Олег Волховский

Кратос 3

Город убийц

Глава 1

Сумерки, точнее час перед рассветом. День длится уже часа четыре. Весна! Появились проталины, а на них белым мертвенным светом сияют местные асфодели. Совсем не такие, как те земные асфодели, которые можно встретить в горах в окрестностях Кириополя. Эти бледнее и действительно светятся в темноте люминесцентным цветом. Для царства Персефоны куда более подходящий цветок, чем древнегреческий тезка.

Я сижу на мшистом камне и любуюсь этой адской красотой.

Позади слышны шаги.

Я оборачиваюсь.

Ко мне идет парень в куртке с глубоко надвинутым капюшоном. Лица не видно.

— Мсье Вальдо… — говорит он.

— Да. С кем имею честь?

Он подходит ко мне, наклоняется и раскрывает ладонь. Там сияет багровая надпись: «RAT» — «Республиканская Армия Тессы». Металлические буквы на серебристом фоне. Такие значки мы когда-то прикалывали на береты. Одиннадцать лет назад. Точнее почти двенадцать.

— Вам не стерли память об этом символе? — спрашивает он.

— Не стерли. Должен же я знать, кого гнать взашей.

— Мне уйти?

Я подвинулся на камне, освобождая для него место.

— Садитесь. С удовольствием прокачусь до Психологического Центра. Хоть в окно миниплана увижу нормальный город. Знаете, приятно, хоть на день вернуться в царство живых. Но вы должны понимать, что эту сцену из меня вытрясут.

— Я понимаю.

— Тогда ваше дело. Как к вам обращаться?

— Филипп.

— Псевдоним?

— Неважно.

— Конечно, неважно. С чем пришли?

— Как они поймут, что эта встреча была?

— Да очень просто, Филипп. Мои моды регулярно информируют моего психолога глубокоуважаемого Евгения Львовича о составе моей крови. Официально это делается для того, чтобы я не наложил на себя руки. На самом деле, подозреваю, точнее практически уверен, что у этой функции более широкое применение. Так вот, как только уровень какого-нибудь гормона у меня падает ниже нормы или взлетает выше, у Ройтмана звучит некий сигнал тревоги, ну, или загорается виртуальная красная лампочка, не знаю точно. И Евгений Львович связывается со мной и спрашивает что-то вроде: «Это почему, Анри, у тебя пять минут назад был резкий выброс адреналина в кровь? С чего бы это?» Странно, что еще не позвонил. Спит, наверное. Я, конечно, придумаю что-нибудь про местную фауну, но высоким искусством вранья я и до Центра владел весьма посредственно, а в Центре оно атрофировалось совсем. Так что я-то совру, но вероятность того, что он мне поверит процентов пять.

— Понятно. Но ничего. В крайнем случае, у меня есть капсула.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Какая?

— Такая же, как та, которую вы не приняли перед арестом.

— Не успел, меня усыпили биопрограммером.

— Я успею.

— Не делайте этого! Не хватало еще одного трупа на моей совести. Мне мало?!

— Это мое дело.

— Угу! Что у вас там за структура? Пятерки? Тройки?

— Неважно. Но я не хочу спалить сеть.

— Туда ей и дорога.

— Это психокоррекция, — сказал он.

— Даже спорить не буду. Скорее всего. Знаете, забавно за собой наблюдать. Я, в общем-то, понимаю, где последствия психокоррекции. Предполагаю, по крайней мере. Но я действительно так думаю. Четко отделить мои мысли от того, что мне прошили, невозможно. Только на уровне предположений, из логики исходя. Видимо, революционер и повстанец Анри Вальдо двенадцать лет назад не мог думать так, а думал, скорее всего, вот так. Но это не мои мысли, это мои предположения. Например, тогдашний Анри Вальдо не мог желать спалить вашу сеть к чертовой матери, а я считаю, что это лучшее, что я могу для вас сделать. Живы останетесь. Найду способ — спалю.

— Понятно. Я ждал другого разговора.

— Ребята, завязывайте, действительно. Если вы еще никого не убили, даже Дауров не найдет, что вам предъявить. Треп не преступление. Игра в сеть — тоже. Я понимаю, что вам интересно в это играть. Тайная организация, героика, антураж. И мне нравилось. Я прекрасно помню. Только игра опасная. И кончается плохо. Не убили никого?

Филипп молчал.

— Ну, судя по тому, что о крупных терактах после войны я не слышал, не так много, — сказал я. — Максимум отправят в Центр на пару лет. Неприятно, но не смертельно. Зато мозги на место становятся просто классно. Не гильотина, ей богу!

Из-под капюшона послышался смешок.

— Неплохое сравнение.

— В смысле, одну голову сняли, другую поставили? Иногда стоит.

— Мсье Вальдо, мы хотели предложить вам свободу.

— Вы не можете мне ее дать, даже если распилите браслет так, что он будет и дальше передавать сигнал шерифу Чистого, шерифу ближайшего города, Ройтману и так далее. И никто ничего не заметит.

— Есть метод, — сказал он.

— Может быть. Я даже интересоваться не буду. Вы не можете мне ее дать. Потому что бегать и прятаться — это не свобода.

— Все же лучше, чем эта тюрьма, — он кивнул в сторону асфоделевых лугов и дальних сопок.

— Это не тюрьма, это Аид. И так как меня девять с половиной лет убеждали, что именно тут мне самое и место, я чувствую себя совершенно в ладу с самим собой. Все очень правильно и милосердно. Поле мук уже отменили, Элизиума пока не удостоился. Так что любуюсь асфоделями, надеясь на забвенье. Не ходите по моей дороге, Филипп.

— Мсье Вальдо, вы что не понимаете, что это навсегда?

— Не понимаю. Когда я был в Центре, я тоже думал, что Центр навсегда. Оказалось, нет. А недавно я получил очень теплое письмо от Леонида Аркадьевича. Теплое! От Хазаровского! Оказывается, он тепло умеет.

— За что вас хвалил государь, мсье Вальдо? — в его голосе звучала ирония.

— Дело в том, что зимой здесь совсем делать нечего. Летом я пишу монографию по местной флоре, а зимой, за неимением флоры, этот номер не проходит. Так что я развлекался тем, что торчал в Народном собрании. В пассивном режиме, конечно, я же права голоса не имею. Потом придумал, как перевести пассивный режим в активный. Проще пареной репы. Берется хороший друг и грузится проектами законов, аргументами, экспертными заключениями. За зиму через Реми Роше я провел законов штук пять. Все приняли. Потом не вынесла душа поэта. Я написал очередное экспертное заключение, отослал Хазаровскому и попросил, если он ничего не имеет против, выложить его от своего имени, поскольку я не имею права. Он выложил, правда, не совсем от своего имени, а от имени анонима, имя которого обещал раскрыть позже. А мне написал, какой я молодец, какое замечательное у меня экспертное заключение, как он рад, и пообещал в ближайшее время смягчить мне условия ссылки. И про Реми догадался. Стиль, говорит, тот же. И Реми ему меня спалил. Я, впрочем, не в обиде.

— Анри Вальдо занялся ботаникой и сочинением законов, в восторге от всемилостивейшего письма государя и надеялся заработать его прощение, — иронизировал мой собеседник.

— Именно так. Я занимаюсь ботаникой, сочиняю законы и надеюсь на прощение. Так что вам здесь ловить нечего.

— Ну, я пойду, — сказал он и поднялся, было, на ноги, но я остановил его.

— Садитесь. Мы так и не поговорили о главном. Каковы ваши цели?

— Независимость Тессы.

— Понятно. Почему бы вам не поставить этот вопрос на Народном собрании Тессы? Я вас не поддержу, но это единственный легальный путь. И единственный легитимный.

— Народное собрание не примет. Сейчас не примет. Они поддерживают Хазаровского. Он для них свой. Тессианец же.

— Тогда, о чем речь? Вы что с Народным собранием воевать собираетесь?

— Видимо, стоит. Они не понимают ни черта. Все равно Кратос тянет нас назад. Куда более пассивное, ленивое и тупое население, чем на Тессе. Даже не все прогрессивные инициативы Хазаровского находят поддержку. Чего стоит только ссылка для вас!

— Ссылка для меня не самое главное.

— Референдум не поддержит Хазаровского. Видели, как Нагорный дирижирует общественным мнением? Они продавят Нагорного.

— Он неплохой человек.

— Я не сомневаюсь, что он честный человек, но он имперец до мозга костей. Я могу поверить, что Хазаровский не начнет войну, если Тесса объявит о независимости, но Нагорный ее начнет. Поэтому действовать надо сейчас, когда у власти Хазаровский. Если мы добьемся независимости сейчас, мы вас выкупим или обменяем.

— Не факт, что меня захотят продать или обменять.

— Тогда выкрадем.

— Не уверен, что я сам этого хочу. Хотелось бы конечно еще раз увидеть Версай-нуво. Но как я буду там себя чувствовать? Мне чем хуже, тем лучше. Ситуация, которую нельзя воспринимать как наказание, для меня дискомфортна.

— Это психокоррекция.

— Конечно. Даже не сомневаюсь.

— Мсье Вальдо, психокоррекция обратима.

— Еще три года мучений…

— У нас очень хорошие специалисты. Вы же знаете, именно Тесса — колыбель психокоррекции. На Тессе появились первые Психологические Центры.

— Знаю. Но не уверен, что я хочу стирать то, что прошил Ройтман. Скорее не хочу.

— Это психокоррекция.

— Да. Но это уже я. Не хочу еще одной ломки. Я уже настроен на другое. Кстати, от Нагорного я тоже получил очень теплое письмо. Я через Александра Анатольевича тоже выложил экспертное заключение по юриспруденции. И оно у меня проголосовало с экспертным коэффициентом пятьдесят. А потом Нагорный написал мне, само собой, какой я молодец, что работаю на благо империи, как он этому рад, как за меня болеет, и пообещал назвать мое имя после принятия закона. И клялся и божился, что он вовсе не дирижирует общественным мнением, а может только влиять на него в некоторых границах. И что он голосовал для меня за более мягкий вариант, но он не прошел. Но и сейчас более мягкий вариант двумя руками поддержит.

— А от Даурова вы теплых писем еще не получали, мсье Вальдо?

— Пока нет.

— Тогда я пойду, пока не получили.

— Что ж, прощайте.

Я подумал, что мне надо удержать его. Потому что это серьезно. Потому что он примет свою дурацкую капсулу. Потому что он умрет.

Но меня вызвал Ройтман.

— Анри, около часа назад у тебя был выброс адреналина в кровь. Что случилось?

— Ничего особенного, Евгений Львович. Я тут гуляю, собираю растения. Присел на камень, а из-под камня — змея. Совершенно неожиданно. Но все в порядке.

— Анри, не ври мне. Мы договорились, что ты мне не врешь.

— Почему вы думаете, что я вру?

— Сколько змей было?

— Одна… может быть показалось еще что-нибудь.

— Судя по графику, одна большая и три маленьких. Так что, Анри, иди домой, я сейчас приеду, и ты мне каждый пик объяснишь.

— Хорошо.

Бежать домой сломя голову было совершенно ни к чему. Раньше, чем через два часа Ройтман сюда не доедет.

Вставало солнце, освещая сопки и окрашивая асфодели в розовый цвет.

И в свете солнца все казалось не таким трагичным. В конце концов, с чего это ему принимать яд, пока его никто не собирается задерживать? Два часа, пока Ройтман приедет. Еще час на то, чтобы доехать до ближайшего биопрограммера. Ну, полчаса. Два с половиной часа! Десять раз уйдет.

Лица я его не видел, имени не знаю. «Филипп» — псевдоним, конечно. Не найдут.

Близился полдень, когда я набрел на кострище. Свежее, еще дымится. Круг асфоделей вытоптан и выжжен.

Что он здесь жег? Я не сомневался, что кострище оставил мой утренний собеседник. Местные сюда не ходят. Что им здесь делать? Они на шахтах. Это я бездельничаю.

Я вытащил из догоравшего костра кривую полуобожженную ветку. Здесь прямых нет. Вся растительность такая: кривая и низкорослая. Разве что кроме асфоделей.

Пошевелили пепел. В самом центре, где должно быть был самый жар, что-то блеснуло. Я присел на корточки и пощупал рукой золу. Чуть не обжегся и снова взял прут. Выгреб кучку пепла с подозрительным содержимым.

Под полуденным солнцем сияло кольцо.

Передать информацию, а потом избавиться от кольца — это правильно, конечно. Мы тоже так делали одиннадцать лет назад. Прошлое, которое мне так хотелось забыть, все-таки добралось до меня: сияло и жгло раскаленным в костре металлом.

Стоит ли мне вообще его трогать? Если там что-то сохранилось, я все равно не смогу это прочитать, оно же настроено на хозяина. Меня не опознает. Да и скорее всего все стерто.

Но знать как-то спокойнее, чем не знать.

Я отбросил его палкой к кромке снега и подождал пару минут, пока остынет.

Надел рядом со своим на средний палец.

Кольцо было совершенно мертвым. Даже не запрашивало моды.

Снял и бросил обратно в золу. Зарыл в пепел, укрыл недогоревшими ветками.

Пусть лежит пока. Это я там ничего не могу прочитать, а в ведомстве Даурова, возможно, что-то и смогут. Картинку эту из меня, конечно, вытрясут, и кольцо найдут, но не сию минуту.

Недалеко он ушел. Надо бы еще потянуть время. Не бог весть, какой косяк не выбежать, сломя голову, навстречу Ройтману. Погуляю-ка я еще часика два. Между прочим, здесь восхитительные закаты.

Ну, проторчу в ПЦ не два дня, а неделю. Не смертельно, в конце концов. Хоть увижу нормальное солнце. В Кириополе, наверное, уже форзиция расцвела, как еще одно солнце, упавшее на землю.

Я вымыл руки снегом и пошел прочь.

Уходя как можно дальше от кострища, я думал о том, что каждым своим действием отодвигаю прощение, такое желанное, такое выстраданное и отработанное, и уже обещанное Хазаровским.

Закат был действительно великолепен. Здесь совершенно безумные цвета: багровый, оранжевый, золотой, лиловый. И асфодели покачиваются на проталинах и повторяют все цвета неба. И все цвета неба повторяет снег.

Меня вызывали по кольцу.

Чего и следовало ожидать.

— Анри, что ты делаешь? — спросил Ройтман.

— Любуюсь закатом, Евгений Львович.

— Где?

— На сопках.

— Я велел тебе домой идти. Четыре часа назад, между прочим.

— Я не думал, что вы так быстро приедете, Евгений Львович, извините. Сейчас иду.

— Ты знаешь, что в деревне творится?

— Нет. А что-то творится?

— Не то слово! У них девица какая-то пропала. Собираются искать всем миром. Грешат на тебя.

— Евгений Львович, я не ем девушек. Я их не ел даже одиннадцать лет назад.

— Не сомневаюсь. Только местное население не в курсе твоих кулинарных предпочтений. Они почему-то считают, что тот, кто покусывал армию Кратоса и сожрал пассажирский корабль, может и девушкой закусить.

— Не правы, — заметил я.

— Так, Анри. Может быть самосуд. Так что я вызвал полицию. И тебе гораздо выгоднее попасться мне с полицией, чем местным жителям.

— А что за девушка? Как зовут?

— Говорят, она за тобой бегала…

— Знаете, сколько их за мной бегало…

— Маша. Она убирала у тебя.

— А! Понял. Она маленькая совсем. Шестнадцати нет, наверное. Евгений Львович, я не ем детей.

— Угу! Последние одиннадцать лет, вроде нет. Все, Анри, мы тебя запеленговали. Стой, где стоишь. Про самосуд ты понял.

— Я их не боюсь.

— Угу. Ты ничего не боишься. Но, когда тебя раздирают живьем на куски, удовольствие не фонтан.

— Не разорвут. Я перед ними чист.

— Анри не лезь на рожон, я тебя умоляю!

Я не торопясь пошел в сторону деревни. Не собьется их пеленг, я от них не бегаю.

Девочку эту я знал. Она действительно за мной бегала. Иногда как бы случайно попадалась мне в моих скитаниях по окрестным сопкам. Мы тогда садились рядом на камень, и я рассказывал ей о цветах, о Кириополе, о Тессе. Совершенно невинно. Я просто не мог к ней испытывать никаких чувств, кроме, разве что, отцовских.

Ройтман встретил меня в окружении десятка полисменов на полпути до Чистого.

— Боже мой! Какой почетный эскорт! — сказал я.

— Анри, посерьезнее, — ответил Ройтман. — Они ее нашли.

— Живую?

— Нет. А у тебя с гормональным фоном творится черт знает, что. Если бы ты мне сам объяснил, было бы гораздо лучше.

— Евгений Львович, я врать вам больше не буду, но объяснить не могу.

— Почему?

Я молчал.

— Ну, тогда мы сейчас летим в Беринг в полицейское управление, — заключил Ройтман.

— Здесь тоже есть полиция.

— Здесь нет биопрограммера.

— Понятно. Едем, не вопрос.

— Ты что время тянешь?

Я молчал.

— Я же знаю, что это не ты, — сказал Ройтман. — Ты кого покрываешь? Ты уверен, что его стоит покрывать?

Я не ответил.

Толпу местных жителей мы встретили у крайнего деревенского дома. Похоже, они шли с той самой сопки, на которой я нашел кострище. Машу нес на руках ее отец. Одежда в крови, бессильно свисает тоненькая рука.

Я ускорил шаг и пошел им навстречу.

— Анри, стой! — крикнул Ройтман.

Я проигнорировал.

Их было около сотни, пожалуй. Вряд ли полисмены меня спасут, хотя у них наверняка ручные биопрограммеры. Допросить нельзя, а усыпить можно. Зато местные жители все носят оружие.

Подойдя вплотную, я заметил, что на руке у мертвой девушки нет кольца.

Я остановился в двух шагах от них, поднял глаза и встретился взглядом с ее отцом.

— Не я, клянусь, — сказал я.

И так и стоял, пока не подошел Ройтман и не положил мне руку на плечо.

— Анри, пойдем.

— Да, Евгений Львович.

Мы шли куда-то к центру деревни.

— Анри, ну ты же знаешь, кто! — шептал мне Ройтман по дороге.

— Только предполагаю.

— Твои предположения могут очень помочь. Давай сейчас дойдем до шерифа, и ты сам все расскажешь.

Я заколебался.

Он понял это сразу.

— Пойдем, пойдем, Анри. Уже рядом.

— Нет, — наконец сказал я. — Полетели в Беринг.

— Анри, я тебе такую характеристику напишу, что тебя здесь похоронят. И Хазаровскому отошлю. Персонально!

— Это ваше право, Евгений Львович.

Глава 2

До Беринга лететь минут пятнадцать.

Маленький городок с почерневшими сугробами на прямых улицах. Довольно чистый, скромный и одноэтажный.

И над ним бесконечный северный закат.

Мы приземлились сразу у следственного управления.

Большинство полисменов остались в Чистом, с нами полетели всего двое. Мне, впрочем, достаточно.

Поднялись на второй этаж. Похоже Ройтман шел по навигатору. То есть все согласовано давно: время, место и человек, который будет меня допрашивать.

Вошли в кабинет. На окне — решетка. На бронированное стекло денег нет? Не выделили или кто-то в карман положил?

Биопрограммер был, но тоже не производил впечатления современной техники. Даже краска облупилась по краям.

У меня возникло острое желание написать докладную записку Нагорному.

— Эта штука у вас вообще работает? — я кивнул в сторону биопрограммера.

— Работает, работает, — сказал сидевший за столом парень, щуплый и бледнолицый.

Видимо, это и был следователь. В способность этого мальчика правильно обращаться с подержанным биопрограммером верилось слабо.

Мальчик пожал руку Ройтману. Мне естественно нет. Ничего, я привык.

— Мне туда? — спросил я следователя, кивнув в сторону биопрограммера.

— Если вы ничего не хотите сказать без этого, то туда.

— Не хочу, — сказал я.

Не торопясь снял куртку, повесил ее на крючок к следовательской одежде и опустился на кресло под допотопным агрегатом.

— Рукав заверните, — бросил мальчик.

— Я в курсе, — сказал я и начал медленно расстегивать манжету. — Кстати, меня зовут, Анри Вальдо.

— Знаю, — сказал следователь.

— А как мне к вам обращаться?

— Эдуард Валентинович, — представился он.

— Очень приятно, — соврал я. — Можно Евгению Львовичу остаться?

Он призадумался.

— С согласия того, кого допрашивают, психолог имеет право присутствовать, — заметил Ройтман. — По закону так.

— Хорошо, — сказал мальчик.

Я благодарно посмотрел на Ройтмана.

И аккуратно завернул рукав.

— Ну, если вены найдете…

— Найду, — самоуверенно заявил мальчик.

И подсел ко мне на вращающийся стул у кресла.

Достал из стойки у изголовья резиновые перчатки и выложил на столик упакованную в пластик иглу.

Это радовало. От этого места можно было ожидать немытых рук и одной иглы на всех подозреваемых.

Спинка кресла поползла вниз, заставляя меня лечь.

По периметру биопрограммера зажегся желтоватый свет.

— Впервые вижу, чтобы человек был настолько спокоен перед допросом, — заметил следователь.

— Ну, я же никого не убивал… последние одиннадцать лет, — сказал я. — К тому же, если это первый допрос — это одно, а если сотый — все эмоции уже атрофируются.

— Анри конечно невиновен, — сказал Ройтман. — После трех лет глубокой психокоррекции убийство вообще невозможно. Только в случае крайней необходимости. Например, самообороны. Но что-то мне не верится, что эта девочка пошла на него с импульсным деструктором. Но он что-то знает. И поэтому очень волнуется. Очень! Он просто умеет не показывать, Эдуард Валентинович. Он у нас перед казнью шуточки отпускал, но я прекрасно помню, какой тогда был уровень адреналина.

— Ну, вы меня спалите, Евгений Львович, — усмехнулся я. — Неужели у меня сейчас такой же уровень адреналина?

— Не такой же, как тогда, но такой же, как утром, — сказал Ройтман.

Все-таки мои вены, а точнее их отсутствие вызывали у мальчика явные трудности. Он медлил.

Что вполне соответствовало моим целям.

Интересно, попросит помощи у Ройтмана или мимо колоть начнет. Моим целям отвечал второй вариант. Не катетер. Промах неприятен, но не опасен.

Он промазал. К сожалению, сразу понял, что промазал.

И вынул иглу.

— Эдуард Валентинович, позвольте, я вам помогу, — сказал Ройтман. — Я за последние одиннадцать лет очень хорошо выучил, где у Анри вены. Перчатки еще есть?

— Конечно, — сказал мальчик.

К сожалению, он оказался умнее, чем я думал, и помощь принял. Ройтман не промахнулся, естественно.

И комната поплыла перед глазами.

Это старое корыто действительно работало.

Теперь надо успеть.

— Эдуард Валентинович, — сказал я уже заплетающимся языком, — у меня к вам вопрос. Это важно. Сбросьте мощность чуть-чуть, а то я его не задам.

— Блефует? — спросил мальчик Ройтмана.

— Сбросьте, — сказал Ройтман.

И я слегка пришел в себя.

— Эдуард Валентинович, у вас есть допуск к секретной информации пятого уровня? — спросил я. — У Евгения Львовича я знаю, что есть.

— Анри, я тебя убью! — сказал Ройтман.

— Не убьете, Евгений Львович, — возразил я. — Даже после месячного курса психокоррекции, который проходят все психологи, это совершенно невозможно.

— Тянет время? — спросил мальчик.

— Конечно, — сказал Ройтман. — Но не врет. Выключайте!

И комната тут же приостановила вращение.

Отлично. Даже не подташнивает. И голова светлая.

— Я сейчас свяжусь с Дауровым, — сказал Евгений Львович.

— Передавайте ему привет, — попросил я. — Жаль, что только шапочно знакомы.

Ройтман отнесся серьезно, даже вышел за дверь. Хотя общаться по кольцу можно не вслух. По губам прочитаем?

Вернулся минут через пять.

И снял с меня иглу.

— Анри, мы сейчас летим в Кириополь.

— Какая прелесть! — сказал я. — Там уже форзиия расцвела, Евгений Львович?

— Форзиция, да, расцвела, ботаник ты наш. Дауров будет лично допрашивать.

— Круто. Давно мечтал поближе познакомиться.

Полтора часа спустя под нами уже плыл Кириополь. Золотые форзиции, белые вишни и спиреи, что-то красное, розовое и лиловое. Я откинулся на спинку сиденья и блаженствовал. Над нами светило солнце: южное, яркое, настоящее.

Полисменов Ройтман оставил в Беренге, здраво рассудив, что и один меня довезет, так что в миниплане мы были вдвоем. Бежать я естественно не собирался, сама мысль об этом казалась смешной. Психокоррекция конечно. Странно, что я вообще могу это помыслить.

Ройтман всю дорогу молчал, и все мои попытки начать разговор натыкались на глухую стену.

— Как красиво, — сказал я, уже не надеясь на ответ, — настоящая весна!

— А теперь посчитай, сколько людей ее из-за тебя не видят, — буркнул Ройтман. — Всех посчитай!

— В случае Маши я ничего не мог сделать, я не знал, что так случится.

— Хоть бы убийцу помог поймать! Если он еще кого-нибудь убьет — это тоже будет на твоей совести.

— Моей совести уже все равно, но я помогу. Я у Даурова молчать не собираюсь.

— Слава Богу! Не прошло и семи часов! С удовольствием послушаю, как Георгий Петрович скажет все, что он о тебе думает.

Георгий Петрович Дауров обладал специфической славой. Начальник СБК, то есть Службы Безопасности Кратоса, которого Хазаровский знал еще по Дарту и доверял ему практически безгранично, был человеком вполне светским. Некрасивый внешне: удлиненное лицо, глаза на выкате, крупный нос, тонкие губы, он был дико обаятелен и умел разговорить, кого угодно. Ему исповедовались прямо на приемах. Совершенно и с того, ни с сего. Просто ему было в кайф исповедоваться. Где еще найдешь такого внимательного и сочувствующего собеседника! Правда, тайну исповеди Георгий Петрович не хранил вовсе. Думаю, не знал о ее существовании. Или ее не включал его личный моральный кодекс. Зато включал тезис о том, что ни один грешник не должен избежать психокоррекции.

По тематике Даурова грешники попадались не часто, все-таки заговорщики и террористы — звери редкие, особенно на светских раутах. Зато потенциальные клиенты прокурора Нагорного шли косяком. И Дауров великодушно сливал их Александру Анатольевичу. Из принципа. И видимо по старой памяти. На Дарте он занимался в основном тем, что ловил воров в корпорации Хазаровского. Александр Анатольевич говорил спасибо и отдавал исповедников под суд. Или сразу отправлял в ПЦ, если они подписывали согласие.

Самое смешное, что и после этого новые исповедники находились, хотя все уже все знали.

Как только Хазаровский назначил его начальником СБК, Георгий Петрович счел своим долгом познакомиться и со мной. Особого словесного поноса я за собой не помню, но проговорили долго. И он запомнился мне как очень приятный собеседник. Потом Реми отвел меня в сторону и рассказал о Георгии Петровиче и его специфической славе. С примерами. «Анри, осторожнее с ним», — посоветовал Реми. Но скрывать мне тогда было совершенно нечего, так что разговор обошелся без последствий.

Правда, он всплыл потом в экспертном заключении Даурова по поводу моего помилования, которое он выложил на портале Народного собрания. Георгий Петрович писал, что я был с ним вполне искренен, ничего не пытался скрыть, не лгал и не лукавил. Что говорило о том, что словесный понос все-таки имел место, но я его даже не отследил. Дальше Дауров утверждал, что он совершенно уверен, что никаких намерений браться за старое у меня нет. Но то, что их нет у меня, еще не значит, что меня не попытаются использовать в своих целях известные силы. А потому он предпочел бы, чтобы я был под рукой и желательно под надзором СБК. И категорически выступил против ссылки. Надо сказать, что его вариант меня бы вполне устроил. По крайней мере, больше, чем тот, который, в конце концов, приняли.

Мы подлетали к центру Кириополя. Впереди поднимался знаменитый додекаэдр СБК в окружении мирных форзиций, как гематит в золотой оправе.

Страшно мне не было. Скорее любопытно.

Кабинет господина Даурова выглядел как гостиная светского человека: черный кожаный диван, низкий столик возле него. Тоже черный с серой абстрактной инкрустацией. Сдержанно, со вкусом. Окно с тонированным стеклом от самого пола наклонено под тупым углом: мы в нижней части здания. Этаж пятнадцатый, наверное. Я не отследил, какой, когда мы с Ройтманом ехали в лифте. Евгений Львович управлял им через кольцо.

Хозяин одет под стать кабинету: щегольской белый джемпер с выпуклым узором и классического покроя брюки.

Улыбнулся Ройтману, поздоровался с нами, пожал ему руку. Потом подал мне.

Я даже не сразу сообразил, что надо делать. Я забыл, как это делается!

Наконец, протянул руку. Рукопожатие было крепким и долгим.

— Спасибо, Георгий Петрович, — тихо сказал я, — я уже не помню, когда мне в последний раз пожимали руку.

И понял, что ведусь, покупаюсь. Сразу, с порога.

Впрочем, здесь я ничего не собирался скрывать. Семь часов прошло! Мой Филипп, наверное, на пути к Тессе. Дальше тянуть время смысла нет.

— Мсье Вальдо, успокойтесь, проходите, садитесь на диван. Все в порядке.

Я опустился на необыкновенной мягкости кожу, она просто обняла меня.

Дауров сел рядом, справа, на тот же диван, Ройтману предложил кресло слева от меня.

— Чай? Кофе? — спросил Георгий Петрович.

— Кофе, — сказал я. — Честно говоря, не ел часов восемь.

Прямо напротив нас было то самое окно во всю стену. За ним уже разливался закат. Второй за сегодня. Сначала я видел его на севере, в Чистом, потом прилетел в солнечный южный вечер, а теперь и здесь настало время солнцу садиться.

На фоне заката возвышались небоскребы центра города, построенные уже при Хазаровском, и на них сияли огни. Забыть о том, что сидишь на диване в кабинете начальника СБК, того самого ведомства, что изловило тебя одиннадцать лет назад, и можно представить, что это Тесса, Версай-нуво. Там такой же высотный центр.

— Включить свет? — спросил Дауров.

— Лучше не надо, — сказал я, — у вас вид очень красивый.

И тут же внутренне сжался, ожидая реплики о том, сколько людей по моей милости никогда этого не увидят.

Но реплики не последовало.

— Знаете, я ведь солидарен с Евгением Львовичем, — начал Дауров. — Если человек прошел курс психокоррекции, никаких претензий к нему больше быть не может. В том числе морального плана. Так что руки пожимаю, и не только вам. Ваш случай вообще уникален. Три года психокоррекции — это экстраординарно просто. Потом восемь лет абсолютно безупречного поведения.

И в итоге приговор Народного Собрания. Совершенно несправедливый! И бывший террорист безропотно едет в ссылку. И там придумывает законы для того самого Народного Собрания. Анонимно придумывает, анонимно защищает, анонимно аргументирует. И законы принимают.

— Вы и об этом знаете? — спросил я.

— Конечно, знаю.

Принесли кофе. Всем. По старинке. Стройная секретарша действительно принесла.

К кофе прилагался круассан, которому я здорово обрадовался.

— Надеюсь, без наркотика, — сказал я, отпив глоток.

— Обижаете, мсье Вальдо. Ну, зачем мне наркотик? Здесь биопрограммер за стенкой, вон за дверью.

В стене, на которую кивнул Дауров, действительно имелась вполне светская темного дерева дверь.

— Наркотик! Боже упаси! — продолжил он. — Это же вредно. Только новейшие технологии. Так что пейте спокойно, мсье Вальдо. А я все-таки свет включу. У меня подсветка, так что вид за окном ничего не потеряет.

Зажегся свет, но и вид заката стал гораздо ярче, как картинка в Сети.

— Спасибо! — сказал я.

— Пожалуйста, и давайте к делу. Что у вас случилось?

— Сегодня утром ко мне приезжал эмиссар от РАТ, — сказал я.

— Угу, ну я ожидал чего-то подобного. Минуту.

И я понял, что он отдает распоряжения кому-то по кольцу.

— У него капсула с ядом, — сказал я. — В случае угрозы задержания он примет яд.

— Не факт, что примет, — сказал Георгий Петрович. — У вас у всех были такие капсулы, но не все приняли.

— Да, я смалодушничал.

— Я читал, что вам просто не дали это сделать, СБК оперативно сработала, вас накрыли импульсом от биопрограммера, и вы потеряли сознание раньше, чем успели это сделать. Неправда?

— Неправда. Я все рассчитал, у меня были эти две секунды. Решимости не хватило.

— У Анри Вальдо не хватило решимости?

— Жить хотел, наверное. Если человек жестко на это настроен, он это сделает. Он сказал, что успеет. Думаю, у них есть методика. Он говорил, что у них свои психологи. Возможно, они готовят смертников.

— Превентивная психокоррекция для террористов?

— Да. Но он этого не говорил. Это только мое предположение.

— У вас очень интересные предположения, мсье Вальдо, — сказал он и отпил кофе.

Как-то он очень медленно и долго его отпивал. Думаю, одновременно говорил по кольцу.

— Так это вы семь часов его спасали от самого себя, — заключил Дауров.

— Да.

— Понятно. Теперь давайте по порядку и во всех подробностях.

Я пересказал наш с Филиппом разговор, опустив зачем-то его обещание обратной психокорркции и мое обещание спалить их сеть.

— Ясно, — сказал Дауров, — похоже на первую разведку, прощупывание почвы. А об убийстве, что вы знаете?

— Почти ничего. Я, конечно, подумал, что это Филипп, но ни одного доказательства у меня нет. Я потом нашел кострище, там в золе было испорченное кольцо, совершенно мертвое. Сначала я подумал, что это его кольцо, которое он уничтожил после того, как передал информацию своим.

— Угу, минуту, — сказал Дауров и, видимо, опять говорил с кем-то по кольцу.

— Так что вы подумали потом? — продолжил Георгий Петрович.

— А потом я не увидел кольца на руке у Маши. И решил, что кольцо, видимо, ее.

Дауров кивнул и снова принялся за кофе.

— Евгений Львович, на ваш адреналиновые пики его рассказ хорошо ложится? — наконец, спросил он.

— Идеально просто, — сказал Ройтман.

Из чего я сделал вывод, что его адреналиновые пики далеко не идеальны.

— Анри, — жестко сказал Дауров, — конечно лучше поздно, чем никогда. Но вы семь часов протянули! Семь! Я сейчас отдал распоряжения, сделают все возможное, чтобы найти вашего Филиппа, но это надо было делать семь часов назад. Вы семь часов назад могли все честно рассказать Евгению Львовичу. У него допуск, он бы связался со мной семь часов назад, и может быть ваша знакомая была бы жива.

— Зато мой собеседник был бы мертв, — сказал я. — и потом вы бы выбивали их по одному. Вышли — попытались взять — смерть. Еще, потом еще. Не сомневаюсь, вы бы их находили.

— Мы их и сейчас найдем. И выбивать их по одному нам не выгодно совершенно. Потому что пока мы выбиваем их по одному, они таких дел натворят, что нам останется только заявить о своем полном служебном несоответствии. Нам надо всю сеть накрыть. И то, чем вы занимались последние семь часов, имеет совершенно определенное название. И оно таково, что я бы вам посоветовал связаться со своим адвокатом.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Пособничество терроризму, — сказал Дауров.

— Георгий Петрович, ну нет тут пособничества терроризму, — вмешался Ройтман. — Вы о чем? Он что им взрывчатку грузил? У вас нет ни одного доказательства, что этот Филипп вообще террорист.

— Заранее оговоренное укрывательство преступника есть пособничество, — заметил Дауров. — А было или нет, мы сейчас увидим во-он за той дверью, — и он кивнул в сторону комнаты с биопрограммером. — А вы звоните адвокату, мсье Вальдо. Я не имею права вас без адвоката под биопрограммером допрашивать.

— Георгий Петрович, ну, зачем? — возмутился Ройтман. — Он же все рассказал. Сам рассказал!

— Вот все или не все мы сейчас и увидим, — сказал Дауров.

Я понял, что сглупил. Затребовав адвоката в Беринг, я бы выиграл еще пару часов.

Глава 3

Жанна Камилла де Вилетт ответила сразу.

— Камилла, добрый вечер, — сказал я. — Ты сейчас очень занята?

— Не особенно, Анри. Что у тебя случилось?

Жанна защищает меня одиннадцать лет. И во многом благодаря ей, я жив. Девять с половиной лет она служила моим связным с внешним миром, регулярно навещая в ПЦ. Так что мы давно на «ты».

— Я в СБК, — сказал я. — Конкретно в кабинете Даурова. Георгий Петрович рядом сидит. И грозится допросить меня под БП. Так что нам нужен адвокат.

— Понятно. Я сейчас приеду. Полчаса.

— Ну, что ж, ждем госпожу де Вилетт, — заключил Дауров.

— Меня как свидетеля будут допрашивать? — спросил я.

— Пока да.

— Ну, у вас просто королевский сервис, Георгий Петрович, — заметил я. — В Чистом мне даже не заикнулись про адвоката.

И я весело рассказал про обшарпанный биопрограммер, мои подозрения относительно украденных денег на новый, желании написать про сие Нагорному и стиль общения местного следователя.

— Эдуард Валентинович, вы сказали? — переспросил Дауров. — Рассохов?

— Да.

— Ну, считайте, что он больше не работает.

— Но он не из СБК.

— Ну и что? Я Александру Анатольевичу докладную напишу… точнее, уже написал. Он человек молодой, во многом неопытный. Так что в его ведомстве, особенно в провинции, местами полный бардак. Но я рад помочь. В конечном итоге одно дело делаем. И он потом так трогательно благодарит за советы, что одно удовольствие их давать. Он вам-то с Реми напомнил про адвоката, когда вас допрашивал в прошлом году?

— Я заранее позвонил Камилле. Она была.

