Георгий Скребицкий

ДРУЗЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА

Рассказы

Георгий Алексеевич Скребицкий

(1903–1964)

К читателям

Издательство просит отзывы об этой книге присылать по адресу:

Москва 47, ул. Горького, 43, Дом детской книги

Друзья моего детства

Всё своё детство я прожил в крошечном городке. Это было очень давно. Городок наш тогда больше походил на деревню. Улицы в нём были немощёные, заросшие травой, а домики одноэтажные, деревянные, и около каждого домика — старый, запущенный сад. Летом в этих садах водилось множество певчих птиц, и их весёлое щебетанье раздавалось с утра до позднего вечера.

Железная дорога от нашего городка проходила в десяти километрах. Когда бывало подъезжаешь по шоссе от станции к городку, издали домов почти совсем и не видно. По всему пригороду над речкой зеленеют сады, и только кое-где из этой зелени выглядывают красные крыши домов.

В этом городе мой отец служил врачом, заведовал больницей. Он был страстный охотник, рыболов и очень любил всяких животных. Мать моя тоже любила животных и часто смеялась, что у нас в доме настоящий зверинец. И это была правда. Кого-кого у нас только не было!

Постоянными и неизменными жильцами нашего дома были папина легавая собака Джек и огромный толстый кот Иваныч. Джека и Иваныча я помню в течение всего моего детства.

Кроме них, тут же в комнатах жили: ручные ежи, зайчата и другие зверьки, которых я приносил из леса.

Джек и Иваныч обычно дружески встречали всякого нового пришельца. Очень скоро пойманный зверёк осваивался, привыкал и чувствовал себя в нашем доме, как у себя в лесу.

Отец и мать бережно, любовно относились к каждому из наших четвероногих или крылатых питомцев, никогда их не обижали, кормили, ухаживали за ними. Поэтому все животные у нас в доме скоро становились совсем ручными.

Но особенно много у нас всегда бывало различных птиц.

В столовой и в кабинете у отца стояли огромные светлые клетки, и в них жило множество чижей, щеглят, синиц и других наших певчих птичек.

Клетки для птиц у нас были не такие, как обычно в домах у любителей, а прямо как в зоопарке. Это были просторные вольеры, затянутые проволочной сеткой. Они стояли на полу. В такую вольеру можно было свободно войти, чтобы вычистить там, сменить птицам воду и положить свежего корма. Внутри вольеры помещались кустики, на которых сидели наши пернатые певцы.

Каждое утро, как только папа уходил на работу в больницу, я завешивал окна сеткой, чтобы птички не могли удариться о стекло, и выпускал их полетать по комнатам.

Что тут только поднималось! Чириканье, свист, щебетанье. Птицы весело порхали по всей комнате, перелетали с буфета на дверь, с двери — на окна, садились в столовой на стол и склёвывали крошки хлеба. А в это время я чистил и убирал клетки.

Загонять птиц обратно в клетки не приходилось. Налетаются они, устанут, проголодаются. А в клетке уже свежий корм в кормушках насыпан, чистая вода в тазике налита. Птицы сами в свой домик и залетят.

В клетках держали мы птиц только зимой, до начала весны.

Первый тёплый солнечный день бывал нашим любимым праздником. Обычно в этот день папа старался пораньше вернуться из больницы. Мы с нетерпением ждали его прихода. И тут начиналось самое интересное.

Папа не торопясь доставал из ящика клещи, стамеску, молоток и принимался выставлять в одном из окон зимнюю раму. Он делал это не спеша, как он сам говорил: «С чувством, с толком, с расстановкой». А мы с братом от нетерпения суетились вокруг него и старались хоть чем-нибудь помочь в этой увлекательной работе.

Наконец вся замазка отковырена, гвозди выдернуты. Мы все дружно хватаемся за раму, тянем её, и она с лёгким шуршаньем вылезает из окна и ставится тут же рядом на пол.

Мама убирает с подоконника старую, пожелтевшую вату и сметает крылышком сухих мух. Папа отодвигает задвижки, распахивает окно, и в комнату врывается свежая душистая волна весеннего воздуха.

Весна! Выставляется первая рама —

И в комнату шум ворвался… —

весело декламирует папа.

Мы бросаемся к клеткам, широко распахиваем дверцы.

Птицы вылетают на волю и весёлой щебечущей стаей рассыпаются тут же по саду. Они садятся на ветви яблонь и груш, охорашиваются, чистят пёрышки и щебечут, щебечут безумолку.

Этот день бывал настоящим праздником не только для птиц, но и для нас — ребят. Даже теперь, почти через сорок лет, при одном только воспоминании о нём, я будто вновь вижу наш сад, ещё не одетый листвой, весь залитый весенним солнцем, и будто вновь слышу радостные птичьи голоса. И как хорошо, как чудесно сливается воедино это воспоминание о ранней весне и о моём раннем счастливом детстве.

Эти весенние дни навсегда остались в моей памяти чем-то удивительно светлым и радостным. Так с самых ранних лет я уже приучался любить природу и её обитателей.

Отец учил меня внимательно вглядываться в жизнь животных. Он постоянно говорил мне, что большинство животных — наши верные друзья. Эти слова я запомнил на всю жизнь. А когда вырос и кончил учиться, то сделался натуралистом, стал много путешествовать и серьёзно изучать жизнь диких зверей и птиц.

Но всегда, где бы я ни путешествовал, каких бы животных ни изучал, я постоянно вспоминал и вспоминаю о первых крылатых и четвероногих друзьях моего детства, которые помогли мне научиться понимать и любить жизнь нашей родной природы.

Вот об этих друзьях моего детства я и хочу рассказать вам, ребята.

Джек

Мы с братом Серёжей ложились спать. Вдруг дверь растворилась и вошёл папа, а следом за ним — большая красивая собака, белая, с темнокоричневыми пятнами на боках. Морда у неё тоже была коричневая, а огромные уши свисали вниз.

— Папа, откуда? Это наша будет? Как её звать? — закричали мы, вскакивая с постелей в одних рубашках и бросаясь к собаке.

Пёс, немного смущённый такой бурной встречей, всё же дружелюбно завилял хвостом и позволил себя погладить. Он даже обнюхал мою руку и лизнул её мягким розовым языком.

— Вот и мы завели собаку, — сказал папа. — Ну, а теперь марш по кроватям! А то придёт мама, увидит, что вы в одних рубашках бегаете, и задаст нам.

Мы сейчас же залезли обратно в кровати, а папа уселся на стул.

— Джек, сядь, сядь здесь! — сказал он собаке, указывая на пол.

Джек сел рядом с папой и подал ему лапу.

— Здравствуй, здравствуй! — сказал папа, потряс за лапу и снял её с колен; но Джек сейчас же подал её опять.

