимали боковую спальню, а Саймон – комнатку возле ванной. В доме было еще три спальни, в одной стояли кровати, в другой – письменный стол, за которым вели счета, а третью превратили в кладовую. Не считая встроенных кроватей, вся прочая мебель в доме почти наверняка появилась уже после Паев. Думаю, Мэтт и Мэри избавились от всего, от чего могли, и потихоньку, по мере возможности, обзавелись новой мебелью. Чем меньше напоминаний о прошлом, тем лучше.

Я лежала в полудреме, дивясь про себя, что в доме, как ни странно, вовсе не веет отчаянием. И снова уснула, а проснулась уже от грохота возвращавшегося трактора и услышала под окном тихие голоса Мэтта и Саймона. Было семь утра, и я, легонько толкнув в бок Дэниэла, вылезла из-под одеяла.

Мэри уже вовсю готовила завтрак – гренки, жареный бекон, сосиски, кукурузные хлебцы, оладьи, омлет. Я предложила помочь, а она ответила слегка испуганно:

– Ох, спасибо, но… пожалуй, не надо. Лучше сбегай-ка разыщи мужчин, скажи им, что завтрак через десять минут. Они, кажется, во дворе.

И я вышла во двор. Солнце уже припекало, а небо было бледно-голубое, без единого облачка. Рядом с Мэттом и Саймоном стоял Дэниэл, и они втроем любовались трактором.

– На сколько же он вас разорил? – спрашивал Дэниэл. – Вы уж простите за нескромный вопрос.

Саймон и Мэтт беспомощно переглянулись.

– На сколько мы раскошелились в итоге? – спросил Мэтт. – Мы с ним задешево сторговались.

– Да уж, рассказывай! – засмеялся Саймон. – Ты же сдрейфил! Жалкое было зрелище! А вот и тетя Кейт. Как тебе наш малыш? – Он похлопал трактор по заляпанному боку. Под слоем грязи было видно, что на самом деле он ярко-красный; мощный и практичный, с большими колесами и рифлеными протекторами – серьезная машина, не лишенная изящества, как всякая добротно сделанная вещь.

Я сказала:

– С днем рождения, Саймон! Малыш у вас чудо! Совсем новенький?

– Две недели от роду.

– С утра он страшно кашлял, – заметила я. – Уж не заболел ли?

– Воистину слова городской неженки, – отозвался Мэтт. – А мы тут собрались Дэниэла прокатить. Если успеешь, занимай очередь.

Я отвечала:

– Вообще-то я пришла сказать, что завтрак почти готов. Мэри говорит, через десять минут.

– А-а, – протянул Мэтт. И глянул на Дэниэла: – Тогда попозже? После праздника? По мне, так можно и после завтрака, но у Мэри наверняка насчет нас свои планы.

– Попозже так попозже, – согласился с ним Дэниэл.

Мы двинулись к дому, Саймон и Дэниэл продолжали разговор о тракторах, а мы с Мэттом чуть поотстали.

– Так как дела? – спросила я. – Я про ферму. Посмотреть, так она процветает.

Мэтт улыбнулся:

– Держимся как можем. Богатство нам не светит, но все неплохо.

Я кивнула. О богатстве Мэтт никогда не мечтал, и то ладно.

Беседа иссякла. В разговорах с Мэттом меня всегда особенно страшит молчание. Сами по себе разговоры у нас осторожно-вежливые, как у чужих, и радости от них мало, но это еще куда ни шло, а вот молчание гнетет меня еще долго, даже после возвращения домой.

– Ну а ты? – спросил Мэтт. – Как твоя наука?

– Движется.

– Что… что за тема у тебя, Кейт? Ты ведь толком никогда не рассказываешь.

Я опустила взгляд на наши башмаки, взметавшие мелкую пыль. Он прав, я никогда толком не рассказываю. К чему лишний раз хвалиться, что я занимаюсь делом его мечты? Но на этот раз деваться было некуда.

Я начала:

– Ну, если говорить в общем, я изучаю воздействие поверхностно-активных веществ на животных. И тому подобное.

– Моющие средства и прочее?

– Да. И смачиватели для пестицидов и гербицидов.