— Ну, это ваша заслуга. А то с ним бывает. Ему самого себя надо увольнять. Вы знаете, что результаты незаконного допроса можно оспорить?

— Что-то такое мне Камилла рассказывала…

— Правильно рассказывала. А допрос с помощью БП является законным только в присутствии адвоката. Даже если это допрос свидетеля. Иначе можно всю информацию смело выбрасывать на помойку. Все равно нельзя воспользоваться. А мы не можем себе позволить подобное расточительство, нам время дорого. Иногда очень дорого. И цена его человеческие жизни. Так и получается королевский сервис.

— Но если бы я потребовал адвоката в Беринге, вы бы потеряли еще два часа, — заметил я.

— Ах, какая упущенная возможность! — понимающе сказал Дауров. — Прошляпили, да?

— Это была моя ошибка. Но иначе вы бы их потеряли.

— Первый допрос надо уметь и так снимать, без применения технических средств. Лучше немного поучиться у господ психологов, чем нарушить законную процедуру. У нас же политические. Убийцы, но с убеждениями. Нарушим хоть запятую — нас журналисты съедят. Так что пусть госпожа де Вилетт смотрит внимательно и сразу говорит, если что-то не так.

— Так что я у вас, как у Христа за пазухой, — резюмировал я.

— Конечно, — сказал Дауров без тени иронии. — Не скажу, что у нас как в лучших отелях Версай-нуво, но ничуть не хуже, чем в ПЦ: душ, кондиционер, внутренняя Сеть. Это на тот случай, если вам придется воспользоваться нашим гостеприимством.

— Не вопрос, — сказал я. — Буду благодарен за приют.

— Только камеры запираются, и гулять на крыше, — заметил Ройтман.

— Какие мелочи! — усмехнулся я. — Мне Роше гравиплан пришлет.

— Не поможет, — сказал Ройтман. — Там решетка над местом прогулки. Под током. И силовое поле на километр вверх.

— Ага! Запомню, — сказал я. — Но вы, право, переоцениваете мои запросы. Какие отели Версай-нуво! Я их видел только снаружи. Я был бедный студент. Потом, правда, были махдийские деньги. Но их казалось как-то неприлично на отели тратить. Мне же их на оружие давали.

Дауров осуждающе покачал головой.

Но я продолжал:

— А первый светский прием в моей жизни был тот, на котором я поругался с Даниным.

— Да, — сказал Дауров, — это многое говорит о человеке. Впервые попасть на светский прием и тут же поругаться с императором.

Последнюю фразу он говорил уже по дороге к двери.

Открыл сам, также как нам с Ройтманом. На этот раз на пороге стояла Камилла.

Легкий белый плащ, белый зонт-трость в руке, строгая прическа, внимательный взгляд больших серых глаз.

Я в который раз подумал, что мой адвокат еще и красивая женщина. К сожалению, всякий раз, когда я начинал думать в этом направлении, либо у нее, либо у меня был кто-то другой. Заключенный, государственный преступник я не мог предложить ей конкурентную альтернативу. Да и у меня были те еще любовницы. Сначала смерть. У нее меня Камилла благополучно отбила. Потом тюрьма, точнее психокоррекция. У этой меня пришлось с переменным успехом отбивать девять с половиной лет.

А потом почти сразу слава человека, спасшего Кратос во время войны. У славы она не стала меня отбивать, а я, сволочь, забыл про нее. И слава оказалась быстротечна, точнее дурная слава победила добрую и отправила меня в ссылку. Что я там мог предложить столичной звезде адвокатуры? Бросить практику и уехать в медвежий угол? И у меня уже разворачивался сетевой роман с дочерью Роше Вегой, которой, впрочем, мне тоже предложить было нечего, кроме интеллектуальных разговоров по кольцу.

Камилла кивнула мне как старому знакомому и поздоровалась с Ройтманом и Дауровым.

— Георгий Петрович, вы позволите переговорить с моим клиентом наедине? — спросила она.

— Конечно, конечно, — сказал Дауров и направился к той самой двери, за которой должен был стоять биопрограммер. — Идите сюда.

За дверью он и был. Совершенно с иголочки, с блестящим овальным излучателем с матовой поверхностью без единой царапины. Странный какой-то БП, я раньше таких не видел.

— Новейшая модель, специально для вас, мсье Вальдо, — прокомментировал Дауров.

Специально для меня, конечно, чушь, но, что новейшая видно. Интересно, что это мне сулит.

Я непринужденно опустился на кресло под биопрограммером, тоже с иголочки, обтянутое новой искусственной кожей. В комнате был еще круглый стул для следователя рядом с креслом и три обычных стула поодаль — все новое и блестящее. То ли ничего не украли, то ли слишком много выделили.

Камилла закрыла дверь и села напротив меня, слава богу, не на следовательский стул.

— Интересное место ты для себя выбрал, Анри, — заметила она.

Я поднял глаза к излучателю биопрограммера.

— Да он выключен, пока. Что ж, привычное для меня место, как дома. Интересное помещение нам предоставил Дауров для переговоров…

— Ну-у, это понятно, — протянула она. — Надо же парализовать волю клиента.

— Он что надеется парализовать мою волю?

— Анри, не будь так самоуверен. Не Дауров — так БП.

Я пожал плечами.

— БП. Правда, зря потратят электроэнергию. Я уже все выложил.

— Угу, — кивнула она, — ну, что ты натворил?

— Почти нечего.

И я ей рассказал о событиях последних восьми часов.

— Ну, никакого пособничества террористам здесь нет, конечно, — сказала она. — Ни один судья тебя не арестует.

— Тогда зачем все это словоблудие? Он что меня запугать хочет? Блоком «Е», да? После девяти лет в блоке «F» — это для меня так, каникулы.

— Анри, после хоть и ограниченной, но свободы, тоже не каникулы. Но он тебя максимум задержит на сутки. Для того, чтобы провести через суд решение об аресте нужен очень молодой и неопытный судья, которого Дауров задавит авторитетом, а ты своим выдающимся бэкграундом. Сейчас таких нет. Спасибо Хазаровскому. Он таких монстров посадил, что для них и Дауров никто и звать его никак. Их отставить может только Народное Собрание.

— Зачем тогда?

— Может быть две причины. Первая: он тебе не верит. И вторая: он тебя вербует. Возможно обе сразу.

— Вербует?

— Анри, ну, конечно. Он же понимает, что тебя в покое не оставят. Будут еще эмиссары. И потому ты им нужен.

— Ловля на живца?

— Видимо, да.

— Не хочу себя чувствовать червяком на крючке.

— Дело твоей совести.

— Камилла, ты меня хорошо помнишь одиннадцать лет назад?

— Да.

— Во мне многое убили?

— Я бы не стала так формулировать. Ты изменился. Был злой и веселый. Теперь веселость иногда вспыхивает, а злость ушла совсем.

— Лучше стало?

— По-другому. Знаешь, тогда можно было поверить, что ты убил триста человек. Теперь нет.

— Тысячу, Камилла, тысячу. Народное Собрание всех подсчитало. Только ведь это был не я, а тот человек, до психокоррекции. Просто я подумал, что если бы кто-то начал уговаривать на сотрудничество с СБК прежнего Анри Вальдо, он бы просто встал и ушел.

— Ты можешь встать и уйти, — сказала Камилла, — но ведь спецслужбы сами по себе не хороши и не плохи. В принципе полезный для общества институт. Кто сказал, что сотрудничество с ними нравственно неприемлемо при любых обстоятельствах? Вопрос в том, чем они реально занимаются.

При Анастасии Павловне они делали полезные вещи, но и много плохого, когда зарывались. При Страдине — СБК превратился в отвязную мафию, не озабоченную ничем, кроме собственных доходов. Конечно, с СБК Страдина иметь дело было нельзя. Но Данин основательно их перетряс. Леонид Аркадьевич перетряс еще раз. Знаешь, Анри, с СБК Даурова иметь дело можно. Если его обязанность ловить террористов — он будет ловить террористов, а не рейдировать чужой бизнес. Он честный человек. Насколько вообще спецслужбист может быть честным.

— Угу! Наврать про пособничество террористам — это в рамках их специфической честности.

— Ну, это скорее моральная оценка, чем юридическая, — заметила Камилла.

— И ты согласна с этой моральной оценкой?

— Ну-у…

— Ладно, не буду тебя провоцировать на ложь клиенту, — вздохнул я. — Согласна, конечно.

Меня вызывали по кольцу.

— Поговорили, мсье Вальдо? — спросил Дауров.

— Камилла, ты мне еще что-то посоветуешь? — спросил я.

— Пока нет.

— Да, Георгий Петрович, — ответил я. — Я готов. Заходите.

К компании Дауров плюс Ройтман прибавился еще один человек: парень лет двадцати пяти. Адъютант что ли?

Я почти не ошибся.

— Это мой помощник Алексей, — представил Дауров. — он мне проассистирует в работе с биопрограммером.

Камилла окинула новичка оценивающим взглядом.

— Какой у вас опыт работы, Алексей?

— Пять лет.

— А с этим прибором?

— Восемь месяцев.

На лице у Камиллы отразилось некоторое недовольство.

— Это максимальный опыт работы с этим прибором во всем СБК, госпожа де Вилетт, — успокоил Дауров. — Новая техника. Лучше Алексея никто не разбирается. Так что к мсье Вальдо у нас совершенно особое отношение.

— Ладно, — сказала Камилла.

— Так все законно, госпожа де Вилетт? — переспросил Дауров.

— Пока да.

— Мсье Вальдо, заверните, пожалуйста, рукав на левой руке, — сказал он.

— Почему на левой? — весело спросил я.

— Потому что на правой у вас плохие вены.

— Откуда вы знаете? — удивился я и начал расстегивать манжету (второй раз за сегодня!).

— Вы мне сами об этом сказали на приеме у Реми Роше полтора года назад.

— Господи! Я и об этом сказал! Да зачем вам биопрограммер, Георгий Петрович?

Дауров не торопясь, опустился на стул, рядом с Камиллой.

— В вашем рассказе есть пробелы, — сказал Дауров. — Их надо заполнить, мсье Вальдо. Надо все рассказать.

Он сделал ударение на слове «все».

— А если я сейчас их заполню, вы отмените процедуру? — я указал глазами на излучатель.

— Анри, я слушаю.

— Отмените?

— Нет. Я должен быть уверен, что их не осталось вообще. Это все слишком серьезно, чтобы мы могли себе позволить чего-то не знать.

— Понятно, — сказал я.

И завернул, наконец, рукав.

— Валяйте!

— Леша, восьмерочку выставите, пожалуйста, — приказал Дауров своему ассистенту.

Наверное, меня залило адреналином, потому что на этот раз возмутился Ройтман.

— Георгий Петрович, ну, зачем?

— Он это честно заработал, — сказал Дауров.

— Мой клиент еще не приговорен ни к какому наказанию… в связи с этим делом, — заметила Камилла.

— Что-то незаконно? — поинтересовался Дауров.

Камилла вздохнула.

— Государственное преступление, — заметил он. — Я могу на десятке допрашивать. Еще раз, все законно, госпожа де Вилетт?

— Формально, да. Но совершенно излишне.

— Не излишне, — возразил Дауров. — В самый раз. Поверьте моему опыту.

— Анри сказал, что вы зря потратите электроэнергию, — заметила Камилла.

— Посмотрим.

Ко мне подсел Алексей, надел перчатки, распаковал иглу, продезинфицировал мне локтевой сгиб.

Игла вошла в вену настолько снайперски точно, что я поверил в пятилетний опыт работы.

— Кофеин у вас есть? — спросила Камилла.

— Не понадобится, — сказал Дауров.

— На «восьмерочке» кофеин не понадобится? — удивилась Камилла.

— Именно. Но ради вашего спокойствия всегда, пожалуйста. Леша, выложи ампулу, чтобы госпожа де Вилетт не волновалась.

Алексей пожал плечами и выложил инъектор на столик возле моего кресла.

— Теперь все в порядке? — спросил Дауров.

— Теперь, да, — кивнула Камилла. — А то недавно к моему клиенту во время допроса скорую пришлось вызывать.

— У нас? — поинтересовался Дауров.

— Нет. У Нагорного.

— Тогда понятно. У Александра Анатольевича, к сожалению, энтузиазм зачастую превалирует над тщательностью.

— Вы несправедливы, Георгий Петрович, — сказала Камилла. — Не он вел допрос, его даже близко не было. Когда он рядом, я за своих клиентов спокойна процентов на двести. Он на пяти-шести допрашивает в присутствии врача. Это не безответственность, в которой вы его обвиняете, это даже не ответственность, это гиперответственность.

— Техника паршивая, — сказал Дауров. — Поэтому и врач нужен. Я понимаю трепетное отношение Александра Анатольевича к целостности госбюджета, но на некоторые вещи стоит потратиться. На врачей больше уйдет.

— Начинать? — спросил Алексей.

— Да. Мсье Вальдо, снимайте кольцо.

Я отдал кольцо «Леше».

— Жаль, — сказал Ройтман. — Я больше не вижу его гормональный фон. Было бы полезно…

— Не проблема, Евгений Львович, — успокоил Дауров. — Скиньте мне код, и вы все увидите через БП. Игла же вместо кольца работает. Мне самому интересно.

Ройтман с минуту колебался, потом, видимо, согласился. Я это понял по тому, что Дауров удовлетворенно кивнул. Значит, теперь и он будет отслеживать мои адреналиновые пики.

И меня начало клонить в сон, точнее я почувствовал себя, как после пары бокалов портвейна. Точнее водки. Голоса зазвучали, словно сквозь толщу воды, откуда-то издалека. При этом не было никаких признаков головокружения. Новая техника работала как-то иначе, чем привычный для меня биопрограммер, под которым голова начинала кружиться в первую очередь.

— Анри, вы не боритесь с собой, ложитесь, — зазвучал прямо у меня в голове голос Даурова. — Успокойтесь. Все будет хорошо.

Сопротивляться было невозможно, да и бессмысленно.

Я откинулся на спинку кресла, и она медленно-медленно поплыла вниз.

Я слушал удары своего сердца. С каждым ударом оно билось все медленнее. Холодели руки. Начиная с кончиков пальцев, потом кисть, предплечье, плечо. Я вспомнил о казни Сократа и похожем действии цикуты, но не испугался, а отстраненно подумал, что цикуты не пил. Я стал совершенно равнодушен к происходящему, оно перестало меня волновать. Я реагировал, как кольцо на сигнал: автоматически. В режиме: сигнал-ответ. Критичность — ноль!

Кажется, Дауров просил рассказать все по порядку, ничего не упустив.

И я очень старался ничего не упустить.

Он задавал какие-то наводящие вопросы.

И я был ему безумно благодарен за помощь, потому что мне было очень важно ничего не упустить.

Я вспоминал мелкие детали.

И тут же их выкладывал, боясь забыть.

— Молодец, Анри, молодец, — звучал в моей голове его голос.

И он просил меня вспомнить еще какую-нибудь деталь.

Иногда я отключался совсем и уже не мог вспомнить ни его вопросов, ни своих ответов.

Потом снова приходил в себя, и голова становилась почти светлой. Но желание отвечать максимально честно и подробно никуда не пропадало и в эти минуты.

Наконец, ощущение опьянения исчезло совсем, и я почувствовал, как учащается пульс и теплеют руки.

— Все, возвращайтесь, Анри, возвращайтесь, мы закончили, — сказал Дауров. — Не зря потратили электроэнергию. Ну, совсем не зря! Как вы себя чувствуете?

— Почти хорошо, — сказал я, садясь. — Даже голова не кружится.

— Вот! А вы говорите кофеин. Максимум чашечка кофе.

— Не откажусь, — сказал я.

— Вот и хорошо. За кофе и обсудим результаты нашей беседы.

— Я половину не помню, — признался я.

— Это нормально, — сказал Дауров. — Ничего, БП все записал.

— Георгий Петрович, можно нам с Анри еще обменяться парой слов наедине? — попросила Камилла.

— Нет, госпожа де Вилетт, — жестко сказал Дауров. — Вы уже поговорили.

Когда мы вышли в кабинет, кофе нас уже ждал. За окном было совсем темно, только сиял огнями деловой центр города.

Я понял, что не знаю, сколько времени: кольцо осталось у Леши. За два с лишним года относительной свободы, я отвык спрашивать «который час».

— Камилла, сколько сейчас времени? — тихо спросил я.

— Два часа десять минут, — сказала она.

— Леша, верните Анри кольцо, — вмешался Дауров.

Это был хороший признак, просто очень хороший.

Я надел кольцо и тут же сообразил, что, возможно, зря радуюсь, просто во время обсуждения «беседы» Дауров хочет наблюдать мои адреналиновые всплески.

— Анри, садитесь, — сказал он.

И сел рядом.

Глава 4

— В принципе, я доволен, — начал Дауров. — Неплохая исповедь. Я ожидал худшего.

— И никакого пособничества! — сказал Ройтман.

— Ну, пособничества, пожалуй, не получится, — нехотя согласился Дауров. — Но это не единственная подходящая нам статья.

— И укрывательства не получится, — заметила Камилла, — если вы это имеете в виду. Укрывательство бывает после преступления, а не до.

— Да, госпожа де Вилетт, — кивнул Дауров. — И укрывательство у нас никак не вытанцовывается.

— Тогда, с вашего позволения, Георгий Петрович, пока вы подбираете для меня статью, я займусь кофе, — сказал я.

— Пожалуйста, пожалуйста, мсье Вальдо, только не обожгитесь. Потому что есть статья, которая подходит к вашему случаю просто идеально.

И он выдержал паузу, видимо, наблюдая мой адреналиновый пик.

— Недонесение о готовящемся террористическом акте.

— Е-ноль, — сказал Ройтман.

— Статья легкая, — уточнила Камилла, — по ней даже арестовать нельзя.

— Господи! Как я низко пал! — улыбнулся я. — С F-пять до Е-ноль.

Дауров посмотрел на меня осуждающе.

— Это он так шутит, — угрюмо пояснил Ройтман.

— В общем случае арестовать нельзя, — продолжил Дауров. — А Анри Вальдо арестовать можно: рецидив.

Я вопросительно посмотрел на Камиллу.

— Теоретически, да, — кивнула она.

— И практически да, — сказал Дауров. — И для вас, Анри, это будет не Е-ноль, а Е-один, потому что в случае рецидива у нас никакого Открытого Центра быть не может. По закону. Только закрытый.

Я взглянул на Ройтмана.

— Правда, — вздохнул он.

— Георгий Петрович, недонесения тоже нет, — сказала Камилла. — Ни о каких террористических актах вообще речь не шла. Откуда он мог сделать вывод, что вообще что-то готовится?

— Анри Вальдо не знает, что такое «РАТ»? — поинтересовался Дауров.

— Георгий Петрович, если бы я знал, что в такой-то день в таком-то месте готовится то-то и то-то, я бы сказал, — вздохнул я. — но не было речи вообще. И я не был ни в чем уверен.

— Мне запись поднять, мсье Вальдо? — спросил Дауров. — Полчаса назад я у вас спрашивал: «Мсье Вальдо, вы были уверены, что имеете дело с террористической организацией?» «Да, — ответил мсье Вальдо, — как только я услышал об ампуле с ядом, я был уверен». «Мсье Вальдо, — спросил я, — вы считали, что у них серьезные намерения?» «Более чем», — ответил Анри Вальдо. «Вы считали, что они готовят теракт?» «И не один…» — ответил мсье Вальдо.

Я не помнил ничего подобного.

— Камилла, я это говорил? — спросил я.

Она кивнула.

— Да, Анри. Но это же только твое мнение! Реальных сведений нет.

— Мнения Анри Вальдо по этому поводу вполне достаточно, — сказал Дауров. — У него слишком высокий экспертный коэффициент по этому вопросу. И с этой записью мы пойдем к кому угодно — к любому судье. Хоть к Эриху Павловичу! И он даст нам санкцию на арест. Любой!

— Не факт… — сказала Камилла.

— Свои аргументы вы выскажете в суде, — остановил Дауров. — Конечно, процесс закроют, но тот факт, что за что-то судят Анри Вальдо, неизбежно просочится в Сеть. И по тому, что процесс закрытый, все поймут, в чем дело. Без конкретики, но поймут. А значит, если Леонид Аркадьевич решит смягчить вашу участь, Анри, этого не поймет Народное Собрание. Вы ведь хотите прощения, мсье Вальдо?

— Да.

— Отлично! Наконец-то ваш ответ совпал с тем, что вы говорили под БП!

— Я уже не надеюсь.

— Зря. Леонид Аркадьевич был очень хорошо настроен.

— Был. Ему же все равно упадет запись моего допроса.

— Конечно. Но если она упадет императору — это полбеды. Леонид Аркадьевич — человек великодушный, понимающий и, наконец, он тессианец. А вот если это упадет на портал Народного Собрания…

— Этого можно избежать? Вы ведь к этому клоните?

— Можно. У вас еще два варианта на выбор, мсье Вальдо. Во-первых, вы можете сейчас подписать признание вины и согласие на психокоррекцию и уехать с Евгением Львовичем на Е-один.

— Если Евгений Львович найдет, что корректировать, я ничего не имею против, — сказал я.

— Найду, — сказал Ройтман.

— Только вины я не признаю, — заметил я.

— Ну, вы меня просто поражаете! — пожал плечами Дауров. — Сорок минут назад я у вас спрашивал: «Мсье Вальдо, вы специально тянули время или это случайно так получилось?» «Да, тянул», — ответили вы. «Почему?» — спросил я. «Я хотел, чтобы он ушел», — ответили вы, — Дауров развел руками. — Ну, просто, как по учебнику: умысел плюс волевые усилия для реализации.

Эту часть беседы я даже смутно помнил. Было такое.

— Для согласия на психокоррекцию не нужно признания вины, — вмешалась Камилла.

— Все-таки от адвокатов есть определенный вред, — заметил Дауров. — Для согласия на психокоррекцию не нужно, а для досудебного соглашения — нужно. Вы можете подписать согласие и уехать к Евгению Львовичу, но суд все равно состоится. Для любого судьи тот факт, что подсудимый проходит курс психокоррекции, конечно, хороший аргумент в вашу пользу, но вы же, кажется, огласки не хотели?

— Какие еще варианты? — спросил я.

— Еще один, — сказал он. — Анри, вы искренне хотите спалить сеть?

— Давайте я вам как под БП буду отвечать. Совпадет, надеюсь. Вы же уже спрашивали, да?

— Да. Но этот вопрос требует ответа в здравом уме и твердой памяти.

— Я хочу, чтобы эти ребята остались живы, — сказал я. — И не убили никого.

— И мы того же хотим, — сказал Дауров. — Я предлагаю вам действовать вместе.

— Нет, — сказал я.

— Господи! Да, почему? — воскликнул Дауров. — Вы мне под БП гораздо больше нравитесь, ей-богу! Вы подписываете с нами соглашение о сотрудничестве — и все, никакого суда. Никаких санкций! Максимум съездите к Евгению Львовичу, на сколько он скажет, и если он сочтет нужным. И никакой огласки. А если не хотите ничего подписывать — ради бога! Я поверю вашему слову.

— Нет, — повторил я.

Дауров покачал головой.

— Все их будущие жертвы на вашей совести. И они сами тоже.

Я проигнорировал и обратился к Ройтману.

— Евгений Львович, что там надо подписать?

Мне упал документ, составленный от моего имени, где я соглашался на психокоррекцию в блоке «Е» и обязался пройти курс, который назначит мне психолог, но продолжительностью не более полугода.

Скинул на документ свою электронную подпись и отослал его обратно Евгению Львовичу.

— А суд пусть будет, — сказал я. — Это честнее, чем заключать с вами сепаратные сделки, чтобы скрыть истину.

— Да не пойдет он с этим в суд! — сказала Камилла, когда мы летели в миниплане над сияющим огнями ночным Кириополем.

— Конечно, не пойдет, — кивнул Ройтман, — состава нет.

— Господи! Да что же вы молчали оба! — воскликнул я.

— Анри, честно говоря, я молчала потому, что хотела, чтобы ты согласился, потому что мне не улыбается погибнуть в каком-нибудь теракте, организованным твоими бывшими друзьями. Если хочешь, можешь меня уволить.

— Я к тебе привык, — сказал я.

— А я молчал потому, что за некоторые вещи, которые не подпадают под уголовный кодекс, тем не менее, хочется выпороть, — сказал Ройтман.

— Так вы меня пороть на Е-один собираетесь?

— Порка — это старинный метод психокоррекции, — заметил Евгений Львович. — Хотя я не вполне уверен, что найду, что корректировать. Цель-то была благая — человека спасти. А сотрудничать или не сотрудничать с СБК — это личный выбор и дело совести каждого. Есть один момент. У тебя видимо, проблемы с различением «свой»-«чужой»: бойцы «РАТ» до сих пор более свои, чем остальные граждане. И спасать бойцов «РАТ» поэтому надо в первую очередь. Хотя странно. Мы это корректировали, не должно было сбиться.

— Просто смерть Филиппа была более вероятной, чем смерть неизвестных мне граждан в неизвестном мне теракте, который только предполагается, — пояснил я.

— А, ну, может быть, — сказал Ройтман. — Завтра ПЗ составим, будет видно. Если корректировать нечего — значит, не будем ничего корректировать. Ну, выспишься у нас. Куда ты в Чистое полетишь в три часа ночи! И еще неизвестно, как встретят. Тебе же в Кириополе нельзя оставаться, а у нас будешь на законном основании.

— Спасибо за гостеприимство, — хмыкнул я.

— Пожалуйста, — невозмутимо проговорил Ройтман. — Все-таки я был о Даурове более высокого мнения. Он ничего в тебе не понял. Ему хочется прочитать пару лекций по вальдологии.

— Не надо, — попросил я.

— Совершенно необходимо, — сказал Евгений Львович. — Он попадал в точку иногда. Руку тебе пожал, на весьма откровенный разговор без БП раскрутил. Между прочим, восемьдесят процентов допроса под БП было посвящено тому, чтобы ты рассказал, как тебя правильно завербовать.

— Это точно! — заметила Камилла.

— Он многое выяснил, но не смог применить, — продолжил Ройтман. — Как только он начал тебя, скажем так, вводить в заблуждение относительно твоей вины в недонесении о теракте, запугивать, а потом подкупать, я понял, как умру. Меня взорвут бойцы «РАТ» в каком-нибудь пассажирском лайнере или космопорте, потому что Анри Вальдо отказался сотрудничать с Дауровым.

— Их так учат, — сказала Камилла. — Они считают, что угроза и подкуп — самые действенные методы, и первым делом применяют против всех.

— Против мелких воришек в корпорации Хазаровского, может быть, это и были действенные методы, — заметил Ройтман. — Но применять это против бывшего вождя повстанческой армии — извините меня! Здесь мотивации совсем другие.

Впереди внизу показался ярко освещенный периметр Психологического Центра.

Мы снижались.

— Анри, — сказал Ройтман. — Так как мы официально, и Е-один — это не посткоррекционка, а нормальный рабочий блок, будет пара неприятных моментов. Давай так, смиренно. Договорились?

— Обыщут с заглядыванием в задний проход? — спросил я.

— От этого я тебя избавлю. Но обыщут.

— Евгений Львович, я последние одиннадцать лет занимаюсь в основном тем, что упражняюсь в смирении. Мне уже надо присваивать квалификационную категорию, как вам по вальдологии.

— Значит, договорились?

— Конечно.

У входа в ПЦ в свете круглых фонарей цвели форзиции.

Я помню это место десять лет назад, когда меня привезли сюда после приговора суда. Тогда все было куда депрессивнее и строже. Форзиций точно не было. И фонари имели казенный вид. Точно не эти светящиеся шары, словно в коттеджном поселке.

Потом, после освобождения, я обязан был приезжать в Центр на обследование каждые три месяца. Но в Посткоррекционное отделение, на «посткоррекционку», как говорит Ройтман. Туда даже вход с другой стороны. Там конечно вполне либерально. И форзиции, и кипарисы, и можжевельники, и кольцо не отбирают, и даже почти не обыскивают — только гоняют через арку.

Я так приезжал раза три, потом Ройтман стал гонять меня раз в полгода или, когда считал, что у меня депрессия.

Потом я на три дня загремел сюда при Данине, но Даниил Андреевич не успел здесь ничего поменять, и все было, как десять лет назад.

Миниплан приземлился у входа.

— Выходим, — сказал Евгений Львович и открыл дверь.

Я был благодарен ему за то, что он обошелся без фирменных шуточек местного персонала, вроде «Домой приехали».

Мы вошли за стеклянные двери, и они мягко закрылись за спиной. Я знал, что хрупкость эта обманчива. Их даже импульсный деструктор не берет. И открыть нельзя иначе, чем с кольца со специальным кодом. В общем, я переступил черту свободы и несвободы.

Хотя, что я мог до этого? Браслет на моей руке никто не отменял. А значит, сигнал с него виден на компьютерах всех ближайших отделений полиции. Сейчас, наверное, он виден на компьютере Центра.

За столом у входа сидел единственный охранник, горела лампа. Вполне себе гостиничная стойка, ничего угрожающего. Светло-зеленая форма с фениксом на нагрудном кармане: то ли врач, то ли полицейский. Для тех, кто в курсе — сотрудник ПЦ. Но все же портит впечатление.

Ройтман мягко подтолкнул меня к столу.

Подошел вместе со мной.

Камилла встала рядом.

— Добрый вечер, Витя, — сказал Ройтман охраннику.

— Да уже утро скоро, Евгений Львович, — ответил он.

— Зарегистрировали Анри?

— Да, конечно. Уже все в базе. И все данные, и согласие мсье Вальдо.

Евгений Львович кивнул и обратился ко мне:

— Анри, это значит, что сигнал с твоего браслета виден на портале Центра, и на кольцах охраны, естественно. Если ты вдруг окажешься за периметром, будет тревога.

— Я понял, — сказал я. — Евгений Львович, ну, не в первый раз. Не окажусь я за периметром.

— Очень плохо, что не в первый раз, — заметил Ройтман.

— Простите, что испортил вам статистику, — сказал я.

— Посмотрим. ПЗ составим — будет видно, испортил или нет.

— Мсье Вальдо, — сказал Витя, — ценные вещи сюда.

И указал глазами на стол.

— У меня нет, — улыбнулся я.

— Анри, все металлические предметы, — пояснил Ройтман, — Нож, если есть. Кольцо обязательно.

— Оружие, — добавил Витя.

— Предпочитаю военные корабли в полном вооружении, — заметил я, снимая кольцо, — но они, к сожалению, в карман не влезают.

Витя юмора не оценил и размеренно продолжил:

— Психоактивные вещества? Наркотики?

— Ох! Они мне так надоели за девять с половиной лет в вашем заведении, что никогда больше!

— Лекарства? — спросил охранник.

— Евгений Львович, лекарства-то зачем?

— Чтобы ты овердозу не выпил от отчаяния.

— Камилла, это законно? — для порядка спросил я.

Она кивнула.

— А! Есть, — сказал я.

И я извлек на белый свет упаковку ройтмановских таблеток от световой депрессии, которые он навязал мне, когда провожал в ссылку.

Евгений Львович улыбнулся.

— Сдавай, сдавай. Они тебе здесь не понадобятся, а потом все вернут.

— Все? — спросил Витя. — Больше ничего нет?

Оказалось, что кроме кольца и таблеток с меня и взять нечего.

— Нет, — сказал я.

— Тогда нам вон в ту комнату, — сказал охранник и кивнул в сторону закрытой железной двери.

Эту дверь я помнил с прошлого моего визита в это место десять лет назад. Там проводили так называемый «полный обыск»: с раздеванием, заглядыванием во все существующие отверстия тела и просвечиванием рентгеном.

Эта процедура до сих пор вызывала у меня омерзение.

— Нет, нам туда не надо, — сказал Ройтман. — Я Анри вполне доверяю.

Витя задумался.

— Есть согласие, — сказал Евгений Львович. — И по закону он невиновен: ни приговора, ни досудебного соглашения. И к нам ненадолго, в любом случае.

Охранник покачал головой.

— Е-один, конечно, и то, что вы сказали. Но послужной список…

— Это дела давно минувших дней, — сказал Ройтман.

— Ну, ладно. По вашу ответственность, Евгений Львович.

— Конечно, под мою.

— Тогда это вам, мсье Вальдо.

И он выложил на стол кольцо темного металла. Свинец что ли? Я подумал о кольцах, с которыми венчались каторжане.

— Надевайте, мсье Вальдо, это кольцо с доступом к внутренней Сети Центра.

Этой поблажки я не застал. Когда я был в Центре, никаких внутренних колец не было, равно, как и обычных — были запрещены все. Не было и Сети. Никакой. Книги на планшете читали!

Я надел кольцо. Сеть была. Я попытался зайти на «Новый портал». Получилось! На Народное Собрание. Получилось! В пассивном режиме естественно, но получилось.

Витя внимательно смотрел на меня.

— Это внутренняя Сеть? — спросил я.

— Не только, — сказал он. — Пока есть и внешняя. Только весь трафик мониторится. Мне заблокировать кольцо, Евгений Львович?

— Нет никакой необходимости. Будет надо, я сам заблокирую.

— Госпожа де Вилетт, вы будете сопровождать вашего клиента до его комнаты?

— Конечно. Ордер ловите!

Они полминуты обменивались файлами и электронными подписями, так что эта бюрократическая тягомотина порядком мне надоела. Я с ужасом представил, сколько же времени это занимало в бумажную эпоху.

— Мсье Вальдо, кольцо на минуту отдайте Евгению Львовичу, через арочку, и господин Ройтман с госпожой де Вилетт проводят вас домой, — наконец, сказал Витя.

— Вы очень любезны, — сказал я. — Домой это на Е-один?

— Естественно.

Можно было и не переспрашивать.

Глава 5

Я послушался, прошел через арку-металлоискатель, оставив ее совершенно равнодушной, и Евгений Львович вернул мне кольцо.

Мы пошли к лифту. Я поискал этот лифт в меню кольца. Он был неактивен. Значит, с внутреннего кольца не управляется.

Двери благополучно открылись, мы поднялись на второй этаж и оказались в длинном дугообразном коридоре. Я был здесь десять лет назад, когда меня привезли в Центр и еще раз два года назад, когда меня сюда отправил Данин, обидевшись на реплику на банкете.

Направо через большие промежутки три двери с литерами «A», «B» и «C».

Нам налево: «D», «E» и дальше «F».

Подчиняясь сигналу с кольца Ройтмана, перед нами открылась синяя дверь с литерой «E». В меню моего кольца ее тоже не было.

— Евгений Львович, — весело заметил я. — У меня, кажется, кольцо не работает: ни лифтов не видит, не дверей.

— И не должно видеть ни этих лифтов, ни этих дверей, — серьезно сказал Ройтман. — Они тебе не нужны. Без сопровождения ты не должен здесь находиться. Более того, это строго запрещено. Все равно, как за периметром. И тревога будет, если вдруг ты здесь окажешься. Погоди, сейчас оживет твое кольцо.

За дверью был еще один коридор поуже. И слева первая дверь с надписью «E-1». Тоже невидимая.

Мы вошли и оказались еще в одном коридоре. Пошли направо, потом повернули, впереди показался тупик с лифтом. Лифт был активен! Равно как и одна из дверей слева.

— Лифт на первый этаж, — пояснил Ройтман. — Там столовая и выход во двор для прогулок. По блоку можно перемещаться совершенно свободно, если конечно я не сказал быть в определенном месте в определенное время. Вот твоя комната. Открывай.

Я отрыл активную дверь с надписью «E-1-15».

За ней был коридорчик буквально метровой ширины с еще одной дверью. Кольцо утверждало, что дверь ведет в душ и туалет.

Сама камера была площадью метров двенадцать.

Совершенно больничного вида застеленная кровать, с вращающимся стулом рядом, биопрограммер над ней, стол, два стула возле него, шкаф и большое окно во двор. За окном светало. Но в меню кольца окна не было, что говорило о том, что оно не открывается. Зато был кондиционер. Я сделал чуть холоднее и сел на кровать.

— Располагайтесь, гости дорогие, — сказал я. — Как раз два стула.

— Ну, все нормально? — спросил Ройтман у Камиллы. — По закону?

— Да, — сказала она, садясь.

Ройтман, поколебавшись, последовал ее примеру.

— Больница, — сказал я. — Два года назад тюрьма еще чувствовалась, теперь совершенная больница. Или это «E-1»?

— Это Хазаровский, — сказал Евгений Львович. — И отчасти я. Мы стремились к тому, чтобы форма соответствовала содержанию. Мы людей не наказываем, а лечим. Хотя не всегда с их согласия. Так что больница. И выглядеть должна как больница.

— Вы действительно считаете, что всех этих жуликов, воров и убийц есть от чего лечить?

— Анри, ты после девяти лет у нас еще глупые вопросы задаешь? У нас каждый второй с расстройством личности. При некоторых расстройствах наказание вообще бессмысленно, поскольку человек не способен извлекать из него уроки. При социопатии, например. Только лечить! А это у нас сплошь и рядом. В блоке «В» особенно. Мы большую часть времени занимаемся чистой психиатрией. Ну, как? Они же вменяемы, все понимали, все осознавали, поэтому к нам. Но если человек не считает, что его мысли кто-то вкладывает ему в голову или на него воздействуют таинственные лучи, это еще не значит, что он нормален. Это значит только то, что у него нет параноидальной шизофрении… скорее всего. А если человек залез к кому-нибудь в дом и украл вещи, он что, нормален?

Я пожал плечами.

— Наверное.

— Анри, ты полезешь в чужой дом за вещами? — спросил Ройтман.

— Разве что за их обладательницей, — заметил я. — Да и не надо мне. У меня «История Тессы» неплохо продается.

— А если бы было надо позарез? Полез бы?

— Не думаю. Я бы лучше погрузил что-нибудь.

— Анри, почему? Только честно, положа руку на сердце.

Я задумался на минуту.

— Просто не пришло бы в голову, — наконец, сказал я. — Для меня это не вариант.