Так он «здоровался» с папой, наверное, раз десять подряд.

Папа делал вид, что сердится, снимал лапу; Джек подавал опять, а мы замирали от удовольствия.

— Ну, довольно, — сказал наконец папа. — Ложись.

Джек сейчас же послушно улёгся у его ног и только искоса поглядывал на папу да слегка постукивал по полу хвостом.

Шерсть у Джека была короткая, блестящая, гладкая, а из-под неё проступали сильные мускулы. Папа сказал, что Джек — охотничья собака, легавая. С легавыми собаками можно охотиться только за дичью — за разными птицами, а на зайцев или лисиц — нельзя.

— Вот придёт август, наступит время охоты, мы и пойдём с ним уток стрелять. Ну, а теперь — живо, ложитесь спать, а то уже поздно!

Папа окликнул Джека и вышел с ним из комнаты.

На следующее утро мы встали рано, напились поскорее чаю и побежали гулять с Джеком.

Джек весело бегал по высокой густой траве, меж кустов, вилял хвостом, ласкался к нам и вообще чувствовал себя на новом месте как дома.

Набегавшись с Джеком, мы решили итти играть в охотники. Джек тоже отправился с нами. Мы сделали из обруча от бочки два лука, выстругали стрелы и пошли па «охоту».

Посреди сада из травы виднелся небольшой пенёк. Издали он был очень похож на зайца. По бокам у него торчали два сучка, будто зайчиные уши.

Первый стрельнул в него Серёжа. Стрела ударилась о пенёк, отскочила и упала в траву. В тот же миг Джек сорвался с места, подбежал к стреле, схватил её в зубы и, виляя хвостом, принёс и подал нам. Мы были этим страшно довольны. Пустили стрелу опять, и Джек опять принёс её нам.

C тех пор Джек каждый день принимал участие в нашей стрельбе и подавал нам стрелы.

Очень скоро мы узнали, что Джек подаёт не только стрелы, но и любую вещь, которую ему бросишь, — палку, шапку, мячик… А иногда он притаскивал и такие вещи, о которых его вовсе никто не просил. Например, побежит в дом и принесёт из передней калошу.

— Зачем ты её принёс, ведь сухо совсем! Неси, неси назад! — смеялись мы.

А Джек прыгает вокруг, суёт в руки калошу и, видимо, вовсе не собирается нести её на место. Так и приходилось нести самим.

Джек очень любил с нами ходить купаться. Бывало только начнём собираться, а он уж тут как тут: прыгает, вертится, будто торопит нас.

Речка в том месте, где мы купались, была у берега мелкая. Мы с хохотом и визгом барахтались в воде, брызгались, гонялись друг за другом. И Джек тоже залезал в воду, прыгал и бегал вместе с нами. Если же ему кидали в речку палку, бросался за нею, плыл, потом брал в зубы и возвращался на берег. Часто в порыве веселья он хватал что-нибудь из нашей одежды и пускался бежать, а мы гонялись за ним по лугу, стараясь отнять штаны или рубашку. А один раз вот что получилось.

Купались мы на речке вместе с папой. Папа плавал очень хорошо. Он переплыл на другую сторону и стал звать к себе Джека. Джек в эго время играл с нами. Но как только он услышал папин голос, сразу насторожился, бросился в воду, потом неожиданно вернулся, схватил в зубы папину одежду, и не успели мы опомниться, как он уже плыл на ту сторону. Следом за ним, раздуваясь как большой белый пузырь, тащилась по воде рубашка, а брюки уже совсем намокли, скрылись под водой, и Джек едва их придерживал зубами за самый кончик.

Мы так и замерли на месте, боясь, что он упустит одежду и она утонет. Но Джек ничего не растерял и благополучно переплыл на другую сторону.

Так и пришлось папе плыть обратно вместе с одеждой. Просохнуть она, конечно, не успела; и когда мы вернулись домой, мама, увидев папу, так и ахнула:

— Что случилось? Почему ты в таком виде? Ты что, в речку упал? — Но, узнав, в чём дело, она потом долго смеялась вместе с нами.

К Джеку мы очень привыкли. Не расставались с ним целые дни и всё мечтали о том, когда настанет август и папа с Джеком пойдёт на охоту. Папа обещал, что и нас тоже возьмёт с собой.

Каждое утро мы первым делом бежали к отрывному календарю, срывали старый листок и считали, сколько ещё листков осталось до августа.

Наконец остался только один, последний.

В этот день папа, как только вернулся с работы и пообедал, многозначительно взглянул на нас и сказал:

— Ну-с, кто желает итти со мною готовиться к завтрашней охоте?

Конечно, повторять приглашение второй раз не пришлось. Мы с Серёжей бросились со всех ног в кабинет и уселись возле письменного стола.

Папа достал из ящика все охотничьи припасы — порох, дробь, гильзы, пыжи — и начал набивать патроны.

Мы смотрели на эти приготовления, затаив дыхание. Наконец патроны были набиты и аккуратно вставлены в широкий пояс с узенькими кармашками для каждого патрона. Такой пояс называется патронташ.

Повесив патронташ на гвоздик, папа вынул из шкафа чехол и не торопясь достал оттуда самую интересную вещь — ружьё. Оно было двуствольное, то-есть с двумя стволами. В каждый ствол вставлялся патрон, так что из такого ружья можно выстрелить два раза: сначала из одного ствола, а если промахнёшься, то, не перезаряжая, — сейчас же и из другого. Ружьё было очень красивое, с золотыми украшениями. Мы осторожно потрогали его и даже попытались прицелиться, но оно оказалось слишком тяжёлым.

Когда папа набивал патроны, Джек спокойно лежал в уголке на своём коврике. Но как только он увидел ружьё, вскочил с места, начал скакать, прыгать около папы и всем своим видом показывал, что он сейчас же готов итти на охоту. Потом, не зная, чем ещё показать свою радость, умчался в столовую, притащил оттуда с дивана подушку и так начал её трясти, что только пух полетел во все стороны.

— Что такое у вас творится? — изумилась мама, входя в кабинет.

Но, увидев, в чём дело, сейчас же отняла у Джека подушку и унесла обратно на место.

На следующий день было воскресенье. Мы встали чем свет, поскорее оделись и уже ни на шаг не отставали от папы. А он, как нарочно, одевался и завтракал очень медленно.

Наконец папа собрался. Он надел куртку, высокие сапоги, подпоясался патронташем и взял и руки ружьё.

Джек, всё время вертевшийся у него под ногами, пулей вылетел во двор и, радостно взвизгивая, начал носиться вокруг запряжённой лошади. А потом со всего размаху вскочил на тележку и сел.