Мэтт кивнул:

– Интересно.

– Да-да.

«Интересно»!

Так бы кто угодно сказал на его месте. Но Мэтт ведь не кто угодно! Это он научил меня почти всему, что я знаю. Я не преувеличиваю. Тут важен подход – открытость новому, свежий, незашоренный взгляд, это и подарил мне Мэтт. А все, что узнала я после него, уже мелочи.

Он ждал продолжения, но дальше говорить о работе было выше моих сил. Нет, не в том дело, что он бы не понял, объясняю же я студентам, чем занимаюсь, значит, Мэтту смогу тем более. Больнее всего сама необходимость объяснять. Слов нет, до чего это несправедливо, жестоко.

Мэтт замедлил шаг, и я вместе с ним. Дэниэл и Саймон ушли далеко вперед. Мэтт улыбнулся мимоходом в ответ на мой взгляд. Когда он волнуется, улыбка у него напряженная, натянутая. Со стороны, наверное, и незаметно, но я-то замечаю, ведь я столько наблюдала за Мэттом в детстве, лицо его знаю до последней черточки.

– Дэниэл, по-моему, отличный парень, – сказал он наконец.

– Да. – Я рада была, что он сменил тему. – Он и правда замечательный.

– У вас… у вас с ним серьезно?

– Возможно. Видимо, да.

– Отлично, отлично. Рад за тебя.

Он нагнулся, подобрал с земли плоский камешек. Будь мы у озера, он бы пустил «блинчик», а так лишь повертел в руках и выронил. И устремил на меня ясные, внимательные серые глаза.

– Своди его на пруды, Кейт. Там сейчас славно.

Я поспешно отвела взгляд. Мне представилось, как он, урвав свободную минутку посреди хлопотливого дня, спешит на пруды и стоит на берегу один, всматриваясь в глубину.

Я чуть помедлила, сглотнула, сдерживая слезы. Саймон и Дэниэл уже заходили в дом, на крыльце их встречала Мэри.

– Да, – ответила я после паузы. – Свожу обязательно.

Мэри как будто приглядывалась к нам. По лицу было трудно угадать ее настроение.

Я сказала:

– Завтрак, наверное, уже готов.

Мэтт кивнул, поддал камешек ногой.

– Да, – ответил он. – Пойдем.

* * *

Сразу после завтрака Мэтт, Саймон и Дэниэл начали таскать мебель. День обещал быть теплым, и праздник решили устроить на свежем воздухе и теперь выносили столы и стулья во двор и расставляли сбоку от дома, на траве в чахлом палисаднике.

Мы с Мэри хлопотали на кухне. Точнее, это Мэри хлопотала, а я стояла и смотрела. Казалось, ее что-то беспокоит. Обычно у себя на кухне она управляется ловко, а сейчас суетилась, доставала из холодильника то одно, то другое и тут же прятала обратно. На кухонной стойке красовались десятка два десертов, все на разных стадиях готовности, а Мэри никак не могла решить, с какого из них начать. То ли она нервничала перед приходом гостей, то ли из-за меня. Знаю, ее всегда тяготит мое присутствие. Я бы с радостью вышла и оставила ее в покое, но это было бы совсем уж бесцеремонно.

Я спросила уже в третий раз:

– Ну хоть чем-то я могу помочь, Мэри? Давай сливки взобью.

– Ох, – вздохнула она, – ну… ладно, раз уж тебе так хочется. Спасибо. – Она достала из холодильника кувшин сливок. – Погоди-ка, сейчас взбивалку дам.

– Да вот она.

– Ах да. Хорошо, давай миску достану.

Мэри поставила кувшин, шагнула к буфету и достала большую миску да так и застыла с нею в руках, спиной ко мне. И ни с того ни с сего спросила, не оборачиваясь:

– Как тебе трактор?

– Трактор? – Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Да.

– Отличный. В тракторах я ничего не смыслю, но впечатляет!

Мэри кивнула, так и не обернувшись. И продолжала:

– Мэтт и Саймон вместе выбирали. Неделями думали, какой они хотят. Вдвоем. Весь кухонный стол завалили журналами, брошюрами. Это их гордость.