— Угу! Потому что у тебя с этим все в порядке. Не в финансовом плане — в психологическом. А другие лезут, а значит у них проблемы. И не только материальные. Мы их лечим, и очень эффективно. Даже внешне меняется человек. Это видно! Ты свои фотографии десятилетней давности давно смотрел?

— Во время обсуждения моей ссылки на Народном Собрании.

— Посмотри еще и обрати внимание, как ты изменился.

— Постарел, — вздохнул я.

— Поумнел, — заметил Ройтман. — Свой-то букет помнишь?

— Да, Евгений Львович, вы были щедры на диагнозы.

— Я их не с потолка брал.

— Ну, в нарциссизм я до сих пор не верю, — заметил я.

И поймал улыбку Будды на устах Камиллы.

— Правильно смотришь на госпожу де Вилетт, — сказал Ройтман. — Ей со стороны виднее. Но каково было возмущение: «Какой нарциссизм! У меня вся жизнь самопожертвование!»

— Но ведь так и есть, — возразил я.

— Анри, ну, было. Нарциссическое расстройство личности. Может быть, изначально и не очень тяжелое, но прилежно раскормленное твоим ближайшим окружением из РАТ. Тебя подсадили на этот наркотик постоянными гимнами твоей гениальности. Как на кокаин.

— Да и кокаиновой зависимости не было, — сказал я.

— Угу! Может быть, ты его и не употреблял?

— Я употреблял, конечно. Но очень осторожно: никогда не кололся, никогда не курил. И очень нерегулярно, только в случае крайней необходимости.

— До взрыва — может быть. Но после это было очень регулярно. Хотя я не спорю, что это была регулярная крайняя необходимость. Он у тебя антидепрессантом работал. Или депрессии тоже не было?

— Депрессия была. От чувства вины, горечи поражения, несвободы и обреченности.

— Я и не спорю, что реактивная. Хотя у нас с Литвиновым и были некоторые подозрения на биполярное расстройство. Но оно имеет внутренние причины, а у тебя и мания и депрессия — все было реакцией на те или иные события. Так что никакой совсем уж злокачественной психиатрии у тебя, слава богу, не было. А расстройство личности было. Кокаиновая зависимость была. И депрессия была. И моды твои били тревогу. Причем задолго до ареста.

— Они расстройство личности не диагностируют, — улыбнулся я.

— Нарциссическое не диагностируют. Некоторые другие диагностируют. Параноидное, например. Или невротическое. Наркотическую зависимость диагностируют на раз. И депрессию — без проблем. И не говори мне, что они тебе не рекомендовали обратиться к психологу, причем немедленно.

— Мне было не до психолога.

— Конечно. Ты же с империей боролся. Самое смешное, что всем не до психолога. Если моды настоятельно рекомендуют обратиться к кардиологу или онкологу — народ бежит, только пятки сверкают. А психолог потерпит. Даже психиатр потерпит. Хотя опасность не меньше. А тебе и после ареста, видимо, было не до психолога. Синдром отмены сам перетерпел. Это же просто ужасно для нарцисса кого-то о чем-то попросить! Стыд, какой! Может быть, оно и к лучшему, что сам, меньше опасность рецидива. Перетерпел — молодец, но с психологом это бы прошло гораздо легче.

— Да не было никакой особенной абстиненции. Так, бессонница.

— От кокаина нет выраженной физической зависимости, так что бессонница — основной симптом. У тебя и после приговора еще была бессонница. Через год после отмены!

— По-моему, она у меня была от приговора, а не от отмены кокаина.

— Приговор, конечно, сыграл свою роль. Но и психическая зависимость от кокаина никуда не делась. У тебя кровь носом шла! Это уж точно кокаин, а не приговор.

— Ну, пару раз, — сказал я.

— Зато не спал ты вообще. Так что мы с Литвиновым сначала лечили депрессию, потом кокаиновую зависимость, потом расстройство личности, а потом уже, наконец, занялись психокоррекцией. Я тогда грешным делом спросил Литвинова, не стоит ли отложить лечение депрессии. Пациент в состоянии апатии не будет сопротивляться психокоррекции, ему все безразлично. А значит для нас хлопот меньше. Он ответил замечательно: «А если у пациента сломан позвоночник, ты тоже не будешь его лечить, а сначала сделаешь психокоррекцию, пока не убежал?» Так что мы сначала лечим, а потом все остальное. И весь первый месяц только этим и занимались. Так что было особенно смешно, когда ты начал сдирать катетеры. А теперь всем жалуешься на плохие вены. Знаешь, какая была реакция Литвинова, когда я рассказал ему о том, что ты содрал катетер?

— Вы мне уже рассказывали, Евгений Львович.

— Угу! Литвинов сказал: «О! Анри лучше».

Я прекрасно помнил эту историю. Потом они оба пришли меня увещевать.

— Анри, мы сейчас просто лечим депрессию, ничего больше, — сказал Алексей Тихонович. — Не нужно нам мешать. Все равно сделаем все, что необходимо, а вены запорем. Зачем вам это?

— Не думаю, что на том свете мне понадобятся хорошие вены, — сказал я. — Вряд ли черти будут лечить меня от депрессии.

— Именно, — сказал Ройтман. — Пользуйтесь, пока есть, кому лечить.

— Алексей Тихонович, Евгений Львович, я прошу вас. Мне трудно просить, но я прошу. Не трогайте мою депрессию. Не надо ее лечить. Мне так легче будет умереть. Я с каждым днем все больше хочу жить? Зачем вам это?

— Отличный препарат, — сказал Литвинов.

— Так он и недешевый! — улыбнулся Ройтман.

— За неделю такая положительная динамика! Женя, тогда еще неделю наращиваем дозу, а потом посмотрим. Анри, неприятных ощущений нет? Сухость во рту, сонливость, запоры?

— Сонливость, — сказал я. — Я, наконец, стал спать.

— Ну, вот и прекрасно! — сказал Литвинов.

— Господа, — вздохнул я. — Вы тратите на меня какую-то дорогущую отраву…

— Это не отрава. Препарат называется «тимол». Новейшая разработка, — заметил Ройтман.

— Ну, тимол, — вздохнул я. — Но зачем? Мне жить осталось в лучшем случае полгода.

— Так, еще раз, по пунктам, — сказал Литвинов. — Первое. Мы сделаем все, чтобы этого варварства не случилось. Второе. Здоровый человек лучше переносит стрессы, чем больной.

— Мне не нужно переносить этот стресс, — сказал я. — Мне главное продержаться эти полчаса, а потом уже неважно.

— И третье, — продолжил Литвинов, — здоровому человеку легче продержаться полчаса в условиях сильного стресса.

После этого разговора я временно оставил в покое катетер. Через неделю они уговорили меня пить таблетки.

— Большие дозы вам больше не нужны, — сказал Ройтман. — Это поддерживающая терапия. Хорошо бы было вам гулять не по часу после семи вечера, а по два часа в первой половине дня, на солнышке. Мы с Алексеем Тихоновичем просили для вас разрешение у начальника Центра, но нам отказали: «Почему убийца трехсот человек должен гулять два часа в день, а остальные — по часу?» «Потому что у него депрессия», — сказал Алексей Тихонович. «Тут у каждого второго депрессия!» Они ничего не понимают! Руководить Центром должен психолог, а не тюремщик!

Катетер, между тем, не сняли.

— Он нам еще пригодится, — сказал Литвинов.

Вскоре я понял, что параллельно с лечением депрессии они снимают кокаиновую зависимость. Не понять было трудно. Меня стали часто таскать под биопрограммер, и я все меньше вспоминал о наркотике. Наконец, я поймал себя на том, что вообще не помню, какие от него ощущения.

Я им совершенно сознательно не мешал, но тут, откровенно говоря, испугался.

— Евгений Львович, вы стираете мне память? — прямо спросил я.

— Кокаиновую? Да, стираем. Ничего страшного. Очень избирательно, очень осторожно, очень аккуратно. Убираем некоторые дендритные шипики и обрезаем отдельные дендриты, которые связывают воедино это совершенно не нужный вам контур пряника. Это надо сделать. Иначе никак.

На следующий день он мне принес сборник тестов на интеллект, отпечатанный на бумаге.

— Анри, развлекайтесь и успокойтесь. Все в порядке.

Тесты оказались такими же легкими, как в Сети.

Очередной раунд войны с катетерами настал, когда я понял, что они начали психокоррекцию.

Литвинов, конечно, пришел увещевать меня.

— Анри, мы сейчас ничего страшного не делаем, лечим расстройство личности.

— У меня его нет.

— Оно у вас есть. И не спорьте, пожалуйста. Как вам результаты нашей работы? Депрессия есть?

— Вроде нет.

— Угу! Тоже катетеры сдирали. Кокаина хочется?

— Нет.

— Вы чем-то недовольны?

— Кроме мелких деталей типа несвободы и смертного приговора, все совершенно замечательно. Спасибо.

— Так тогда давайте в качестве благодарности вы будете сотрудничать с нами дальше. Будет еще лучше.

— Расстройство личности — это другое. Это не болезнь. Это даже по медицинской классификации не болезнь. Это уже я… Вы, кстати, подкормили мой нарцисс.

И я отдал ему решенные листочки с тестами на интеллект.

Он взял, посмотрел, усмехнулся.

— Сто пятьдесят набрали?

Я пожал плечами.

— Не считал.

— Не интересно?

— Борюсь с нарциссизмом.

— Без фармакологии и биопрограммера все равно не обойдемся. При этом расстройстве психотерапия неэффективна.

— А вы не предполагаете, что мое представление о себе просто адекватно?

— Дело не только в адекватности, но и в отношении к другим людям, — сказал он, одновременно просматривая листки. — Я это Анастасии Павловне покажу, с вашего позволения. Такое нельзя выбрасывать на помойку!

— Да ладно, я просто хорошо умею решать эти дурацкие задачки — искусство сомнительной полезности.

Он покачал головой.

— Анастасия Павловна верит в такие вещи.

— Ну, тогда мне точно недолго осталось. Она не захочет иметь такого врага.

— Врага не захочет, но это преходяще.

— Я не собираюсь менять сторону баррикад.

— Это от вас не зависит.

Последняя фраза прозвучала страшно.

Я ничего не ответил.

Поэтому продолжил Литвинов.

— Анри, объясните мне логически, как человек с высоким интеллектом, зачем вы сдираете катетеры? Смысл?

— Это вопрос в порядке психотерапии?

— В порядке любопытства.

— Логически не получится. Это как бороться с империей. Понятно, что безнадежно, но надо же что-то делать! Нельзя безропотно покоряться.

— Ясно. Анри, мы стараемся без крайней необходимости в структуру вашей нейронной Сети не вмешиваться. То, что не криминально и не паталогично, не трогаем. Но у нас есть право корректировать то, что мешает процессу психокоррекции. Ваш бессмысленный и беспощадный бунт мешает. Так что еще раз — и мы это отменим на уровне нейронов. Будете беречь свой катетер, как зеницу ока. Холить и лелеять. Просто предупреждаю. Решать вам.

Не то, чтобы я им не поверил. Я поверил, но слишком не хотелось идти у них на поводу. Так что катетера на моей руке не досчитались еще раз. Последний. В тот же день меня положили под биопрограммер, и желание бунтовать подобным образом пропало напрочь. Но вены на правой руке мне запороть успели.

— Анри, вы куда-то улетели, — сказал Ройтман.

И я обнаружил себя на кровати в блоке «Е» Психологического Центра. Напротив меня сидели Ройтман и Камилла. За окном светало.

— Я улетел в воспоминания, — улыбнулся я. — Вспоминал о том, как вы лечили мой нарциссизм.

— Не долечили, — хмыкнула Камилла.

— Так мы же не проходились катком по его личности, госпожа де Вилетт, — заметил Ройтман. — Акцентуация осталась. Но она уже не опасна.

— Кстати, давно хотел спросить, Евгений Львович, зачем же тогда нужен так называемый «полный обыск», если вы лечите? — спросил я. — Это что не наказание?

— Это мера предосторожности. Клиенты у нас не всегда адекватны. Понимаю, с прошлого раза забыть не можешь. Но это совершенно не затем, чтобы вас унизить. Это затем, чтобы защитись вас от самих себя и друг от друга. С гипотетической возможностью побега это тоже мало связано. Если уж ты от нас не убежал, Анри, что о других говорить? Здесь три линии обороны и несколько шлюзов. Если ты окажешься в первом запретном контуре, сразу по тревоге будут заблокированы двери во второй. И их откроет только взвод охраны.

— Больница строгого режима, — усмехнулся я.

Глава 6

— Анри, ценю твой юмор, — сказал Ройтман, — но все устали, больница это или тюрьма. Ты сейчас что больше хочешь: есть или спать?

— Спать.

— Все равно. Здесь сейчас все закрыто, поэтому закажи себе что-нибудь по кольцу в магазине или кафе. Тебе принесут. Завтра, то есть уже сегодня утром, поешь. Завтрак все равно проспишь.

— Как в лучших отелях Версай-нуво, — сказал я. — А завтрак можно проспать?

— Один раз можно. Обед не проспи. Столовая на первом этаже, разберешься. Большая часть меню бесплатно, некоторые вещи можно дополнительно оплатить с кольца. Либо в кредит, либо можешь перекинуть деньги со своего банковского счета, до тысячи гео в месяц, больше нельзя.

— За глаза хватит, — сказал я. — В Чистом у меня в половину меньше выходило.

— Я тоже так думаю, но есть на «А» отдельные личности, которым этого катастрофически мало: в день привыкли по столько тратить.

Пару месяцев назад, когда поступления от продаж «Истории» составили на удивление круглую сумму, я в первый раз в жизни почувствовал себя богатым человеком. Но стать богатым так и не смог, все равно мои траты были жестко ограничены маленьким домом, который я не имел право сменить, и спецификой глухой провинции, где тратить по большому счету не на что.

Так что от умеренного бюджета так и не отвык.

— А после обеда я проведу психологический опрос, — сказал Ройтман. — Ты должен быть в своей комнате.

Я кивнул.

— И еще, — продолжил он. — Здесь есть местная одежда, — он кивнул на шкаф. — В принципе, для тебя это не обязательно, так как ты невиновен по закону, но у тебя же другой нет — так что, если ничего не имеешь против, пользуйся.

— Спасибо, — вполне искренне сказал я.

Переодеться в чистую, хотя и тюремную одежду все-таки приятнее, чем ходить в той, что таскал с утра.

Когда они ушли, я еще смог сделать над собой усилие и залезть под душ. Обстановка ванной комнаты была казенной, но вполне приличной. Белая плитка без взяких украшений, но новая и не разбитая. И вода в душе нормальная: не лед и не кипяток. Главное, я мог ее регулировать сам. В блоке «F» такой роскоши не было — все включали и выключали тюремщики и так, как им хотелось.

Здесь было даже зеркало. Конечно, вделанное в стену и наверняка небьющееся. И высотой в полметра, но на «F» и оно отсутствовало.

— Бывало и похуже, — сказал я своему отражению.

Переоделся в местное белье и заказал в ближайшем магазине какую-то съедобную ерунду: вроде минералку и бутерброды.

И завалился спать. Свет здесь, слава богу, выключался, в отличие от блока «F», зато на улице было уже совсем светло. Уже засыпая, я подумал, что здесь, наверное, инфракрасные видеокамеры, и им, поэтому все равно выключается свет или нет.

Меня разбудило полуденное солнце, бившее в окно. Я подумал, что у решения из соображений гуманизма заменить нормальным окном древние многослойные решетки, есть свои недостатки.

И перевернулся на другой бок.

Не помогло. К тому же я зверски хотел есть.

Завтрак ждал меня на столе, упакованный в бумажный пакет. Минералка и три бутерброда с ветчиной в пластиковой коробочке.

Ничего, жить можно.

Зато в шкафу были неожиданности: ни моей одежды, ни сапог. Зато полный комплект тюремного обмундирования, упакованного в полиэтилен. Синяя хлопчатобумажная куртка с красной светящейся надписью «Е-1» на спине, такие же брюки на резинке и мягкие парусиновые туфли с аналогичной надписью сбоку.

Значит, я спал совершенно без задних ног, если не проснулся, когда уносили мою одежду.

Надо у Ройтмана спросить, какой рациональный смысл в светящихся наспинных надписях, если это не наказание. Он, конечно, что-нибудь придумает. Например, что смысл в том, чтобы помочь «клиентам» даже не думать о несанкционированном оставлении сего места с целью уклонения от психокоррекции, потому как уклоняться от психокоррекции нехорошо.

Одежда все равно с секретом и передает сигнал на сервер Центра, также как кольцо и браслет. Я почти девять лет проходил почти в такой же, только темно фиолетовой и с надписью «F-5», так что хорошо знаю все ее тайные свойства. Желающему сбежать надо не только выбросить местное кольцо, неведомым способом распилить браслет, но и раздеться догола. Или договориться с кем-нибудь из персонала о незаконной выдаче нормальной одежды и нормального устройства связи. Теоретически возможно, но на практике получается, что куда менее хлопотно досидеть срок, тем более, когда он меньше года.

Евгений Львович положительно меня баловал. По сравнению с «F-5», здесь следовала поблажка за поблажкой. Например, в прошлый раз переодеваться в тюремную одежду меня заставили прямо в комнате для полного обыска. И в присутствии нескольких человек.

Или это либерализация от Хазаровского? Или специфика легкого блока «Е-1»?

Все равно не верилось, что на «F-5» сейчас такой же курорт.

На стене над кроватью небольшой экранчик, как у планшета. Сейчас он темный. Но если Ройтман надумает меня лечить, там высветится план психокоррекции. Старая штука, на «F» уже была. И у меня там два года горела красная надпись: «Глубокая коррекция». Первый этап, второй этап, третий этап… Ее еще несколько раз откладывали. Нет, лучше не вспоминать. Это слишком.

Я надел парусиновые туфли — не босиком же ходить.

И куртку с надписью. Все-таки на улице еще прохладно.

И пошел гулять по корпусу.

Воспоминания ждали меня на каждом шагу. Планировка блока такая же, как на «F-5», двери камер такие же, только синие. На первый этаж, правда, лифт. На «F-5» — лестница. Хотя сейчас, может быть, тоже лифт сделали.

А за стеной, где лифт, если я что-то понимаю в планировке этого заведения, — блок «F».

Там меня шесть лет водили по такому же коридору в ножных браслетах, наручниках, застегнутых за спиной, и под конвоем из шести человек. Казалось бы, что страшного? Вполне мирный коридор: чисто, плитка на полу, синие стены, двери с литерами и номерами, но я словно чувствовал наручники на руках, сложенных за спиной и слышал короткие команды конвоя: «Стоять! К стене!»

Я спустился на лифте на первый этаж. Холл с диваном и креслами. Прямо напротив лифта — прозрачные двери столовой. Сейчас закрыты. Направо — дверь во двор. Активная.

Тот факт, что в блоке «F» тоже есть столовая стал мне известен за пару лет до освобождения, когда меня перевели в другую часть блока под названием «F+» и разрешили ходить без конвоя. Конечно, до этого меня тоже водили на прогулку мимо прозрачных дверей, но что за ними, я не знал, а еду приносили в камеру.

Я вышел на воздух в совершенно невменяемом состоянии.

Прогулочный двор площадью метров сорок был залит солнцем. В углу у стены цвела форзиция и несколько крокусов. На «F» был такой же двор, только меньше и без форзиции. И солнца я почти не видел. Гулять выводили во второй половине дня, когда оно сюда не попадало, так что там царила вечная тень.

Я прислонился к стене и попытался взять себя в руки. «Это просто двор, просто стена, просто форзиция», — заставлял себя думать я.

Но ничего не помогало, было откровенно хреново. Уж не знаю, какой биохимический процесс эта картинка запускала у меня в голове, но бороться с этим я не мог.

Ожило кольцо.

— Анри, с тобой все в порядке? — спросил Ройтман.

— Все совершенно замечательно, — сказал я.

— Не ври мне, пожалуйста, у тебя адреналин скачет.

— Внутреннее кольцо тоже мониторит гормональный фон?

— Ну, естественно.

— Правда, ничего. Просто, очень похоже на блок «F».

— Понятно. Ты где?

— Гуляю.

— Хорошо. Через полчаса обед, сходи поешь, успокойся немножко, и к двум в своей комнате. Договорились?

— Да, конечно.

Столовая имела вид менее казенный, чем на «F», даже какие-то абстрактные мозаичные панно на стенах, тоже синего оттенка. Зато базовое меню совпадало полностью. Я помнил эти котлеты, макароны, рис. Я помнил их вкус, точнее отсутствие вкуса. Я помнил процесс еды как медицинскую процедуру, не приносящую удовольствия. И так девять с половиной лет.

Интересно, здесь действительно готовят еду по какому-то особому рецепту или все это чистая психология, и если те же котлеты вынести на свободу у них будет вкус?

Я старательно набрал только то, что было за дополнительные деньги, благо с этим проблем не было. В результате мой обед состоял из блинов с провернутым мясом, взбитой сметаны, джема и кофе. Это помогло, но не столь радикально. Комок в горло все равно не лез. Медицинская процедура! Чтобы не умереть с голоду.

В столовой был, кажется, какой-то народ, но я воспринимал его где-то на периферии сознания, как под БП. И был рад, что и ко мне никто не полез общаться.

В два я дисциплинированно сидел на кровати в своей камере и ждал Ройтмана.

— Анри, очень плохо? — с порога спросил он.

— Да, — честно сказал я.

— Ну, ничего. Сейчас посмотрим, возможно, вечером домой поедешь. Я не обнадеживаю, но, по моему опыту, по тому, как ты себя ведешь, как на все реагируешь, процентов восемьдесят ничего делать не надо.

— Домой это в Чистое? — спросил я.

— Ты сегодня новости смотрел?

— Нет. Я как-то даже забыл об этом.

— Тебя Чистое не хочет обратно принимать.

— Ну, я же не виноват! Им об этом сказали?

— Сказали. Но они считают, что убийца приезжал к тебе и не хотят больше рисковать.

— Понятно. Значит в Лагранж?

Я одновременно жутко обрадовался и расстроился потому, что не закончу свою северную ботанику.

— Хорошо бы в Лагранж, — сказал Ройтман. — По крайней мере, ты не сможешь больше заниматься своей экстремальной флорой там, где водится экстремальная фауна. Там же никто из местных из дома без оружия не выходит. А ты по сопкам гулял за цветочками, без ножа даже!

— Я не имею права носить оружие, — заметил я.

— Ну, хоть бы сопровождающего брал! Не нищий.

— Это преувеличение. Да спокойно там все. Кстати, а может быть, Машу и не человек вовсе… она за мной тоже без оружия бегала.

— Может быть. Я не знаю результатов экспертизы. Но в любом случае для Лагранжа должно быть специальное разрешение императора, тебя же Народное Собрание в Чистое отправило. Так что только император может изменить ситуацию.

— Вы Хазаровскому напишите?

— Я, конечно, напишу, но говорить об этом рано. Может быть, тебе еще у нас придется погостить пару недель. Так что все ложись и расслабься. Аппаратура у меня не такая модерновая, как у Даурова, так что полного отсутствия неприятных ощущений не гарантирую, но, с другой стороны, я и восьмерку выставлять не собираюсь.

— Кольцо снимать?

— Нет, оно просто будет работать в другом режиме, — сказал Ройтман.

И Сеть пропала. И в меню пропала комната вместе с дверью, шкафом, холодильником, душем и кондиционером, и пропала само меню. Словно кольцо отключили совсем.

Зато у меня резко закружилась голова.

— Это и есть блокировка кольца? — спросил я.

— Угу! Анри, ложись. Упадешь сейчас.

Я лег, и Ройтман начал задавать вопросы.

Одиннадцать лет назад я впервые испытал на своей шкуре, что есть психологический опрос. Я тогда не понимал, чем это вообще от допроса отличается. Ройтман с Литвиновым затащили меня под БП так же, как сегодня, на следующий день, после того, как меня привезли в Центр.

И начали спрашивать какую-то хренотень. Тогда я именно так и воспринял. Зачем им вместо фактов знать, что я об этом думаю да как я это оцениваю и считаю ли, что можно умереть за идею. А убить за идею можно? По-моему, тогда я считал, что за идею можно все. «Плохо, конечно, — сказал тогда Литвинов. — Но не безнадежно. Совсем не безнадежно».

На этот раз вопросы были не менее философские. Зачем я тянул время? Как оцениваю свой поступок? Сообщил бы я немедленно, если бы знал точное место и дату теракта? Считаю ли я своими членов РАТ? Надо ли их спасать прежде других?

Кажется, ничего нового я не сказал.

Но теперь это не казалось мне хренотенью. Напротив, я очень хорошо понимал, что для чего нужно и зачем. Например, совершенно четко отследил, когда Ройтман начал проверять меня на депрессию. Даже вспомнил название теста. Похоже, по психологии мне тоже пора присваивать квалификационную категорию.

— Замечательно, — сказал Ройтман, когда я пришел в себя. — Даже депрессии нет.

Честно говоря, с этим я готов был поспорить.

— Нет, — повторил Ройтман. — Депрессия — затяжное состояние. У тебя просто спад настроения. Почему понятно. За три дня пройдет. Само. Особенно дома. Даже лекарствами пичкать не буду.

— Так домой?

— Анри, давай я тебя не буду радовать раньше времени. К вечеру будет ПЗ, я тебе его скину.

ПЗ пришло часов в шесть. Я сходил на полдник и гулял между крокусами и форзицией в погруженном в тень дворе. Кажется, я уже спокойнее воспринимал обстановку.

В ПЗ я пропустил наукообразное начало с графиками, схемами и таблицами и сразу заглянул в раздел «выводы, рекомендации, схема лечения». Вывод собственно был один: «Необходимости в психокоррекции нет».

Кольцо ожило, и я услышал веселый голос Ройтмана.

— Прыгаешь? — спросил Евгений Львович.

— Почти.

— Честно говоря, в какой-то момент я опасался, что статистику ты нам все-таки испортил. Но нет. Все нормально. Никаких скидок тебе не делал. Так и есть.

— Как Дауров? Не пойдет с этим в суд?

— С отрицательным ПЗ? Да что он сумасшедший? С этим не в суд, с этим извиняться надо. Я Хазаровскому написал, но он вряд ли быстро решит. В лучшем случае завтра. Так что еще ночь у нас переночуешь. Просто не накручивай себя. Анри, это не блок «F». И казнить тебя никто не собирается.

— Мне уже лучше, — сказал я.

— Ну, и хорошо. Одежду твою постирали, так что можешь переодеться в свое, если тебя очень достает местная мода. Только сапоги нельзя. Там металлический супинатор. Я, конечно, не думаю, что ты сделаешь из него заточку. Но кто-то может украсть и сделать.

— На «Е»? Кто здесь сейчас? Чиновники-взяточники?

— В основном, да, так что вряд ли, конечно. Но нам так спокойнее. Заговорщики еще есть из тех, что вывел на чистую воду Артур с Нагорным. Не основная когорта, конечно. Мелкие пособники. Не познакомились?

— Не стремился. Вряд ли мы найдем общий язык. Слишком разные взгляды.

— Зато возможна увлекательная политическая дискуссия.

— Если делать нечего. Все равно все останутся при своем мнении.

— Главное, чтобы до драки не дошло.

— Ну, да! В древнем английском парламенте расстояние между креслами правых и левых равнялось удвоенной длине шпаги. Чтобы не достали.

— Зачит, не зря сапоги отобрали. В общем, Даурову я ПЗ послал. Так что извиниться он обязан. Скорее всего, для этого вызовет тебя к себе. И будет пытаться уговорить на сотрудничество. Анри, будь человеком, согласись, а? Ну, сам же понимаешь, что это необходимо. С точки зрения закона тебя упрекнуть не в чем, и корректировать нечего. Но с точки зрения морали… Это все некриминальные особенности личности: гордость, уязвленное самолюбие, недоверие к СБК. Не можем корректировать. Не обязан ты СБК доверять. Но посмотри просто рационально. Подумай, чего ты на самом деле хочешь и как этого достичь.

Я покачал головой.

— У меня тоже есть моральные табу, Евгений Львович. Шпионом не был. Друзей не предавал. И не предам, даже если больше не с ними.

Дауров передо мной так и не извинился, только вывесили скупые извинения на портале СБК. К себе не вызывал, видимо, уверившись в бесполезности этого мероприятия.

Зато на следующий день, тоже часов в шесть, ко мне явился сияющий Ройтман.

Вежливо явился, позвонив в дверь. Меня выдрессировали за годы в Центре вставать навстречу психологам, и я встал.

— Анри, садись, — весело сказал он, — я только что от Хазаровского.

И, в общем-то, хорошо, что я сел.

Решение императора было совсем не тем, на которое я рассчитывал.

Глава 7

— Анри, то, что я скажу, тебе точно не понравится, — продолжил Ройтман, — но, на самом деле, это просто замечательно.

Я насторожился.

— Ты едешь на остров Сосновый, — закончил он.

Понятно. Реабилитационный Центр.

— Ваша идея? — угрюмо спросил я.

— Да. И очень хорошо, что Леонид Аркадьевич согласился.

— На сколько?

— Теоретически десять лет. Но Народное Собрание в любой момент может заменить ссылкой.

— Там сроков таких нет, — вздохнул я.

— Думаю, что и не будет. Три максимум.

— Евгений Львович, вы думаете, я вам спасибо скажу?

— Нет, я думаю, что ты меня проклянешь. А спасибо скажешь года через три, когда поймешь, насколько это для тебя полезно. Так что звони Артуру, если хочешь, чтобы он тебя проводил. Выезжаем завтра в десять. Пусть подходит на охрану.

С воздуха Реабилитационный Центр на острове Сосновый выглядел как поселок для бедных. Россыпь маленьких деревянных домиков, окруженных лесом.

— Гораздо ближе, чем до Чистого, — заметил Артур.

— И теплее, — сказал Ройтман.

И светлее, подумал я, глядя на искрящуюся на солнце гладь озера, похожую на стальное зеркало.

— Правда, тюрьма, — заключил вслух.

— Анри, не передергивай, — сказал Ройтман. — Ну, какая тюрьма!

Мы приземлились на стоянке минипланов. Машины присутствовали в больших количествах, чем в Чистом, и были приличнее. Стоянку окружала живая изгородь из можжевельника. Откуда-то оттуда из-за можжевельников появился парень моего возраста и направился к нам. Я рассмотрел его, когда он подошел поближе. Чуть ниже меня и уже в плечах, карие глаза, темные волосы. Чем-то похож на Ройтмана. Взглядом что ли?

Именно к Ройтману он сначала и обратился:

— Здравствуйте, Евгений Львович.

— Привет, Дима, — улыбнулся Ройтман и они пожали друг другу руки.

— Если не ошибаюсь, Артур Вальдо? — спросил он моего сына. — Дмитрий.

И состоялось второе рукопожатие.

— Анри Вальдо? — обратился он ко мне.

Я кивнул.

— Дмитрий Кастальский. Я ваш реабилитационный психолог.

И протянул мне руку.

Я был в некотором шоке, но неуверенно пожал ее.

— Простите, господин Кастальский, правильно ли я понимаю, что уходить отсюда нельзя? Извините за глупый вопрос, но рукопожатие предполагает равенство и потому несколько дезориентирует.

— Можно «Дмитрий», — сказал Кастальский. — И более того, лучше «Дмитрий». Вопрос не глупый, а совершенно уместный. Уходить нельзя первые две недели. Потом, если все будет нормально, можно. Но ночевать здесь. Евгений Львович пытался нас уговорить, сразу разрешить вам покидать остров, но у нас свои правила. И нам надо на вас посмотреть, и вам привыкнуть к нашим порядкам. Пойдемте, я покажу вам Центр.

Мощеная плиткой дорожка вела со стоянки минипланов через просвет в живой изгороди с круглыми фонарями по левую и правую руку. Напоминало посткоррекционку в ПЦ.

— Как первое впечатление от Центра? — спросил Дмитрий.

— Вид вполне санаторный, — сказал я.

— Мне больше нравится сравнение с университетом, — заметил Кастальский, — все-таки большинство реабилитантов учатся. Можно, и работать. На материке, конечно. Здесь недалеко несколько поселков и городков: 10–15 минут лета. Но я считаю, что если нет крайней необходимости, лучше учиться. По крайней мере, в начале курса. Чтобы начать новую жизнь с более высокой позиции, чем та, с которой вы слетели перед ПЦ. Вы же Университет Версай-нуво не окончили, так?

— Вылетел со второго курса.

— Как насчет того, чтобы окончить?

— Я подумаю. А меня примут обратно?

— После «Истории»? Вы еще сомневаетесь? Только Версай-нуво не обещаю. Все-таки смотреть лекции по дальней связи — это слишком дорого. Программа реабилитации неплохо финансируется, но не настолько роскошно. Университет Кириополя — участник программы реабилитации. К нам от них профессора приезжают экзамены принимать. И мы отпустим, если надо будет что-то досдать, но не в начале курса, конечно. Только начинать придется все сначала, восстановиться не удастся.

— Мне и в Версай-нуво не восстановиться, двадцать лет прошло.

— Ну, тем более. Значит, все равно.

— Как сказать…

— В Версай-нуво можно заказать курсы. Они вышлют. Правда, смотреть в записи. И вопросы преподавателю можно задать только по переписке с отсроченным ответом. Если хотите, это можно устроить. Но, на мой взгляд, качество такого образования хуже.

— Университет Версай-нуво тоже участвует в программе реабилитации?

— Конечно. Еще один момент. Мы работаем с группами по четыре человека. Подбираем реабилитантов примерно одного уровня образования, психологически совместимых друг с другом и со схожими целями. Общие беседы два раза в неделю. Присутствие обязательно. Евгений Львович ваше дело прислал еще вчера, так что я его изучил, но пока бегло. У меня для вас два варианта: две группы, которые вам возможно подойдут. Вечером побеседуем подробнее, набросаем план курса реабилитации, и будет видно, в какую лучше. Надо, чтобы люди были примерно в одной весовой категории. С вами трудно играть в одной весовой категории, но мы постарались.

— А они здесь за что? — спросил я.

— Я не имею права рассказывать. Захотят — сами расскажут. Но у нас все, начиная с «С4».

— «Убийство при отягчающих обстоятельствах», — подсказал Артур.

— Знаю, — сказал я.

— Так что ничего хорошего там не было, — заключил Дмитрий.

В лесу по обе стороны дорожки еще лежал снег, а рядом с нами, на проталинах уже пробивалась весенняя трава, сквозь ветви сосен светило солнце, золотя стволы, пахло хвоей, и я почти успокоился, несмотря на обещание специфической компании. Ну, «С4», а у меня «F5».

— «F» много? — спросил я.

— «F» всегда немного. В вашей группе не будет.

Вдали показались маленькие деревянные домики поселка.

— Я покажу магазин, — сказал Дмитрий. — Заодно купите что-нибудь, у вас дома ничего нет.

И это «дома» не звучало насмешкой.

— Здесь есть столовая, — продолжил Кастальский, — но лучше, если реабилитант готовит у себя и привыкает к самостоятельности. Вся техника в вашем домике есть. Обстановка максимально приближена к жизни на свободе. А столовая — это клуб. Приходите общаться.

Магазин оказался таким же обшитым сайдингом деревянным домиком. Точнее сайдинг изображал дерево. Но я бы не удивился и использованию настоящего дерева: леса здесь много. По крайней мере, колонны крыльца явно деревянные.

Ассортимент был составлен под лозунгом: здоровая пища, но ничего лишнего. Несколько видов овощей, яблоки, чай, кофе, хлеб, сыр средней паршивости, несколько блюд из курицы. И даже просто разделанное куриное мясо для особых фанатов кулинарного искусства.

— Жены персонала покупают? — спросил я.

— Свежее мясо? Не только. Например, у нас есть один бывший ресторатор. Очень не хочет забыть свое призвание и надеется снова открыть кафе или хотя бы наняться куда-нибудь поваром. За что он здесь не скажу, у него спрашивайте.

— Я в неравном положении, — заметил я, набирая овощей и полуфабрикатов. — Все знают, за что.

— Что поделаешь, — пожал плечами Дмитрий.

От содержимого магазина в Чистом, местный набор отличался только полным отсутствием спиртного.

— Сухой закон, конечно? — на всякий случай спросил я.

— Конечно, — кивнул Кастальский. — Более того, мсье Вальдо, когда вам будет можно ездить на материк, там есть естественно вино в магазинах, но для вас все равно сухой закон.

— Понятно, — сказал я. — Да я равнодушен.

— Ну и хорошо.

Расплачиваясь у кассы, я заметил, что денег у меня на счету со вчерашнего дня стало на пятьсот гео больше. Сумма была странной, слишком маленькой для очередной порции гонорара за «Историю». И я посмотрел источник платежа: «Управление Реабилитационных центров Кратоса, стипендия».

— Дмитрий, а что за пятьсот гео?

— Сегодня пришли?

— Да, от Управления реабилитационных центров.

— Стипендия реабилитанта, очевидно. Она небольшая, но и цены здесь невысокие. Если не роскошествовать на месяц вполне хватит.

— Ее что всем платят?

— Всем, кто не бездельничает и ответственно выполняет реабилитационную программу. Будете бездельничать — останетесь без стипендии.

— А у меня гонорары есть.

— Будете бездельничать — ограничим доступ к счету сверх месячного минимума. Но я думаю, что это не ваша проблема, Анри. Просто объясняю на всякий случай.

Цены действительно были не высокими: три здоровых пакета с едой обошлись в пятьдесят гео. Я этого за неделю не съем. Таскаться с грузом по поселку не хотелось, и я оставил их у кассы рядом с десятком таких же.

— Когда здесь доставка? — спросил Дмитрия.

— К двум часам развезут, не беспокойтесь.

Мы вышли из магазина. Вскоре дорожка разветвилась на две, и мы свернули налево в лес, на ту, что поуже и поизвилистей.

— Мы сюда ненадолго, — сказал Дмитрий. — Думаю, Анри, если вам и придется здесь ходить то только для того, чтобы навестить кого-то из друзей.

— Что там?

— У нас есть небольшое коррекционное отделение.