Папа и мы тоже взобрались на тележку и тронулись в путь.

— До свиданья, смотрите с пустыми руками не возвращайтесь! — смеясь, кричала нам вдогонку мама, стоя на крыльце.

Через десять минут мы уже выехали из нашего городка и покатили по гладкой просёлочной дороге, через поле, через лесок, туда, где ещё издали поблёскивала речка и виднелась обсаженная вётлами мельница.

От этой мельницы вверх по берегу речки густо росли камыши и тянулось широкое болото. Там водились дикие утки, длинноносые болотные кулики-бекасы и другая дичь.

Приехав на мельницу, папа оставил лошадь, и мы отправились на болото.

Пока мы подходили по дороге к болоту, Джек шёл рядом с папой и всё поглядывал на него, будто спрашивая, не пора ли бежать вперёд.

Наконец подошли к самому болоту. Тут папа остановился, подтянул повыше сапоги, зарядил ружьё, закурил и тогда только скомандовал:

— Джек, вперёд!

Джек, видимо, только этого и ждал. Он бросился со всех ног в болото, так что только брызги во все стороны полетели. Отбежав шагов двадцать, Джек приостановился и, уже не спеша, начал бегать то вправо, то влево, к чему-то принюхиваясь. Джек искал дичь. Папа не спеша, громко шлёпая по воде сапогами, шёл за собакой. А мы шли сзади, следом за папой.

Вдруг Джек заволновался, забегал быстрее, а потом сразу как-то весь вытянулся и медленно-медленно стал подвигаться вперёд. Так он прошёл несколько шагов и остановился. Он стоял не двигаясь, как мёртвый, — весь вытянувшись в струну. Даже хвост вытянулся, и только кончик его мелко-мелко дрожал.

Папа быстро подошёл к собаке, приподнял ружьё и скомандовал:

— Вперёд!

Джек переступил шаг и опять остановился.

— Вперёд, вперёд! — ещё раз приказал папа.

Джек сделал ещё шаг, другой. Вдруг впереди него в камышах что-то зашумело, захлопало — и оттуда вылетела большая дикая утка.

Папа вскинул ружьё и выстрелил.

Утка как-то сразу подалась вперёд, перевернулась в воздухе и тяжело шлёпнулась в воду.

А Джек всё стоял на месте, будто замер.

— Подай, подай её сюда! — весело крикнул ему папа.

И тут Джек сразу ожил. Он бросился через болото прямо в речку и поплыл за уткой.

Вот она уже совсем рядом. Джек раскрыл рот, чтобы схватить ее, и вдруг всплеск воды — и утки нет! Джек удивлённо оглянулся — куда же она делась?

— Нырнула! Раненая, значит! — с досадой воскликнул папа. — Забьётся теперь в камыши, её и не найдёшь.

Но в это время утка вынырнула в нескольких шагах от Джека. Увидя её, Джек быстро поплыл к ней, но как только приблизился, утка вновь нырнула. Так повторялось несколько раз.

Мы стояли в болоте у самого края воды и ничем не могли помочь Джеку. Стрелять ещё раз в утку папа боялся, чтобы не застрелить случайно и Джека. А тот никак не мог поймать на воде увёртливую птицу. Зато он и не подпускал её к густым зарослям камышей, а отжимал всё дальше и дальше на чистую воду.

Наконец утка вынырнула у самого носа Джека и сейчас же вновь скрылась в воду. В тот же миг и Джек тоже исчез под водой.

Через секунду он опять показался на поверхности, держа во рту пойманную утку, и поплыл к берегу. Мы бросились к нему навстречу, чтобы поскорее взять у него добычу. Но Джек сердито покосился на нас, даже заворчал и, обежав кругом, подал утку папе прямо в руки.

— Молодец, молодец! — похвалил его папа, беря у него дичь. — Посмотрите, ребята, как он осторожно её принёс, ни одного пёрышка не помял.

Мы подбежали к папе и стали осматривать утку. Она была живая и даже совсем не ранена. Дробь только перебила ей перья в крыле, оттого она и не смогла дальше лететь.

— Папа, можно мы её домой возьмём? Пусть она у нас живёт! — попросили мы.

— Ну что ж, берите. Только несите поосторожней, чтобы она у вас не вырвалась.

Мы пошли дальше. Джек лазил по болоту, искал дичь, а папа стрелял. Но нам уже это было не так интересно. Хотелось поскорее домой, чтобы устроить получше нашу пленницу.

Когда мы вернулись домой, то сейчас же принялись устраивать для неё помещение. Мы отгородили в сарае уголок, поставили туда таз с водой и посадили утку.

Первые дни она дичилась. Всё сидела, забившись в угол, почти ничего не ела и не купалась. Но постепенно наша утка стала привыкать. Она уже не бежала и не пряталась, когда мы входили в сарай, а наоборот, даже шла к нам навстречу и охотно ела мочёный хлеб, который мы ей приносили.

Скоро утка стала совсем ручная. Она ходила по двору вместе с домашними утками, никого не боялась и не дичилась. Только одного Джека утка сразу невзлюбила, наверное за то, что он гонялся за ней по болоту. Когда Джек случайно проходил мимо неё, утка растопыривала перья, злобно шипела и всё старалась ущипнуть его за лапу или хвост.

Но Джек не обращал на неё никакого внимания. После того как она поселилась в сарае и ходила по двору вместе с домашними утками, для Джека она перестала быть дичью и потеряла для него всякий интерес.

Вообще домашней птицей Джек совсем не интересовался. Зато на охоте искал дичь с большим увлечением. Он мог по целым дням безустали в жару и в дождь рыскать по полю, отыскивая перепелов, или поздней осенью в холод часами лазить по болоту за утками и, казалось, никогда не уставал.

Джек была прекрасная охотничья собака. Он прожил у нас очень долго, до глубокой старости. Сперва с ним охотился отец, а потом и я с братом.

Когда же Джек постарел совсем и не мог уже разыскивать дичь, его сменила другая охотничья собака. К тому времени Джек уже плохо видел и слышал, а его когда-то коричневая морда стала совсем седой.

Большую часть дня он спал, лёжа на солнышке или на своей подстилке возле печки.

Оживлялся Джек только тогда, когда мы собирались на охоту, надевали сапоги, охотничьи куртки, брали ружья. Тут старый Джек приходил в волнение. Он начинал бестолково суетиться и бегать, тоже, вероятно, по старой памяти, собираясь на охоту. Но его никто не брал.

— Дома, дома, старенький, оставайся! — ласково говорил ему папа и гладил его поседевшую голову.

Джек будто понимал, что ему говорят. Он взглядывал на папу своими умными, выцветшими от старости глазами, вздыхал и уныло плёлся па свою подстилку к печке.