Я засмеялась:

– Еще бы!

Мэри развернулась, выставив перед собой миску. На губах ее застыла странная улыбка. Она спросила:

– Что скажешь о Саймоне?

Я уставилась на нее. И ответила:

– Мне он очень нравится. Очень. Славный паренек. Замечательный.

Кровь бросилась мне в лицо – и вопрос она задала странный, и ответ мой прозвучал чопорно и даже будто свысока. Тут меня осенило, что Саймону уже восемнадцать – как и Мэтту в то роковое лето. Может быть, Мэри за него неспокойно? Конечно, отцовских ошибок он не повторит, слишком уж он рассудительный, и все равно Мэри, наверное, волнуется.

Я продолжала:

– И голова у него на плечах есть. Он намного взрослее большинства моих студентов. Думаю, на будущий год экзамены он сдаст блестяще.

Мэри кивнула, поставила миску и обхватила себя руками – знакомый жест, но на этот раз он чем-то неуловимо отличался. Щеки у нее пылали, но не от смущения, а от гнева. Это было ей до того несвойственно, что я даже испугалась.

Она спросила:

– Как тебе Мэтт? Пышет здоровьем?

– По-моему, выглядит он отлично. Прямо-таки цветет.

– Как тебе кажется, счастлив он?

Я всерьез забеспокоилась. В нашей семье такие вопросы задавать не принято.

– Думаю, счастлив, Мэри. А что? В чем дело?

– Да ничего. – Мэри дернула плечом. – Просто интересно, видишь ли ты, вот и все. Видишь ли, что он здоров и счастлив, что у него замечательный, любимый сын и им интересно вместе. Просто хотела, чтобы ты убедилась, раз и навсегда.

В тишине слышно было, как двигают мебель. Вот что-то застряло в дверях. Мэтт ругался, а Саймон давился от смеха. Донесся голос Дэниэла: «Если чуть сдать назад…»

Мэри не унималась:

– Если бы ты только знала, как он к тебе прислушивается, Кейт. Видела бы ты, как он ждет твоего приезда… сначала он сам не свой от радости… но ближе к делу теряет сон. Люк его сто лет как простил, а Бо даже не знает, что есть за что прощать. Но то, что ты в нем разочаровалась, – ты ведь думаешь, что у него жизнь не сложилась и он сам все пустил под откос, и тебе его жаль – вот что для него тяжелей всего. Тяжелей всего. А все остальное, что ему выпало, в сравнении с этим мелочи.

Я остолбенела, слова ее не укладывались в голове. Она так разошлась, а я не улавливала сути ее обвинений. У Мэтта все мечты пошли прахом – чего стоит рядом с этим мое разочарование?

Я ответила:

– Я не считаю, что жизнь у него не сложилась, Мэри. По-моему, вам обоим многое удалось, а Саймон – вам награда…

– Нет, ты считаешь, что у него жизнь не сложилась. – Мэри изо всех сил обхватила себя руками, аж пальцы побелели. Я была потрясена: мало того что она меня обвиняет, так еще и время выбрала самое неудачное – день рождения, гости на подходе. – Ты думаешь, с ним случилась трагедия, до сих пор его жалеешь и не можешь простить. Столько лет прошло, а ты до сих пор глаза на него поднять не можешь, Кейт.

Не знаю, что бы я на это ответила, но тут, на мое счастье, зашел Саймон. Обвел взглядом десерты, влез в один пальцем и спросил:

– Что это?

Мэри взвилась:

– Не трожь!

Саймон аж подпрыгнул от неожиданности и попятился из кухни, приговаривая «ладно, ладно» и непонимающе глядя на Мэри. И тут же до нас донеслись его слова: «Не входите, мама на взводе».

Мэри протянула мне миску. Я молча взяла ее, поставила на кухонную стойку, вылила туда сливки и начала взбивать. И перестаралась – сливки расслоились, пошли комками.

– Перевзбила, – сказала я. – Прости. – И не узнала своего голоса. Протянула миску Мэри, та сказала:

– Ничего. Украсишь пироги? – А сама продолжала возиться с чизкейками. Голос ее смягчился, будто она уже высказалась и теперь моя очередь. Только вот что ей ответить? Если она за столько лет не поняла, чего лишился Мэтт, о чем вообще тогда с ней разговаривать?