Коррекционное отделение представляло собой цилиндрическое здание, облицованное полупрозрачными коричневыми панелями. За стеной угадывались перекрытия этажей, двери кабинетов и растения в кадках.

Мы поднялись по полукруглым ступеням, и стеклянные двери разъехались перед нами. В холле у входа стоял диван и имелась небольшая оранжерея.

— Давайте присядем, надо немного поговорить, — сказал Кастальский.

Мы сели на диван.

— Легко сюда загреметь? — спросил я.

— Не очень, — сказал Дмитрий. — Но возможно. Если у кого-то из наших подопечных явные проблемы с реабилитацией, мы обычно назначаем несколько посещений коррекционного психолога. Амбулаторно. Приходите сюда, но живете по-прежнему в поселке Центра. В стационар только если проблемы очень серьезные. И не больше, чем на месяц. Режим как в Открытом Центре: большой прогулочный парк, правда, отделенный от остальной территории, кольца у вас, свидания не ограничены, на выходные — домой, то есть в свой домик в поселке. Человек же не виноват, что у него не получается: психологи Закрытого Центра не доработали. Кстати, если месяц коррекции в стационаре радикально не меняет ситуацию, мы собираем консилиум и решаем вопрос о возвращении в Психологический Центр.

— Жестоко, — заметил я.

— Это очень редко бывает. С бывшими пациентами Евгения Львовича ни разу не случалось. Но лучше, если от нас человек вернется в ПЦ, чем выйдет на свободу, натворит что-то непоправимое, и вернется в Центр по приговору суда.

— Мне Евгений Львович говорил, что в Центр обычно не возвращаются, — сказал Артур.

— Поэтому и не возвращаются, — улыбнулся Дмитрий. — Мы отлавливаем проблемы раньше.

Мы вышли из коррекционного корпуса, повернули налево, и вскоре снова оказались на широкой дорожке к поселку.

Было хорошо видно, что домики разные: и отдельно стоящие, и сдвоенные, и строенные и даже по четыре в ряд, но всякий раз с отдельными входами.

— Анри, вы как предпочитаете: уединение или общество?

— Уединение, — сказал я.

— Честно говоря, не ожидал, — улыбнулся Дмитрий. — Но ничего, у вас будет возможность передумать. Тогда сюда.

И он кивнул в сторону домика, стоявшего отдельно и на отшибе, возле самой кромки леса.

Домик был очень узкий, крыльцо буквально метра три, но обладал мансардой, куда вела винтовая лестница. Рядом с ней и частично под ней имелась микроскопическая прихожая: только снять куртку и обувь. Что я и сделал. И мы открыли дверь на первый этаж. Он состоял из кухни-столовой: действительно вся бытовая техника: кузинер, холодильник, посудомойка. Небольшой столик со стульями и маленький диванчик.

— Диван раскладывается, — сказал Дмитрий, — так что если к вам приедет гость навестить, он сможет здесь остановиться. Если гостей будет несколько — тоже не проблема, у нас есть гостевой дом. Я покажу.

Здесь же, на первом этаже располагался душ и туалет. А в мансарде — шкаф и единственная кровать, правда шире, чем в ПЦ, но явно не для двоих. Потолок еще ниже, чем в Чистом, не только можно без усилий достать ладонью, но и двускатная крыша нависает на кроватью, так, что нужно наклонять голову, чтобы подойти. Но зато большое трехстворчатое окно в сторону крыльца, и вдалеке видны корабельные сосны. Небо светло-голубое, как сильно разбавленная акварель, и низкое солнце над кронами.

— Оставляйте вещи, Анри, и ловите ключ.

Я поставил сумку возле шкафа, и на кольцо мне упал входной код.

— Когда мне можно будет здесь находиться? — спросил я.

— Нравится? — без тени иронии спросил Дмитрий.

— Тесновато, но скорее да.

— Находиться здесь можно всегда. На ближайшие годы — это ваш дом. У вас будут некоторые обязанности по реабилитационной программе, но в остальное время, сколько угодно. Это не ПЦ. Это почти свобода.

— Почти… — заметил я.

— Сфера свободы будет постепенно расширяться. Это вы после ссылки так воспринимаете. После ПЦ народ летает.

— Охотно верю, — вздохнул я.

Он кивнул.

— Пойдемте, я покажу вам учебный центр и столовую. Кстати пообедаем. Пока в столовой, но не привыкайте.

Учебный корпус мало отличался по архитектуре от коррекционного отделения, но смотрелся оптимистичнее: вместо коричневых панелей — полупрозрачные зеркальные, что отражают на верхних этажах небо и облака, а на нижних сосны и снег.

Мы поднялись на второй этаж в класс Кастальского. Маленький, метров десять квадратных. Зато большой экран почти во всю стену, окно с пола до потолка с видом на сосны, простой стол, обитые черной тканью стулья.

— Вот здесь мы и беседуем, — сказал Дмитрий. — Скорее всего, я вас буду приглашать в понедельник и четверг в пять часов вечера. Может быть, по вторникам и пятницам. Точно решим сегодня вечером.

— А как это происходит? — спросил я.

— Пьем чай или кофе, обсуждаем наши планы и степень их осуществления. Сначала вы просто познакомитесь. Я не призываю вас открывать перед вашими коллегами по группе все ваши планы, но хотя бы часть ближайших целей — очень желательно, это отличный стимул.

— А курс «Мирное разрешение конфликтов у вас есть?» — спросил я.

— Есть, конечно. Хотите записаться?

— Не знаю, просто Артур его проходил.

— После ОПЦ? У нас своя специфика и курс более серьезный, но мне не кажется, что несдержанность — основная ваша проблема, мсье Вальдо. Евгений Львович, вы рекомендуете это курс Анри?

— Да пусть пройдет, — сказал Ройтман. — С вспыльчивостью тоже были проблемы, не самые большие, но мы с этим работали.

— Значит надо пройти, — заключил Дмитрий.

— Кто меня за язык тянул! — усмехнулся я. — Просто здесь обстановка такая мирная, что сам бог велел читать этот курс.

— Угу! Мы и читаем.

Мы вышли из учебного центра, миновали еще одно здание с похожей архитектурой, оказавшееся гостевым домом и свернули еще на одну лесную дорожку, которая вела к столовой, такой же полукруглой, но поменьше: всего два этажа.

— Еще метрах в пятидесяти есть медицинский корпус, — сказал Дмитрий. — Дальше по этой же дорожке. Думаю, найдете, в случае необходимости. Ловите, кстати план РЦ.

И мне на кольцо упал файл с планом.

— А сейчас обедать, — продолжил Кастальский.

Мы вошли в зал, больше всего напоминавший среднее кафе: мозаичные пейзажи на стенах, высокие окна от пола до потолка и даже скатерти на столах. Приличнее, чем в ПЦ.

Набрали еды и сели за столик.

— Сегодня мы начнем составлять план реабилитационного курса, — сказал Дмитрий. — Точнее составлять будете вы, а я только консультировать. Но есть моменты, которые надо учитывать обязательно. Все наши подопечные совершили что-то непоправимое. Поправить можно почти все: украденное отдать, сожженное и разрушенное отстроить, долги отработать, оплатить лечение пострадавшему. Только мертвых не воскресишь. Это город убийц, Анри. Если жертвы наших реабилитантов перезахоронить сюда — кладбище займет весь остров.

— Сколько здесь человек?

— Около двухсот.

— Значит, мои мертвецы займут пол-острова.

— Скромничаете, Анри. Две трети.

Я вздохнул.

— Анри, с этим ничего не поделаешь. И ваша смерть ничего не исправит. Вариант «пойду повешусь» — это тоже не вариант. Единственное, что вы действительно можете сделать — это расплатиться по гражданским искам. Неадекватная замена, но хоть что-то. И это сделать надо.

— Не могу, — сказал я. — У меня исков на миллиард гео.

— Можете. Анри, у меня три группы реабилитантов, и вы уже заплатили больше всех вместе взятых.

— За меня Хазаровский платил.

— Это неважно. Неважно, добьетесь вы прощения какой-то части долга, кто-то возьмется за вас платить, например, из благодарности, или вы расплатитесь сами. Любой вариант приемлем, если он законен.

— Хазаровский заплатил десять миллионов. В процентном отношении это пшик. Один процент! На большее его не хватило. Ну, что ж, значит, именно во столько он и оценивает свою жизнь.

— Анри, это дурно смотрится, — заметил Ройтман. — Он вообще не обязан.

— Ну, конечно! Мог вообще не общаться и не разговаривать. А он, рискуя своей репутацией, позволил мне быть рядом и великодушно дал себя спасти. Спасибо!

— Анри! Ну, что по кругу? Начнем все сначала? — спросил Евгений Львович. — Ты, прежде всего себя спасал. А уж его — так получилось.

— По-моему, Хазаровский безупречен, — сказал Дмитрий. — Я его слушаю, смотрю его интервью, его выступления и наслаждаюсь. Правильный язык, образование, ум, стиль, сдержанность, искренность, интеллигентность. Говорит, взвешивая каждое слово, и при этом не льстит ни себе, ни собеседнику. Анри! Ну, заслушаешься. Оторваться невозможно.

— Он безупречен только на публику, — сказал я. — При личном общении всплывают несколько иные черты. Может быть, я не столь компетентен в этом предмете, но вот рядом Артур сидит, который общался с ним гораздо больше.

— Подписываюсь под каждым словом, — сказал Артур. — Еще как всплывают. Факт.

— И какие? — спросил Дмитрий.

— Леонид Аркадьевич холоден, расчетлив, эгоистичен и всегда блюдет только свои интересы, — сказал я. — Даже если тот, с кем его интересы пересеклись, не враг ему, а напротив поддерживал его, не прося никакой благодарности, даже если он за него боролся — Хазаровский плюнет и переступит. Я спас ему жизнь, а он отправил меня в ссылку, чтобы не ссориться с Народным Собранием, а потом сюда, к восторгу Евгения Львовича. Мы были с ним в одной лодке, точнее в одном гравиплане, я спас и его, и себя. И он вернулся на свой Олимп, а я в свой Аид.

— Анри, еще немного и тебя отправят в коррекционный корпус сразу, после этого обеда, и тогда позор на мою седую голову, — вздохнул Ройтман.

— Не вижу оснований, — сказал Дмитрий. — Нам сейчас нужно обсуждать не мнение господина Вальдо об императоре, а как господину Вальдо расплатиться по гражданским искам. А Леониду Аркадьевичу надо сказать «спасибо». В любом случае!

— Спасибо! Я уже сказал. Я действительно благодарен. Без него бы и этого не было.

С обедом было покончено, солнце за окном клонилось к вершинам сосен, и мы встали из-за стола.

— Анри, сегодня к семи приходите в мою аудиторию в учебном центре. Нам надо обсудить наши планы. Будет хорошо, если вы заранее их обдумаете.

И он протянул мне руку для рукопожатия.

— До вечера.

— Господин Кастальский, а вас не передергивает каждый раз? — спросил я. — Вы всем убийцам пожимаете руки?

— Только тем, с кем лично знаком, — сказал он. — Нет, не передергивает.

И рукопожатие состоялось.

— Привыкли, господин Кастальский? — поинтересовался я.

— Анри, во-первых, давайте не так официально. В ответ на «господина Кастальского» я буду вынужден называть вас «господин Вальдо», а это, поверьте мне, повредит делу. А, во-вторых, мне очевидно предстоит интересная работа. Вы представляете собой замечательный материал для психолога. Как вам удается так виртуозно сочетать обиду на императора с благодарностью и восхищением им, а презрение к себе с непомерной гордыней?

Ройтман хмыкнул и заулыбался.

— Нарциссизм недолечили, Евгений Львович? — спросил я.

— Не ставили целью долечить, — заметил он. — Так гораздо интереснее.

— Не хотите прочитать господину Кастальскому лекцию по вальдологии? А то он, по-моему, растерялся.

— Ты меня недооцениваешь, Анри, — сказал Ройтман. — Я ему скинул полный учебный курс вместе с твоим делом. Дима его, кажется, еще не изучил досконально, но, видимо, просмотрел. Судя по тому, что не делает явных ляпов.

— Ну, тогда мне остается только смириться и покориться судьбе, — хмыкнул я.

Глава 8

Мы попрощались с Дмитрием, и я отправился на стоянку гравипланов провожать Ройтмана и Артура. До семи еще оставалось часа два.

— Навещай меня иногда, — попросил я сына. — Ну, удачи!

— Тебе она тоже не помешает, отец.

И мы обнялись.

Миниплан принял их и унес в сумеречное небо, а я сел на лавочку, честно намереваясь «обдумать планы». Вся обстановка до боли напоминала такое же прощание в Чистом. Только тогда было лето, и еще не отгорел северный закат.

В сумерках вспыхнули круглые фонари, зажигая искрами подтаявший снег. Пахло хвоей и свежей землей. И думать не хотелось ни о чем. Просто сидеть и смотреть на фонари, снег, пробивающуюся сквозь него первую траву, сосны и темнеющее небо.

Все-таки не четыре стены, не прогулки во дворе, куда не проникает солнце. Все-таки почти свобода. Только решают всякий раз за меня. И что толку от моих планов?

Они давно обдуманы, я бы хотел продолжить то, что начал. Народное собрание, история Тессы, моя северная ботаника. От последней меня, правда, оторвали и вряд ли позволят вернуться. Здесь флора другая: гораздо южнее и почти нет аборигенной. Но с другой стороны не было ли это мое занятие во многом позой?

Стоит ли оканчивать Кириопольский университет? Сомневаюсь. Не перерос ли я его? С другой стороны, системное образование всегда лучше разрозненного. А самоучка — почти всегда дилетант. Так что, наверное, да.

Гражданские иски? Идея расплатиться по искам всегда казалась мне малореалистичной. Половину гонораров с меня вычитают, за полгода после выхода «Истории Тессы» получилось пятьсот тысяч, что, конечно, очень много для писателя. Но для того, чтобы рассчитаться такими темпами мне понадобится две тысячи лет. Я, конечно, надеюсь прожить подольше, но не настолько. Куда реалистичнее расплатиться с ПЦ. Там осталось полтора миллиона. Расплачусь. С ПЦ, но не с гражданскими исками.

От входа на стоянку послышались шаги. Я обернулся. Ко мне приближался парень лет тридцати в черной зимней куртке с мехом и черных брюках. Без шапки. Я, впрочем, тоже. Тепло. Формы здесь нет ни для заключенных, ни для персонала. Так что не угадаешь, кто перед тобой, и надо ли вставать. А надо ли здесь вообще вставать перед сотрудниками? Кастальский не просветил. Судя по рукопожатию, видимо, нет. С другой стороны, почему нет? Долг вежливости.

Я, на всякий случай встал.

— Добрый вечер, — сказал я.

Парень улыбнулся мне.

— Добрый вечер! Я вас раньше не видел. Новенький?

— Сегодня приехал.

— Понятно.

И он протянул мне руку.

— Михаил.

— Очень приятно, — сказал я. — Анри Вальдо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Тот самый?

— Конечно. Вы психолог, Михаил?

Он рассмеялся.

— Боже упаси!

— Сотрудник?

— Да нет. Такой же, как и вы. Реабилитант.

Я пожал ему руку.

— Вы не торопитесь, Михаил?

— Нет.

— Тогда присядем?

— Хорошо.

И мы сели на лавочку.

— Давно здесь? — спросил я.

— Второй год.

— Солидно. Значит, все знаете.

— Многое. А вам сколько влепили?

— Десять.

— Месяцев?

— Лет.

— Ни хрена себе!

— Строго говоря, девять с половиной. Полгода я провел в ссылке, в деревне Чистое. Насколько я понимаю, это засчитывается. И в ПЦ было девять с половиной.

— У меня ПЦ было два года, — сказал Михаил, — и три года здесь.

— Тоже серьезно. Насколько я помню, заговорщикам, которые чуть не взорвали нас с Хазаровским, дали меньше.

— Значит, жертв было меньше.

Я задумался. Кривин. Телохранитель Нагорного… и ведь все! Еще троих планировали убить, но не смогли.

— Двое, — сказал я.

— Ну, еще бы! И на всю компанию. А у меня пятеро на одного. И у них по убеждению, а я за деньги. Считается, что за деньги хуже.

— А какой был блок?

— «D5».

— Убийство по найму?

— Да, убийство по найму. К тому же мне влепили «криминальную профессию», а, значит, курс реабилитации по максимуму. Но через год можно будет жить в городе, а сюда только прилетать на беседы. Здесь рядом Озерное, пять минут лета.

Я посмотрел на него внимательнее. Прямой нос, темные волосы, короткая стрижка, серые глаза. Высок, широкоплеч. Лицо простое. Этакий парень с рабочей окраины. Не моего круга, конечно, но дураком не выглядит. Видимо из тех, что в молодости ценят только силу и презирают женщин и интеллигентов. А к середине жизни вдруг умнеют и заводят свой маленький бизнес по торговле, ремонту или перевозкам. Иногда даже успешный.

— Михаил, дело в том, что к процедуре моего направления сюда, вообще говоря, можно придраться, — начал я. — Она далеко не безупречна. Меня отправил Хазаровский личным указом. А указы в отношении конкретных людей он может принимать только в ограниченном числе случаев. Награждая, например. Назначая на должность. Милуя. Или смягчая наказание. Но можно ли считать смягчением наказания возвращение из ссылки в Реабилитационные Центр, вопрос спорный.

Так что в принципе я могу попросить Камиллу — это мой адвокат — оспорить это решение. И есть надежда, что оспорим. Вопрос: стоит ли. В некоторых отношениях мне здесь понравилось больше, чем в Чистом. Возможно, я заблуждаюсь. Кастальский говорит, что после ПЦ народ «летает», и что здесь гибрид санатория с университетом. Ройтман считает, что мне здесь быть просто необходимо и очень правильно. Да и на меня это место произвело не самое плохое впечатление. Михаил, а как на самом деле?

— Вы у Кастальского?

— Да. У Дмитрия Кастальского.

— Я тоже у него. Мягко, конечно стелет.

— А спать каково?

— Вообще не заснешь. Вы знаете, что от него на коррекционку уезжают с полпинка?

— Нет.

— Именно так. Причем неважно, насколько он нахваливал тебя перед этим. Накосячил — идешь на коррекционку. Я и то туда загремел на пять дней за сущую ерунду.

— За что?

— За полбокала вина. Мне тогда разрешили вылетать в город, я и выпил в одном кафе. Никого не ударил, не обругал, голоса не повысил, вел себя совершенно пристойно — просто за сам факт, потому что Кастальский не разрешал. Глубокий смысл не в том, что пить нельзя — через полгода Кастальский разрешил — а в том, что мы должны соблюдать запреты, иногда не понимая их смысл, или даже не принимая их. Одно из условий жизни в обществе.

Кастальский потащил меня к коррекционному психологу. Он посмотрел и сказал: вещички собирайте, пять суток. А они здесь на коррекционке не церемонятся: кондактин колют сразу. И под БП. Без подготовки, без всякой предварительной коррекции. Какая-такая предварительная коррекция? Вы что не знаете, что такое «кондактин»? Здесь все это очень хорошо знают. Более чем.

— Вам делали глубокую коррекцию?

— Естественно. И здесь пять дней, и в ПЦ три месяца: и под лопатку, и под другую лопатку, и в плечо.

— Три месяца? Всего то. Мне в общей сложности его кололи почти год, правда, с перерывами.

— И мне с перерывами. Но от этого, честно говоря, не легче. Хотя я даже ни разу не вырубился. Иногда народ вырубается.

— Знаю, — усмехнулся я. — Я тоже крепкий.

Мысль о том, что здесь можно огрести глубокую коррекцию, причем без подготовки, меня естественно не порадовала.

Литвинов мне трижды откладывал эту развлекуху. Они приходили с Ройтманом, разговаривали, смотрели состояние нейронной сети, объясняли действие кондактина. «Анри, нам надо довольно серьезно изменить некоторые связи. Для этого обычной психокоррекции мало. Нам надо провести через гемато-энцефалический барьер более тяжелые молекулы. Для того, чтобы приоткрыть нам путь есть специальный препарат кондактин. Его действие не очень приятно. Надо будет потерпеть. Но сделать это совершенно необходимо. Как вы на это смотрите, Анри?»

Я хмыкал: «Какое имеет значение то, как я на это смотрю? Вы же все равно сделаете то, что считаете нужным. Я не в восторге, если вам действительно интересно мое мнение». Литвинов вздыхал и говорил: «К сожалению, Анри пока не готов. Пойдемте, Евгений Львович». И красная надпись «глубокая коррекция, первый этап, три цикла из пяти инъекций» на экране над моей кроватью каждый раз меняла число.

Наконец, я ответил «хорошо» и «да, я потерплю». Но спросил: «Господа, зачем вам все-таки мое согласие?» «Курс тяжелый, и сотрудничество пациента — наилучший вариант, — объяснил Литвинов. — Я не хочу каждый раз охрану вызывать. Гораздо лучше, когда вы сами хотите избавиться от некоторых неприятных черт в себе и готовы для этого немного пострадать».

Меня попросили снять рубашку и лечь на живот. «Анри, сейчас будет немного больно, — сказал Ройтман. — Но больно максимум десять секунд. Потом начинает действовать анестетик. Считайте до десяти». Я почувствовал укол под лопатку, но считать не смог, потому что больно было зверски. Считал Ройтман.

«Им было больнее», — беспощадно прокомментировал Литвинов. На счете «десять» боль действительно начала отпускать. «Вы мне что сульфазин ввели?» — слабо спросил я, когда снова обрел дар речи и уверенность, что не закричу, если открою рот. «Боже упаси, — сказал Литвинов. — Действие похоже, конечно, но кондактин — куда мене вредный и куда более адресный препарат». «Анри молодцом, — похвалил Ройтман, — не застонал даже». Они подождали минут десть и попросили меня сесть на кровати, что далось мне с некоторым трудом. От кондактина кружилась голова, и бросало в жар. Думаю, температура поднялась градусов до сорока. Все плыло перед глазами. А потом меня потащили под биопрограммер. Через весь коридор блока «F5».

— Михаил, а здесь БПшники в каждой камере над кроватью на коррекционке? — спросил я.

— Да, слава богу. Я застал хождение к БП по коридору блока, правда, недолго, в самом начале. Первый этап проходил. Здесь этого нет. По-божески.

— Понятно. Просто интересно, что меня ждет.

— Положа руку на сердце, это не обязательно ждет. У нас есть парень, который ни разу туда не гремел. Просто делает все от и до и даже более. Учится, не пьет. Кастальский им доволен. Он очень любит, когда учатся. Даже если ты ему говоришь, что тебе мало того, что по искам платить, еще и семью кормить надо, он отвечает: «Ладно, днем работайте. А вечером будете учиться».

В общем, загружает он по самые уши. Когда еще вводную мораль читал, помню он говорил, что в столовую можно только в крайнем случае, если уж совсем некогда готовить самому. Я тогда подумал: «Как-так? В автоповар продукты пихнуть некогда?» А потом у меня это регулярно начало не получаться.

Факт, некогда. Он меня и спрашивает на одной из бесед: «Миша, вы гулять успеваете?» «Нет, — говорю, — только до магазина и обратно. И то не всегда». Он: «Миша, с десяти до одиннадцати вечера у вас прогулка. В обязательном порядке». «Дмитрий, — говорю, — вы же меня потом сами на коррекционку отправите за первую несданную сессию». «На коррекционку отправляют за лень, а не за несданную сессию, а я вижу, что вы стараетесь».

— Реально загреметь на коррекционку за несданную сессию?

— Еще бы! Основная причина.

— А тот парень, что любим Кастальским и ничего никогда не нарушал, он за что?

— «E5». Махдийский террорист. Хасаном зовут. Трупов на нем, конечно, поменьше, чем на вас, господин Вальдо, но много больше, чем на мне. В ПЦ два с половиной года оттрубил, и ему было сказано, что если он немедленно возвращается на родину, от него больше ничего не требуется, реабилитация — это для граждан Кратоса. На что он ответил, что у него сменились идеалы, убеждения, цели, приоритеты, и он хочет остаться. Ему говорят: «Тогда пять лет в РЦ». И он согласился.

— Зря, — сказал я. — Здесь его все равно не простят, а на Махди сочтут предателем.

— Не думаю. Железный парень. Башкой стену прошибет.

— Как я посмотрю, группа у вас выдающаяся, — заметил я. — Ниже пятерки нет?

— Есть «D4». Ограбление с убийством. Два трупа. Максимом зовут. Ювелирку пытался взять. Но полиция приехала раньше, чем он ожидал. Так что убийство полицейского, что само по себе тянет на «D4». И еще одного посетителя задел, а тот не выжил.

— Дурак! — сказал я. — Герой хренов! Наверное, и взял-то на два цента.

— Это точно! Да мы все не умнее были. Между прочим, группа действительно очень хорошая. Самурайская такая. Все считали себя воинами, считали, что сражаются на некой войне. Не всегда по убеждению, иногда за деньги. Но все равно на войне, даже если наемником. Здесь есть гораздо хуже. Ну, может быть не хуже, но отвратительнее: расчлененка, сексуальное насилие, извращения всякие. А у нас нормальные ребята.

— После ПЦ все нормальные.

— Не скажите. Я бы не хотел быть в одной группе с каким-нибудь идиотом, который убил и расчленил свою жену и ребенка, даже если его самого сейчас от этого трясет.

— А со мной вы бы хотели быть в одной группе?

— С вами да. Вы же воин, господин Вальдо.

— А четвертый у вас кто?

— Четвертого нет. Был парень, из Озерного к нам ездил. Бывший бандит. Но у него кончился курс, так что Кастальский сказал: «До свидания» и пожелал удачи. У него, кстати, бизнес в Озерном. К себе зовет, как только учиться закончу.

— Понятно, — сказал я. — Что-то мне подсказывает, что это место для меня.

— Да вряд ли, мы ведь все здесь уже давно, а вы — первый день. Новеньких обычно загоняют в группы к новеньким.

— Ну, может быть.

Стемнело совсем. Небо стало черным, так что кроны сосен почти слились с ним, зато снег в свете фонарей казался еще ярче. Сеть утверждала, что уже половина седьмого.

— Отсюда до учебного корпуса долго идти? — спросил я.

— Минут десять.

— Ну, ладно, потихоньку прогуляюсь. Не люблю опаздывать. У меня в семь беседа с Кастальским.

— Предварительная?

— Составление плана реабилитации.

— Понятно. Это и есть предварительная. Вы план будете месяц составлять. Сегодня так, первые наброски.

Я поднялся со скамейки и протянул ему руку.

— Думаю, еще встретимся не раз, — сказал я. — Вы заходите ко мне. Западный квартал, дом десять. Спасибо за ликбез.

— Я тоже в западном. Дом девятнадцать.

— Хорошо. Не забуду.

У входа в учебный корпус разговаривают несколько молодых людей. Реабилитанты, конечно. Мне пришло в голову, что у каждого из них за плечами минимум одно убийство при отягчающих обстоятельствах. А это значит либо под кайфом, либо на сексуальной почве, либо из корысти. Или больше, чем одно. А я прогуливаюсь здесь по темным дорожкам, и у меня нет оружия. Я конечно не позволил себе совсем потерять форму за последние двенадцать лет, но рукопашный бой никогда не был моей сильной стороной. С одним справлюсь, даже подготовленным, с двумя — может быть, с тремя — уже проблематично.

Чтобы кого-нибудь убить, мне нужна повстанческая армия, хотя бы отряд, минимум — лазерный пистолет. С другой стороны, с чего им против меня объединяться? Зато я, кажется, не утратил способность объединять.

Похоже, один фанат у меня уже появился.

Отвык я от этого. В последний раз люди шли за мной, когда я собирал ополчение для защиты Кратоса. Потом уединенная жизнь в Лагранже. Потом еще более уединенная в ссылке в Чистом. Я начал забывать кайф говорить «мои люди» и видеть восторженные глаза тех, кто готов за меня умереть.

Что сейчас осталось от моей хваленой харизмы? Сколько ее мне оставили? Смогу ли я повести за собой хотя бы местных убийц? Смогу я их хотя бы остановить?

Ройтман был совершенно спокоен относительно моей безопасности, когда отправлял сюда. С Евгением Львовичем понятно: он свято верит в эффективность психокоррекции. Ну, да, все прошли курс. Всем снижали агрессивность и стирали нежелательные нейронные связи. Но почему-то я не чувствую себя спокойнее, чем на сопках Чистого, с их аборигенной фауной.

Реабилитанты в упор смотрели на меня. Ну, конечно! Слухом же земля полнится. Знаменитый Анри Вальдо теперь один из них. Интересно, сколько трупов у них на всех?

Глава 9

— Привет ребята! — бросил я реабилитантам. — К Кастальскому сюда?

Они закивали.

— Спасибо, — сказал я.

Не торопясь, прошел мимо, поднялся на второй этаж и связался по кольцу с Кастальским.

— Дмитрий, я на месте.

Он открыл дверь кабинета.

— Заходите, Анри.

Кастальский указал мне на место за столом, напротив экрана. И сел рядом. Не напротив, а рядом. Как адвокат. Психологи вообще не очень любят положение напротив. Евгений Львович тоже предпочитал сесть рядом, особенно если хотел вызвать меня на разговор «по душам». Значит, предполагается разговор по душам.

— Анри, мы начнем с не очень приятных вещей, — сказал Кастальский. — Зато быстро с ними покончим. Мы поговорим о вашей вине.

— Она безмерна, — ответил я.

— Это искренне?

— Да, конечно.

— Анри, я понимаю, что разговор неприятный. Но мне нужно подробнее. Это важно для нашей совместной дальнейшей работы. Я знаю естественно канву событий. Но мне необходимо знать, как вы сейчас это воспринимаете. Именно сейчас, после психокоррекции.

— Я странно это воспринимаю, — вздохнул я. — Я тоже знаю канву событий. Более того, я ее помню. Но я не понимаю, как я мог. Что-то ускользает все время. По-моему, я воспринимал это как партизаны древних войн: пустить под откос вражеский поезд. При этом не думаешь о том, что в поезде кто-то есть. Или как осаду города. Не думаешь, что там, кроме солдат, умирают от голода женщины и дети. Я воспринимал это просто как эпизод войны. По крайней мере, именно так я излагал это Евгению Львовичу в самом начале психокоррекции. Вот это я помню. Под БПшником излагал, я далеко не сразу начал ему исповедоваться. Это сейчас меня вышколили, как правильно общаться с психологами. Так что мне уже кажется глупым терять время на молчание.

— И правильно, — улыбнулся Кастальский.

— Дмитрий, может быть, если бы я тогда знал больше о пассажирах корабля, куда приказал заложить взрывчатку, я бы не смог это сделать. Не знаю. Думаю, мне что-то стирали в этой части памяти.

— Стирали, конечно, — кивнул Дмитрий.

— Вот я и не могу поверить в то, что это сделал я. Нет, я не оправдываюсь, конечно. Я знаю, что это я. Но я не помню, что я при этом чувствовал, помню, что рассказывал Ройтману. При этом я прекрасно помню, что я чувствовал, когда начал войну против Кратоса.

Я понимаю, почему я ее начал. Я теперь понимаю, насколько это было излишне эмоционально, глупо и ненужно. Знаю, что Анастасия Павловна была далеко не худшим вариантом для империи. Да и для Тессы тоже, не только для Кратоса. Она меня помиловала. Я об этом не просил тогда, но я благодарен. Последние одиннадцать с лишним лет моей жизни — это ее подарок. Не заслуженный.

Причем, у меня такое ощущение, что войну против Кратоса мне простили. Это нелогично. Жертв войны было больше, чем того проклятого взрыва, но здоровых парней, которые гибли в сражениях мне простили, а женщин и детей нет. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Нет же никакого официального решения.

— Думаю, это действительно так, — сказал Кастальский.

— Наверное. Все крутится вокруг того взрыва. Почти не упоминают войну. Словно я был террористом, который вынырнул неизвестно откуда, взорвал пассажирский корабль и тут же был пойман. Но я пять лет воевал до этого и почти год потом.

Сожалею ли? Да сожалею, конечно. Все было бессмысленно. Бессмысленные жертвы, горе, кровь. Теперь империей правит тессианец. Нельзя сказать, что я совсем к этому непричастен, но моя роль далеко не главная. И самое смешное, что я поспособствовал этому как защитник Кратоса, а не как его противник. И даже этот тессианец, которого я поддерживал, а потом спас ему жизнь, отказался меня простить.

— Леонид Аркадьевич очень четко изложил свою позицию, — сказал Дмитрий. — Он не считает себя вправе вас простить, пока вас не простили родственники погибших.

— Он издевается, — хмыкнул я.

— Почему?

— Теперь вы издеваетесь. Дмитрий, это нельзя простить. Я бы сам не простил.

— Есть человек, который вас простил.

— Хельга Серхейм, у которой погиб муж и двое сыновей, и которая попыталась меня убить. Я прекрасно помню. Просто она прошла через Центр, хотя и Открытый, и поняла, что это такое. Я не могу всех прогнать через Центр.

— Вы потом общались с госпожой Серхейм?

— Дмитрий, ну, вы же знаете, это наверняка есть в деле.

— Анри, — строго оборвал Кастальский, — давайте не будем ссылаться на дело. Я от вас хочу услышать.

— Ладно, ладно. Да, общались. Я написал ей через Ройтмана, у меня не было естественно ее адреса. Я благодарил ее за великодушие, прощение и выступление в Народном Собрании, когда решалась моя судьба. Она мне не ответила. Может быть, просто все уже было сказано.

— А Евгений Львович не советовал написать всем родственникам письма с извинениями?

— Советовал. Я отказался.

— Почему?

— Потому что глупо.

— Почему глупо?

— Ну, потому что я бы сам на их месте тут же бросил такое послание в корзину. В лучшем случае.

— Анри, мы договорились не закрываться.

— Да? Хорошо. Для меня каждое такое письмо написать — это как содрать с себя кожу. А потом по этому обнаженному мясу меня могут с полным правом выпороть вместо прощения.

— Анри, вы боитесь.

— Да, я боюсь.

— А может быть стоит это вытерпеть? Заслужили же. Честно заработали. Пусть. От вас требуется только немного смирения. Зато каждое прощение будет праздником, даже если это будет только каждое сотое письмо. Никакой явной корысти в этом нет, это никак не изменит ни вашего положения, ни вашего юридического статуса. Все равно максимум через десять лет вы будете практически свободны.

Жить в Озерном, думаю, сможете гораздо раньше. По крайней мере, вы очень хорошо начали. Ни у кого больше из моих подопечных нет ни адмиральского звания, ни заслуги спасения императора, ни десяти выплаченных миллионов. А, между прочим, люди гораздо слабее вас, находили в себе силы написать покаянные письма родственникам жертв. Да, на большинство из них не было ответов, меньшая часть отвечали так, что это было как ножом по мышцам без кожи. Но это единственный способ избавиться от того груза безмерной вины, который на вас. Даже если вы расплатитесь по искам, он никуда не денется. Расплатившись, вы вернете себе гражданские права, это очень хорошо, но душевного комфорта вы себе не вернете. Анри, давайте договоримся так: письмо в неделю.

— Хорошо, — вздохнул я. — За шесть лет справлюсь.

— Это меньше, чем десять.

— Дмитрий, а кому-нибудь из ваших реаблитантов удалось вернуть гражданские права?

— Конечно. Мы же работаем над этим. Одна из наших основных целей — чтобы человек смог это сделать.

— У них тоже были миллиардные иски?

— Миллионные. Если было убийство, меньше миллиона гео ни один судья не назначит.

— Знаю. Несколько миллионов все-таки легче выплатить, чем миллиард.

— Ничего подобного. Уверяю вас, Анри, вам выплатить ваш миллиард гораздо легче, чем им их миллионы. У вас очень высокий старт. А теперь давайте запишем то, что мы решили.

Вспыхнул экран, а вверху красная надпись: «Долговременные цели».

— Дмитрий, у меня красный цвет четко ассоциируется с надписью: «Глубокая психокоррекция».

— Хорошо, — кивнул Кастальский.

И заглавие сменило цвет на зеленый.

Под ним возникла черная надпись: «Расплатиться по искам и вернуть гражданские права».

— Согласны? — спросил Дмитрий.

— Ну, ладно, — сказал я. — Хотя это и невозможно.

Внизу страницы, на большом расстоянии от предыдущей надписи, возник еще один зеленый заголовок: «Ближайшие планы». И под ним черная надпись: «письмо в неделю».

— Все правильно? — спросил Кастальский.

— В общем, да.

— Истфак университета Кратоса пишем?

— Да.

— А юридический? Если вы намерены и дальше заниматься сочинением законопроектов, не стоит полагаться только на помощь Камиллы де Вилетт и Станислава Руткевича, лучше самому быть компитентным.

— Согласен. Пишем.

— Анри, вы меня радуете. Кстати, я всегда к вашим услугам, если что-то надо будет выложить на Народное Собрание.

— Спасибо.

— Так, у нас половина одиннадцатого. Анри, все очень хорошо. Я доволен нашей беседой. Домашнее задание. Я вам сейчас кидаю наш файл с наброском плана. К долговременным целям вы должны добавить не менее десяти. И не менее десяти к ближайшим планам. Потом будем дорабатывать. Я понял, в какую группу вас определить. У меня есть группа новичков, но там ребята молодые, вам будет не интересно. К тому же группа более слабая, они вам не конкуренты, это будет избиение младенцев. Есть группа посильнее и постарше. Правда, там ребята не меньше года в РЦ. Но у вас тоже было два года свободы после психокоррекции и год ссылки. Так что как раз то, что надо. И относительно наших правил и обычаев они вас проконсультируют. Причем, надеюсь, не так односторонне, как Миша. Кстати, я рад, что вы уже познакомились. Вы в одной группе.

— Вы знаете?

— Анри, здесь на каждом шагу видеокамеры и регистраторы, которые фиксируют сигналы с браслетов. Я в каждый момент времени знаю ваше расположение с точностью до десяти сантиметров.

— Хуже, чем в ПЦ, — заметил я.