Мне было очень жаль старого Джека, и иногда я всё-таки ходил с ним на охоту, но уже не для своего, а для его удовольствия.

Джек давно потерял чутьё и никакой дичи найти, конечно, не мог. Но зато он делал отличные стойки на всяких птичек, а когда птичка взлетала, стремглав бросался за нею, стараясь поймать.

Он делал стойки не только на птичек, а даже на бабочек, на стрекоз, на лягушек… Вообще на всё живое, что ему попадалось на глаза. Конечно, на такую «охоту» я ружья не брал.

Мы бродили до тех пор, пока Джек не уставал, и тогда возвращались домой — правда без дичи, но зато очень довольные проведённым днём.

Кот Иванович

Жил у нас в доме огромный, толстый кот — Иваныч, ленивый и неповоротливый. Целые дни он ел или спал. Бывало заберётся на тёплую лежанку, свернётся клубком и уснёт. А потом распарится, лапы раскинет, сам вытянется, а хвост вниз свесит. Из-за этого хвоста Иванычу часто от нашего дворового щенка, от Бобки, доставалось.

Жил Бобка в сарае. Он был очень озорной щенок. Как только дверь в дом откроют, шмыгнёт в комнаты и прямо к Иванычу. Схватит его зубами за хвост, стащит на пол и везёт, как мешок. Пол гладкий, скользкий, Иваныч по нему, словно по льду, катится. Спросонья сразу и не разберёт, в чём дело. Потом опомнится, вскочит, даст Бобке лапой по морде, а сам опять спать на лежанку отправится.

Иваныч любил улечься так, чтобы ему было и тепло и помягче. То к маме на подушку уляжется, то под одеяло заберётся. А однажды вот что натворил. Замесила мама тесто в кадушке и поставила на печку, чтобы оно лучше поднялось, а сверху ещё тёплым платком прикрыла. Прошло часа два. Мама на печь полезла поглядеть, хорошо ли тесто подходит. Глядит, а в кадушке на мягком тёплом тесте, как на перине, Иваныч спит. Всё тесто примял и сам измазался. Так мы без пирогов и остались. А Иваныча мыть пришлось.

Налила мама в таз тёплой воды, посадила туда кота и начала мыть. Мама моет, а он и не сердится, мурлычет, поёт на весь дом. Вымыли его, вытерли и опять на печку спать положили.

Вообще Иваныч был очень ленивый кот, даже мышей не ловил. Иногда мышь скребётся где-нибудь рядом, а он и внимания на неё не обращает.

Как-то зовёт меня мама в кухню:

— Погляди-ка, что твой кот делает.

Гляжу — Иваныч растянулся на полу и греется на солнышке, а рядом с ним целый выводок мышат гуляет; совсем крошечные, бегают но полу, собирают хлебные крошки, а Иваныч будто пасёт их. Поглядывает да глаза от солнца жмурит.

Мама даже руками развела:

— Что же это такое делается!

А я и говорю:

— Как «что»? Разве не видишь? Иваныч мышей караулит. Наверное, мать-мышиха попросила за ребятами присмотреть, а то мало ли что без неё может случиться.

Но иногда Иваныч любил ради развлечения и поохотиться. Через двор от нашего дома был хлебный амбар, а в нём водилось много крыс. Проведал об этом Иваныч и отправился как-то после обеда на охоту. Сидим у окна, вдруг, видим, по двору бежит Иваныч, а во рту — огромная крыса. Вскочил он в окно, прямо к маме в комнату. Сел посреди пола, выпустил крысу, а сам на маму смотрит: «вот, мол, каков я охотник!»

Мама закричала, вскочила на стул, крыса под шкаф шмыгнула, а Иваныч посидел-посидел и спать на печку отправился.

С тех пор от Иваныча житья не стало. Утром встанет, вымоет лапой мордочку, позавтракает и отправится в амбар на охоту. Минуты не пройдёт, а он уж домой бежит и крысу тащит. Принесёт в комнату и выпустит. Полон дом крыс развёл. Потом уж мы так приладились — как он на охоту, сейчас все двери и окна на запор. Иваныч поносит, поносит крысу по двору и пустит, а она назад в амбар убежит. Или бывало задушит крысу и начнёт с нею играть: подбрасывает, лапами ловит, а то положит её перед собой и любуется.

Вот однажды играл так, вдруг, откуда ни возьмись, две вороны. Сели неподалёку и начали вокруг Иваныча скакать, приплясывать. Хочется им крысу у него отнять — и страшновато. Скакали-скакали… потом одна как схватит сзади Иваныча клювом за хвост! Тот кубарем перевернулся да за вороной, а вторая подхватила крысу — и до свиданья! Так Иваныч ни с чем и остался.

Впрочем, Иваныч хотя крыс и ловил, но никогда их не ел. Зато он любил полакомиться свежей рыбой. Как приду я летом с рыбалки, только поставлю ведёрко на лавку, а он уже тут как тут. Сядет рядом, запустит лапу в ведёрко, прямо в воду, и шарит там. Зацепит лапой рыбу, выкинет на лавку и съест. Иваныч даже повадился из аквариума рыбок таскать.

Как-то раз поставил я аквариум на пол, чтобы воду сменить. А сам ушёл в кухню за водой. Прихожу обратно, гляжу и глазам не верю. У аквариума Иваныч — на задние лапы привстал, а переднюю в воду запустил и рыбу, как из ведёрка, вылавливает. Трёх рыбок я потом недосчитался.

С этого дня с Иванычем просто беда — так от аквариума и не отходит. Пришлось сверху стеклом закрывать. А как забудешь, сейчас двух-трёх рыбок вытащит. Уж мы и не знали, как его отучить от этого.

Но только, на паше счастье, Иваныч и сам очень скоро отучился. А случилось это вот как.

Принёс я однажды с реки вместо рыбы в ведёрочке раков и поставил, как всегда, на лавку. Иваныч сразу прибежал — и прямо в ведро лапой. Да вдруг как потянет назад! Глядим — за лапу рак клешнями ухватился, а за раком — второй, а за вторым — третий. Все из ведёрка за лапой тащатся, усами шевелят, клешнями щёлкают. Тут Иваныч глазища вытаращил, от страха шерсть дыбом поднялась: «Что за рыба такая?»

Тряхнул он лапой, раки на пол полетели, а сам он хвост трубой — и марш в окно! После этого никогда больше к ведёрку не подходил и в аквариум перестал лазить. Вот как напугался!

Кроме рыбок, у нас в доме было много разной живности — птицы, морские свинки, ёж, зайчата… Но Иваныч никогда никого не трогал. Он был очень добрый кот и дружил со всеми животными. Только с ежом Иваныч вначале никак не мог ужиться. Этого ежа я принёс из леса и пустил в комнате на пол. Ёжик сначала лежал, свернувшись в клубок, а потом развернулся и забегал по комнате.