Управившись с пирогами, я спросила:

– Что-нибудь еще? – а Мэри сказала:

– Пока все. Отнесешь мужчинам кофе?

Я наполнила три кружки из кофейника, который у Мэри всегда наготове, и поставила на поднос. Отыскала в буфете кувшинчик, плеснула в него сливок, достала из ящика три чайные ложки – все без единого слова. И вышла с подносом во двор, к мужчинам. Столы уже расставили под деревьями, как велела Мэри. Мэтт и Саймон обсуждали, сколько стульев поставить и где.

– А ты как думаешь? – спросил Мэтт, завидев меня. – Сколько человек захотят сесть? И где, в тени или на солнышке?

– Только женщины, – ответила я, держа поднос, пока Мэтт и Саймон размешивали в кружках сахар. – В тени.

– Согласен, – одобрил Мэтт. И глянул на Саймона: – Сколько будет женщин?

– Миссис Станович, – стал считать Саймон, – миссис Лукас, миссис Тэдворт, миссис Митчел, мисс Каррингтон…

Я огляделась в поисках Дэниэла. Он стоял за углом дома, с интересом разглядывая технику во дворе. Я подошла к нему. Голова кружилась, будто я перегрелась на солнце. Дэниэл взял кофе и спросил:

– Хотела бы ты жить на ферме? Я серьезно. Заниматься земледелием. Работать по-настоящему, каждый день видеть плоды своего труда.

– Нет, – ответила я.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, потом вгляделся в меня пристальнее. И спросил:

– Что случилось?

– Ничего.

– А вот и неправда. Что с тобой?

Я пожала плечами:

– Да так, Мэри кое-что сказала.

Слова ее до сих пор эхом отдавались в голове, больно было от ее обвинений. Я перебирала их в памяти, безмолвно оправдывалась, силясь понять, откуда у нее такие мысли. Может быть, это естественно, с ее-то узеньким кругозором. Она не представляет, как могла бы сложиться жизнь Мэтта, если бы не обстоятельства. И даже если бы представляла, ни за что бы не призналась. В конце концов, это она ему жизнь сломала.

– О чем? – спросил Дэниэл.

– Прости, что?

– Ты говоришь, Мэри тебе что-то сказала. О чем?

– О… обо мне. О нас с Мэттом.

– Что же она такое сказала?

Раз остальное я уже выложила, значит, дело за малым.

– Да так… Ей кажется, что для меня жизнь Мэтта – трагедия.

Дэниэл смотрел на меня, помешивая кофе.

Я продолжала:

– И она права. Послушать ее, так я считаю, будто у Мэтта жизнь не задалась, – это, конечно, неправда, а про трагедию правда.

Дэниэл положил ложку на поднос. И все молчал. Я продолжала:

– Главное, она сама никакой трагедии в упор не видит. Мэри-то простительно, ей не понять. Но ведь и это тоже трагедия: Мэтт женат на женщине, которая не представляет, что он за человек.

Дэниэл потягивал кофе, не спуская с меня глаз. За полями, на проселке, пыль поднималась столбом. Машина – Люк и Бо спешат нам на помощь. Автомобиль приближался с бешеной скоростью, я не сразу сообразила: урок вождения! Дэниэл сказал:

– Что ж, в одном с тобой соглашусь, Кейт. Я тоже здесь вижу трагедию. Но не в том, в чем ты думаешь.

На руку ему опустился комар – предвестник грядущих полчищ. Дэниэл прищурился, протянул мне свою кружку и прихлопнул его. Вытер ладонь о рубашку, взял кофе и продолжал:

– Ты можешь возразить, что я тоже не понимаю, как Мэри, но я, кажется, понимаю. Хотя бы отчасти. Несколько поколений твоей семьи стремились к большой цели, боролись. А Мэтт одаренный человек, это же очевидно. Понимаю, тут есть о чем сожалеть. Упустить такую возможность – обидно до слез.

На губах его мелькнула улыбка – мимолетная, почти виноватая.