— Не хуже. Но психологам нужно знать все о поведении реабилитантов, увы. Потерпите. Просто забудьте об этом. Если никаких дурных намерений у вас нет, видеокамеры и регистраторы не играют никакой роли. Все равно, что их нет. Кстати, о браслетах… хотя, ладно. Не все сразу. Мы и так много сделали. Первое занятие у нас в пятницу. Тоже в семь. Здесь же. Я вас жду.

С вылазками в Озерное дела обстояли не так просто. Еще на первой встрече с моими одногруппниками я заметил, что ни у кого нет браслетов. После занятий поинтересовался у Мишеля, в чем дело.

— У всех импланты, — сказал он.

Я посмотрел вопросительно.

— Ну, делают тебе укол в плечо, вводят эту штуку, — сказал он, — работает как браслет. Браслеты снимают.

В тот же вечер я попросил объяснений у Кастальского.

— Да, да, — сказал он, — я давно собираюсь вам рассказать. Пойдемте, поужинаем.

Половина десятого вечера, в столовой почти никого нет. За окном горят круглые фонари. Мы взяли чай, сыр и яблочный пирог.

— Браслеты можно снять, — сказал Кастальский. — Более того, браслеты нужно снять. Наша задача вернуть вас в общество, а это значит, что демонстрирование всем некоторых особенностей вашего прошлого будет вредить делу. Браслеты плохи тем, что видны. Можно конечно носить рубашки с длинными рукавами, но не очень удобно. Тем более, что почти лето. Перед Психологическим Центром и в Центре вас воспитывали, и потому такое клеймо было полезно. Сейчас у нас другая задача. Я в Озерное в браслетах не выпускаю. Вас запомнят, город маленький. Что это за браслеты здесь каждая собака знает, так что это лишнее. Ставим имплант — через три дня летите в Озерное.

— Почему через три дня?

— Два дня имплант приживается. Поболит немного. Потом мы его тестируем, и можно ехать.

— Словосочетание «немного больно» у меня четко ассоциируется с действием кондактина, — заметил я.

— Действительно немного, — успокоил Дмитрий. — Если бы было как от кодактина вам бы уже десять раз успели описать это самыми черными красками. Было такое?

— Нет.

— Значит, все в порядке.

— На сколько его ставят? До конца курса реабилитации?

— Навсегда.

— Понятно. Его вообще можно удалить?

— Можно. Но это сложная операция. Надо удалять нановолокна. Он же врастает под кожу. Под наркозом можно вырезать, насколько я понимаю. Но, честно говоря, мне неизвестно о таких операциях. Анри, у вас шестой уровень контроля. И будет он всегда, и при посткоррекционном наблюдении тоже, до конца жизни, даже императорское помилование контроля не отменяет. Ну, будете до конца жизни с браслетами ходить?

— Не хотелось бы, — вздохнул я.

— Тогда давайте поставим. Можно хоть завтра зайти на коррекционное отделение. Операция две минуты.

— Я посоветуюсь с адвокатом.

— Хорошо.

Камилла прилетела через два дня. У нее были какие-то дела на Кратосе.

Тепло, градусов двадцать, солнце, и я повел ее гулять по острову.

У подножий сосен крокусы: крупные, фиолетовые с желтой серединкой, вдоль тропы первая трава, и на кустах подлеска мелкие листочки цвета тессианского лайма.

— Похоже, тебе здесь нравится, — заметила Камилла.

— Клетка просторная, — сказал я. — И даже довольно приятная на вид. Этакий вольер для медведя, построенный с учетом замечаний защитников животных. Но все равно зоопарк.

— Так мы подаем протест?

— Нет. Мы не подаем протест. Понимаешь, Камилла, здесь, конечно, меньше свободы, чем в Чистом. Это напрягает, но не особенно сильно. Зато как-то больше смысла. И больше общения. В Чистом местные жители вообще не хотели со мной разговаривать, да и мне было с ними не интересно. Здесь Кастальский руку жмет и готов трепаться. А он образованный человек. Да и мои одногруппники, хоть и не интеллектуальная элита, но и не идиоты. Совершенно нормально общаемся. Бандиты, конечно. Но кое-кого из них я бы даже взял в мое ополчение.

Лицо Камиллы выразило одновременно беспокойство, удивление и осуждение.

— Тессианское ополчение я собирал три года назад для защиты Кратоса, а не для войны против него, я только это имею в виду, — успокоил я.

— А, — вздохнула Камилла. — У тебя нет с ними конфликтов?

— Нет, абсолютно. Все учатся. Так что общие интересы. Я тут поступил сразу на два факультета университета Кириополя, и хотел бы его окончить. Я же знаю себя. На свободе, даже в ссылке, я гарантированно найду занятие поинтереснее, чем получение систематического образования. Для того, чтобы занудно осваивать программу, мне нужно, чтобы надо мной стоял Кастальский и грозил коррекционкой в случае отлынивания. Ну, пусть стоит.

— Может, ты и прав. Значит, не подаем протест.

— Да. И зверя этого будить не хочется. Мы опротестуем императорский указ, и НС пихнет меня в такое место, что я буду жалеть о Сосновом, как о потерянном рае.

— Очень возможно, — кивнула она.

— Камилла, а что такое шестой уровень контроля? — спросил я.

— Имплант предлагали ставить?

— Угу.

— Ставь. Это лучше, чем браслеты. Правда, он не только отслеживает все твои перемещения и уровень гормонов, но и записывает. Все хранится на нем, в Управлении посткоррекционного наблюдения и копии у Ройтмана и Кастальского. Но, если ничего не случится, этот архив никто и не будет поднимать. Ну, может быть, Ройтман посмотрит перед плановым обследованием. Ну и полицейские тебя видят на своих картах: зеленый огонек, если тебе можно находиться в данном месте, красный — если нельзя. С другой стороны, это для тебя защита от чрезмерного рвения некоторых правоохранителей, не верящих в эффективность психокоррекции. Если имплант докладывает, что тебя не было на месте преступления — это железное алиби.

Я проводил Камиллу и в тот же вечер сказал Кастальскому, что согласен на имплант.

Его ставил коррекционный психолог по имени Андрей в присутствии Дмитрия. Укол действительно оказался вполне терпимым. Правда, по субьективному впечатлению, имплант мне загнали не под кожу, а в мышцу, сантиметра, по крайней мере, на два.

— Не очень глубоко, — ответил Андрей. — Но он защищен. Случайно повредить практически невозможно. Специально тоже надо постараться.

Место укола и вживления импланта действительно слегка ныло пару дней. Потом боль ослабла и пропала вовсе. Кастальский попросил меня остаться после занятий в конце недели, когда я уже начал забывать о существовании сего прибора.

— Все в порядке, Анри, — сказал он. — Все работает. Руки на стол положите, пожалуйста.

Я подчинился и почувствовал, как ослабели браслеты и отошли от кожи.

— Можете снять, — сказал он.

Браслеты почти соскользнули с запястий, оставив на коже белые полосы.

Так просто!

Я подумал, что так просто убрать имплант из моего плеча уже не удастся.

— Вы волшебник, — улыбнулся я, потирая запястья. — Я же проходил в этих штуках двенадцать с лишним лет. Можно в Озерное?

— Пока нет, — вздохнул Кастальский.

— Почему?

— Во-первых, посмотрите на свои руки. Здесь каждая собака знает, откуда берутся такие следы. Загорите немного.

— Сколько мне загорать?

— Потерпите еще пару недель.

— Понятно. Вы не держите слово.

— Да я бы вас отпустил. Подождать — это только рекомендация. Но есть еще один момент, от меня не зависящий. Вас хотели видеть следователи СБК.

— Когда?

— Завтра. Думаю, утром, часов в десять.

— Здесь?

— Да. Здесь есть, где поговорить.

Глава 10

Утром Кастальский привел меня на коррекционку в совсем маленькое помещение со столом, тремя стульями и окошечком под потолком. Следователи уже ждали и были мне незнакомы. Один постарше, лет шестидесяти, другой — в моем возрасте.

Меня посадили в угол прямо под окошечком и сели напротив. Дмитрий встал у двери. Пожилой выложил на стол передо мной кольцо темного металла, похожее на устройство связи. Детектор, конечно. Это лучше, чем БП. Впрочем, оба прибора хорошо дополняют друг друга.

— Наденьте, — сказал пожилой.

— Без проблем, — кивнул я.

Снял кольцо связи и надел детектор на его место.

— А господин Кастальский, думаю, нас покинет, — сказал пожилой.

Психолог, было, собрался уходить, но я вмешался.

— Дмитрий, прошу вас, подождите немного.

Он остановился.

— Господа, — сказал я, — по закону, я имею право на допрос в присутствии психолога.

— Господин Вальдо, это просто беседа, — заметил пожилой.

— Беседа, говорите? Отлично, — кивнул я.

Снял детектор, положил на стол и надел устройство связи.

— Тогда пойдемте по лесу погуляем, — предложил я. — Погода хорошая.

Пожилой поморщился.

— Я думал, у нас сложится разговор. А вы отказываетесь нам помогать.

— Отказываюсь? Ни в коей мере. Просто хочу, чтобы все было по закону. Если вы что-то имеете против господина Кастальского, у меня есть альтернативное предложение. Я связываюсь с адвокатом, и мы ждем Камиллу де Вилетт. Не уверен, что она свободна. Но здесь есть гостевой дом. Ночевать на улице не оставят. Ну, подождете дня три.

— Господин Вальдо, мы не собирались вас ни в чем обвинять, — сказал пожилой, — но ваше отношение наводит на некоторые подозрения. Жаль, что вы не хотите пойти нам навстречу.

— Я и так иду вам навстречу. Даже согласен на допрос только в присутствии психолога, без адвоката.

— Для господина Кастальского даже стула нет, — заметил молодой.

— Я постою, — сказал Дмитрий.

И я посмотрел на него с благодарностью.

— Мы можем пригласить государственного адвоката, — сказал пожилой.

— Конечно, — кивнул я, — но вряд ли вас устроит немой допрос.

Пожилой вздохнул.

— У господина Кастальского нет допуска, а дело секретное.

— Не думаю, что у господина Кастальского к чему-либо нет допуска, если ему разрешили со мной работать, — сказал я. — Ваши же коллеги наверняка проверяли его десять раз до десятого колена. Дмитрий, у вас есть допуск?

— Смотря какой.

— Четвертого уровня, — сказал пожилой.

— Есть, — беспощадно ответил Кастальский.

— Ладно, мы посоветуемся, — сказал пожилой, и они вышли из комнаты, оставив меня наедине с Кастальским.

— С начальством пошли созваниваться, — предположил я.

— Наверное, — кивнул Кастальский.

— Дмитрий, я вам благодарен. Спасибо за поддержку. Так что буду торчать здесь и не летать в Озерное столько, сколько скажете. Если только эти господа не увезут меня куда-нибудь подальше против и моего, и вашего желания.

— Анри, о чем они с вами собираются беседовать? За вами что-нибудь есть?

— Нет, конечно. Мне последние двенадцать лет скрывать нечего.

— Тогда зачем создавать конфликтиную ситуацию?

— Не люблю, когда врут. И при этом пытаются обойти закон, который призваны защищать. Пусть помучаются.

Следователи вернулись.

— Дмитрий Константинович, вы можете остаться, — сказал пожилой.

Так я впервые услышал отчество Кастальского.

— Анри, наденьте детектор, — сказал следователь мне.

— Конечно, конечно, — кивнул я. — Но, так как «беседа», насколько я понял, носит официальный характер, перешлите мне, пожалуйста постановление о допросе и представьтесь.

— Да, теперь она носит официальный характер, — буркнул пожилой, — вы очень упорно этого добивались. Меня зовут Макеев Виктор Максимович. Моего коллегу — Берг Яков Тихонович. Постановление уже у вас, там подробно, с вашим процессуальным статусом и нашими должностями.

Мой процессуальный статус, слава богу, назывался «свидетель». Впрочем, сей статус имеет привычку меняться, причем не в лучшую сторону. Оба моих собеседника оказались следователями СБК по особо важным делам. Макеев — старшим следователем, а Берг — просто следователем. Я переслал постановление Кастальскому, Камилле и Ройтману.

И надел детектор.

— Господа, я готов. Что за особо важное дело привело вас ко мне?

Макеев отчетливо вздохнул.

— Речь пойдет об убийстве, совершенном в поселке Чистое десять дней назад.

— О Господи! — сказал я. — Меня сам Дауров допрашивал по этому поводу. Лично! Под БП. А потом еще был психологический опрос у Ройтмана. Да если бы я имел к этому хоть малейшее отношение, все бы было уже известно.

— Вас никто не обвиняет, — сказал Берг. — Но нас интересуют некоторые детали.

Я, молча, ждал продолжения.

— Почему вы решили, что к убийству причастен агент РАТ?

Я пожал плечами.

— Просто я видел там агента РАТ. Ничего больше. Если не преумножать сущностей, очевидно, что это либо Филипп, либо кто-то из местных. Если только не животное.

— Не животное, — усмехнулся Берг. — Это точно.

— Как был вооружен ваш Филипп? — спросил Макеев.

— Я не видел у него оружия.

— Что было обычным оружием бойцов РАТ?

— Боевые корабли в полном вооружении.

— Господин Вальдо! Вы прекрасно поняли вопрос. У вас была база?

— Да. В районе Махди, например. Я не помню точного места. Мне, видимо, стерли координаты. Они у Ройтмана наверняка есть.

— Неважно. Ну, так, боевые корабли на орбите, а вы с чем? Иглы Тракля с собой таскали?

— А бывало, — усмехнулся я, — Махдийцы нас неплохо финансировали, но игла Тракля — это жирновато, конечно. Одна на роту. Ручной деструктор был, куда более частым явлением.

— А что-то попроще? Охотничьи ружья?

— Ну, какое это боевое оружие? Я не говорю, что совсем не держали, но это для любителей охоты. Девушку застрелили из охотничьего ружья?

— Это закрытая информация, — сказал Берг.

— Если из ружья, это местные, — заметил я. — Далеко ходить не надо. В Чистом ищите.

— У вас было ружье?

— Нет, конечно. Я не имею права носить оружие.

— И вы гуляли в одиночестве по опасным сопкам?

— Да, я гулял в одиночестве по опасным сопкам. Ройтман убеждал меня нанять охрану, но я так и не собрался.

— Переговоры вели с кем-то об охране?

— Нет.

— Как обычно были вооружены агенты РАТ? — спросил Макеев.

— Да так же, — ответил я.

— У них могли быть арбалеты?

Я затормозил. Да, были у них арбалеты. И, наверное, детектор уже отобразил у следователей это мое «да».

— Какие у них были арбалеты? — тут же подтвердил мои страхи Берг.

Мне ничего не осталось, как ответить.

— Автоматические миниарбалеты с усилением. Дальность в два раза больше, чем у ружья, хорошо прятать в разобранном виде и трудно обнаружить детекторами оружия.

— Хорошо, господин Вальдо. Спасибо. Вы умеете таким пользоваться?

— Когда-то умел. Но давно не держал в руках. Сейчас не уверен. Надо у Ройтмана спрашивать: стирали они это умение или нет.

— То есть у вас не было арбалета в Чистом?

— Нет, конечно. После того, как я сбежал из Лагранжа, чтобы предложить помощь Данину, я больше не нарушил ни одного запрета. Арбалет — оружие.

— Ну-у, — протянул Берг, — спортивное же оружие.

— Все равно. У меня была такая мысль. Вы, наверное, какой-нибудь пик там увидели на слове арбалет. Была, но я ее не воплотил. Местные жители, кстати, арбалетами не пренебрегают. Арбалет эффективнее против крупного зверя, чем дробовик. Но у местных арбалеты покрупнее, чем были у РАТ. Зато почти без электроники.

— Маша ведь бегала за вами, да? — спросил Берг.

— Немного.

— Не мешала?

— Не очень. То есть мешала, конечно, но с другой стороны с ней можно было пообщаться. Местные жители меня не баловали.

— Отрывала от работы, от размышлений глупыми разговорами?

— Отрывала. Господин Берг, вы что считаете, что за это можно убить?

— Я нет. Но такое бывает.

— Я тоже нет. Знаете, для убийства мне нужны были, куда большие основания даже двенадцать лет назад, уж не говоря о сейчас.

Следователи убрались восвояси, и я так и не понял глубокий смысл их визита. Об оружии РАТ расспросить? А через неделю, раньше, чем обещал, Кастальский разрешил мне летать в Озерное. «Только пить нельзя, Анри, — напутствовал меня он, — а то сорветесь».

Городок и правда привел меня в состояние эйфории. Вроде бы только две недели разной степени несвободы, но до этого было Чистое: деревня, и этим все сказано. А Озерное — настоящий город, хотя и маленький. С лавочками и магазинчиками, речкой с набережной, с балюстрадой и уличными фонарями, со сквериками, открытыми кафе и миниатюрным парком.

В одном из таких кафе на набережной я заказал себе кофе, и проторчал там почти до десяти вечера, будучи совершенно счастлив, и поражаясь тому, как можно быть счастливым от такой ерунды.

Недели три все шло отлично. Я жил на Сосновом, один-два раза в неделю, обычно по выходным, летал в Озерное, учился, ходил на беседы к Кастальскому, читал новости в Сети.

Последняя привычка однажды здорово выбила меня из колеи.

Хазаровский прилежно выступал перед народом, стараясь заработать себе очки перед референдумом, но я все реже заглядывал в его интервью, во-первых, не надеясь увидеть что-то новое, и, во-вторых, не желая портить себе настроение очередным доказательством того, что он прочно забыл и обо мне, и о моей роли в его спасении.

Однако новость была в топе и имела такой заголовок, что я просто не мог ее проигнорировать: «Императора заставили вспомнить об Анри Вальдо».

Как выяснилось, его не захватили в заложники, и не приперли к стенке, просто один тессианский, естественно, журналист, поинтересовался моей судьбой.

— У господина Вальдо все в порядке, — успокоил Хазаровский. — Он в Реабилитационном Центре под наблюдением психологов.

— Леонид Аркадьевич, а вам не кажется это несправедливым, учитывая его заслуги и перед империей, и перед вами лично?

— Это не совсем мое решение. По приговору Народного Собрания он должен находиться в ссылке, и было бы неуважением к НС амнистировать господина Вальдо менее, чем через год после приговора. И так я не могу исполнить его в точности, из-за возражений жителей Чистого. Приговор практически был смягчен, и, видимо, Анри сам это понял, поскольку не стал подавать протест. И я рад, что прислушался к советам психологов и отправил его на Сосновый. Господин Вальдо двенадцать лет назад был самым опасным человеком империи, он и сейчас им остается. Да, психологи утверждают, что к террористической деятельности он никогда не вернется, и я склонен им верить. Но воевать он не разучился. И не утратил способности убивать на войне. И, если мы сохранили ему жизнь (а поступить иначе было бы подлостью по отношению к нему), его лучше иметь своим союзником. Было бы логично осыпать его милостями, чтобы заручиться его поддержкой, но это было бы кощунственно по отношению к его жертвам и, как ни странно, малоэффективно. Потому что Анри Вальдо не продается. Никакие милости для него не выше его собственных взглядов и убеждений. Реабилитационный Центр — это компромиссное решение, которое в какой-то степени устраивает и его противников, и сторонников, и его самого. Анри не тот человек, который откажется от борьбы, если ситуация для него неприемлема. Значит, приемлема.

Я отключился от Сети и пошел гулять по Сосновому. Не знаю, что я так взвился. В принципе, ничего нового и неожиданного он не сказал.

Кастальский естественно быстро оценил мое состояние и подловил меня на лесной дорожке.

— Анри, надо поговорить.

— Я в порядке.

— Состав вашей крови говорит об обратном.

Я пожал плечами.

— И стиль общения тоже, — сказал он. — Анри, давайте не терять времени. Выкладывайте, что случилось.

Я рассказал.

— Ну, и что? — сказал он. — По-моему, один сплошной комплимент.

— Двадцать лет назад я бы, наверное, счел комплиментом звание самого опасного человека империи, но сейчас, увы. Это пройденный этап. Я ему жизнь спас, а он говорит, что я опасен и меня нужно держать в Реабилитационном Центре под контролем.

— Он правильно говорит, судя по вашему поведению. Именно в РЦ и под наблюдением психологов. Вы неадекватно реагируете. Анри, я сейчас назначу лекарства. Принимать обязательно. Я проконтролирую.

— Да не пойду я его убивать, — сказал я.

— Не сомневаюсь. Но тратить энергию на бессмысленную обиду на пустом месте будете. А это незачем.

Лекарства оказались набором инъекторов, и Кастальский утверждал, что учебе они не помешают. Инъекции я должен был делать себе сам, что, впрочем, не составляло никаких трудностей. Инъектор представлял собой маленькую таблетку, которую надо было только приложить к плечу, и препарат сам совершенно безболезненно всасывался в кровь. «Утром и вечером, — сказал Кастальский, — как чистить зубы».

Я не спорил, в виду бесполезности этого мероприятия. Как-то я задержался с приемом на пару часов, и тут же нарвался на выговор от Дмитрия — состав моей крови выдавал меня с головой.

Прием «лекарств» имел неожиданные последствия. Нет, учебе он действительно не мешал, и о злосчастном интервью я забыл буквально на следующий день. Дело в другом.

На неделю Кастальский запретил мне летать в Озерное, так что в очередной раз я оказался там только в воскресенье.

Открытое кафе на берегу озера с видом на наш остров. Вечер. Близится закат. Я дисциплинированно пью кофе с круассаном. На веранду входит молодой человек моего возраста или чуть младше. Черты лица, манера держаться, походка — все в нем кажется мне смутно знакомым.

— У вас не занято? — спрашивает он.

И голос! Я узнаю его.

— Садись Симон, — говорю я. — Для тебя свободно.

— Я рад, что ты узнал меня. Следует ли минут через десять ждать полицию?

— Не факт.

Я сам удивился, насколько спокойно отреагировал, не то, что в Чистом на Филиппа. Так, призрак из прошлой жизни. Возможно, Кастальский ничего не заметит.

— Тогда выпьем за встречу, — говорит Симон.

— Не выпьем. Мне нельзя.

— И не надоел тебе этот детский сад?

— От него есть некоторая польза. И с этим запретом я совершенно солидарен. Если мой психолог обнаружит алкоголь в моей крови, он, скажем так, удивится, и вот тогда можно ждать полицию.

— Ладно, убедил, — сказал он и заказал кофе.

— На самом деле я очень рад, — шепнул я. — Спасибо, что навестил.

— Я не просто навестил.

— Догадываюсь. Но, если ты с тем же, что Филипп, можешь не начинать. Я не буду воевать против Кратоса.

— Ты на таблетках?

— На инъекциях, — усмехнулся я. — И если бы ни эти инъекции, тебя бы уже арестовали. Как говорит мой психолог Дима, «лекарства для душевного равновесия». Сглаживают эмоциональные реакции. Еще немного, и я достигну состояния будды. Интересно, он понимал последствия, когда их назначал?

— Жаль, — вздохнул он, — я вижу перед собой не человека, а тень человека. Тюрьма, психокоррекция, таблетки, инъекции — это слишком много даже для Анри Вальдо. Но, Анри! Психокорррекция обратима.

— Симон, я не хочу ничего никуда обращать. И вам не советую. Народ Тессы сейчас не примет вашего радикализма. А Хазаровский не отдаст Тессу в случае войны за независимость. Не отдаст, не надейтесь! Хотя бы для того, чтобы доказать всем, что он император Кратоса, а не эмиссар Тессы, не отдаст. И население вас не поддержит. Если вы хотите подарить Хазаровскому маленькую победоносную войну перед референдумом, я понимаю ваше желание, но, по-моему, он вполне способен победить меньшей кровью.

— А ты знаешь, что Хазаровский отправил запросы о выдаче всех, кто имеет хоть малейшее отношение к РАТ всюду, куда только можно: на Махди, на Анкапистан, в РЦС?

— Не знаю, но не удивляюсь. Пиар-подготовка к референдуму.

— И он готов платить за каждого, причем частично из своего кармана.

— Махдийцы, конечно, деньги любят, да и какой им от вас толк. Анкапистан вообще не подходящее место для того, чтобы прятаться, если конечно у тебя не столько денег, чтобы откупиться от императора Кратоса. А Центральный Союз меня удивляет. Там, что есть кто-то из наших? Они же на порог не пускают с неоткорректированными мозгами.

— Наших пускали. Мы же борцы за свободу. Психокоррекция только добровольно, хотя здорово уговаривали. А Хазаровскому они выдадут, он у них в либералах ходит.

— Не факт. Как говорили в древности «с Темзы выдачи нет».

— Нет. Если пройти через этот их портал, то есть после психокорекции. Но не для всех это приемлемо. Так что сам понимаешь, нас подталкивают к возобновлению войны. Нам просто не оставляют другого выхода.

— Бросьте! Есть другой выход. По крайней мере, при Леониде Аркадьевиче.

— Догадываюсь, но говорят, ты не в восторге от Хазаровского.

— Правильно говорят, у вас отличные шпионы. Но если я не восторге, это еще не значит, что я буду вставлять ему палки в колеса. На данный момент Леонид Аркадьевич — лучший вариант и для Тессы, и для Кратоса, и для меня, и для вас.

— Анри, мы вступили на этот путь почти двадцать лет назад, и мы с него не сойдем.

— Это я вас привел на этот путь, о чем жалею. Но сойти с него можно. И сейчас легче, чем когда-либо. Вы должны сложить оружие и примириться с императором. Я готов быть посредником на переговорах.

— А ты получишь кучу очков за то, что обеспечишь Хазаровскому победу в этой маленькой и бескровной войне. И может быть даже прощение.

— Не буду врать, что совсем об этом не думал. Думал. Но то, что вы погибните из-за меня, волнует меня гораздо больше.

— Не лучше ли это, чем тюрьма, психотропные препараты и перекройка мозгов!

— Не лучше, уверяю тебя. Что вас избавят от психокоррекци, я обещать не могу, но на Открытый Центр договориться реально. По крайней мере, постараюсь. А ОПЦ — это совершенно терпимо, и сроки до года. Да и ПЦ терпимо, вас же не будут там десять лет держать. Только глубокую коррекцию перетерпеть. Неприятно, конечно, но я же перетерпел. А о прощении гражданских исков я договорюсь. У вас их не так много будет, не миллиард же. Давайте так, Симон, ты передаешь мое предложение Эжену. Эжен с вами?

Симон едва заметно кивнул.

— Я так и думал, — сказал я. — И другим командирам. А я выясню, на что может пойти Хазаровский. Договорились?

— Ладно, попробуй, — вздохнул Симон. — Но я тоже ничего не обещаю.

Я вернулся в РЦ вовремя, к одиннадцати. А утром, около восьми со мной связался Кастальский.

— Анри, заходите в столовую к завтраку, нам надо поговорить.

Это «надо поговорить» не обещало ничего хорошего. Видимо, я переоценил действие «лекарства».

— Что у вас вчера случилось? — спросил он, когда мы сели за стол. — У вас было несколько эмоциональных пиков, хотя и сглаженных. Но это из-за приема препарата.

Я подумал, что Симон уже далеко отсюда и решил не отпираться.

— Встретил старого знакомого.

— Насколько старого?

— Это один из моих полевых командиров Симон.

— Понятно. Чего он хотел?

— Чтобы я возглавил их движение, естественно.

— И что вы ответили?

— Отказался, конечно. И предложил переговоры о сдаче.

— И?

— Больше всего меня порадовало, что эту идею не отмели с порога. Так что мне надо встретиться с Хазаровским, чтобы узнать его мнение. А пока я бы хотел, чтобы их не преследовали. Леониду Аркадьевичу гораздо выгоднее с пропагандистской точки зрения, чтобы они сдались, а не были пойманы.

— Хорошо, — сказал Кастальский, — я с ним свяжусь.

— С императором?

— Конечно.

Я почти не удивился, что у Дмитрия есть его прямой номер.

Аудиенцию мне устроили через два дня. Почти тайно. Подняться пришлось в четыре. Одного не отпустили, меня сопровождал Кастальский. В без четверти шесть мы уже были во дворце, а в шесть я входил в кабинет Хазаровского. Уже рассвело, солнце медленно поднималось на белесое небо, над дворцовым садом.

Император сидел в кресле у низкого столика, и был одет по-летнему легко и не совсем официально в льняной белый костюм без всяких украшений и знаков отличия. Только красный императорский перстень посверкивал в лучах утреннего солнца и не давал забыть, кто передо мной.

— Садитесь, Анри, — сказал он и кивнул в сторону кресла справа от себя.

Я не стал выпендриваться относительно его императорского статуса и моего статуса государственного преступника, как когда-то перед Даниным, и сел. Леонид Аркадьевич всегда был довольно демократичен, так что в его приглашении сесть ничего особенного не было.

— Кофе хотите? — спросил Хазаровкий.

— Да, благодарю вас, — кивнул я.

— Рано вас подняли?

— В четыре.

— Ну, тем более. Меня в пять, но я всегда так встаю.

— Кофе обоим не помешает.

Он кивнул.

— У меня полчаса.

— Постараюсь уложиться.

— Как у вас дела? Есть какие-то проблемы, жалобы?

— Все замечательно, только свободы все еще чуть меньше, чем бы мне хотелось.

Леонид Аркадьевич улыбнулся.

— Потерпите, Анри, я все прекрасно помню. Я не забыл о вас, не переживайте. Ройтман сказал три года реабилитации. Я, конечно, ценю его мнение, но, думаю, что это излишне. Гораздо меньше. Так что доучиться не успеете, тем более на двух факультетах. Будете доучиваться в Кириополе.

— В Кириополе?

— Если хотите, в Лагранже. Я не буду возражать. После референдума я буду куда свободнее в своих решениях.

Принесли кофе.

— А как же десять лет? — спросил я.

— Забудьте. Особенно если удастся то мероприятие, которое привело вас ко мне. Анри, во-первых, я очень рад, что вы решили выступить посредником в деле примирения с вашими бывшими соратниками. Это ведь полностью ваша инициатива?

— Да.

— И согласия той стороны пока нет.

— Верно, но там не сумасшедшие. И не самоубийцы. По крайне мере, красиво умереть не является их целью. Они хотят независимости Тессы, но не могут не понимать, что сейчас это дело безнадежное. Я предложил им хороший выход.

— Что может стать камнем преткновения?

— Во-первых, психокоррекция. Во-вторых, гражданские иски.

— Со вторым вопрос решим. С первым сложнее. Я предлагаю такой вариант. Полная амнистия, прощение всех долгов, но при условии, что все они пройдут осмотр у психолога и, если им назначат курс психокоррекции, он должны будут его пройти.

Я вздохнул.

— Это вопрос безопасности, — сказал император, — я не могу подвергать риску людей и не могу допустить, чтобы ваши бывшие коллеги вернулись к терроризму, несмотря на все обещания. Психокоррекция — некоторая гарантия спокойствия.

— Если они пообещают — они не вернуться.

— Это только ваше мнение.

— Я знаю своих людей.

— Не думаю, что всех.

— Ладно, я передам. На ОЦ они могут рассчитывать?

— Я проконсультируюсь у Ройтмана. Скорее всего, будем решать с каждым, в индивидуальном порядке.

Я вернулся в РЦ окрыленным. Как быстро я забываю обиды, оказывается. Психокоррекция что ли?

— Вы только занятия не бросайте, — улыбнулся Кастальский.

— Ни в коем случае.

Я жил в Центре третий месяц. Учиться после двадцатилетнего перерыва оказалось тяжко, но только поначалу. Я быстро понял две вещи. Во-первых, смутные воспоминания о программе первого курса истфака оказались не такими уж смутными и планомерно всплывали у меня в голове по мере штудирования учебников и просмотра лекций. Во-вторых, шесть с половиной лет в ПЦ, когда от меня отстали с препаратами и БПшником, и я смог безвылазно торчать в местной библиотеке, тоже оказались не потерянными. Знаний было как в хорошем архиве. Только систематизировать.

Так что первую сессию на истфаке я благополучно сдал через два месяца. Причем все на отлично. Один преподаватель был особенно доволен, и очень хвалил мою курсовую по истории колонизации Кратоса. И выразил надежду, что будущие мои книги будут не только увлекательными и остроумными, как история Тессы, но и менее дилетантскими.

Кастальский был в восторге. «Анри, — сказал он. — если с правом будет такой же результат, я отпущу вас в Лагранж на две недели».

Сдавать сессию на юридическом я собирался еще через месяц, летом.

После сессии на истфаке, на радостях, Дмитрий разрешил мне пить, но не крепче десяти градусов. Событие отмечали всей группой в одном из маленьких ресторанчиков на Озерном. Я не любитель пива, и с наибольшим удовольствием взял бы сухое вино, но публика была не винная, да и в разрешенный градус с вином не уложишься. Так что компания потребляла эту горькую ячменную дрянь, правда за мой счет, и потому самую дорогую, темную и гордо именующуюся элем. Зато я увлеченно чередовал сидр с пуаре. Так увлеченно, что нарвался на нотацию от Кастальского.

— Анри знайте меру, — сказал он. — Вам еще право сдавать. Давайте так, не больше двух кружек в день не больше двух раз в неделю.

— Кружки разные бывают, — заметил я.

— Я вам лимит выставлю на имплант, не ошибетесь.

Никаких санкций не последовало, поскольку я ничего не нарушил. А как сигналит имплант при превышении лимита я так и не узнал. Вылазка в компании была для меня скорее исключением, чем правилом. Я ждал посланца РАТ, а общество наемного убийцы, махдийского террориста и бывшего гангстера было явно лишним на этих переговорах. Так что обычно в Озерном я ужинал один. А я же не горький пьяница, чтобы напиваться в одиночестве, так что одной кружки пуаре мне хватало за глаза.

Пока я ждал этого визита случилось еще одно важное событие. Точнее даже два. Во-первых, ко мне приехал Артур. В общем-то, он дисциплинированно навещал меня минимум раз в месяц, но этот был особенным.

— У нас с Мариной в сентябре свадьба, — объявил он. — Будешь?

— Если отпустят.

— Я сказал, что без тебя никак. Леонид Аркадьевич обещал все устроить.

— Тогда конечно.

Мы сидели на белом песке пляжа под соснами, давшими острову название. Вода здесь холодная, но в первой половине лета окунуться можно. И мы решились. Даже отплыли от берега метров на двадцать под закатные фиолетовые облака.

И я был почти счастлив.

После визита Симона прошло почти полтора месяца, я устал ждать и начал терять надежду. Ужинать в Озерном в одиночестве в том самом кафе меня заставлял стыд. Как же так: обещал Хазаровскому и не сделал?

Для глициний в Озерном было слишком холодно, зато город наполнял аромат цветущих лип. Пять дней до сессии. Я уже две недели не пил вообще, и чаще появлялся в другом кафе, поменьше и поспокойнее. Здесь можно было погрузиться в учебники, так что никто не мешал. В конце концов, если меня нашли там, найдут и здесь.

Я не ошибся.

— У Вас свободно?

Я поднял голову.

Надо мной нависал здоровый бородатый мужик. Бывший клиент РЦ что ли? Я раздумывал, как лучше его послать. Но голос! Что-то неуловимо знакомое в голосе.

— Не узнаешь, Анри? — очень тихо спросил он.

Бледные тонкие губы чуть улыбались сквозь бороду. Я мысленно убрал ее. И добавил к губам сигарету.

— Узнаю. Садись Ги.

Ги Дюваль, мой бывший командир грузно опустился напротив меня.

Он был гораздо стройнее двенадцать лет назад и, пожалуй, единственным курящим моим знакомым. С этой привычкой боролись так давно и так упорно, что верны ей остались только самые упертые.

И самые отмороженные. Ги был именно таким, отмороженным. Пленных не брал, за малейший намек на бунт расстреливал на месте, зато давал своей орде пограбить. По сравнению с ним Симон смотрелся романтическим рыцарем. Он тоже расстреливал на месте, но мародеров. Я подумал: почему Ги? Разговор о сдаче с ним вряд ли сложится. Это не в его характере. Да и психокоррекцию Ройтман ему влепит на полную катушку, как бы не больше, чем мне. Не десять лет, конечно. Сейчас последнее слово за психологом. Но три — очень реалистично. Трешник под кондактином и биопрограммером — не подарок, мягко говоря.

Я много раз собирался с ним расплеваться, тогда, двенадцать лет назад. И объявить всем, что Ги Дюваль — обыкновенный разбойник, и к РАТ и ее высокой миссии борьбы за независимость Тессы не имеет ни малейшего отношения. Но Ги, однако, славно воевал. Он одерживал очередную победу, и я прощал все его бандитские выходки. Как прощал? Как я мог терпеть этого человека!

— Выпьем за встречу? — предложил Ги.

— Кофе.

— Ну, кофе, так кофе. Мне Симон сказал, я даже не поверил. С кокаином тоже завязал?

— Конечно.

— А то у меня есть. В кофе самое оно.

— Иди ты! С ума сошел! На Кратосе, в двух шагах от РЦ. Здесь камеры на каждом шагу.

— Не на каждом. Здесь нет. Маленькое заведение, хозяин прижимистый. От комиссий откупается, наверное. Ты специально, что ли это место выбрал?

— Нет. Просто здесь тихо. Кстати, я выпросил для вас иммунитет на время переговоров.

— Да? Ребята то и дело замечают слежку. В том числе здесь.

— Дауров не дремлет, — пожал плечами я. — Но ведь не взяли никого, не убили?

— Пока нет. Надеются накрыть всех сразу.

— Ладно. Давайте к делу. Вы обсудили мое предложение?

— Обсудили. Анри, вообще-то я не вижу особых выгод.

— Понимаю, вы свободны. Но вы же скрываетесь. Вы в бегах. На Кратосе, на Тессе, на Дарте вас арестуют рано или поздно. На дальних планетах продержитесь дольше. Но что это за жизнь: в глуши, без всяких перспектив, без цивилизации, без общественного статуса.

— С каких это пор для тебя стал важен общественный статус?