Иваныч очень заинтересовался ежом. Дружелюбно подошёл к нему и хотел обнюхать. Но ёж, видимо, не понял доброго намерения Иваныча, он растопырил колючки, подскочил и пребольно кольнул Иваныча в нос.

После этого Иваныч стал упорно избегать ежа. И стоило тому вылезти из-под шкафа, как Иваныч поспешно вскакивал на стул или на окно и никак не хотел сходить на пол.

Но вот как-то раз после обеда мама налила Иванычу в блюдечко молока и поставила на пол. Иваныч сел около блюдца поудобней и начал лакать. Вдруг мы видим, из-под шкафа вылезает ёжик. Вылез, носиком потянул и прямо направился к блюдцу. Подошёл и тоже за еду принялся. А Иваныч и не убегает, видно проголодался, косится на ежа, а сам знай молоко пьёт. Так вдвоём всё блюдечко вылакали.

С этого дня мама начала их каждый раз вместе кормить. И вот ведь как они хорошо к этому приладились! Стоит только маме молочником о блюдечко стукнуть, а они уже бегут. Усядутся рядышком и едят. Ёжик мордочку вытянет, колючки приложит, гладенький такой. Иваныч его совсем перестал бояться. Кончат еду — у ежа вся мордочка в молоке, а Иваныч возьмёт и оближет его. Так и подружились.

За добрый нрав Иваныча мы все его очень любили. И нам казалось, что по своему характеру и уму он больше походил на собаку, чем на кошку. Он и бегал за нами, как собака: мы на огород — и он за нами, мама в магазин — и он следом за ней бежит. А возвращаемся вечером с реки или из городского сада, Иваныч уже на лавочке возле дома сидит, будто нас дожидается. Как увидит, сразу подбежит, начнёт мурлыкать, об ноги тереться и вслед за нами скорее домой спешит.

Дом, где мы жили, стоял на самом краю городка. В нём мы прожили несколько лет, а потом переехали в другой, на той же улице.

Переезжая, мы очень опасались, что Иваныч не уживётся на новой квартире и будет убегать на старое место. Но наши опасения оказались напрасными. Правда, попав в незнакомое помещение, Иваныч начал беспокойно бродить из комнаты в комнату, всё осматривал, обнюхивал, пока наконец не добрался до маминой кровати. Тут уж, видимо, он сразу почувствовал, что всё в порядке — вскочил на постель и улёгся. А когда во время обеда в соседней комнате застучали ножами и вилками, Иваныч мигом примчался к столу и уселся, как обычно, рядом с мамой.

В тот же день он осмотрел новый двор и сад, даже посидел на лавочке перед домом. Но на старую квартиру ни разу не ушёл. Значит, не всегда верно, когда говорят, что собака людям верна, а кошка — дому. Вот у Иваныча вышло совсем наоборот.

Чир Чирыч

Вечером папа принёс из сарая доску, распилил её и сколотил домик. Вместо окон и дверей в одной из стенок выпилил круглую дырочку, а вместо крыльца внизу, у входа, палочку прибил.

— Готово! — сказал папа. — Ну-ка, теперь отгадай загадку: на колу дворец, во дворце певец — кто это?

— Скворец! — закричал я.

— Правильно. Вот мы для него квартиру и смастерили. Завтра утром скворечник в саду пристроим. Добро пожаловать, дорогие гости!

Проснулся я утром — в окно солнце светит, капель с крыши льёт, и воробьи на весь двор расчирикались.

В саду везде ещё был снег. Мы с папой еле пробрались к старой яблоне. Папа прибил скворечник к длинному шесту и прикрутил шест проволокой к стволу яблони. Скворечник получился очень высоко — со всех сторон видно.

Прошло дней пять. В саду зачернели проталины, а кругом них разлились огромные лужи. В лужах, как в зеркале, отражаются небо, облака, а когда выглянет солнце — даже больно глядеть, так вода и сверкает.

Один раз зовёт меня папа в сад: «Погляди, какие гости к нам заявились». Прибежал я, смотрю — на крыше у скворечника сидит скворец и распевает. Потом другой скворец к нему подлетел и прямо в домик юркнул.

Поселились в домике скворцы, только почему-то всё один скворец летает. По вечерам сядет на веточку и поёт, а скворчихи и не видать.

Один раз стояли мы с папой под яблоней. Смотрим, скворец к домику подлетел, в клюве у него что-то белеется — наверное, какая-то большая толстая личинка. Сел он на жёрдочку. Вдруг видим — из домика высовывается головка скворчихи. Открыла она клюв, скворец сунул ей в рот личинку, а сам засвистел, затрещал и опять улетел.

— Видишь, — говорит папа, — как скворец о своей скворчихе заботится, даже кормит её, чтобы она с гнезда не улетала: ведь она теперь яйца насиживает.

Скоро у скворцов вывелись птенцы. Тут уже оба — и отец и мать — начали детям корм носить. Ходят бывало по грядкам и высматривают добычу. Заметит скворец гусеницу, схватит её и тащит детям. Так это здорово получалось! Скворчатам еда и нам с папой помощь. За день бывало всех гусениц с огорода соберут. Папа глядит да радуется:

— Хорошая у нас капуста будет! Червяк её уже не тронет. Вон наши длинноносые сторожа как на грядках стараются!

Выросли скворчата, начали уж из домика наружу выглядывать. Целый день пищат — есть просят. Родители им только успевают корм приносить. А наступит вечер, усядутся старики на веточку возле домика, сидят и переговариваются, будто дела свои обсуждают.

Вот как-то под вечер сидели скворец со скворчихой на яблоне. Вдруг из-за веток — ястреб. Схватил скворца и потащил.

Мы с папой в саду были. Закричали, вдогонку бросились. Я во весь дух бегу, кричу: «Брось, брось, брось!» Ястреб испугался, бросил добычу и улетел.

Подбежал я: лежит скворушка на земле, клюв открыт, дышит тяжело, наверно ястреб его здорово помял.

Принёс я его домой, настелил в клетку свежей травы и положил скворца. Наутро он немного оправился — не лежал, а сидел в уголке. Дал я ему гусениц, червей. Одного червяка он клюнул и съел, а больше не стал.

Папа сказал:

— Ничего, поправится. Только уж он теперь в семье не работник: ему самому сил набираться нужно. Придётся тебе помогать скворчихе детей растить. Ей одной такую семью не прокормить.