– Но это всего лишь разочарование, не более. А трагедии никакой тут нет. Мэтт не стал от этого другим человеком, неужели не видишь? Он был и остался собой. Трагедия в том, что для тебя это так серьезно. Настолько серьезно, что ты позволяешь этому сожалению разъедать вашу близость…

Дэниэл осекся, вгляделся в меня с тревогой – видимо, почуял мое недоверие. И продолжал:

– Я не пытаюсь сказать, что для него это пустяк, Кейт, – что Мэтт каким-то чудом проникся любовью к сельскому хозяйству, что все в итоге обернулось к лучшему и тому подобный бред. Ничего я такого не говорю. Я говорю, что и по твоим рассказам, и по моим впечатлениям, Мэтт с этим давным-давно примирился. А вот ты никак примириться не можешь, в том-то вся и штука. Вот между вами и сломалось что-то. Вот где настоящая трагедия.

* * *

Просто удивительно, как одни участки мозга продолжают работать, когда другие отключаются. Я различала голоса Мэтта и Саймона, слышала, как подъезжает машина, как галдят вдалеке вороны, все это мозг распознал безошибочно. Но внутри наступило полное затишье. Паралич сознания. А потом потихоньку заработала мысль, и сразу же меня захлестнуло недоверие, растерянность, негодование. Как же он мог, Дэниэл, – чужак, гость, который силой вытянул у меня историю, а с Мэттом знаком со вчерашнего вечера, – как мог он, ничего о нашей жизни не зная, судить о нас так поверхностно, так беспечно и прийти к такому выводу? Как только у него язык повернулся?

Я следила, как приближается машина Люка. Вот она скрылась за домом и вновь показалась – Бо на полной скорости въехала во двор, взметнув тучу пыли, и затормозила шагах в десяти от нас. Выбралась из машины, тараторя на ходу.

– Видал? – крикнула она с вызовом.

Махнула нам с Дэниэлом, но обращалась она к Люку, сидевшему впереди, – нагнулась, сунула голову в окно, чтобы он точно услышал:

– Видал?

Я смотрела на нее, отмечая про себя происходящее. Вот подошли поздороваться Мэтт и Саймон. Оба улыбались мне, улыбались Люку и Бо, а у меня на улыбку не было сил. Я смотрела на Мэтта, а в голове вертелись слова Дэниэла, слова Мэри. Видела бы ты, как он ждет твоего приезда, Кейт… сначала он сам не свой от радости… но ближе к делу теряет сон.

Бо хлопнула дверцей, зашла с другой стороны, выпустить Люка. На коленях у него стоял торт, а в ногах – исполинская миска зеленого желе. Я слышала, как Саймон сказал Мэтту: «Вид у него… обреченный», и Мэтт кивнул: «Вот что, наверное, бывает, когда изо дня в день встречаешься лицом к лицу со смертью. В конце концов привыкаешь».

Бо говорила с Люком и не услышала. Забрала торт, а Люк нагнулся, поднял тазик с желе и с трудом выбрался на свет божий.

– Как успехи, Люк? – спросил Мэтт с невинным видом.

Люк свирепо глянул на него и сунул ему желе:

– Засунь это себе в…

– Все целиком?

– С днем рождения, малыш! – Бо, не обращая на них внимания, протянула Саймону торт – гигантский, в шоколадной глазури, похожий на готический замок. – Выглядишь лет на двенадцать. Подарки уже смотрел? Привет, голубки! – Это она мне и Дэниэлу.

Тут Дэниэл легонько подтолкнул меня в спину – мол, иди.

– Доброе утро! – сказал он. – Ну и торт!

– Ну так есть повод, – ответила Бо. – Думали, он никогда не вырастет.

Мы зашагали к дому. Дэниэл опять подтолкнул меня в спину. От его прикосновения я поежилась. Оставил бы он меня в покое. А заодно и все остальные. Уйдите отсюда, дайте мне подумать. Вышла Мэри с кухонным полотенцем в руках.

– Найди нам работу, Мэри, – попросил Люк. – Мы приехали помогать.

– Ох, – вздохнула Мэри. – Ох… ну хорошо. Думаю, можно уже выносить. Тарелки и остальное.