— Всегда был важен. И у меня он был. Вождь повстанцев — это общественный статус. Но он меня больше не устраивает. Если кого-то устраивает статус преступника, скрывающегося от правосудия — это его выбор. Но есть возможность вернуться в общество.

— И какой ценой?

— Я говорил с Хазаровским. Он очень заинтересован. Обещал полную амнистию, никаких гражданских исков, никакого суда, но вы подписываете согласие на осмотр психолога и обязательство пройти курс психокоррекции по его назначению. Иначе договор считается недействительным, и вот тогда вас арестуют.

— Не вижу разницы. Все равно ПЦ.

— Знаешь, я бы многое дал, чтобы сейчас не платить по искам.

— Анри, у тебя какой уровень контроля?

— Осведомленные вы, однако.

— Так ведь не тайна. Вообще не секретная информация.

— Шестой естественно. Наивысший.

— Особо опасен, стало быть.

— Мне тоже смешно.

— Мне нет. И имплант стоит, суда по тому, что ты без браслетов.

— Стоит, конечно.

— Он управляющий?

— Что?

— Через него можно отдать приказ, который ты не сможешь нарушить?

— Не замечал такого, — проговорил я. Честно говоря, вопрос шокировал, — Вряд ли это возможно. Камилла говорила мне, что это только система слежки.

— Значит, этот разговор записывается?

— Скорее всего.

— Имплант с модами связан?

— Естественно.

— Тогда почему через него нельзя приказать?

— Модам, можно. Но они же не могут заставить меня сделать что-то против его воли. Разве что усыпить.

— Анри, возможно Камилла не знала, или не имела права говорить. Но, знаешь, прежде чем сюда сунуться мы хорошо прозондировали почву, и к нам попал один секретный документ.

Он понизил голос.

— Анри все импаланты с шестым уровнем контроля управляющие.

— Не может быть!

— Благородные слуги империи не способны на такую низость?

— Да брось ты! Просто не понимаю, как это сделать технически.

— Ну, ты же гуманитарий. А у меня первое образование инженерное.

— Но ведь не психологическое. А меня Ройтман так загрузил нейрофизиологией за десять лет, что я могу диссертацию защитить. Невозможно управлять человеком извне. Человек не робот. Или надо электроды в мозг.

— Зачем тебе электроды в мозг. У тебя моды там, — усмехнулся Ги. — «Нельзя управлять человеком извне», — с сарказмом повторил он. — Под биопрограммером никогда не лежал?

— Это другое. Да можно отключить некоторые зоны, можно изменить структуру нейронной сети, но за секунду отдать приказ как машине, невозможно.

— А если нейронная структура для этого приказа уже готова, и внешний сигнал только запускает ее?

— Слишком сложно, — с сомнением сказал я. — По структуре на каждый приказ? Не много ли?

— Смотря сколько типичных приказов. Не думаю, что много. Анри, где он у тебя?

— В плече.

Я указал глазами на место укола.

— Под кожей?

— Нет, сантиметра на два глубже.

— Пойдем, покурим.

— Не курю, ты же знаешь.

— Так постоишь. Здесь обстановка не подходящая.

Кафе было старинным, и здесь действительно сохранилась комната для курения. Перед самой дверью Ги пропустил меня вперед. Мне это слегка не понравилось. Но это же Дюваль. Мы сто лет друг друга знаем.

Я почувствовал, как что-то коснулось моего плеча, и тут же острую боль.

Слишком острую. Нестерпимую.

Глава 11

Около десяти вечера Дмитрий Кастальский закончил беседу с параллельной группой. Группа была не такая интересная, как у Анри, зато самая типичная для Соснового. У всех С4. Причем, бытовуха. Еще точнее убийство под кайфом. Если двух или более человек или полицейского — это С4, особо тяжкое преступление, значит, на Сосновый.

Основное лечение — снятие зависимости, что давно сделали в ПЦ. Основная проблема — слабая воля. Этим в Психологическом Центре тоже занимались, конечно, но из рохли героя не сделаешь. Так что теперь курс реабилитации очень похожий на обычный курс для наркоманов и постоянный контроль. И еще раз контроль. Осуществлять его не так уж трудно. В отличие от гордых террористов и гангстеров, бывшие торчки быстро попадают в зависимость от психолога, и всегда рады продолжить общение и задержаться после беседы. Это отнимало много времени, ну и ладно, лучше от психолога зависимость, чем от наркодилера.

Так что в десять Дмитрий еще работал. Двое подопечных остались один до половины одиннадцатого, другой — позже одиннадцати. И Кастальский еще час с лишним занимался директивной психотерапией.

В одиннадцать с импланта Анри не поступил сигнал о пересечении периметра. Ему было пора возвращаться.

Ладно, решил Кастальский, если задержится не больше, чем на пятнадцать минут, ограничусь нотацией. Все-таки любимый пациент, и до сих пор вел себя безупречно.

В одиннадцать десять Дмитрий, наконец, отпустил последнего реабилитанта. Сигнала от Анри не было. Кастальский начал волноваться. Виртуальную карту он открыл уже по дороге на стоянку минипланов. Сигнала импланта Анри не было в разрешенной зоне. Он уже десять минут должен был светиться желтой точкой: зона разрешенная, но время просрочено.

Дмитрий увеличил область просмотра. Анри не было. Нигде.

Запросил историю. Сигнал пропал больше часа назад. Причем в самом центре разрешенной зоны. И имплант не поднял тревогу. Просто исчез и все. Это говорило о том, что он, скорее всего, уничтожен. И очень быстро, поскольку нервный импульс не успел пройти. Невозможно уничтожить имплант и не нанести его обладателю очень болезненную рану.

И Дмитрий объявил тревогу, проклиная себя за то, что потерял час.

Пока местная полиция поднимала в воздух гравипланы и прочесывала Озерное и окрестности, Кастальский просматривал последние записи с импланта Анри. Разговор с неким Ги Дювалем. Бывший полевой командир РАТ. Понятно. Несколько эмоциональных пиков и последний в самом конце.

Позвонил Ройтман.

— Дмитрий, что там у тебя за переполох?

— Видимо, Анри захвачен РАТ.

— Разгильдяи! Я сейчас буду.

«Сейчас» вылилось в час с лишним. Что понятно. От Кириополя быстрее не долетишь. Кастальский с трепетом ждал Ройтмана. Анри как сквозь землю провалился.

Евгений Львович прилетел не один, с подтянутым молодым человеком лет тридцати пяти.

— Знакомьтесь, Дмитрий, — сказал он. — Это Олег Андреевич Головин. Из СБК. Дауров делегирует нам лучшие силы.

Собрались в кабинете Кастальского, том самом, где он проводил беседы.

— Дмитрий Константинович, как шли дела у мсье Вальдо? — спросил Головин. — Как проходила реабилитация?

— Великолепно, — сказал Дмитрий.

— У политических не бывает проблем с реабилитацией, — заметил Ройтман. — Так что можно не спрашивать. Интеллект высокий, уголовных понятий нет, связи с уголовным миром тоже, моральные нормы общепринятые. Ну, за исключением мелких деталей, которые и привели сюда. И с которыми уже разобрались в ПЦ. Так что это уголовников надо заставлять работать или учиться. Бывший террорист поступает сразу на два факультета и говорит «спасибо». Получает работу, говорит «спасибо» еще раз и начинает вкалывать. Знаете, в те давние времена, когда труд заключенных использовали в строительстве было замечено, что бригада работает хорошо, только если в ней есть политзэк, иначе — халтура. Так что жалко, что вы нас не балуете, Олег Андреевич, на вес золота контингент, раз два и обчелся.

Головин развел руками.

— Ну, сколько есть, Евгений Львович, не фабриковать же дела!

— Боже упаси.

— Так Анри не мог уйти с ними добровольно?

— Исключено, — сказал Дмитрий. — У нас все записи его разговоров с момента установки импланта. Он всегда отказывался. Послушайте на досуге.

— Но он встречался со своими бывшими командирами…

— Конечно. С согласия императора. Был посредником на переговорах о сдаче.

— Как вы думаете, почему система не сработала. Она должна была поднять тревогу, как только исчез сигнал, ведь так?

— Три системы, — заметил Кастальский. — У нас, в Озерном, и в Кириополе на центральном пульте. И ни одна не сработала. Расследуйте! Это же в вашей компетенции.

Современное расследование занимает часы, иногда дни, в худшем случае недели. Девяносто процентов работы делает компьютер. Рассылает запросы, сравнивает досье, анализирует, ищет по базам данных.

Олегу выделили комнату в гостевом доме, и, оставшись один, он опустился в кресло и задал параметры расследования. Осталось только ждать, рассеянно глядя на сосны за окном. Неплохо живут убийцы. Сам бы не отказался отдохнуть в таком месте пару неделек.

Стоило ли подробнее расспросить психологов? Вряд ли. Да, они хорошо знают своего подопечного, но сейчас не он решает. Если конечно они не ошиблись, и он захвачен, а не сбежал.

Тогда направлений расследования несколько. Во-первых, надо поднять досье бойцов РАТ. Всех, кто не проходил психокоррекцию. Несколько сотен человек. Здесь СБК неплохо поработала до Олега. Досье был полный комплект: генетические карты, истинные и ложные имена, роль в движении, перечень преступлений, где скрывается. Как ни странно, последнее обстоятельство было в большинстве случаев известно. Но снабжено отрезвляющей надписью: «Отказ в экстрадиции». Больше всего отказывали на Махди и, как ни странно, в Республиканском Центральном Союзе. Махди из-за «политической мотивированности», а РЦС из-за «недопустимо жестоких методов психокоррекции». Да что там жестокого! Олег с усмешкой взглянул на золотистые стволы деревьев за окном и вдохнул доносящийся с улицы запах хвои. Впрочем, это же реабилитационка, не ПЦ.

Все отказы старые, времен Анастасии Павловны. Зато буквально в каждом досье свежий запрос. Очень свежий. Самому старому три месяца. Но решений по ним пока нет.

Что ж, поиск по генетическим картам. Человек не может не оставить следов. Если прилетели пассажирским флотом, генетическую карту проверяют при регистрации и при посадке в пункте назначения. Если расплачивались за что-то где-либо в империи — генетическая карта как подпись.

Ого! Результат отрицательный. То есть никто из РАТ за последние две недели не засветился ни на одной из планет империи. Интересно. Призраки они что ли? Святым духом питаются? Хотя, все проще. Прилетели, конечно, на частной яхте, и у них есть сообщник на Кратосе. Вот и второе направление расследования. Олег запросил данные с космодрома для частников. Он кстати ближе Кириополя, под Пальмирой: полчаса лета на гравиплане. Скорее всего, они уже стартовали. Итак, ищем яхты, которые стартовали за последние два часа или готовятся к старту.

Ожило кольцо. Влад, один из оперативников, которых Олег взял с собой на Сосновый.

— В Центре Электронного Мониторинга РЦ система отключена, — сказал Влад. — Охранники спят. Видимо, пьяны, но я, на всякий случай, вызвал врачей. Местных. Через десять минут будут.

— Записи с камер?

— Есть, сейчас будем анализировать.

В ЦЭМ Озерного та же ситуация: полицейские спят, система отключена.

В течение получаса врачи привели в чувство и тех и других. И они начали даватьпоказания. Отличие было в деталях. Сотрудникам ЦЭМ РЦ подсыпали снотворное в чай. Полицейским в Озерном пустили усыпляющий газ. В первом случае исполнитель стал известен сразу: парень из обслуги столовой, охранники его знали. Зовут, Тодор. Покинул остров через десять минут после отключения системы. Генетическая карта известна. Но пока больше нигде не всплыла.

В Озерном хуже: изображение с камер оказалось бесполезным, человек в глубоко надвинутом капюшоне. Можно идентифицировать походку и фигуру, но для поиска этого недостаточно. Полицейские тоже никого не запомнили. Газ пустили через вентиляцию.

В Центре электронного мониторинга полиции Кириополя (ЦЭМПК) система сработала. Потом они битый час безуспешно пытались связаться с Озерным и Сосновым, кинули сообщение Ройтману и Касталькому (они его получили, когда уже сами все знали) и выслали оперативную бригаду, которая прилетела на четверть часа позже Ройтмана с Головиным. Ладно, хоть подмога.

Но вообще дела хреновые. Пресловутый человеческий фактор. Идиотизм, проще говоря. Все ниточки расследования благополучно обрывались.

Пришли результаты запроса по яхтам. Стартовали двенадцать (хорошее число), еще пять на старте. Ну, отбрасываем пока те, что направляются к внутренним планетам империи. Остальные проверяем все. И Олег отправил в СБК запрос на задержание со списком подозрительных яхт.

* * *

Полная тьма.

Открываю глаза, и ничего не меняется. Сети тоже нет. Осязание — единственный способ общения с внешним миром. Трогаю пальцами правой руки безымянный палец левой. Кольца нет, естественно, и я не представляю, где я.

Болит плечо. Терпимо, но болит. Имплант сожгли, конечно. Я чувствую там повязку.

В сознании вспыхивает лицо Ги, мой последний разговор, «пойдем покурим», Дюваль у меня за спиной и боль плече.

РАТ?

Под рукой — белье постели, под головой подушка, есть одеяло. По крайней мере, мой гостеприимный хозяин обеспечил мне минимальный комфорт.

Но где?

Остается ждать.

Я не знаю, сколько времени я смотрел во тьму. Пытался считать: по пульсу, по ударам сердца. Бросил и начал снова.

Откинул одеяло и сел на кровати, подогнув под себя ноги. Откинулся к стене. Поверхность гладкая. Стекло или металл?

Греется под руками. Металл.

Наконец, напротив меня вспыхнула сияющая кириллическая «Г», растянулось по горизонтали и превратилась в ослепительный прямоугольник двери. Глазам стало больно, я зажмурился.

Осторожно, прикрывая рукой, открыл снова. В комнате включили свет. Слава богу, не очень яркий. Так что я смог осмотреться.

Собственно, смотреть было не на что. Кроме кровати, в комнате был небольшой столик и стул. И все. И голые металлические стены.

В комнату вошел парень в джемпере и невоенного покроя брюках. Еще двое встали по обе стороны от двери. Право, почтения ко мне здесь меньше, чем в ПЦ. Там было шестеро охранников.

Перед первым тюремщиком плыл поднос с едой, что было очень кстати. Я взял его из воздуха и поставил на колени. Рацион был явно тессианского происхождения и пах и выглядел настолько дорого и по-ресторанному, что явно служил неким оправданием моего хозяина за прием.

— Юноша, — попросил я по-тессиански, — не будете ли вы столь любезны, объяснить мне, где я нахожусь.

«Юноша» промолчал и удалился вместе с двумя спутниками.

Впрочем, нетрудно догадаться, где я.

Свет мне оставили, слава богу. И я приступил к еде.

Томатный суп с крутонами был, пожалуй, островат, но, в общем и целом ничего. И просто роскошно для прочей обстановки. В поджаренной с овощами птичке я с некоторыми колебаниями опознал рябчика, которого пробовал как-то на приеме у Реми. Паштет был явным образом из гусиной печенки. Кофе-гляссе оказался, что надо. А его мало где умеют делать. На Кратосе так вообще нигде. И десерт был вполне себе. С фисташками.

Я взял опустошенный поднос и поставил на стол. Управлять я им не мог за отсутствием кольца. Интересно, есть ли здесь официанты?

Дверь открылась снова, и на пороге появился человек, которого бы я не забыл никогда: мой ближайший друг, мой сподвижник, моя правая рука — Эжен Добиньи. Тот самый, что успел сбежать на Махди до того, как нас разгромили окончательно.

На Махди я что ли?

Он был также худ, и также брил голову. Только, пожалуй, постарел чуть-чуть. Или повзрослел просто? Мы же все были мальчишки тогда!

— Господи, Эжен! — воскликнул я. — Как же я тебе рад!

Он взял стул, повернул его спинкой ко мне и сел верхом. Эта диспозиция мне крайне не понравилась.

— Привет, Анри, — сдержанно сказал он. — Давно не виделись.

И кивнул в сторону подноса.

— Приятного аппетита. Как тебе наша еда по сравнению с РЦ?

— Выше всяких похвал, но даже в ПЦ у меня было окно, адвокат, право на ежедневные прогулки и книги из библиотеки.

— Адвокат нужен не тебе, а империи, — сказал он. — Книги будут. Я пришлю тебе человека — продиктуешь ему список на кольцо. Окно и прогулки пока не обещаю. Ты ведь на СБК работаешь?

— Я работаю на идею.

— На какую?

— Очень правильный вопрос. Я считаю, что идея, за которую мы боролись, изжила себя. Сейчас можно добиться почти всего, к чему мы стремились, вполне легальными методами.

— Угу, наслышан о твоей законотворческой деятельности.

— Боже мой! Откуда?

— От Филиппа естественно. Он успел рассказать. Подожди, я тебе его предсмертное письмо прочитаю.

Я вздохнул.

— О трех государственных языках и трех базовых культурах — это твой закон?

Я улыбнулся.

— Да. И Хазаровский его поддержал.

— О! Анри Вальдо не только законопослушен, но и всецело предан государю-императору, — усмехнулся Эжен. — И верно ему служит.

— Эжен! Я вообще не служу личностям, я служу идеям. У меня есть определенная система взглядов, и если вдруг у императора некоторые взгляды совпали с моими — я только рад. Заметь, это его взгляды совпали с моими, а не мои с его.

— Опоздал закон, с современным качеством работы кольца в режиме перевода вообще все равно, сколько государственных языков. Хоть сто!

— Не все равно. Это имеет психологическое значение. Закон уравнивает все три планеты в правах. На Кратосе теперь тоже обязаны преподавать в школах историю культуры Тессы и Дарта, а не только на Тессе и Дарте — культуру Кратоса.

— Угу! Эта такая полировка, нанесение лака на колосс на глиняных ногах. Ладно, культуру Кратоса тебя выучить заставили, а культуру Дарта готов учить? Есть решимость проштудировать все их калевалы?

— Уже. Ты что думаешь, я в ПЦ исключительно под биопрограммером валялся? Читал, читал. Вплоть до древних источников, которые они считают своими. Обе Эдды, нибелунгов, исландские саги, между прочим, жутко занудные. И протестантов их. Полный набор. И современных визионеров и фантазеров.

— Угу! Визионеров и фантазеров. Не жаль потерянного времени?

— Нет. Оно не потеряно.

— Ах, да! Еще закон о базовом доходе.

— Браво, Эжен! Знаешь меня лучше родной мамы. Мы же вместе об этом мечтали, помнишь? А теперь работает!

— Хреново работает. Деньги очень маленькие, прожиточного уровня не покрывают. Мы мечтали, чтобы на базовый доход можно было жить.

— Но надо же с чего-то начинать. Мы едва выбили эти деньги. Эксперты боялись, что мы разведем тунеядцев, которые будут жить на базовый доход и вообще ничего не делать.

— Эти и так найдут, как ничего не делать. Но картинка была, конечно! Как Нагорный агитировал за твой закон и Дауров его поддерживал! Они знали, кто автор?

— Нагорный знал. Дауров сейчас тоже знает. Вообще попросить выложить этот проект Нагорного — это был некоторый авантюризм. Но я всегда подозревал, что он в душе левый. И зачем парень корчит из себя правого! А Дауров — вообще левак хуже тебя.

— Просто праздник жизни, — усмехнулся Эжен. — Аш, завидно.

— А чего завидовать? Присоединяйся.

— Это как? Ввалиться на НС и сказать: «Это Эжен Добиньи, ну, вы помните. У меня тут для вас пара проектов». В тюрьме СБК я буду, думаю, минут через пятнадцать.

— Курс психокоррекции пройти придется, конечно. Но на тебе же трупов нет. Значит, год максимум. Это не страшно. Зато окупится. Жить открыто, не бегать, не прятаться, иметь все права, собственность и семью. И возможность заниматься делом.

— Ты имеешь все права?

— Я — особый случай. Но они у меня будут.

— И если ты приведешь меня в СБК с покаянием — этот впечатляющий факт приблизит осуществление твоей мечты.

— Зря ты подозреваешь меня в корысти. Кроме шуток, Эжен, это наилучший выход и для тебя, и для всех твоих людей. В СБК я тебя не поведу. Заявление о похищении писать не буду. А пойдем мы к Ройтману на частный прием. Это наименее травматично.

— Ты мне оплатишь частный прием у Ройтмана?

— Оплачу, конечно. Совершенно без проблем. Сейчас в ПЦ всем управляет Евгений Львович. Совершенно официально — он возглавляет Центр. Раньше психологи даже охрану у меня снять не могли самостоятельно, ножные браслеты отменить не могли. Теперь они могут все. А потому все тридцать три удовольствия, через которые прогнали меня, тебе не грозят точно: ни передвижение по зданию под конвоем, ни наручники, ни отсутствие Сети. Может быть ты и прав, что десять лет побегал. Сейчас в ПЦ не то, чтобы гораздо приятнее, но куда менее неприятно. Ройтман и маразм несовместимы. Но, понимаешь, это в двадцать шесть лет в кайф и побегать: скрываться в лесах, ночевать на голой земле, повязать на голову клетчатый платок и прикинуться махдийцем. Но в тридцать шесть уже как-то не тянет: хочется вписаться в общество, занять в нем некое место…

— У тебя неплохо получается, — заметил Эжен. — Сын — член императорской фамилии. Любовница — дочка миллиардера. Сам — без пяти минут эксперт НС по национальной политике и соцзащите. И тоже не без денег: «История» по всей империи продается, на трех языках.

— Вега мне не любовница, — заметил я. — Собеседница, не более. На остальное не жалуюсь. Так что хватит дурью маяться и делай, как я.

— Ага! Сложить оружие и сдаться на милость Хазаровскому.

— Вообще-то, я предлагал Ройтману. Но если очень хочется Хазаровскому, можно и Хазаровскому. Не вопрос. Мне же выгоднее: частный визит к Евгению Львовичу не оплачивать. А аудиенцию у Леонида Аркадьевича согласую, не проблема.

— Ты уже вхож в императорские покои?

— Я нет. Через Артура. И через Кастальского.

— Угу! И император нас примет?

— Даже не сомневаюсь. Примет, скажет какие вы молодцы, что пришли, вздохнет и отправит к Ройтману на психокоррекцию на тот же год.

— Ага! На «F-5».

— «Е-4» максимум. На «пятерку» вообще не имеют право сажать, если ты согласие подписал. А на «Е» сейчас совершенный санаторий. Я туда загремел по милости твоего Филиппа и отчасти Даурова на два дня. Меня даже не обыскивали. Через арку прогнали, как на посткоррекционке. Выдали местное кольцо. Почему-то считается, что оно связано только с внутренней Сетью Центра. Ничего подобного. Во внешнюю Сеть тоже без проблем, если только твой психолог тебе ее не заблокировал. Тебе могут, конечно, заблокировать до суда, но потом — вряд ли. И ходишь себе по всем возможным порталам, треплешься, сколько влезет со знакомыми и родственниками и даже можно еду заказать из магазина или из ресторана. Тысячу гео можно тратить в месяц.

— Неплохо, — усмехнулся Эжен. — Только мне свобода дороже.

— Да какая свобода! Разве ты свободен, Эжен? Пройдешь курс — будешь свободен.

— Анри, спасибо за советы и рекомендации, но у нас для тебя альтернативное предложение. У нас тоже есть психолог, который может провести курс психокоррекции. И пройдешь его ты.

— Так! Значит это не байка про революционных психологов… И что делать будут?

— Психокоррекцию, я же сказал. Точнее антипсихокоррекцию. И ты станешь опять самим собой.

— Эжен, не надо, прошу тебя! Я не хочу к этому возвращаться.

— Анри, да ты, наверное, забыл все? Тебе память стирали?

— Что-то стирали. Ройтман говорил, что по минимуму. Я события помню. Помню, что я делал, но не помню, что я при этом чувствовал.

— Тебя лишили лучших воспоминаний. Боже мой, какой был драйв!

— Наш драйв слишком дорого обошелся слишком многим людям.

Эжен вздохнул.

— Ты говорил, что сдаться — лучший выход для моих людей… Анри, нет моих людей. Это твои люди. И сейчас они со мной только ради тебя. Вождем, героем, гением — всегда был ты и только ты. Я был только твоим бухгалтером.

— Если это мои люди — дай мне с ними поговорить.

— Чтобы убедить их сдаться?

— Конечно. Уж им это обойдется еще дешевле, чем тебе. Месяца три. И живы останутся.

— Они не послушают тебя сейчас. Им же все известно про психокоррекцию.

— Ну, давай попробуем.

— Нет.

Я пожал плечами.

— А теперь послушай послание Филиппа, — сказал Эжен.

— Как? У меня же нет кольца.

— Мы выведем на динамики.

— Коллекционеры древностей, — хмыкнул я.

Вдруг Эжен побледнел и прошептал одними губами: «Нашли, сволочи!». И еще: «Гони!».

В ПЦ я научился читать по губам. Когда твой собеседник говорит по кольцу, губы почти всегда повторяют отправленные сообщения. Очень заметно, когда у тебя кольца нет. Нет многие годы.

Кровать подо мной резко дернулась вперед, а меня отбросило к стене. Поднос со звоном упал на пол, разлетелись тарелки и остатки еды. Звякнула и разбилась чашка из-под кофе, обрызгав пол. И сам пол начал угрожающе наклоняться, уходя куда-то вверх.

Глава 12

Невидимый пилот послушался Эжена.

Я вопросительно посмотрел на бывшего соратника.

— Друзья твои из СБК, — сказал он. — Приказывают лечь в дрейф.

— Значит, ложитесь в дрейф.

— Черта с два!

Я пожал плечами.

— В данной ситуации это самое…

«Разумное» хотел сказать я, но не договорил, потому что корабль резко дернулся в право и задрожал.

— Стреляют, — сказал Эжен.

— Не удивительно, — хмыкнул я.

— Ни в грош они не ставят твою драгоценную жизнь, Анри.

— Эжен, это предупредительные. Били бы прицельно, наши души бы уже отлетели.

Корабль снова дернулся, на этот раз влево, и меня снова бросило на кровать.

— Это не предупредительные, Анри, просто Лоренцо — очень хороший пилот.

— Задели нас?

— Слегка. Прорвемся.

— Эжен, ложитесь в дрейф, если жить хотите. Пока не поздно.

— Трусишь?

— Конечно, — спокойно сказал я. — Умереть сейчас было бы для меня очень не вовремя.

Корабль тряхнуло, меня отбросило к стене.

— Вы что отстреливаетесь? — почти закричал я.

— Конечно.

— Идиоты. Сколько у них кораблей?

— Один.

— Значит, сейчас вышлют перехватчиков. Штук, думаю, пять.

Эжен только поморщился.

Кровать резко накренилась, встав под углом градусов в тридцать к направлению силы тяжести. И я обнаружил себя на полу. Выругался. Черт! Как это ни смешно, лет десять не ругался.

— Эжен, верни мне кольцо, — сказал я.

— Чтобы ты призвал моих людей сдаваться?

— Чтобы я вас вытащил, черт побери!

— Дай слово.

— Хорошо, черт с тобой. Слово Анри Вальдо. Я вас не сдам. Выведу. Где мы?

Эжен назвал координаты. Недалеко от пути на Скит. Свалить можно.

— Отлично, — сказал я. — Здесь рядом дыра. Где кольцо?

— Сейчас, — кивнул Эжен. — Оно не у меня. Пошли.

Мы вышли из комнаты и бросились к рубке. В полуметре от цели незнакомый мне парень протянул Эжену кольцо. Мое кольцо.

— Бери, сказал Эжен.

И нас бросило на пол, кольцо зазвенело и покатилось по коридору. Корабль накренился. На этот раз удачно, так что кольцо заскользило ко мне, и я накрыл его ладонью. Надел, и увидел Сеть.

Даже лучше, чем я думал. Очень близко к дыре. Это малоизвестный ход, им редко пользуются, поскольку он выходит к Пифону — газовому гиганту системы Скита. Есть опасность быть захваченным его гравитационным полем. К тому же дыра маленькая. Яхта пройдет. Имперский военный корабль — вряд ли. Что они выслали? Небольшой катер. Вот он плывет в паре километров за нами. Очень близко! И ведь проскочит. Ну, попытка не пытка.

Я вошел в рубку и поймал на себе восторженные взгляды присутствующих. Человек десять бойцов РАТ. Среди них Ги, Симон. Остальных не знаю. Зато они знают меня в лицо.

— Кто здесь Лоренцо?

Руку поднял смуглый молодой человек лет двадцати пяти. Что-то мне не верится в его опыт.

— Передавай управление.

Он взглянул на Эжена. Тот кивнул.

Я сел в кресло пилота и запросил данные о системах корабля. Ответ меня порадовал. Мощности двигателей должно хватить, чтобы уйти от Пифона. Да и корабль легкий.

Я бросил его к дыре. Меня вжало в кресло. Яхту бросило вперед. Как-то уж слишком резко.

Раздался ликующий крик.

— Мы его подбили!

Я вызвал изображение имперского катера. Он завертелся и начал отставать.

«Как я буду перед Хазаровским оправдываться!» — горько подумал я.

Но нас уже тянуло в туннель. Исказился рисунок созвездий, закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Да, давненько я не летал…

Скит — планета имперская, хотя и полунезависимая. Много диких, неосвоенных территорий, в общем-то, есть, где спрятаться. Хотя я бы не рисковал, слишком близко от Кратоса.

Мы вынырнули из тоннеля и плыли в системе Скита. Мимо нас, в полумиллионе километров, огромный как тысяча Лун, проплывал багровый Пифон. Никто нас не преследовал.

Я посмотрел на Эжена.

— Вроде, все спокойно. Садимся на Скит?

— Нет. Анри, ты не знаешь дороги. Верни управление Лоренцо.

— Хорошо, только надо уйти от Пифона.

— Я смогу, — кивнул Лоренцо. — У нас хорошие движки.

Я пожал плечами и освободил кресло пилота.

И тогда радар засек имперский катер. Они двигались медленно и неровно. Да, мы их достали, конечно. Зря они сюда сунулись.

— Займите свои места и пристегнитесь, — скомандовал Лоренцо.

Замечательно. Значит, ускоримся по всем правилам, без падений на пол.

Кресло для меня нашлось. Довольно удобное и посредственно пахнущее искусственной кожей. Корабль новенький, но не самый роскошный. Разумный хозяин хорошо выложился на оружие, двигатели и навигацию, а на приличную обивку уже не хватило. Ну, и ладно, ну, и правильно.

На этот раз в кресло вжимало медленно, но серьезно.

Мы отрывались. И от имперцев, и от Пифона. Да, пожалуй, Лоренцо — неплохой пилот. Стрельбы больше не было. Скоро стало ясно, что катеру не до нас: его неуклонно захватывал Пифон, и имперцы заметно отклонились от курса, явно собираясь стать его искусственным спутником. Видимо у них остался один двигатель.

— Их затянет, — заметил я.

— Ничего, — сказал Эжен. — Поболтаются немного на орбите и вызовут подмогу. Тут военная база Кратоса между Скитом и Кассандрой. Спасут.

— Пожалуй, — проговорил я.

— Анри, спасибо тебе, — сказал Эжен. — Пойдем, пообедаем.

Предложение было кстати, бой и бегство здорово меня вымотали.

Эжен сделал знак двоим подчиненным, и мы вчетвером покинули рубку. Я не сразу понял, зачем Эжену подкрепление.

В коридоре, когда нас уже не видели, мне заломили руку и содрали с пальца кольцо.

— Извини, Анри, — вздохнул Эжен. — Мы не можем рисковать. Ты был готов броситься на помощь твоим друзьям с Кратоса.

— Запрете? — глухо спросил я.

— Пока, да.

И меня мягко втолкнули в мою комнату. Хотя свет оставили.

Здорово я растерял рефлексы в Психологическом Центре. Два грубых прокола за сутки: подставил спину Ги и дал отобрать кольцо Эжену. Это на уровне нейронной сети интересно? Точнее, специально ли этого добивались в ПЦ? Или я просто отвык каждый миг ожидать удара в спину?

Взаперти меня держали до самого приземления. В последний момент мне позволили вернуться в рубку, сесть в кресло и пристегнуться. Команда была слишком занята процессом посадки, чтобы обратить внимание на отсутствие кольца у меня на пальце. «Ничего, — думал я, — сейчас сядем, и я с ними поговорю». Но, как только мы коснулись твердой поверхности и заглушили двигатели, Эжен встал у меня за спиной, и я почувствовал укол в шею и потерял сознание.

Интересно, что они наврали команде? Что Анри Вальдо стало плохо при приземлении?

Я очнулся на широченной кровати. Кто-то раздел меня, заботливо уложил на подушки и даже укрыл одеялом. Справа сквозь окно от пола до потолка било солнце. Прямо напротив меня располагалась каменная балюстрада и открывался вид на море и белый городок под черепичными крышами на склоне горы. Странно как-то… балюстрада прямо в спальне. И слишком похоже на классический пейзаж со Старой Земли. Какая-нибудь древняя Италия. В то, что мы на Старой Земле не верилось ни на грош. Слишком там место бойкое.

Я встал, сделал шаг к балюстраде и коснулся рукой места, где должно было быть небо. Воистину, небесная твердь. Голографические обои, значит. Зато справа — нормальное окно и дверь на балкон. Я открыл ее, и на меня пахнуло жаром. В комнате, очевидно, работал кондиционер.

Окно выходило в лес. Явно не земной. Слишком высокие деревья, свидетельствующие о том, что g здесь меньше земного. И соответственно меньше, чем на Кратосе. Впрочем, и так чувствуется. Слишком легко перемещаться. По субьективному ощущения ноль семь — ноль восемь от привычной силы тяжести. Не тошнит, не мутит, но почти летаешь.

Я вышел на балкон, здесь явно было некого смущать видом моих трусов. Солнце пожестче, чем на Кратосе. Почти как на Тессе. Значит, здесь лучше долго не торчать. Впрочем, моды подстроятся, конечно.

Горы, кстати, присутствуют. Почти под балконом — рыжий скальный выступ. Моря нет. Голубоватые стволы исполинских деревьев, голубоватая хвоя, ветер, текущий в кронах, где-то далеко вверху — все смутно знакомо. Определенно я здесь не впервые. Но что это за место, как меня сюда занесло в прошлый раз, по какому поводу, с кем и насколько — вспомнить не могу.

Итак, дурацкий вопрос «где я?» Планета пригодная для жизни, землеподобная, но немного меньше. Должно быть, на отшибе, далеко от магистральных путей, и я здесь когда-то был. Сколько здесь продолжаются сутки? Кольцо у меня отобрали, старинных часов с циферблатом не обеспечили, значит, вопрос не такой тривиальный. Ладно, придумаю что-нибудь. Звезда класса «G» или «F». По этим параметрам уже можно искать. Только для этого нужно кольцо или, хотя бы, звездный атлас.

Я вернулся в комнату и закрыл балконную дверь. Дверь в коридор заперта, конечно. Зато присутствует душ, и я им воспользовался. Когда я вышел из ванны, на столе уже ждал обед, столь же изысканный, как на яхте. «Тюрьма пять звезд», — усмехнулся я про себя.

Не успел я поесть, как дверь открылась, и вошел Эжен. По обе стороны от двери встали двое охранников.

— Привет, Анри. Как спалось? — спросил он, протягивая мне руку.

Я посмотрел на нее как на объект, явно не соответствующий обстановке, оперся локтями на стол и сложил ладони домиком.

— Спалось отлично. Ничего не помню. Что вы мне вкатили?

— Совершенно безвредное снотворное. Сомелин, если тебе интересно. Тессианская разработка.

— И сколько я проспал?

— Сутки. Но ничего, привыкай. Если ты помнишь, данный шарик вращается несколько медленнее Кратоса. Здесь все столько спят. Понял, где ты?

Я проигнорировал вопрос.

— Значит, нет, — вздохнул Эжен. — Стертый участок. Что не удивительно.

Он кивнул охране.

— Кофе нам принесите.

— И где мы? — напрямую спросил я.

— Есть простой способ узнать.

— Вы вернете мне кольцо?

— Нет, я не могу тебе позволить выйти на связь с СБК, чтобы нас накрыли с воздуха.

— Здесь есть дальняя связь?

Эжен промолчал. Значит, есть.

— Анри, если тебе что-то нужно — все сделаем, — он показал глазами на итальянский пейзаж. — Сменить картинку?

— Нет, картинка мне нравится. Галообои или видеопленка?

— Видеопленка.

— Ну, и какой в ней толк, если у меня нет кольца?

— Анри, с кольцом вопрос закрыт.

— Эжен, ты знаешь, в последнее время у меня регулярно интересуются, не нужно ли мне чего, а потом оказывается, что никак нельзя именно того, что мне нужно. Последним интересовался этим вопросом сир Хазаровский. Мне бы немного свободы, попросил я. Нет, Анри, надо быть в РЦ, потерпи еще годик, как минимум.

— Он тебе до года обещал скостить, если мы сдадимся? — спросил Эжен.

— В принципе, да.

— Знаешь, у нас условия лучше. Все будет зависеть только от тебя.

— Пока у вас условия, как на «F5». Там тоже всю электронику включала и выключала охрана. Если очень попросить.

— Рябчиками кормили?

— Без рябчиков я бы обошелся.

— Как скажешь, — усмехнулся он.

— Ладно, что мы ходим вокруг да около. Выкладывай ваши условия.

— Ты должен встретиться с нашим психологом, и он попытается восстановить тебе память. Тогда ты сразу поймешь, где ты. Без всяких энциклопедий и звездных атласов. И тогда мы вернем тебе кольцо.

— Я не возражаю. Только небольшой аванс: часы и какой-нибудь новостной канал на видеопленку.

— Хорошо.

Прямо на лазурном небе древней Италии вспыхнули цифры: 12:35; старая Земля (Лондон): 10:15; Кратос (Кириополь): 17:48; Тесса (Версай-нуво): 6:05.

Первое время, очевидно, местное.

— Тебе какие новости? Тесса? Кратос?

— Тесса и Кратос.

— Ладно, смотри. Надоест, зови охрану. Выключат. Психолог придет в 15:00.