Взяли мы с папой фанерный ящичек, поставили его в саду на дорожку, недалеко от старой яблони, и каждый день я в него стал разных личинок и гусениц приносить. Скворчиха это живо приметила. Только бывало я принесу еду, отойду в сторону, а она уж тут как тут, подлетит, сядет на край ящичка, схватит гусеницу и прямо в скворечник. В один миг всё детям перетаскает.

Скворец мой тоже поправляться начал. Аппетит у него после болезни отличный стал. Совсем я с ног сбился, не успеваю еду носить.

Наконец скворчата подросли и начали из гнезда вылетать, а потом и совсем улетели из сада. Тут уж я посвободнее вздохнул — один у меня только иждивенец остался.

Скворец мой скоро совсем поправился. Стал я его понемногу из клетки выпускать. Летает он бывало по комнате, а как проголодается, спешит назад в клетку. Ручной — ничего не боится, на плечо сядет, на голову. Бывало, как только соберёмся обедать, загремят тарелки, скворец прямо на стол летит, крошки со скатерти собирает. Очень любил он мясо. Подадут котлеты — скворец так и норовит со сковородки клюнуть. Мама бывало смеётся, гонит его: «Обожжёшься ведь!» А он на маму сердится: что, мол, не даёшь! Пёрышки топорщит, кричит: «Чир-чиррр!» Мы его Чир Чирычем и прозвали.

Накрошат ему котлету на тарелку, остудят и дадут. Он в один миг всё подберёт.

Как-то дали мясца старому коту Иванычу. Только он уселся поесть, вдруг видим, скворец бочком-бочком — и к тарелке. Мы глядим, что дальше будет. Подбежал скворец, изловчился и прямо из-под носа Иваныча кусочек мяса выхватил. Тут даже добродушный Иваныч возмутился такой дерзостью, замахнулся на обидчика лапой, а скворец не боится — так на него и наскакивает: «Чир-чиррр!» И вдруг тюк Иваныча клювом в нос. Фыркнул тот, затряс головой, а потом повернулся и пошёл прочь от тарелки: стану, мол, я со всякой мелкотой связываться!

С тех пор коту от скворца житья не стало: только разляжется толстый Иваныч на солнышке погреться, скворец уж тут как тут, норовит за хвост или за ухо клювом дёрнуть. Мама его полотенцем прочь гонит:

— Ну что ты к Иванычу пристаёшь?

А скворушка старается маму за полотенце дёрнуть: «Чир-чир-чиррр!» Потом прыг — и на голову маме сядет. Разбойник, да и только!

Зато с Джеком, папиной охотничьей собакой, скворушка очень подружился. Джек овсянку из миски ест, и скворец на краешек сядет, тоже поклёвывает. Уляжется Джек у себя на коврике, скворец ему на спину взлетит, выбирает что-то из шерсти, да так осторожно, никогда больно не сделает. Джек даже глаза зажмурит — видно, приятно ему.

Как-то напились мы чаю. Мама налила в полоскательницу тёплой воды чашки помыть. Только отвернулась, откуда ни возьмись скворец — и прямо в полоскательницу. Как начнёт в ней плескаться, весь стол водой залил.

Мама повернулась:

— Ах ты негодный!

А скворец уж на двери сидит, отряхивается, пёрышки чистит.

До того осмелел — всюду лезет, всё тащит, беда с ним и только! Мама терпела, терпела и не выдержала:

— Заприте, — говорит, — этого разбойника в клетку или выпустите его!

Очень не хотелось мне со скворушкой расставаться, да ничего не поделаешь — не запирать же его, на самом деле, в клетку.

Наутро открыл я окно и снял с него сетку. Скворец мигом из клетки выскочил, слетел на подоконник и не знает, куда же дальше лететь: в комнату или в сад. А тут солнце выглянуло ярко-ярко так. Отряхнулся скворец, расправил крылья и полетел на волю. Уселся в саду на дерево, начал пёрышки чистить, охорашиваться, довольный такой. Весело мне на него смотреть, как он радуется, и грустно немножко — не будет у меня больше ручного скворца.

Посидел он на дереве, потом вспорхнул и полетел куда-то. А я совсем загрустил, прямо потом весь день места себе найти не мог.

Наконец позвали меня обедать. Все сели за стол. Только застучали тарелками, вдруг слышим за окном:

«Чир-чиррр!» Летит мой скворец прямо в окно — и на стол. Тут уж и мама не выдержала, говорит:

— Умница ты моя! Назад прилетел, соскучился.

А скворец будто понимает, лезет к ней, прямо из тарелки варёное мясо тащит. Наелся и на шкаф взлетел.

С тех пор стал он жить на полной свободе: хочет — по саду летает, хочет — по комнате; а как вечер настанет, так уж он обязательно к себе в клетку спешит.

Наступила осень, пожелтел сад, в полях убрали хлеб, а на лугах у речки, как огромные зелёные кочки, выросли стога сена. Скворцы собрались в стаи; целыми днями летали по полям и лугам или сидели на стогах. Скворушка мой тоже стал пропадать по целым дням, иногда и ночевать домой не возвращался то ночь, то две, а потом и совсем не вернулся. Может, ястреб его поймал, а может, улетел с другими скворцами в тёплые страны.

Пришла зима. Часто вспоминали мы о скворушке, особенно вечерами, когда топили печку и у огонька собирались все мои приятели: Джек, Иваныч и ручной заяц Ушан. Где-то теперь наш скворушка? Жив ли он?

Наконец и зима кончилась. Опять появились в саду проталины и огромные синие лужи. В полдень солнышко припекало совсем по-летнему, и тогда в столовой даже отворяли окно.

Как-то возился я у себя в комнате со своими удочками. Вдруг слышу за дверью: «Чир-чиррр!» Я даже вздрогнул: «Что такое?» Выскочил в столовую и глазам не верю: сидит на подоконнике мой скворушка, так и заливается, так и поёт.

— Скворушка! Скворушка! Откуда же ты прилетел?

Хотел я к нему подойти, а он — назад в окно и уселся в саду на яблоню. Отвык, значит, за зиму от нас.

Опять поселился мой скворец в своём старом скворечнике. И скворчиха с ним прилетела; уж не знаю только — старая или новая.

Часто бывало прилетит скворушка к нам на подоконник, сядет и поёт. Я ему тарелку с варёным мясом поставлю, полоскательницу с водой; он всё мясо съест, воды напьётся и выкупается в полоскательнице. А в комнату залетать так и не захотел. Наверное, ему скворчиха не разрешила.

Ушан

Охотиться я начал очень рано. Когда мне исполнилось двенадцать лет, папа подарил мне охотничье ружьё и стал брать с собой на охоту.