Земля не сошла с орбиты. Мэри нас кое-как организовала. Мне поручили мыть стаканы. Они и так блестели, но я с радостью взялась за дело – значит, можно стоять у раковины, спиной ко всем. Я вымыла стаканы тщательно, по одному, вытерла насухо, поставила на подносы, чтобы мужчины отнесли их на стол. За моим плечом вырос Дэниэл, спросил: «Хочешь, буду вытирать?» – но я мотнула головой, и он, постояв немного, исчез. Покончив со стаканами, я принялась за миски, в которых готовила Мэри, вымыла и ножи, и вилки, и формы из-под кексов, и противни. За спиной у меня Бо и Мэри заканчивали стряпню, а мужчины путались под ногами, разговаривали, смеялись. Дэниэл терся рядом, я чувствовала его взгляд. И взгляд Мэри. Она успела меня поблагодарить несколько раз и предложить кофе, сказав, что я сделала больше, чем от меня требовалось, но я улыбнулась, не глядя ей в глаза, и вежливо отказалась. Что ж, хотя бы ко мне вернулся дар речи и голос не выдает моих чувств.

Простоять бы здесь весь день – мыть посуду, пока не разойдутся гости, а потом лечь пораньше, сославшись на головную боль. Нет, не получится. Есть торжества, которые пропускать нельзя, единственная уважительная причина – смерть, и нынешний день не исключение. При этом я не представляла, как продержусь до конца. В голове царил хаос. Гнев на Дэниэла еще не утих, вдобавок память подсовывала картинки из прошлого, будто прокручивала киноленту: вот Мэтт сидит со мной рядом на диване в гостиной после того, как тетя Энни объявила, что придется нас разлучить, показывает на карте Нью-Ричмонд и уверяет, что мы все равно сможем видеться. А я сижу рядом, и внутри меня бушует смерч.

Еще кадр: Мэтт, узнав результаты экзаменов, отводит меня в родительскую спальню, усаживает перед портретом прабабушки Моррисон и объясняет, почему он должен уехать. Рассказывает об истории семьи и о том, какая роль нам в ней отведена. Я чувствовала, как это важно, страшно важно, иначе он ни за что бы меня не покинул. А потом он изложил мне план. Наш блестящий план.

Следующий кадр, двенадцать лет спустя, накануне моего отъезда в университет. Мэтт приехал тогда с фермы попрощаться. Мне удалось на много лет изгнать тот вечер из памяти, и вот он вспомнился снова, живо и ярко, со всеми подробностями, будто это было вчера. Мы пошли тогда к озеру. Сидя на песке, смотрели, как над водой сгущаются сумерки, и вели вымученный разговор – про завтрашний поезд, про общежитие, будут ли там на каждом этаже телефоны. Как чужие. К тому времени мы и стали почти чужими. За двенадцать лет столько скопилось между нами невысказанного, нерешенного, вот мы и отдалились друг от друга.

Когда пришла ему пора уходить – возвращаться на ферму, к Мэри и сыну, – мы до самого дома не сказали друг другу ни слова. К тому времени уже стемнело. Деревья во мраке будто ближе подступили к дому, взяли его в кольцо, так всегда кажется по вечерам. В дверях я обернулась, хотела с ним проститься. Он стоял чуть поодаль, руки в карманах. Улыбнулся и сказал: «Пиши мне обо всем, ладно? Хочу знать, чем ты занимаешься».

Он стоял в прямоугольнике света, лившегося из дверей, и лицо выражало такую муку, что смотреть на него было невыносимо больно. Я представила, как пишу ему, рассказываю обо всем, чем занимаюсь, – чем должен был заниматься он. Представила, как он прочтет письмо и пойдет доить коров. Это же немыслимо, это значит растравлять его раны, постоянно напоминать о том, что он упустил. Я не верила, что он и вправду этого хочет, и знала, что не смогу себя заставить.

И я писала ему очень редко, а о работе своей почти не рассказывала. Щадила его – а заодно нас обоих. А теперь вдруг слышу от Дэниэла, что Мэтта не нужно было щадить, что неизбывная боль в его глазах оттого, что он, как ни старался, не может вернуть нашу близость. И что Мэтт всегда хотел, чтобы я ему писала, неважно о чем, и при этом он понимал, что ни строчки от меня не дождется.