— Самое жаркое время?

— Нет, полдень здесь в 25:00. Так что балконом пока не злоупотребляй. Сгоришь.

— Час здесь, как на Кратосе?

— Чуть длиннее. На две с половиной земных минуты.

— Будешь слушать письмо Филиппа?

— Давай!

Голос Филиппа зазвучал из динамиков, скрытых видеопленкой, я не был уверен, что узнал его.

«Она видела мое лицо, — говорил он. — Зачем-то подошла к моему костру. К тому же она видела гравиплан РАТ, на котором я прилетел. Эту информацию из нее бы вытрясли в любом случае. Я не мог оставить ее в живых. Так что я застрелил ее из арбалета и уничтожил ее кольцо, на котором тоже могли остаться записи».

— Как он умер? — спросил я.

— Их задержали уже в системе Тессы: Филиппа и его пилота. Они успели уйти с Кратоса, даже пройти через гипер. Остановил имперский крейсер. Проверяли все катера, идущие с Кратоса на Тессу. Видимо, что-то заподозрили. Но они успели принять яд.

— Господи! Ну, зачем? Я семь часов тянул время, чтобы только его спасти. Еще три жертвы! Зачем, Эжен? Это же глупость несусветная!

— Раньше ты так не считал.

— Дурак был!

Я начал с новостного архива. С новостей двухдневной давности. «Новости Кратоса» сообщали о моем исчезновении одной строкой, вообще без версий. «Тесса и мир» были несколько подробнее. По крайней мере, новость была снабжена экскурсом в историю, моими фотографиями двенадцатилетней давности, кусочком видеозаписи суда и записью моего недавнего выступления в Народном Собрании, когда решался вопрос о ссылке.

В новостях суточной давности говорилось о подбитом имперском катере и нашем беглом корабле. Тот факт, что на корабле был я, предполагался, но не считался доказанным.

И, наконец, сегодня утром «Новый портал» разразился интервью с военным министром Сергеем Букаловым.

— Я смотрел запись преследования, — сказал он, — «Немезидой» управлял Анри. Больше никто не сумел бы так красиво уйти.

— Вы ведь воевали вместе? — спросила Ромеева, известная оппозиционная журналистка.

— Да, Юля, мы воевали вместе. Точнее он был формально под моим началом. Но действовал практически самостоятельно. Данин выдал ему карт-бланш. И он с пятью старыми кораблями сделал то, чего не смог сделать весь имперский флот. Мы Махди победили только благодаря ему. И что же? Еще два года после этого он проходил в браслетах и под смертным приговором.

— Но он убийца.

— Конечно, Юля. Я тоже убийца. Вы шокированы? Знаете, сколько мы сожгли махдийских кораблей?

— Это на войне.

— И он на войне. Помните его выступление на первом суде, где он говорил, что он не преступник, а военнопленный. Так вот, он был совершенно прав. Ошибка заключается в том, что мы относимся к нему, как к преступнику: суд первый, суд второй, смертный приговор, помилование, ссылка, реабилитационный центр… А он теперь даже не военнопленный, он враг, перешедший на нашу сторону. Слава Богу, что перешедший.

— Но и ссылка, и РЦ — это довольно мягко для убийцы трехсот человек.

— Ну, вот и вы, Юля, в плену той же концепции. Да, для убийцы трехсот человек мягко, а для нашего военного союзника — совершенно излишне.

— Он убивал мирных жителей.

— Не знаю, скажу ли я для вас новость, Юля, но на войне всегда гибнут мирные жители. Всегда! Да, он взорвал корабль с заложниками. Но почему-то сейчас никто не вспоминает, что за месяц до этого мы накрыли с воздуха их базу на Лие. Там все погибли. Около тысячи человек. Он вернулся с основными силами и увидел пепелище. Так что ему было, за что мстить. Между прочим, я там был, командовал кораблем имперского флота. Не думаю, что Анри не знал. Но он ни разу не вспомнил об этом, когда мы воевали на одной стороне.

Не знал. И не знаю. Рассказ Букалова был для меня новостью, но рождал ощущение каких-то забытых воспоминаний, когда хочешь что-то вспомнить, вроде бы держишь мысль за хвост, но вспомнить не можешь. Растворяется, мутнеет, ускользает.

— Вы думаете, он бежал? — спросила Ромеева на экране.

— Я уверен, — сказал Букалов.

Психолог РАТ Адам Ершинский был полной противоположностью Ройтману. Огромный, полный, бородатый, он напоминал известного поэта Олейникова. К тому же курил, что уж совсем экзотика для врача.

— Дурацкая привычка, — сказал он, — никак не могу избавиться.

Набил трубку и вышел на балкон, аккуратно прикрыл дверь. Пробыл там недолго, затяжки две, и ввалился обратно в комнату, под кондиционер.

— Да, к полудню дело. Скоро спать ложиться.

— Спать? — спросил я. — Эжен говорил, что здесь принято спать по двадцать пять часов к ряду.

— Это неправильный подход, — наставительно сказал Адам. — Разумные люди спят по четыре часа до полудня и четыре часа после, потом четыре часа до полуночи и четыре после. Самое жаркое и самое холодное время. Плюс пятьдесят и минус десять по старине Цельсию. Зато утром и вечером здесь райское местечко.

— Буду знать, — кивнул я.

Адам положил трубку на стол и сел напротив меня.

— Привычка, между прочим, стоила мне места в ПЦ Версай-нуво. Застукали меня и сказали: либо психокоррекция с избавлением от зависимости, либо до свидания. А то дурно влияю на пациентов. Я решил пожалеть мозги и уйти в частную практику. Не жалею. Никогда не считал правильным делать людям психокоррекцию против их воли.

— Но, по законам Тессы, психокоррекцию делают только с согласия пациента. Или уже не так?

— С такого же примерно согласия, как в моем случае. Нарушил закон? Представляешь опасность для общества? Либо психокоррекция, либо пожизненная изоляция. И для этого не обязательно кого-то убить. На «А» такая же ситуация. Конечно, большинство соглашаются. И для большинства психокоррекция — благо, но все равно насилие, знаете ли… Я читал книгу Евгения Львовича «Жесткая психокорркция». Там есть глава замечательная «Тессианский террорист А.»

— Угу, я читал, — кивнул я.

— Так вот, думаю, что часть воспоминаний восстановить удастся. Не все. Только те, что он считал травмирующими. У него есть отдельный раздел «Избавление от травмирующих воспоминаний». Впрочем, довольно стандартная методика. Ну, пойдемте? Биопрограммер тут рядом. Сначала снимем нейронную карту. Дальше все корректировки только с вашего согласия.

— Хорошо, — кивнул я, поднимаясь, — пойдемте.

Мы шли по коридору со стеклянной стеной. Стекло двойное, очевидно, от ночного холода и тонированное — от полуденной жары. За ним — лес, исключительно хвойный, даже трава здесь хвойная — ежикообразные голубоватые шарики разного размера. Деревья спускаются вниз по склону горы в лощину, а за ней — снова горы. Я смутно помнил это место. Очень смутно. Возможно, не эту виллу. Или, что это, поместье? Но определенно эту планету.

Адам открыл передо мной дверь.

— Заходите, мсье Вальдо.

— Зачем же так официально? — сказал я. — Анри.

— Тогда Адам, — улыбнулся он. — На «ты»?

— Конечно.

Глава 13

Биопрограммер был новенький, даже модерновый и располагался над домашнего вида кроватью.

— Думаю, у меня комфортнее, чем в ПЦ Кириополя, — сказал Адам.

— Почти тоже самое, там побольничнее, — сказал я, садясь на кровать и снимая обувь.

— Угу, значит, растут. Это радует, раньше было потюремнее, как мне рассказывали.

Я лег.

— Как себя чувствуешь? — через минуту спросил Адам.

Жутко хотелось спать, веки тяжелели и глаза слипались, так что я даже не смог ответить.

— Ну и спи, — кивнул Адам, — БП будет снимать карту часов пять, лучше это делать в фазе глубокого сна, нейронная сеть стабильнее.

Последние слова уже доносились до меня откуда-то издалека, и я провалился в сон.

Когда я очнулся, окна были затемнены, очевидно, переменная тонировка.

Адам стоял рядом и довольно деликатно тряс меня за плечо.

— Возвращайся, мы все сделали.

Я встал.

— Сейчас попьем чайку и спать, — сказал Адам. — Результат будет завтра.

— Опять спать? — усмехнулся я. — Сколько ж можно! Кстати, завтра — это сегодня вечером?

— Завтра — это завтра. Завтра утром. Этот вечер искусственный, конечно. Но тонировку лучше не убирать. Температура забортного воздуха: плюс сорок пять и растет дальше. Так что не суйся туда, ради бога. Солнышко, как на тессианском экваторе.

Часы на небе древней Италии показывали 32:40, когда дверь моей комнаты открылась и принесли кофе. Вслед за кофе явился Эжен Добиньи.

Дверь еще запирали, хотя в свете того, что я согласился на беседу с Адамом и снятие нейронной карты, могли бы и отдать мне ключ.

— Добрый вечер, Анри, — сказал он, садясь. — Как тебе наш психолог?

— Адам? Отличный мужик. Я бы его взял полковым врачом.

— Психологом, он раны латать не умеет. Только душевные.

— Тоже актуально, — заметил я. — Слушай, Эжен… относительно душевных ран… расскажи мне об уничтожении нашей базы на Лие.

— Совсем ничего не помнишь?

— Ничего.

— Сейчас на улице около тридцати. Будет холоднее, так что можно погулять. Я расскажу.

Когда стало попрохладнее, мы вышли на улицу и спустились по каменистой тропе к горному ручью. Над ним возвышался горбатый мостик. Доски заскрипели под нашими ногами, и мы оказались на другой стороне. Солнце уже не жгло, но еще пекло как следует, так что Эжен одолжил мне шляпу, и я стал похож на древнего американского колониста из южных штатов. Мы пошли вдоль ручья, вниз по течению.

— Заешь, я тебе лучше покажу, — сказал Эжен. — Что рассказывать!

— Покажешь?

— Да, здесь недалеко.

— Мы на Лие?

— Конечно. Ты даже этого не понял! Мартина помнишь?

Имя вызывало какой-то смутный образ.

— Кажется, у него были светлые волосы…

— Точно, — усмехнулся Эжен, — прямые светлые волосы.

— Он их еще таким дерзким движением отбрасывал назад, и они выбивались у него из-под берета.

— Да, немного похож на тебя.

— Он был, кажется полевым командиром? Или командиром корабля?

— Полевым командиром, ты сначала правильно сказал. А еще он классно пел под гитару.

В моем сознании вспыхнула картинка: мы сидим у костра, едим из общего котла какое-то варево, а Мартин перебирает струны гитары, устроившись на поваленном дереве. Ночь, холодно, голубоватые стволы гнутся и скрипят под ветром, а я практически счастлив среди друзей. Они все здесь: и Мартин, и Эжен, и Симон, и Ги.

Картинка вспыхнула и пропала.

— Мартин Морель, — сказал я.

— Молодец, даже фамилию вспомнил.

— Где он? Он здесь? Я не помню, чтобы его арестовывали.

— Он здесь… в некотором смысле.

Мы подходили к стоянке гравипланов. Всего две машины, но современные. Думаю, скоростные. Обе цвета бледной бирюзы, как небо Лии.

Сели в гравиплан, и голубой лес начал стремительно падать вниз, а нас вжало в кресла. Поднялись невысоко, думаю меньше километра, так что тонкая рваная пеленаоблаков осталась над нами.

— А Пьера помнишь? — спросил Эжен.

Пьера я не помнил совсем. Впрочем, имя распространенное. Был, наверное, и такой полевой командир.

Эжен заметил мою реакцию, точнее ее отсутствие.

— Петр Валенски, — медленно проговорил он. — Полная противоположность Мартину. Жесткий, организованный. Немного похож на Ги, но честнее и правильнее. Такой настоящий офицер. Ему бы Кратосу служить, но он служил тебе.

— Он погиб?

— Ты оставил его командовать базой. Мы тогда наивно думали, что идем на опасное предприятие: атаковать базу Кратоса на орбите Тессы. Ты взял самых отчаянных: Ги и Симона. Меня не хотел брать, но потом мы решили, что неплохо бы по пути зайти на Махди, а просить денег у махдийцев — это моя специальность. Так что ты оставил меня на Махди, а сам полетел кусать флот Кратоса. Мы тогда вернулись с победой и деньгами. К пепелищу вернулись.

— Долго еще лететь?

— Потерпи.

Я бы не сказал, что это «недалеко». Расстояние примерно как от Кириополя до Соснового. С воздуха хорошо видно, что планета мало населена. Только дважды вдали мелькало что-то похожее на человеческое жилье. Климат экзотический, конечно. Хотя бывает и похуже.

Пепелище заметно издалека: неровное четное пятно в горной долине. Как ожог. Почти без растительности. Только, когда мы опустились ниже, стали различимы молодые тонкие деревца, прорывающиеся сквозь выжженную землю и колючую траву.

Мы спрыгнули на оплавленные камни, под ногами зашуршали полураздавленные угли.

— Раньше здесь был лес, — сказал Эжен. — Далеко от эпицентра хотя бы угли остались. Там, — он указал рукой к центру пятна, — уже ничего. Все испарялось. Даже камни.

— Их накрыли из иглы Тракля?

— Да, один выстрел с орбиты. Выследили, сволочи! Били прицельно, по координатам.

Мы шли по черной земле мимо чахлых маленьких деревьев. Я попытался представить это место без них. Никак. Оно было мне совершенно незнакомо.

— Эжен, я здесь был раньше?

— Ну, конечно, — вздохнул Эжен.

Оплавленный бетон напоминает стекло. Ну, конечно, состав близкий, тот же песок. К такой стеклянной арке мы вынырнули неожиданно из молодых зарослей в рост человека.

— Ты спрашивал, где Мартин? Сейчас увидишь.

Арка казалась даже красивой, посверкивая в лучах солнца, только кривобокой и покореженной. Мы вошли в блиндаж и начали спускаться по скользким оплавленным ступеням.

Эжен светил кольцом. И его свет отражался от стен.

— Было построено так себе, на скорую руку, а теперь по прочности, как застывшая лава, — сказал он.

Мы спускались все ниже, пока не попали в лабиринт абсолютно пустых черных комнат.

— Смотри внимательно, — сказал Эжен. — На стены. Мы называем это залы теней.

Если присмотреться, на оплавленном бетоне можно было разглядеть силуэты людей в разных позах, словно они сидели по кругу, в центре пылал костер, и вокруг падали тени.

— Они сгорели дотла, — сказал мой проводник. — Не осталось ничего. Только имена. Пойдем!

В соседней комнате все стены были исписаны углем. Колонки имен.

— Каждый записал всех, кого вспомнил, — сказал Эжен. — Здесь не все, конечно. Вот моя колонка, вот Симона, вот Ги. А это твоя стена, Анри. У тебя всегда была отменная память.

Я смотрел на стену, сверху донизу исписанную моим почерком, и вспоминал. Я не помнил событий, не помнил места, едва помнил людей. Но я помнил, как я это писал. И как кусал губы, едва сдерживая слезы, и голос Ги: «Да ты плачь, Анри, сейчас это не стыдно». Боже мой! Железный Ги, король мародеров, разбойник и убийца — неужели он это сказал!

— А теперь посмотри сюда, — сказал Эжен и повел меня к дальней стене, которая пока оставалась в тени.

Он посветил на ней, и стал заметен такой же призрачный силуэт человека и тень, по форме напоминающая гитару.

— Гитару видишь? — спросил Эжен. — Мы поэтому и решили, что Мартин умер здесь. Может, и ошиблись. Может, это и не гитара вовсе.

Прямо над гитарой моим почерком было написано: «Мартин Морель. Светлая память».

Мы вышли на воздух. Стало ощутимо холоднее, но, пожалуй, даже приятно: градусов двадцать. Подул легкий ветер, наполненный терпким запахом местной хвои, смешанным с запахом пожарища. Неужели он до сих пор сохранился? Или это мне кажется?

— Пойдем, здесь есть еще одно интересное место, — сказал Эжен.

Мы шли к эпицентру взрыва. Наконец, я увидел оплавленную воронку и на дне ее большой деревянный крест.

— Осторожно спускайся, Анри, здесь каток, — предупредил Добиньи.

И вот крест возвышается над нами.

На верхней большой перекладине багровая надпись по-тессиански: «Да простит меня Бог». На малой: «Будут отомщены!»

— Почерк узнаешь? — усмехнулся Эжен.

— Да. Это я писал.

Все же мой почерк изменился за последние двенадцать лет. Стал менее угловатым и летящим.

— Эжен, я что это кровью писал?

Он кивнул.

— Конечно.

— Бог мой, какой романтизм! Все-таки мы были дети тогда.

Добиньи поморщился.

— По крайней мере, не циники. После этого ты и захватил «Анастасию». Через месяц где-то.

— Отомстил мирным жителям за гибель своих солдат. Они-то тут причем?

— Они жрали, жарились на пляжах и хлестали пиво, когда нас убивали за них. И никто слова не сказал в нашу защиту. Они кричали: «Да здравствует империя!» Ну, мы же террористы, туда нам и дорога. Мы мешаем им жить.

— Эжен, обыватели всегда так себя ведут. Ну, они просто нормальные люди, это мы шизанутые. И, может быть, наша задача и состоит в том, чтобы обеспечить им спокойное набивание животов и жарение на пляжах? Мы для них, а не они для нас.

— Ладно, не все сразу, — вздохнул Добиньи, — полетели обратно. Сейчас будет совсем холодно.

Температура уже упала градусов до пятнадцати. В гравиплане у Эжена были припасены куртки для нас обоих, и мы их накинули. Когда мы приземлились у виллы, был виден дух изо рта, и ручей, мимо которого мы шли несколько часов назад, подернулся тонкой ледяной коркой.

Итальянский пейзаж на стене исчез и сменился белым экраном с надписью: «Анри Вальдо, муж., 38 лет».

— Начнем с самых измененных участков, — сказал Адам. — Евгений Львович микрофотографии показывал?

— Да, что-то показывал, — кивнул я.

На стене возникла трехмерная сеть: толстые канаты нервов с грушевидными окончаниями-синапсами. Впрочем, окончания имелись не всегда: некоторые нервы просто обрывались.

— Картинка называется «старое кладбище», — усмехнулся Ершинский. — Это твой центр удовольствия, Анри. Да, постарался Евгений Львович. Потерто на совесть. Знаешь, как примерно это выглядело изначально?

Картинка на стене разделилась надвое, и справа появилась похожая сеть, но с огромными разросшимися синапсами.

— Эту картинку я, по-моему, видел, — заметил я. — Кокаиновая зависимость.

— Никотиновая, — хмыкнул Адам. — Это мой центр удовольствия. Но разница невелика: и то стимулятор, и то стимулятор.

— Кокаин опаснее.

— Спорное утверждение. Мне моды уже через день докладывают, что они отловили в легких очередную раковую клетку. И предупреждают, что еще немного и могут и не отловить. «Настоятельно рекомендуем прекратить употребление никотина. Иммунная система». Действует на нервы, честно говоря.

— Угу, — усмехнулся я, — и красная надпись: «Немедленно обратитесь к вашему психологу».

— Знакомая картинка, да? Надо почистить, конечно. А то сапожник без сапог. Но обращаться мне не к кому. Сам я себе это сделать не смогу. Можно, конечно, пихнуть программу в БПшник и залечь под него, но рискованно без внешнего мониторинга. Я бы предпочел, чтобы кто-то контролировал процесс. На имперские планеты мне лучше не соваться, я там в списках СБК. А у Махдийцев лечиться — так это лучше сразу пулю в лоб, чтоб не мучиться. У них же законодательство основано на Шариате, так что психокоррекция не развита. Они сами на Тессе лечатся, кто побогаче. А кого победнее, бьют плетьми.

Есть, конечно, Центральный Союз, где все зависимости снимают за один сеанс. Но до РЦС еще долететь надо, а на кого я вас оставлю?

— Востребованы услуги психолога в повстанческой армии?

— Еще бы, Анри! Еще бы! Нервы у всех на пределе, так что тех же зависимостей у каждого второго. Тот же Эжен в свое время попросил стащить его с кокаина, которым вы с ним баловались за компанию. Стащил. Но я не оставляю после себя такой выжженной земли, как Ройтман. Зато Эжену где-то приходится и на силе воли держаться.

— Евгений Львович перестарался?

— Да нет, для ПЦ это стандарт. Они же не верят в стойкость своих подопечных, так что стирают все подчистую. Если что-то останется, контрольная комиссия не примет. Я сам так делал, когда там работал. Частные врачи всегда применяют более щадящие методики.

— Я не помню контрольной комиссии…

— А вы с ней и не общались, скорее всего. Обычно, они микрофотографии смотрят: до и после. Хотя в твоем случае, конечно, могли и лично вызвать. Может стерли или заблокировали. Я пока подробно не смотрел. Ну, что, Анри? Здесь, я думаю, мы ничего не корректируем. Гипертрафированные синапсы удалены, переработаны модами, превращены в энергию. Нейронные связи подчищены. Кладбище и кладбище, пусть покоится с миром.

— Согласен, — кивнул я.

— Так, теперь память. Здесь Евгений Львович был подобрее.

— Действительно по-минимуму стерто?

— Стерто по-минимуму, но есть много изолированных участков. Вот, например, смотри.

Картинка на экране сменилась. Та же нейронная сеть, но с нормальными синапсами, меня еще Ройтман в Ценре научил отличать их от гипертрофированных. Только сеть обрывается, нет связей со следующим участком.

— Вот такая распаханная полоса, — сказал Адам. — Нейроны здесь живые, питание к ним поступает, информация сохранена, просто у вас к ней нет доступа. Связи обрезаны искусственно, разумеется.

— Их можно восстановить?

— Да, можно. Даже здесь можно, но с кондактином. Есть менее разрушенные участки, где связи частично сохранены, просто очень слабые. У вас, возможно, даже остались смутные или фрагментарные воспоминания. Там легче восстановить. Можно обойтись без сильных препаратов. КТАшника хватит.

— У тебя есть КТА?

— Обижаешь! У меня и кондактин есть. Конечно не та отрава под кодовым названием «смерть еретика», которую колют в ПЦ. У меня «кондактин-плюс», которым пользуются частные врачи. Он дороже, зато куда менее мучителен для пациента. Потерпеть немного все равно придется, но уж не так, как в ПЦ. Но уж мы точно не с кондактина начнем. Есть участки, с частично сохраненными связями, где вообще может помочь психотерапия. Точнее воспоминания свидетеля о том же событии. Это может дать толчок к восстановлению памяти. Но я должен тебя предупредить. И пусть Эжен сколько угодно кроет меня почем зря за это предупреждение. Я как врач обязан. Анри, большая часть заблокированных воспоминаний действительно травмирующая.

— Ты их считал? Расшифровка есть? Что там?

— Расшифровка есть. Я их смотрел, но без подробностей. Во-первых, смотреть подробности — это только с твоего согласия. Во-вторых, объем. Это же существенная часть твоей жизни, сам понимаешь. Я бы просто не успел все посмотреть. Но я представляю примерно. На девяносто процентов — это воспоминания о твоей борьбе против Кратоса и борьбе Кратоса против нас. Иногда очень жесткие сцены. Подборка тенденциозная: стерто все, что мешает тебе любить империю. Иногда не заблокировано, а совсем стерто. Таких участков мало, но они есть. Содержание их, не восстановимо и не известно, но можно догадаться по тому, что рядом. Грубо говоря, воспоминания о том, как ты расстреливаешь, подредактированы, но сохранены. А о том, как имперцы расстреливают твоих друзей стерты или заблокированы.

— Подредактированы?

— Конечно. В случае насильственных преступлений всегда так делают. Воспоминания о насилии не должны быть приятными. Их можно сохранить, потому что должен же быть комплекс вины, ибо по искам платить. Но все связи с центром удовольствия должны быть обрублены. Это госстандарт. Так же, как для лечения зависимостей. Иначе комиссия не примет.

— Адам, мне нравилось убивать?

— Иногда, когда ты считал это праведной местью. Но все, это в прошлом. Евгений Львович хорошо постарался, о былых связях с центром удовольствия можно только догадываться по остаткам дендритов, которые туда тянулись. Зато выстроены новые связи. Есть имплантированные связи, кроме обрезанных. И довольно много.

— Ложная память?

— Есть и ложная память, но мало. В основном другое: неприятие убийства и насилия вообще, различение «свой-чужой». Раньше Кратос был чужим, а теперь свой-любимый, например.

— Промывание мозгов — преступление, вроде.

Адам усмехнулся.

— Евгений Львович оправдается по всем пунктам, даже если предположить, что когда-нибудь Тесса оккупирует Кратос, и Ройтману предъявят подобное обвинение. Во-первых, у него приговор на руках. И приговор выносил не он. А приговор дает ему карт-бланш и на стирание травмирующих воспоминаний, и на коррекцию нейронных связей. Он нигде не вышел за рамки своих полномочий. И каждый этап, наверняка комиссия проверяла. Учитывая серьезность ситуации.

Итак, Анри, прежде чем мы перейдем к обсуждению имплантированных зон, давай решим с памятью. Восстанавливаем? Только не торопись! Если доступ к этим воспоминаниям восстановить, качество твоей жизни гарантированно упадет. И психологическое состояние ухудшится. Но розовые очки снимешь.

— Знаешь, Адам, на мой взгляд, розовые очки — совершенно лишний аксессуар для сорокалетнего мужика.

— Договорились. Терапию начнем вечером. В смысле после полуденного сна. Так, теперь имплантированные участки. Честно говоря, я бы здесь многое сохранил…

— Давай сначала с памятью разберемся. Начиная с самых доступных участков. Я потом пойму, что делать с остальным. Мне тут Эжен устроил экскурсию на пепелище, и я уже начал что-то вспоминать.

— На старую базу возил? Где крест?

— Да.

— Вот сволочь! И со мной не посоветовался. Ладно, я скажу ему все, что я об этом думаю. А с тобой вечером переснимем этот участок мозга, посмотрим, что изменилось.

* * *

— Евгений Львович, насколько возможна эта обратная психокоррекция? — спросил Дауров.

Разговор происходил за чашечкой кофе в кабинете Георгия Петровича на восемнадцатом этаже СБК, на том же диване, где тремя месяцами раньше сидел Анри Вальдо, доставленный из Чистого.

— В принципе возможна, — сказал Ройтман. — Насколько? Не абсолютно, все восстановить нельзя.

— У РАТ могут быть специалисты такого уровня?

— Могут. На Тессе сильная школа. И гораздо старше школы Кратоса. Кстати, могу вам нарисовать вероятный портрет их психолога.

Дауров посмотрел заинтересованно.

— Рисуйте, Евгений Львович.

— Это человек с опытом работы в одном из психологических центров Тессы. Они у них называются «центры психологической помощи социально неадаптированным гражданам». Сокращено «ЦПП». Так вот из ЦПП нашего героя, скорее всего, выгнали, менее вероятно, что он ушел сам. Потом частная практика. Возможно, клиентыс Махди. И некоторое время назад он пропал и не появлялся на Тессе. Ищите.

— У него оборудование может быть? Препараты?

— Георгий Петрович, у меня дома стоит БП и лежит в холодильнике полный набор препаратов. Тоже мне экзотика! У любого частного врача это есть, если, конечно, у него есть лицензия. Но, честно говоря, и без лицензии можно достать.

— У вас есть какой-то корпоративный этический кодекс, вроде клятвы Гиппократа? Набор табу, который не решится нарушить ни один из психологов? Вас же гоняют через психокоррекцию.

— У нас и клятва Гиппократа есть, Георгий Петрович. И табу есть. Нельзя восстанавливать зависимости, нельзя выстраивать или восстанавливать нейронные контуры, представляющие опасность для пациента или окружающих. Но, дело в том, что это все и не нужно нарушать…

— Не нужно зачем? Чтобы Анри перешел на сторону РАТ?

— Это не так просто. Психокоррекция — это сложная система мероприятий. Легче всего восстановить память. У Анри есть затертые участки, где уж совсем было ни в какие ворота. Ужастик с особой жестокостью. Есть изолированные зоны, доступ к которым можно восстановить. Думаю, они этим и займутся в первую очередь.

— Это опасно?

— Это опасно, прежде всего, для психического здоровья Анри. Для империи не очень. Если Анри вспомнит, что войска Кратоса вели себя иногда далеко не идеально по отношению к его армии, ему будет трудно. Это усложнит ему выбор, но это не значит, что он тут же нас предаст. Психокоррекция не сводится к редактированию памяти. То, что мы отстраивали три года, за месяц не разрушишь.

— Евгений Львович, я вам сейчас скину фотографии. Что вы об этом думаете?

— Давайте выведем на экран.

Окно затуманилось, пейзаж за ним исчез и сменился другим: лес с голубоватой хвоей, пепелище, высокий крест и двое у подножия. Один из них — Анри Вальдо.

— Второй — его старый соратник Эжен Добиньи, — пояснил Дауров. — Так и не смогли поймать. На Махди сидел. Фотографии свежие, Евгений Львович, только не спрашивайте, откуда они у меня.

— Я вижу, что свежие. Это Лия? Там имперский флот спалил их базу, и Анри поклялся отомстить.

— Он это помнит?

— Нет. Но память частично восстановима. Все равно это открытая информация, в любом архиве новостей можно найти. Мы стерли только наиболее эмоциональные моменты: сцену его клятвы, например. Георгий Петрович, не трогайте Анри. Он нам еще пригодится.

— Нам, это кому?

— Кратосу. Вы ведь уже отправили туда флот, так ведь?

— Я флотов не отправляю.

— Ну, император. Вы же даете заключение. Георгий Петрович, не повторяйте старых ошибок. Если бы не эта история с базой, возможно, пассажиры «Анастасии» были бы живы.

— Я тогда работал на Дарте, Евгений Львович, это не мои ошибки.

— Не важно. Так не повторяйте чужих.

Ройтман внимательно всмотрелся в фотографию.

— Георгий Петрович, увеличьте! Анри крупным планом.

Фигура бывшего вождя РАТ выросла до двухметровой высоты и заняла полэкрана.

— Вы внимательно смотрели? — спросил Евгений Львович. — На руки поглядите.

Дауров подался вперед, потом откинулся на диване.

— Да, я понял, — сказал он. — Но это еще ничего не значит.

— Как не значит! У него нет кольца. Он не сотрудничает.

* * *

Вечером, точнее в 31:25 по времени Лии, мне сняли повязку с плеча, откуда мне вырезали имплант, точнее то, что от него осталось после гамма-импульса из ручного деструктора, которым его уничтожил Ги. Шрам был маленьким и почти не болел, а врач утверждал, что в скором времени моды залатают и это безобразие.

Не успел уйти врач, как в комнату ввалился Адам.

— Пляши, у меня для тебя завалялась пара упаковок дофанора! Так что не буду мучить КТАшником.

Синию коробочку с тессианской надписью «Дофанор — С» он вручил мне уже в своем кабинете, под биопрограммером.

— На Кратосе его называют «АНДС», — заметил Ершинсий. — Никогда не сталкивался?

— Нет, — сказал я и углубился в чтение описания на коробочке.

«Дофанор-С. Психокоррекционный препарат. Принимать только под наблюдением психолога. При удалении нежелательных воспоминаний: одна таблетка в неделю. Принять за полчаса до первого сеанса. При восстановлении памяти и имплантировании нейронных связей: по одной таблетке перед каждым сеансом, не позднее, чем за полчаса до начала сеанса».

— Мне в ПЦ просто приносили таблетку и говорили: «Пей!» Или кололи внутримышечно, как кондактин. Или заливали внутривенно. Любопытно, что пишут на упаковках.

— Ничего интересного, — сказал Адам. — Одну таблетку, — он налил воды в стакан и дал мне. — В ПЦ Кириополя его дают только по особому блату за очень хорошее поведение.

— А чем от КТА отличается?

— Отсутствием неприятных эффектов, вроде тошноты или головокружения.

— А смотреть, что изменилось в воспоминаниях о местной базе, будем?

— Конечно, получаса хватит.

Таблетка оказалась лазурной и полупрозрачной. И совершенно безвкусной. Никаких отличий от красной КТА, кроме цвета, я не заметил. Впрочем, в ПЦ меня таблетками не очень баловали, предпочитая загонять препараты в вены через катетеры.

Нейронную карту сняли за пять минут.

— Это же небольшой участок, — пояснил Адам.

И он вывел результат на экран, пока БП обрабатывал информацию.

— Да, — сказал он. — Некоторые связи восстановились. Но есть совсем затертые участки. Это у Ройтмана надо спрашивать, что там было. В архивах Центра наверняка все сохранилось.

От дофанора-С действительно не тошнило, не кружилась голова, но слабость присутствовала. Хотелось лечь.

— Ложись, ложись, — сказал Ершинский. — Сейчас будем работать.

Воспоминания всплывали в моей голове, то проявляясь, как изображения на видеопленке, то вспыхивая, словно под светом прожектора. Я вспомнил, что мы спешили на помощь, что имперцы предъявили ультиматум оставшимся на базе, но они надеялись на нас и не сдались. А мы опоздали. Я вспомнил бой, мы разбили наголову те двенадцать кораблей Кратоса, которые прислали спалить базу. Семь подбили, остальные смылись.

Я вспомнил, как мы приземлились на еще дымящееся пепелище. Смутно вспомнил, как мы нашли тени в бункере, чуть ярче, как писали имена. Только своей клятвы я не помнил совсем. Адам, кажется, старался что-то сделать, но, наконец, опустил руки.

— Здесь совсем стерто, — сказал он.

Дверь открылась, и на пороге появился Эжен, очень бледный и взволнованный.

— Мы уходим, — глухо сказал он. — Немедленно.

Глава 14

— Имперцы идут? — спросил Адам. — Выследили? А я тебе говорил: не суйся на старую базу. У них там на каждом дереве по жучку.

— Мы вроде нашли все.

— Значит не все, — вздохнул Ершинский.

И я почувствовал укол в вену. Даже не заметил, когда он успел приготовить шприц.

— Это кофеин, Анри, — сказал он. — А то нам вас на руках тащить придется.

Я быстро приходил в себя, слабость отступила, и я сел на кровати.

— Может, вернете кольцо по такому случаю? — спросил я Эжена.

— Он много вспомнил, Адам?

Ершинский развел руками.

— Ну, когда? Мы только начали.

— Пока нет, — бросил мне Добиньи. — Поторапливайтесь.

Психологический Центр сделал меня стихийным даосом. Иногда лучше плыть по течению. Меньше энергии потратишь. И пользоваться ситуацией. В конце концов, на берегах могут встретиться совсем неплохие места, куда можно причалить.

Мы благополучно смылись с Лии.

— У них спутник болтается на орбите, — пояснил Эжен. — Мы его слушаем. Ты спрашивал: есть ли здесь дальняя связь? Есть через их спутник. Так вот наши засекли отправку на Кратос твоих фотографий у подножия креста. Так что имперского флота стоит ждать на днях.

Имперский флот действительно прибыл, как то объявили в новостях, но нас уже след простыл. Две недели мы болтались в космосе, пока не оказались на еще одной землеподобной планетке, именуемой «Дервиш». Видимо, за скорость вращения, действительно напоминающую суфийский танец: продолжительность суток около восьми земных часов. Местных часов, понятно, ровно восемь.

Режим дня здесь такой: двое суток гуляешь, сутки спишь. За день дважды любуешься восходом и закатом, почти, как маленький принц. Зато климат мягкий и теплый, а ночная температура мало отличается от дневной.

Местонахождение Дервиша долго оставалось для меня загадкой (кольцом меня не баловали), но по расположению созвездий можно было сделать вывод, что это где-то между Махди и Центральным Союзом, то есть совсем у черта в заднице.

Прилетели мы зимой, что выражалось в хмуром небе и накрапывающем дожде. Мне не стали колоть наркотик перед посадкой. Они почему-то не пытались скрыть от меня расположение космодрома. Я уж понадеялся, что начали доверять.

Нет, конечно!

Космодром представлял собой четыре посадочных площадки в окружении леса, расположенного настолько близко, чтобы только не быть подожженным огнем двигателей. У самой кромки леса имелось еще одно задрапированное защиткой сооружение, напоминающее блиндаж. Я заподозрил, что здесь такая же подземная база, как на Лие, но ошибся. Мы спустились по лестнице в большой зал, довольно слабо освещенный и имеющий форму короткой трубы, которая вела в совершенно черный провал туннеля. Метро, конечно. Только вблизи никаких признаков города.

Меня поддерживал под локоть Адам, рядом шли хорошо вооруженные Симон и Ги, а сзади Эжен, так что мой статус пленника был очевиден, хотя, судя по вежливости обращения, явно привилегированного пленника, вроде заложника при дворе средневекового монарха.

Послышался шорох, слабый ветер коснулся волос, и в подземный зал, не касаясь стен и пола, вплыл короткий, сигарообразный вагон. «На воздушной подушке, что ли?» — подумал я.

— Анри, добро пожаловать, заходи! — сказал Эжен.

Мы вошли в вагон и сели в глубокие кресла, милый женский голос из динамиков попросил нас пристегнуться.

— Никогда не ездил на такой штуке? — спросил Симон.

— Кажется, нет.

Мы вплыли в туннель, и за нами опустились массивные ворота. Как сейфовая дверь, Послышался глухой удар, потом свист, словно свист ветра. На окна наползли толстые заслонки, словно танковая броня.

— Похоже на батискаф, — заметил я.

— Похоже, — кивнул Ги, — только батискаф не должен быть раздавлен внешним давлением, а наш вагончик разорван внутренним.

— В туннеле вакуум?

— Сейчас будет.

— Воздух откачивают?

— Конечно.

По крайне мере, мое предположение насчет воздушной подушки было явно неверным.

— Левитация сверхпроводников в магнитном поле, — предположил я.

Ги хмыкнул.

— Ты всегда был слишком сообразителен для гуманитария. Тебе надо было на физфак идти.