Вот как-то осенью возвращались мы с охоты. Слез я с тележки и пошёл рядом — ноги размять. А проезжали мы через лес. Вся дорога была завалена жёлтыми листьями: они лежали толстым пушистым слоем, шуршали и рассыпались под ногами, как волны под корабельным носом. Так я и шёл, глядя под ноги и гоня перед собой большую пушистую волну листьев. Вдруг вижу — на дороге меж листьев что-то сереется. Нагнулся, смотрю — зайчонок, да такой маленький! Я так и ахнул: ведь только что здесь тележка проехала, как же она зайчонка не раздавила?

— Ну, — говорю, — видно, такой ты, зайка, счастливый!

Взял я его на руки, а он съёжился на ладони, сидит дрожит, а бежать и не собирается. «Возьму-ка, — думаю, — его к себе домой, может он у меня и выживет; а то всё равно погибнет, уж очень поздно родился, ведь скоро и зима настанет; замёрзнет, бедняга, или попадёт лисе на завтрак».

Настелил я в охотничью сумку свежих, пушистых листьев, посадил туда зайчонка и привёз домой. Дома мама налила в блюдечко молока и дала зайке. Только он пить не стал: мал ещё, не умеет. Тогда мы взяли пузырёк, вылили туда молоко, надели на пузырёк соску и дали зайчонку. Он понюхал соску, поводил усами. Мама выдавила из соски каплю молока, помазала зайчонку нос. Он облизнулся, приоткрыл рот, а мы ему туда кончик соски и всунули. Зайчонок зачмокал, засосал, да так весь пузырёк и выпил.

Прижился у нас зайка. Прыгает по комнатам и никого не боится. Прошёл месяц, другой, третий. Вырос наш заяц, совсем большой стал. И прозвали мы его Ушан. Жить он устроился под печкой. Как испугается чего-нибудь — прямо туда.

Кроме Ушана, у нас жили старый кот Иваныч и охотничья собака Джек.

Особенно хорошо бывало по вечерам, как затопят печку. Сейчас же все к огоньку — греться. Улягутся близко-близко друг к другу и дремлют. В комнате темно, только красные отблески от печки по стенам бегают, а за ними — чёрные тени, и от этого кажется, что всё в комнате движется: и столы и стулья — будто живые. Дрова в печке горят, горят да вдруг как треснут, и вылетит на пол золотой уголёк. Тут друзья от печки — врассыпную; отскочат и смотрят друг на друга, точно спрашивая: «Что случилось?» А потом понемножку успокоятся — и опять к огоньку.

А то затеют игру. Начиналось это всегда так. Вот лежат они все трое вместе, дремлют. Вдруг Иваныч Ушана легонько лапой — хвать! Раз тронет, другой. Заяц лежит, лежит да вдруг как вскочит — и бежать, а Иваныч за ним, а Джек — за Иванычем, и так друг за дружкой по всем комнатам. Такую беготню подымут, что дым коромыслом. А как зайцу надоест, он марш под печку, и игре конец.

А перед тем как улечься спать, Ушан каждый раз бывало следы свои запутывал. На воле заяц всегда так делает: начинает бегать в разные стороны — то направо побежит, то налево, то в сторону. Если на снегу посмотреть заячий след, так и не разберёшь, куда заяц ушёл. Недаром такие следы называются «заячьи петли». Наткнётся охотничья собака на заячьи петли — пока разбирается, ходит по следу туда-сюда, а заяц уже давно услышал её и удрал подобру-поздорову.

Вот наш Ушан каждый день, прежде чем залезть под печку, старался следы свои запутать. Бывало прыгает взад и вперёд по комнате, выделывает свои заячьи петли, а тут же на ковре дремлет охотничья собака Джек и посматривает на него одним глазом, будто смеётся над глупым зайцем.

Так прожил у нас Ушан всю зиму. Настала весна, да такая дружная, тёплая. Не успели оглянуться, как уже зазеленела трава. Решили мы Ушана в лес, на свободу, выпустить. Посадил я его в корзинку, пошёл в лес и Джека с собой взял — пусть проводит приятеля. Хотел и Иваныча в корзинку посадить, да уж очень тяжело нести; так и оставил дома.

Пришли мы с Ушаном и с Джеком в лес, вынул я Ушана из корзинки и пустил на траву. А он и не знает, что дальше делать, и не бежит, только ушами шевелит. Тут я хлопнул в ладоши. Ушан прыг-прыг! — и легонько поскакал к кустам. Джек увидел — и за ним.

А Ушан всё в лес не бежит, скачет вокруг куста, и Джек за ним так и носится, будто дома.

«Вот, — думаю, — по кустам-то лучше друг за другом гоняться, чем по комнатам».

Я на зайца шапкой замахал, кричу:

— Беги в лес, косой! Чего здесь вертишься?

Ушан испугался и поскакал в лес, а Джек — за ним. Подождал я — Джек не возвращается. Только вдруг слышу в лесу заячий крик, ещё и ещё… Я на крик бросился, добежал, гляжу — а уж Джек держит в зубах Ушана.

Я кричу:

— Брось! Что ты делаешь? Ведь это наш Ушан! А Джек смотрит на меня и хвостом виляет, будто хочет сказать: «Я же тебе зверя поймал, а ты на меня кричишь».

Видно, не узнал Джек в лесу Ушана и схватил, как обыкновенного дикого зайца.

Отнял я Ушана, посадил на траву, а сам Джека за ошейник держу, не пускаю.

Тут зайка, наверно, смекнул, что в лесу с собакой не поиграешь. Приложил уши — и марш в кусты. Только мы его с Джеком и видели.

Воришка

Однажды нам подарили молодую белку. Она очень скоро стала совсем ручная, бегала по всем комнатам, лазила на шкафы, этажерки, да так ловко — никогда ничего не уронит, не разобьёт.

В кабинете у отца над диваном были прибиты огромные оленьи рога. Белка любила лазить по ним: заберётся бывало на рог и сидит на нём, как на сучке дерева.

Нас, ребят, она очень хорошо знала. Только войдёшь в комнату, белка прыг откуда-нибудь со шкафа прямо на плечо. Это значит — она просит сахару или конфетку: большая была сластёна.

Конфеты и сахар у нас в столовой в буфете лежали. Их никогда не запирали, потому что мы, дети, без спросу ничего не брали.

Но вот как-то зовёт мать нас всех в столовую и показывает пустую вазочку:

— Кто же это из вас конфеты отсюда взял?

Мы глядим друг на друга и молчим: не знаем, кто это из нас сделал. Мама покачала головой и ничего не сказала. А на следующий день сахар из буфета пропал; и опять никто не сознался, кто взял. Тут уж и отец рассердился и сказал, что теперь всё будет запирать, а нам всю неделю сладкого не даст. И белка заодно с нами без сладкого осталась. Вспрыгнет на плечо, мордочкой о щёку трётся, за ухо зубами дёргает, просит сахару. А где его взять? У самих нет.