Я не могла, хоть убей, поверить, что все можно вот так истолковать. Дэниэл считает, что он всегда прав, но это не так. Совсем не так. При мне ему не раз случалось ошибаться.

Но сейчас, когда я пыталась забыть то, что он сказал, и лихорадочно искала глазами, что бы еще помыть – да что угодно, взбивалку, нож, ложку, лишь бы руки занять, – его слова так и лезли в голову, просачивались, словно вода в щелку под дверью.

* * *

Гости стали стекаться сразу после полудня, и к тому времени все чувства мои притупились. Голова кружилась. Все казалось сном. Было, пожалуй, даже приятно. Первой приехала миссис Станович, и когда Мэри, завидев на проселке ее грузовичок, попросила меня ее встретить, я спокойно вышла. Мужчин, в том числе и Дэниэла, послали с каким-то поручением. Я вздохнула свободно – значит, не придется его с ней знакомить. Я не знала, как себя с ним вести. С самого утра я чувствовала его нарастающее беспокойство и, сказать по правде, даже радовалась про себя. И не спешила его прощать. Лишь спустя время, когда ко мне вернулся здравый рассудок, я поняла, с каким трудом дались ему те слова. На нашу поездку он возлагал большие надежды – и сознательно рисковал ее испортить, да и не только ее. При всей уверенности в своей правоте он, скорее всего, тут же пожалел, как только высказался.

Беспокоился Дэниэл недаром. Мои чувства к нему… хм, если бы меня спросили тогда, останемся ли мы вместе, я бы ответила: нет. Наверное, из тех же соображений казнят гонца, принесшего дурные вести. Несправедливо, но что поделаешь.

Встречать миссис Станович я вышла одна. Она как раз вылезла из кабины и, завидев меня, ахнула от радости. К моему удовольствию, она ничуть не изменилась, разве что отрастила еще пару подбородков.

– Кэтрин, радость моя! Солнышко, ты такая красивая, вылитая мама, с каждым днем все больше на нее похожа! – И ну душить меня в объятиях по старой привычке, которой никогда не изменит.

Судите сами, что со мной творилось: впервые в жизни мне захотелось воспользоваться ее объятиями по прямому назначению – выплакаться, уткнувшись ей в грудь, как в подушку. Как в большую, мягкую, теплую подушку, поведать ей все горести, печали, сожаления, в полной уверенности, что миссис Станович передаст их напрямую самому Господу Богу. Но что с меня взять, я так не умею, и все же в ее объятиях я задержалась непривычно долго.

– Детка моя, – она выудила из-за пазухи свой вечный носовой платок (Мэтт уверял, что у нее их там сотни в запасе), – полюбуйся, что за денек нам Господь подарил! Ни облачка! И ты тут как тут, приехала издалека, вместе с нами порадоваться. Саймон просто чудо, другого такого мальчика на белом свете не сыщешь, правда? Где-то там у меня торт. – Отдуваясь и утирая пот, она обошла грузовик и с грохотом откинула задний борт. – Впереди не уместился бы, Балабол коробку передач на сиденье поставил. Надеюсь, дорогу он выдержал – вот, взгляни, на вид все отлично. Главное – довериться Господу, детка. Он обо всем позаботится. А что за молодой человек рядом с Мэттом?

Это был Дэниэл. Мэтт вел его к нам, познакомить с гостьей. Шли они не спеша, опустив головы. Мэтт размахивал руками, что-то объяснял, а Дэниэл кивал. Когда они приблизились, я услышала голос Мэтта:

– …Только шесть месяцев в году, когда температура ниже минус пятнадцати не опускается, это предел. Значит, надо за дело браться, как только снег сойдет и земля просохнет настолько, чтобы бурить.

А Дэниэл спросил:

– А растяжками ты какими пользуешься? Ну, какие самые морозостойкие?

Почему-то именно тогда я все поняла. Может быть, благодаря их интересу, глубокой сосредоточенности. Два незаурядных человека, прохаживаясь по пыльному двору, увлеченно беседуют – трагедией тут и не пахнет. Определенно нет.

Наверное, важнее спросить себя, не почему я тогда все поняла, а как же я до сих пор не понимала. В основном вина тут моя, но отчасти и твоя, прабабушка Моррисон. Это ты, со своей тягой к знаниям, задала планку, по которой я всю жизнь мерила окружающих. Я упорно шла к твоей мечте, теперь мне знакомы книги и идеи, которые тебе и не снились, но, приобретая все эти знания, я умудрилась остаться круглой невеждой.

* * *

Когда я знакомила Дэниэла с миссис Станович, приехала мисс Каррингтон, за ней Тэдворты, а следом целая вереница легковушек и обшарпанных фермерских грузовичков, и началось веселье. Праздник удался. По словам миссис Станович, погода была на нашей стороне, и сборище быстро превратилось в шумный и довольно сумбурный пикник, гости сидели кучками на траве или топтались вокруг столов, разговаривали, смеялись, пытались поесть – а попробуй поешь, когда в одной руке тарелка, а в другой бокал фруктового пунша.

Я и рада бы сказать, что беззаботно веселилась, но на самом деле мне было не по себе. Я наблюдала за всем будто со стороны. Наверное, мне нужно время. Если ты столько лет мыслил определенным образом и твоя картина мира вдруг оказалась ущербной, то, ясное дело, сразу не перестроишься. И пока привыкаешь к новому, волей-неволей чувствуешь… растерянность. Так было и со мной, и до сих пор аукается. Хотелось посидеть тихонько где-нибудь, лучше под деревом, приглядываясь ко всем издали. Ко всем, а в первую очередь к Мэтту. Привыкать к новому взгляду на него и на нашу жизнь.

Вот что я в тот день предпочла бы роли помощницы хозяев. И все же приятно было со всеми увидеться – не то слово! Все были в сборе, кроме мисс Вернон, она прислала записку, что уже старовата для праздников, а Саймону желает всего самого доброго. Дэниэла я успела представить почти всем. Он тоже ходил притихший, не совсем понимал, что со мной. Однако держался он отлично – все в профессорской семье Крейнов умеют произвести впечатление. С мисс Каррингтон мы долго беседовали. Она теперь директор школы, с недавних пор там целых три комнаты, и у нее под началом еще двое учителей. Выглядит она замечательно, от нее веет спокойствием. Наверное, такой она была всегда, но я только сейчас обратила внимание. Так или иначе, рядом с ней очень уютно.

Саймон, по-моему, веселился от души – ради этого все и затевалось.

* * *

Особенно удался вечер. Этот вечер я буду помнить всю жизнь. После ужина, когда убрали со столов, а Саймон куда-то ушел с друзьями, мы с Мэттом обрызгали Дэниэла с ног до головы репеллентом и повели на пруды. Тот, где нашли тело Лори, Мэтт засыпал и на его месте высадил березы. Они недавно покрылись молодой листвой – мирная картина.

На остальных прудах, в том числе и на нашем, все по-прежнему.

Об авторе

Мэри Лоусон родилась и выросла в фермерской общине в провинции Онтарио. В 1968 году переехала в Англию, живет в графстве Саррей с мужем-англичанином, у нее два взрослых сына.

Примечания

1

«Следы естественной истории творения» – книга, анонимно опубликованная в 1844 г. Робертом Чемберсом, шотландским издателем и естествоиспытателем, в ней излагалась в популярной форме научная картина мира. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Известная английская скороговорка (Peter Piper picked a peck of pickled peppers).

3

Северо-Западный проход – морской путь через Северный Ледовитый океан вдоль берега Северной Америки. В 1610 г. мореплаватель Генри Гудзон совершил на судне «Дискавери» попытку найти Северо-Западный проход, но во время похода часть экипажа взбунтовалась, Гудзон с сыном и семью моряками были высажены на шлюпку и пропали без вести.

Content

Мэри Лоусон
Воронье озеро

Предисловие автора

Часть первая

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая

8

9

10

11

12

Часть третья

13

14

15

Часть четвертая

16

17

18

19

Часть пятая

20

21

22

Часть шестая

23

24

Об авторе

Примечания