Один раз после обеда сидел я тихонько на диване в столовой и читал. Вдруг вижу: белка вскочила на стол, схватила в зубы корочку хлеба — и на пол, а оттуда на шкаф. Через минуту смотрю — опять на стол забралась, схватила вторую корочку — и опять на шкаф. «Постой, думаю, куда это она хлеб всё носит?»

Подставил я стул и заглянул на шкаф. Вижу — старая мамина шляпа лежит. Приподнял я её — вот так раз! Чего-чего только под нею нет: и сахар, и конфеты, и хлеб, и разные косточки!

Я — прямо к отцу. Привёл его и показываю: «Вот кто у нас воришка!»

А отец рассмеялся и говорит:

— Как же это я раньше не догадался: ведь это наша белка на зиму себе запасы делает. Теперь осень, на воле все белки корм запасают — ну, и наша не отстаёт.

После этого случая перестали от нас запирать сладкое, только к буфету крючок приделали, чтобы белка туда залезать не могла.

Но белка на этом не успокоилась — всё продолжала запасы на зиму готовить. Найдёт корочку хлеба, орех или косточку — сейчас схватит, убежит и запрячет куда-нибудь.

А то ходили мы как-то в лес за грибами. Пришли поздно вечером усталые, поели — и скорее спать. А кошолку с грибами на окне оставили — прохладно там, не испортятся до утра.

Утром встаём — вся корзина пустая. Куда же грибы делись? Вдруг отец из кабинета кричит, нас зовёт. Прибежали к нему, глядим — все оленьи рога над диваном грибами увешаны. И на крючке для полотенца, и за зеркалом, и за картиной — всюду грибы. Это белка ранёхонько утром постаралась — развесила грибы себе на зиму посушить.

В лесу белки всегда осенью грибы на сучьях сушат. Вот и наша поспешила. Видно, зачуяла зиму.

Скоро и вправду наступили холода. Белка всё старалась забраться куда-нибудь в уголок, где бы потеплее, а как-то раз она и вовсе пропала. Искали-искали её — нигде нет. Наверное, убежала в сад, а оттуда — в лес.

Жалко нам стало нашей белочки.

Собрались топить печку, закрыли отдушник, наложили дрова, подожгли. Вдруг в печке как завозится что-то, зашуршит! Мы отдушник поскорее открыли, а оттуда белка пулей выскочила — и прямо на шкаф.

А дым из печки в комнату так и валит, в трубу никак не идёт. Что такое? Брат сделал из толстой проволоки крючок и просунул его через отдушину в печку, чтобы попробовать, нет ли там чего.

Гладим — тащит из трубы галстук, мамину перчатку, даже бабушкину праздничную косынку там разыскал.

Всё это наша белка себе для гнезда в трубу затащила. Вот ведь какая! Хоть и в доме живёт, а лесные повадки не оставляет. Такова уж, видно, их беличья натура.

Пушок

В доме у нас жил ёжик. Он был совсем ручной. Когда его гладили, он прижимал к спине колючки и делался совсем мягким. За это мы его прозвали Пушок.

Если Пушок был голоден, он гонялся за мной, как собака. При этом он пыхтел, фыркал и кусал меня за ноги, требуя еды.

Летом я брал Пушка с собой гулять в сад. Он бегал по дорожкам, ловил лягушат, жуков, улиток и с аппетитом их съедал.

Когда наступила зима, я перестал брать Пушка на прогулки и держал его дома. Кормили мы теперь Пушка молоком, супом, мочёным хлебом. Наестся бывало ёжик, заберётся за печку, свернётся клубочком и спит. А вечером вылезет и начнёт по комнатам бегать. Всю ночь бегает, лапками топает, всем спать мешает. Так он у нас в доме больше половины зимы прожил и ни разу на улице не был.

Но вот собрался я как-то на санках с горы кататься, а товарищей во дворе нет. Вот я и решил взять с собою Пушка. Достал коробочек, настелил туда сена и посадил ежа, а чтобы ему теплей было, сверху тоже сеном закрыл. Коробочек поставил в санки и побежал к пруду, где мы всегда катаемся с горы.

Я бежал во весь дух, воображая себя конём, и вёз в санках Пушка.

Было очень хорошо, светило солнце, мороз щипал уши, нос. Зато ветер совсем утих, так что дым из деревенских труб не клубился, а прямыми столбами упирался в небо. Я смотрел на эти столбы, и мне казалось, что это вовсе не дым, а с неба спускаются толстые синие верёвки и внизу к ним привязаны за трубы маленькие игрушечные домики.

Накатался я досыта с горы и повёз санки с ежом домой.

Везу — вдруг навстречу ребята: бегут в деревню смотреть убитого волка. Его только что туда охотники привезли.

Я поскорее поставил санки в сарай и тоже за ребятами в деревню помчался. Там мы пробыли до самого вечера. Глядели, как с волка снимали шкуру, как её расправляли на деревянной рогатине.

О Пушке я вспомнил только на другой день. Очень испугался, не убежал ли он куда. Сразу бросился в сарай к санкам. Гляжу — лежит мой Пушок, свернувшись в ящике, и не двигается. Сколько я его ни тряс, ни тормошил, он даже не пошевелился. За ночь, видно, он совсем замёрз и умер.

Побежал я к ребятам, рассказал о своём несчастье. Погоревали все вместе, да делать нечего, и решили похоронить Пушка в саду, закопать в снег в том самом ящике, в котором он умер.

Целую неделю мы все горевали о бедном Пушке. А потом мне подарили живого сыча. Его поймали у нас в сарае. Он был совсем дикий. Мы стали его приручать и забыли о Пушке.

Но вот наступила весна, да такая тёплая! Один раз утром отправился я в сад: там весной особенно хорошо — зяблики поют, солнце светит, кругом лужи огромные, как озёра. Пробираюсь осторожно по дорожке, чтобы не начерпать грязи в калоши. Вдруг впереди, в куче прошлогодних листьев, что-то завозилось. Я остановился. Кто это? Зверёк? Какой? Из-под тёмных листьев показалась знакомая мордочка, и чёрные глазки глянули прямо на меня.

Не помня себя я бросился к зверьку. Через секунду я уже держал в руках Пушка, а он обнюхивал мои пальцы, фыркал и тыкал мне в ладонь холодным носиком, требуя еды.

Тут же на земле валялся оттаявший ящичек с сеном, в котором Пушок благополучно проспал всю зиму. Я поднял ящичек, посадил туда ежа и с торжеством принёс домой.

Content

Георгий Скребицкий
ДРУЗЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА

К читателям

Друзья моего детства

Джек

Кот Иванович

Чир Чирыч

Ушан

Воришка

Пушок