— Учту, — сказал я.

— Приготовиться к старту! — сказал женский голос.

И начался обратный отсчет. На счет «ноль» вагон сдвинулся с места, и начал клониться носом вниз. Наши кресла медленно повернулись вокруг горизонтальной оси, так что мы остались сидеть в горизонтальном положении, зато пол встал к горизонтали под углом градусов в тридцать. Вагон проплыл еще несколько метров и ухнул куда-то вниз, словно лифт, у которого оборвался трос. Мы падали. Я не сразу понял, что вес все-таки не обратился в упомянутый ноль и нас удерживают не только ремни страховки. Вес был, но составлял не больше половины от нормального. К горлу подступила тошнота, я сглотнул слюну, а падение все ускорялось.

Я не понял, сколько мы летели. Кажется, очень долго. Наконец, падение замедлилось, мы прошли некую нижнюю точку и явно начали подниматься вверх. Вес увеличивался, тошнота прошла, стала душно и жарко. Мы двигались все медленнее и медленнее, пока, наконец, не остановились.

Послушался свист возвращаемого воздуха, с окон сползали заслонки.

— Как тебе чудо техники? — спросил Эжен. — На Кратосе такого нет. На Тессе тоже.

— Слишком горячие планеты, — прокомментировал Ги. — Мантия близко. Не построишь. И на Земле не построишь. На Дарте есть.

На Дарте я бывал, но «чудом техники» не пользовался.

Я протянул руку и коснулся стены кончиками пальцев. Она была раскаленной, как сковородка.

Конечно, я понял, что это такое.

— Боже мой! Махдийцы дали вам денег на хордовое метро!

— Я всегда умел с ними договариваться, — самодовольно усмехнулся Эжен.

«Интересно, сколько у них хорд, и куда они ведут?» — подумал я.

Вагончик вплыл в такой же зал, как возле космодрома, и я заметил еще два темных туннеля. По крайней мере, хорда не одна.

Мы вышли и поднялись наверх.

Здесь ярко светило солнце, и растительность отличалась от леса у космодрома. По-моему, была более южной. По крайней мере, более пышной. С высоченных деревьев свисали кисти непонятно чего (лиан что ли?), все усыпанные мелкими белыми, желтыми и розовыми цветочками. Похоже на завитые волосы блондинки. Все это пахло вроде бы здорово, но у меня заболела голова. Я чихнул.

— Анри, ты аллергик? — спросил Адам.

— Никогда раньше.

— Поначалу здесь все аллергики. Ничего, сейчас домой пойдем. А там моды подстроятся.

Мы были в горах, и шли куда-то вверх по каменистой дорожке. Интересно, насколько далеко мы улетели, точнее упали? Хордовое метро — штука быстрая. Туннель идет из одной точки на поверхности планеты в другую, по хорде окружности, как червоточина, только прямо. Сначала нас разгоняет сила тяжести, потом тормозит. И никаких затрат энергии. Только на создание низкого давления в туннеле, чтобы уменьшить трение и на магнитное поле.

Мы могли уехать очень далеко, хоть на другой континент. И потому скрывать от меня расположение космодрома было совершенно бессмысленно. Я не сориентируюсь. Для управления метро, очевидно, нужно кольцо. Возможно, здесь есть еще какие-то виды транспорта, но и они управляются с кольца. Красть у кого-то кольцо бессмысленно, оно настроено на хозяина. Можно, конечно, перенастроить, я слышал о таких случаях. Но для этого нужен специалист. Я не перенастрою.

Мы подошли к глухому забору высотой метра три. Ворота отъехали перед нами, а потом закрылись за моей спиной. Мои спутники тут же расслабились. Теперь точно не убегу.

Прошло недели две после нашего прибытия на Дервиш, когда Адам с моего согласия вколол мне кондактин-плюс. Боже мой, я добровольно на это согласился!

Нет, он не обманул, неприятных ощущений было явно меньше, чем во время глубокой коррекции в ПЦ, и анастетик начинал действовать вдвое быстрее, и успокоительных слов от Адама было на порядок больше, чем от Ройтмана. Думаю, привычка. Нельзя же частному врачу допустить, чтобы пациент сбежал после первого сеанса.

Но эта хрень была гораздо эффективнее: ручеек воспоминаний разлился бурным потоком и грозил снести все на своем пути.

На следующее утро я попросил Эжена принести мне чего-нибудь выпить. После обеда на моем столе возникла бутылка коньяка «Версай». Думаю, контрабандой возникла, в обход Адама.

Я прихватил рюмку и устроился на открытой веранде второго этажа. Близился закат. Солнце садилось, золотя холмы, сплошь покрытые мелкими желтыми цветочками. Запах, слава Богу, не мог преодолеть такое расстояние, и воздух был вполне приемлемым для моего метаболизма. А, может, моды уже подстроились.

Адам не заставил себя ждать, хотя я и не звал его, и вломился на веранду, когда солнце еще не успело коснуться холмов.

— А вот ты где! — сказал он.

Покосился на коньяк.

— И зачем надо было достраивать нейронные связи, чтобы сразу их изничтожить! Выпивка с психокоррекцией плохо совместима, вообще-то.

— Прости, хреново очень.

— Понятно. Сворачиваем процесс?

— Нет.

Он скрылся в доме, возник с еще одной рюмкой и вакуумной упаковкой с нарезанными лимонами.

Плеснул себе коньяку и уселся рядом.

Солнце горело у вершины холма, стремительно падая за него и заливая красным желтые цветочки. Ассоциации возникали не самые приятные. Холм напоминал грудь человека с ободранной кожей.

Я порадовался тому, что закаты здесь быстрые и плеснул еще коньяка.

— Адам, знаешь, я очень четко вспомнил день казни. И как меня водили к тому самому БПшнику заранее, подстраивали его под меня, якобы для того, чтобы я ничего не почувствовал. Но, словно казнили еще раз. Хотя да, сказали, что проверка.

Потом в тот день, я помню, что заказал стакан воды на последнюю трапезу. Ройтман счел это позой, по-моему, а я просто боялся, что мне кусок в горло не полезет. Я помню, как говорил со священником, с Камиллой. Они же провели меня через все этапы ожидания смерти, через эти пять минут перед концом. Даже под БП положили и дали последнее слово. Я это раньше как должное воспринимал. Ну да, им было хуже. Тем, кто погиб на «Анастасии», Ройтман это любил повторять. Но сейчас я вдруг как-то начал жалеть себя. Зря, наверное.

— У тебя было подкорректировано восприятие, — сказал Адам. — Я вернул изначальное. Тебя заставили поверить в то, что казнь заслужена, а помилование — манна небесная.

— Отсрочка! Не помилование. Отсрочка, Адам. Приговор отменило только Народное Собрание. Я девять с половиной лет жил под дамокловым мечом.

Адам внимательно слушал, периодически подливая себе коньяк.

Солнце скрылось за горизонтом, оставив над холмами алое зарево и лиловые облака.

— И я вспомнил день, когда взорвался корабль. Но я как-то странно это вспомнил.

— Вспомнил, что корабль взорвался от выстрела с имперского крейсера?

— Я всегда это помнил. Но управление было у меня. Я их послал под выстрел. И об этом я тоже всегда помнил. Я помню, что я помнил. Но я больше этого не помню!

— Анри, эти нейронные связи имели признаки имплантированных.

— Этого не может быть! «Анастасия» действительно за доли секунды до выстрела резко меняет курс и идет под выстрел, это на видеозаписи видно. И Хазаровский заметил. Мы это обсуждали с Хазаровским. Вы разорвали эту связь, чтобы я их возненавидел, за то, что они мучили меня за свое же преступление?

— Я этим не занимаюсь, — четко сказал Адам. — Этот участок мозга у тебя корректировали. Тебе усилили чувство вины, чтобы не было соблазна разделить ее еще с кем-нибудь. Им ведь было гораздо важнее уничтожить террористов, а не спасти своих граждан.

— Нагорный говорил на НС, что те, кто стрелял по «Анастасии» с имперского крейсера должны разделить со мной ответственность, однако никто, кроме меня не был наказан.

— Золотые слова. Да, ты захватил корабль, ты заложил взрывчатку, пусть даже ты им управлял, но стреляли они.

— Я вспомнил еще, что сначала требовал чего-то глобального, вроде независимости Тессы, а потом, когда увидел, сколько они привели кораблей, у меня осталось одно требование: чтобы мне дали уйти.

— Но они начали стрелять.

— Да, хотя я им десять раз сказал, что «Анастасия» заминирована. Они знали, черт возьми!

Небо за Западе темнело, зажигались звезды, и вот уже у горизонта на востоке появилась первая красная Луна, маленькая, не больше четверти градуса. Адам говорил, что она называется «Руми».

— Это не все, — сказал я. — Понимаешь, я не надеялся, конечно, что они освободят наших людей и дадут независимость Тессе, из-за того, что я захватил заложников. Моей целью было заманить туда их флот. Они убили больше тысячи моих людей одним выстрелом из иглы Тракля, и я хотел сравнять счет.

Они купились. Они прислали двести посудин против моих двенадцати. У меня было двенадцать маленьких кораблей и мобильный живой щит под названием «Анастасия», которым я управлял с кольца. Здоровый неповоротливый щит, и я берег его. Мне было невыгодно, чтобы они его раздолбали. Мне нужна была возможность им закрываться как можно дольше.

Главное, не приближаться слишком близко, чтобы нас не накрыло взрывом и не удаляться слишком далеко, чтобы он мог служить нам укрытием. Мы были как маленькие юркие рыбки вокруг огромной акулы. И другие акулы окружили нас со всех сторон, но почти не могли стрелять, потому что каждый их выстрел в нас угрожал и «Анастасии».

Они и были осторожны. Поначалу. Но зато мы устроили им фейерверк! Помнишь, как говорил Аларих: «Чем гуще трава, тем легче ее косить»? Чем крупнее корабль, тем легче в него попасть, Адам.

И каждый наш выстрел был имени одного из погибших на Лие. «За Мартина Мореля», — говорил я. И их очередной крейсер взрывался под наши победные крики. «За Пьера Валенски», — орал я, и следующий их катер разлетался на куски.

«За Лючию!» Помнишь, была подруга у Пьера, которая занималась у нас снабжением, у них еще был сын Марио? Или тебя там не было? Адам, я тебя там не помню.

— Меня там не было, — сказал Адам. — Но Эжен мне рассказывал.

— Адам! У нас ведь тоже были женщины и дети. Мой сын стоял тогда рядом со мной. И, когда «Анастасия» взорвалась, и огонь взрыва ослепил нас, залив иллюминаторы, я склонился к Артуру и сказал: «Это за Марио. Помнишь, как он учил тебя играть в шахматы?» Помнит ли он это сейчас? По-моему, нет, он мне не упоминал об этом.

И тогда надо было уходить, потому что щита у нас больше не было. Я подвел свои корабли вплотную к дыре. Я их долго туда подводил, когда еще была цела «Анастасия».

Мы знали о дыре, имперцы, как всегда, нет. И я бы не оставил ее пассажиров в живых. Я запланировал их смерть заранее, они входили в мой счет. И уже неважно, Адам, сам я толкнул их навстречу импульсу из иглы Тракля или имперцы обозлились настолько, чтобы полностью утратить осторожность.

Взрыв не был для меня неожиданностью. Он был как раз вовремя. Они потеряли больше пятидесяти кораблей, но и мы потеряли половину. Надо было уходить, и я успел построить мой флот так, чтобы взрывом нас отбросило прямо к туннелю. Нас и отбросило, мы исчезли так быстро, что имперцы и опомниться не успели, и понять, что случилось.

Это была чистая победа, мы праздновали победу на наших кораблях. Их тяжелые линкоры просто не смогли бы пройти через такую узкую нору, их бы раздавило, так что через полчаса мы уже были в безопасности по другую сторону, где-то в районе Скита, поминали погибших и пили за победу.

Я помню, что перед казнью я просил прощения у родственников погибших и сказал, что сожалею, что погибло столько людей, что я не хотел этого. Я врал, Адам! Ни о чем я не сожалел, по крайней мере, через полчаса после их гибели. И я хотел этого.

— Анри, может, прекратим это? — спросил Адам и подлил себе коньяку. — Ты многое вспомнил. Может быть, все, а? Баста?

— Что монстр получается? — спросил я и выплеснул себе остатки.

Первая Луна Дервиша уже сияла желтой жемчужиной высоко над холмами, а у кромки земли вставала вторая — алая и огромная по имени Хайям. Стало холоднее, подул ветер. Но у меня не было ни малейшего желания тащиться в дом.

— Да нет, монстр — это перебор. Ты мстил. Это нормальная человеческая реакция, просто я понял степень и концепцию редактуры твоей нейронной сети.

— Как ее отредактировал Ройтман?

— Угу, как и в каком направлении. Вину тебе оставили, а мотив убрали. Ты знал, что взорвал корабль, но смутно представлял почему. Поэтому участок с воспоминанием о том, что ты отправил «Анастасию» навстречу лучу и был имплантирован, но при этом, строго говоря, не являлся ложной памятью. Представь себе текст, в котором стерли в середине большой кусок, а потом к концу нестертой части подписали фразу из начала следующего нестертого участка. Фраза написана явно другой рукой и не в том месте, но это истинная фраза.

— А почему ты считаешь, что нужно прекратить сеансы?

— Потому что тебе уже трудно. Возможно, будет еще труднее. Знаешь, думаю, перед казнью ты говорил искренне. Они же уже год делали тебе психокоррекцию. А на этом участке очень старая правка. Думаю, они с него начали. Им же надо было, чтобы ты перестал ненавидеть Кратос и начал каяться.

— Может быть. И еще после взрыва от меня ушла жена. Джульетта сказала «Анри, ты не прав», и свалила вместе с сыном.

— И тогда ты впервые предположил, что, может, и правда не прав.

— Наверное. Я их очень любил.

— Она вроде была внучатой племянницей императрицы?

— Причем тут это? Ну, да, была. Она мне не сказала, кстати, когда я на ней женился, а я был слишком безумен, чтобы рыться в архивах. Так я породнился с императорской фамилией Кратоса.

— И это был только первый этап сего процесса, — усмехнулся Адам.

— Вот уж никогда не мечтал, — сказал я.

— А теперь твой сын собирается жениться на дочке Хазаровского.

— Да, в сентябре должна быть свадьба. Наверное, обойдутся без меня. До сих пор удивляюсь, как он это стерпел.

— Хазаровский?

— Естественно.

— С точки зрения династической, очень даже понятно, — заметил Адам. — Только с этого момента Леонид Аркадьевич стал реальным императорским родственником. А так у него всей легитимности одно завещание Данина. И то сомнительное.

— Ну, да, Джульетта еще успела выскочить замуж за Даниила Андреевича, а он усыновить моего сына, по причине отсутствия у меня каких-либо прав.

Короткая ночь Дервиша подходила к концу, и третья луна — зеленоватый Хидр — бледнела уже на фоне рассвета. Мы спустились в дом от холодного утреннего ветра, прихватив с собой безнадежно пустую бутылку.

— Адам, значит так, — сказал я, — мы продолжаем. Память восстанавливай всю, какой бы ужасной она ни была, но, если ты найдешь связь, которую сочтешь имплантированной, скажи мне сначала. Я хочу сам решить.

— Хорошо, — кивнул Адам.

Следующие сутки я благополучно проспал, зато утром Адам, наконец, включил мне новости, благо очередной сеанс психокоррекции все равно накрылся из-за коньяка.

— Теперь еще сутки ждать придется, — ворчал Адам. — А лучше трое, на кондактине же. Я Эжену уже высказал все, что я думаю по этому поводу.

— Будто сам вчера со мною не пил! — усмехнулся я.

— Человек слаб, — вздохнул Адам. — Голова-то не болит?

— Адам! Ну, какое похмелье с полбутылки Версая? Похмелье бывает при стоимости бутылки до десяти гео включительно. А сей Версай я видел в последний раз в Лагранже по сто пятьдесят за бутылочку на двоих, в два раза меньше этой.

— Понятия не имею, сколько он стоит, Эжен где-то берет. Просто ты морщишься.

— Под лопаткой болит до сих пор из-за твоего укола.

Я действительно пытался устроиться на диване поудобнее и подложил под спину подушку, чтобы место инъекции не контактировало со спинкой. Оно болело и вчера, но коньяк неплохо с этим справился.

Моя камера на Дервише была четырехкомнатной и состояла из гостиной с видеопленокй, диваном низким кофейным столиком, спальни, туалета с душем и той самой веранды, где мы с Адамом накануне хлестали дорогущий «Версай».

Сейчас мы сидели в гостиной.

— Тут уж ничего… — начал говорить Адам и осекся, потому что на видеопленке во всю стену возникло его лицо, только без бороды, более худое, но зато с неизменной трубкой. Над портретом красовалась надпись «Адам Ершинской, предполагаемый психолог РАТ», а под ним: «100 тысяч гео за любые сведения о местонахождении этого человека, 1 млн. гео за поимку».

— Сдаться что ли? — усмехнулся Адам. — Интересно мне миллион выплатят?

Картинка исчезла и сменилась изображением студии, где сидели Дауров Георгий Петрович собственной персоной, Ройтман Евгений Львович и небезизсвестная Юлия Ромеева.

Это был, понятно, «Новый портал».

— Насколько Вы уверены, что именно этот человек сейчас работает с Анри Вальдо? — спросила Юлия Львовна.

— Процентов на девяносто, — ответил Дауров. — Он служил в одном из Психологических Центров Тессы, потом ушел в частную практику, сначала на Тессе, потом на Махди. Причем, периодически куда-то пропадал, его след то и дело обрывается, а три года назад пропал совсем, о нем никто ничего не слышал.

— Но этого мало для того, чтобы обвинить человека в терроризме, — заметила Ромеева.

— Конечно, — сказал Дауров. — Но у нас много других данных, в частности, есть свидетельства того, что он был знаком с несколькими лидерами РАТ, их пути пересекались. Есть и другие доказательства, но я пока не хотел бы обнародовать все. Тем не менее, если мы все-таки ошибаемся, и господин Ершинский не имеет отношения к РАТ, пусть придет к нам и после беседы со следователем и психологом, все обвинения будут сняты, и мы принесем извинения.

— Насколько он компетентен? — спросила Юлия Ройтмана.

— Как сказать, Юлия Львовна. С одной стороны, он, конечно, свое дело знает, поскольку на Махди психокоррекция дело редкое и дорогое, и у него были богатые клиенты, которые вряд ли стали бы выбрасывать деньги на ветер. Но, с другой стороны, чем обычно занимается частный врач? Депрессиями и лечением зависимостей. Ну, дизайном личности. С травмирующими воспоминаниями тоже работать умеет, но для него это скорее экзотика. Такой глубокой перестройкой нейронной сети, как в Психологическом Центре, ни один частный врач заниматься не будет, да ему и не закажут.

— Но ведь Ершинский работал в ПЦ Тессы?

— Это было лет пятнадцать назад, а с тех пор наука ушла далеко вперед. Думаю, в нейронной карте Анри, если он ее уже снял, для него много неожиданного и непонятного.

Адам хмыкнул над моим ухом.

— Наука Тессы, может и ушла вперед, а наука Кратоса как раз сейчас потихоньку догоняет науку Тессы. Да что он знает о частной практике!

— У Евгения Львовича есть частная практика, — заметил я.

— Ну, да, в Кириополе, — процедил Адам таким тоном, словно Кириополь был последней дырой на краю галактики.

— Кстати, психокоррекция без согласия пациента и приговора суда — это уголовное преступление, — заметил с экрана Дауров. — И изменение настроек, сделанных в ПЦ по приговору суда, кстати тоже. А если пациент дает на это согласие — он соучастник.

— Как вы считаете, Анри Вальдо добровольно находится в РАТ? Он сбежал или захвачен? — спросила Ромеева.

— Он захвачен, — сказал Дауров.

— Не добровольно, — сказал Ройтман.

— Второе не следует из первого, — заметил Георгий Петрович. — Да, сначала его захватили, но сейчас мы не знаем, как обстоят дела. Яхтой «Немезида», на которой они сбежали, в самый сложный момент почти наверняка управлял он.

— Но ему не доверяют, — сказал Ройтман. — По крайней мере, недостаточно доверяют.

— Он мог добровольно согласиться на психокоррекцию? — спросила журналистка.

— Мог, — сказал Ройтман. — Его есть, чем соблазнить…. — он сделал паузу и вздохнул, — Анри, если ты нас сейчас слушаешь, я должен сказать тебе: ты очень рискуешь. И не только потому, что Адам недостаточно компетентен для той роли, которую на себя взял. Я понимаю, что ты хочешь снова обрести ту часть жизни, которую мы с Литвиновым у тебя отняли. Ты, наверное, уже успел нас за это возненавидеть. Ты поторопился. Я бы сам тебе вернул твои воспоминания года через два, после Соснового, если бы ты захотел. Но сейчас это рано и потому опасно. Ты хочешь снова стать самым опасным человеком империи? Тебе же не нравится этот эпитет…

И тут экран погас.

Глава 15

Я поднял глаза на Ершинского, он в упор смотрел на меня.

— Ты выключил? — глухо спросил я.

— Он грузит, — сказал Адам, — его надо было остановить.

— Что значит «грузит»?

— Он тебя программирует.

— Слушай, Адам, я ни на грош не верю в то, что человек — это робот, которого можно запрограммировать!

— Слушай, Анри, да я изучал эту методику! Я знаю этот тон, этот тембр голоса, я сам писал подобные тексты. Я тоже так умею! Хочешь, объясню, что он сейчас делал? У тебя есть частично имплантированный участок мозга, подготовленный под этот текст. Скажем так, панель с набором кнопок, на которые он сейчас последовательно нажимал. Всем особо опасным преступникам делают такую штуку на случай срыва. И на Тессе делают. Чтобы человека можно было быстро взять под контроль, если он вдруг начнет вытворять неладное.

В общем-то, достаточно текста, хотя, когда произносит психолог, действует эффективнее, когда произносит психолог, который с тобой работал — вообще атомное оружие. Я сам видел, как парень, захвативший заложников, прослушав подобный текст, даже не вживую — в записи! — вышел с поднятыми руками. Твой Ройтман брал тебя под контроль. И весьма успешно. Судя по тому, как ты на меня смотришь, ты уже неадекватен. Словно тебя оторвали от наркотика.

— Адам, мы же договорились, что решаю я.

— Досмотришь до конца — ничего решать уже не будешь!

— Адам, я хочу досмотреть!

— Ладно, — вдруг согласился он. — Но я вызвал охрану.

Я пожал плечами.

— Да, пожалуйста.

В гостиную вошли двое парней с лазарными пистолетами в руках и встали по краям дивана.

— Адам, ты встал бы, — сказал один из них. — Опасно с ним рядом сидеть. Сам же сказал.

Ершинский встал и удалился под защиту лазарника.

Я развалился на диване, положил ногу на ногу, и раскинул руки по спинке.

— Ну, — сказал я. — Адам, запускай!

— Хорошо, — кивнул он.

И трансляция продолжилась.

— Ты не хочешь возвращаться к тому, что было. Тебе нужно прошлое. Но это укрощенное прошлое, пусть таким и останется. Мы долго с тобой работали, и, по крайней мере, одного добились точно: ты стал ответственнее. Я не буду угрожать тебе какими-то статьями и запугивать тебя, я знаю, что это бесполезно. Когда ты будешь принимать решение, ты не будешь это учитывать. Потому что это не то, чем тебя можно напугать. Я не буду обещать тебе какие-то льготы и привилегии, они для тебя ничего не значат. Но есть то, что значит. Ты сейчас вспомнил, как погибли твои люди на Лие. Я знаю, что ты вспомнил. Ты всегда помнил, и сейчас помнишь, как погибли люди на «Анастасии». И я знаю, что ты не захочешь продолжать эту кровавую эстафету: око за око, жизнь за жизнь. Это для тебя единственный аргумент. Ты больше не захочешь сравнивать счет.

Ройтман явно закончил, и я взглянул на Адама.

— Ну, что? Я бросаюсь на вас с ножом?

— У тебя ножа нет, — вздохнул он. — И Ройтман программировал не на это. Но свое дело сделал. Мне убрать этот имплантированный участок?

— Который?

— С кнопками.

— Я подумаю.

— Угу! Скажи уж сразу: нет.

— Евгений Львович меня просто хорошо знает. Подписываюсь под каждым словом. Я и вчера так думал. Ничего не изменилось.

— Ну, да, конечно, — вздохнул Адам. — Только вчера ты мне рассказывал про то, как хотел сравнять счет. Он твоими словами говорил. Не заметил?

— Он знает мои слова, — усмехнулся я. — Да, я хотел сравнять счет после Лии, но это не значит, что я и сейчас собираюсь действовать в том же духе.

— Так мы прекращаем коррекцию?

— Нет, с чего ты взял? Мы продолжаем. Я хочу вспомнить остальное.

— А как же твой огромный риск, о которым говорил Ройтман?

— Я люблю риск. Продолжаем!

Вечером, точнее часа через три, Адам явился снова и плюхнулся рядом со мной на диван без всякой охраны.

— Я тебе тут интересную подборочку нарыл, — сказал он. — Ты какие каналы любил смотреть?

— Ну, «Новый портал».

— Ага! Уже видели. Еще?

— «НВК».

— Отлично! «Новое время Кратоса». Любуйся.

Экран вспыхнул, и на нем возник Ройтман.

— Анри, если ты нас сейчас слушаешь, я должен сказать тебе: ты очень рискуешь, — сказал Евгений Львович.

— Тоже самое? — спросил я Адама.

— А то! — хмыкнул он. — «Утро Тессы» смотрел?

— Регулярно.

— Смотри.

Я уже знал, что будет.

Естественно на экране появился Евгений Львович и заговорил:

— Анри, если ты нас сейчас слушаешь, я должен сказать тебе: ты очень рискуешь…

— «Вестник Народного Собрания», — сказал я.

— О, конечно!

И на экране под знакомым алым фениксом империи с переплетенными буквами «Н» и «С» на груди и девизом «Кратос Анастасис» снова возник Ройтман:

— Анри, если ты нас сейчас слушаешь, я должен сказать тебе: ты очень рискуешь, — произнес он.

— Тексты хоть немного отличаются? — спросил я.

— Почти нет. Правда на НС есть дополнительный фрагмент про твою законотворческую деятельность, которую ты, конечно, не захочешь похерить.

— Понятно, — сказал я.

— Точно понятно? Они это еще крутят по всем местным каналам мелких планет, имеющих к Кратосу хоть какое-то отношение. А вот это посмотри, вообще шедевр!

На экране появилось белая беседка в стиле, похожем на английскую готику, но совсем уж невообразимо легком и витиеватом, даже по сравнению с архитектурой Версай-нуво. Сквозь каменное кружево кое-где проглядывали кусочки совершенно лазурного неба и чуть зеленоватого моря. А вокруг раскинулся великолепный цветущий сад с мраморными лестницами, балюстрадами, перголами и вьющимися розами и золотыми лианами с цветами, напоминающими лилии. Камера поползла вверх, и стала видна циклопических размеров романская арка, сияющая на солнце так, словно сделана из хорошо отполированного металла.

— Что-то знакомое, — задумчиво проговорил я.

— Ну, еще бы! У них на гербе эта арка.

— РЦС?

— Точно! Республиканский Центральный союз собственной персоной. Точнее собственным входным порталом. Проходишь через арочку и никакой тебе никотиновой зависимости. Все никак не доеду.

— Сад гостеприимства?

— Да, да! Именно так они его и величают. Сад для гостей. Чтобы ни одна инопланетная сука с неотредактированными мозгами не ступила на их прекрасную землю. Психокоррекция в автоматическом режиме, без участия психолога, без кондактина и все за один сеанс. Наши, кто туда свалил, очень просили их через садик не гонять. И их как борцов за свободу уважили, но поселили в некоем большом вольере с розочками, речкой и деревцами, но за высокой-высокой стеной с электронным контролем. Вроде твоего Соснового. Так что со свободой получился полный облом. А хочешь свободы — добро пожаловать через садик. Кое-кто соблазнился.

— Зато не выдадут.

— Нет, если ты гражданин РЦС. То есть, если пройти через садик.

Под аркой на экране возникла ангельской красоты изящная блондинка в белой одежде. По покрою ее наряд смахивал на что-то древнекитайское. Этакая невесомая шелковая распашонка с широким поясом и широкой тесьмой с витиеватым узором по бортам и узкими манжетами почти до локтя. И белые узкие брюки. Смотрелось при этом просто супер!

— Откуда они знают, что мне нравятся маленькие блондинки? — усмехнулся я.

— Не задавай глупых вопросов. Достаточно посмотреть на портрет жены покойного императора Данина, чтобы понять, какие девушки тебе нравятся.

— Меня зовут Валериси, и сегодня я смотрительница этого сада, — проговорила девушка дико красивым голосом.

— Ну, не совсем без психолога, — заметил Адам. — Дежурный психолог, конечно есть. А то вдруг что-то пойдет не так.

— Друзья мои, — сказала девушка. — Вы знаете, что мы всегда давали приют угнетенным, гонимым и борцам за свободу. Но сегодня мы предоставим слово человеку, личность и профессия которого может вас удивить, потому что все вы знаете, сколь жестоки и бесчеловечны методы психокоррекции на неразвитых планетах. Мы всегда были на стороне свободы, но и на стороне жизни. А его слова могут спасти тысячи, а, может быть, и миллионы жизней.

— Жаль, — сказал я. — Ройтман будет читать? Было бы здорово, если бы она сама прочитала…

— Ты смотри дальше.

— Я прочитаю вам послание психолога с Кратоса Евгения Ройтмана, где он обращается к бывшему вождю тессианских повстанцев Анри Вальдо: «Анри, если ты нас сейчас слушаешь, я должен сказать тебе: ты очень рискуешь…»

— Класс! — сказал я, когда она закончила. — Давай еще раз. Я хочу с закрытыми глазами послушать. Такой голос!

— Обойдешься, — сказал Адам.

— Интересно, как Хазаровскому удалось окрутить Республиканский Союз?

— Думаешь, это Хазаровский?

— С Ройтманом они бы и разговаривать не стали, он же не борец за свободу. Не говоря о Даурове.

Адам пожал плечами.

— Ну, теперь веришь, что это лингвистическое программирование?

— Да верю. Только Ройтман поторопился. Я и так не собираюсь ничего взрывоопасного учинять.

— Думаю, это не последний текст.

— Посмотрим. Адам, так мы продолжим? Я хочу вспомнить все про эту планету, а не только названия ее лун. Здесь же тоже была база РАТ? Да?

— Я думал, мы сначала уберем пианино.

— Пианино?

— Управляющий фрагмент.

— Адам, я к этому не готов. Я боюсь без него.

— Чего боишься?

— Себя.

— Ну, ладно. Отложим. Начнем с Дервиша.

— Я бывал здесь раньше?

— Да.

— Стертый участок?

— Нет, заблокированный. Достаточно восстановить связи с ближайшим участком мозга.

— Кондактин?

— Попробуем без него.

— Дофанор-С?

— Он самый. Ну, что ж, пойдем?

Дервиш был махдийской колонией, облюбованной наиболее отмороженными традиционалистами, если так можно сказать о традиционалистах. Связью традиционалисты пользовались, кольца носили, но Сеть признавали только махдийскую, именовали себя «Новыми салафитами» и считали, что живут, как во времена пророка. Шариат был для них единственным кодексом и исполнялся неукоснительно, вплоть до отрубания рук и ног. Психокоррекция не признавалась вовсе и считалась, искушением Иблиса, а психологи — то ли колдунами, то ли еретиками.

Но жили они гораздо южнее, вблизи экватора. Там были совершенно пустынные участки, но салафиты облюбовали для себя целый архипелаг огромных оазисов по берегам местной разветвленной реки с опасной и неприятной живностью, в частности плотоядными водорослями и крайне ядовитыми существами, напоминавшими земных медуз. Местные жители, однако, реку почитали как мать и кормилицу и назвали «Аминой».

На берега сей Амины лучше было не соваться. Хотя я совершенно четко вспомнил, что бывал там, причем не один раз.

Именно туда, в оазисы Амины и вел второй туннель хордового метро. А третий туннель вел на нашу базу. Это была запасная база, гораздо дальше от Тессы, чем база на Лие, но после гибели наших людей там стала основной.

Махдийцы знали о нас и терпели. У нас с ними был договор о том, что мы защитим их фанатиков, если на Дервиш будет вторжение, хоть с Кратоса, хоть с Анкапистана, хоть с РЦС.

Этот союз теперь казался мне донельзя странным. Тесса по своему развитию всегда располагалась у меня где-то между Кратосом и РЦС. И вступать в союз против Кратоса и РЦС с этими странными личностями, добровольно загнавшими себя на несколько тысячелетий назад, — было явной шизофренией. Ну, да, конечно: враг моего врага… Но что-то вроде союза с анакондой против тигра.

Первый туннель вел на наш космодром, откуда мы собственно сюда и приехали. У махдийцев был свой космодром в пустыне, в нескольких сотнях километров к югу от оазисов, но мы им никогда не пользовались. Хотя там я тоже бывал. Там приземлялись торговые корабли и было довольно бойкое место. Соседнее селение являлось полноценным городом, выросшем на торговом пути с Махди на РЦС и обратно. Город прозывался «Аль-сук Баобат». Но наши, конечно величали либо «Баобатом», либо «Аль-суком».

И там была вышка дальней связи, в этом самом Баобате. А на орбите крутилось несколько махдийских спутников.

Я выпросил у Адама звездный атлас, который он загрузил на экран вместо новостей. Теперь я хоть понимал, где я. Оказывается довольно близко от РЦС, на границе махдийских владений.

— Здесь бывают корабли из РЦС? — спросил я.

— Бывают, как же. И исследовательские, и торговые. Анри, ты никак под арочку собрался?

— А что? Неужто после Ройтмана и тебя они найдут, что еще корректировать.

— Они найдут. Они безумны.

— Это нам так кажется. Я смутно помню, что к нам прилетали их эмиссары.

— Конечно прилетали. Социологи. Исследователи любопытного феномена тессианского повстанческого движения. И спасители: Политический красный крест, Психологический красный крест, Экономический красный крест, Финансовый красный крест и, конечно, просто Красный крест. И все обещали помощь и укрытие в случае чего. Все еще смутно помнишь?

— Чтобы вспомнить окончательно, мне надо увидеть эти места.

— Надоело взаперти сидеть?

— Еще бы!

— С точки зрения психологии ты прав, конечно. Но не факт, что Эжен и Ги с этим согласятся. Ты узнаешь координаты базы. А она живая, там наши люди.

— Мне не доверяют. Понимаю. Но я знаю координаты базы. Я их вспомнил. Думаю, что у меня их и не стирали, просто я долго не пользовался этой информацией.

— База перенесена. Частично.

— Зачем? Вы же здесь под крылом у Махди. Вряд ли Кратос по своей инициативе начнет с ними войну.

— К Махдийцам тоже лучше спиной не поворачиваться.

— Ну, свозите меня на старое место. В общем-то, зачем мне новое? Свозите в этот торговый махдийский порт, я ведь там тоже был. На наш космодром. Он ведь тот же?

— Хорошо. Я спрошу у Эжена. Или у Ги.

Мы здесь уже месяца полтора. Ковер мелких желтых цветочков на склонах гор сменили высокие стебли трав, увенчанные красными и лиловыми пушистыми султанами и белые свечи, собранные из колокольчиков с длинными тычинками, похожими на ресницы девушек. Пахнет все это южным тессианским болотом, пряно и сладко, но головной боли больше не вызывает.

Эжен согласился устроить мне экскурсию, и мы спускаемся в долину к руслу небольшой речушки: я, Адам, Эжен и мой бывший полевой командир Рауль Ланс — очень молодой для моего бывшего командира, немного смуглый и темноволосый парень, похожий на древнего испанца. Я его смутно помню, тогда во время войны с Кратосом ему было совсем немного за двадцать. Сейчас чуть больше тридцати, но выглядит лет на двадцать пять, хотя уже не тот изящный юноша, что был тогда: раздался в плечах, стал полнее и обзавелся черными усами, но веселость и оптимизм не пропали. Черноглаз, улыбчив, нос с горбинкой. Волнистые волосы зачесаны назад и разбросаны по плечам по старой повстанческой моде.

И, понятно, до зубов вооружен: гамма-лазер на поясе и импульсный деструктор на ремне через плечо, как у охотника. Меня это слегка смешит, особенно учитывая размеры деструктора — можно на мамонта ходить. Впрочем, это не для меня. Здесь полно опасной фауны, так что не лишне.

На мне высокие кожаные сапоги почти до колен, как и на всех. Здесь без этого нельзя. Местная флора едва ли менее опасна, чем фауна, травки и цветочки имеют обыкновение оставлять на коже ожоги и впиваться в неосторожно оставленные незащищенными лодыжки и впрыскивать яд в кровь.

Эжен рассказывает об этом по пути, но я и сам уже многое вспомнил.

Река шумит, бурлит и перекатывается через замшелые валуны, зажигая радугу в облаках брызг. Не судоходна даже для плота, про себя отмечаю я. А то была конечно мысль удрать от моих бывших друзей этим путем, но явно не прокатит.

— Она, кажется, впадает в более спокойную реку? — спрашиваю я.

— Впадает, впадает, — усмехается Эжен. — Километров через пятнадцать. А потом дикие леса вплоть до южных степей. Не дойдешь один, даже не думай, не спасем.

— Не беспокойся, Эжен, у меня есть дела в вашей шайке, я не все вспомнил.

— Надеюсь. И не сходи с ума.

Я наклоняюсь к реке.

— Кажется, эту воду можно пить…

— Можно, только не дотрагивайся до водорослей.

Водоросли клонятся в потоках воды, как ковыль под ветром. Они ярко-салатового цвета и похожи на спутанные волосы какой-нибудь болотной ведьмы.

Я зачерпываю в ладонь воды. Она прозрачна и отражает желтеющее перед закатом небо. Пробую на вкус. Горчит, удовольствия никакого. Но пить можно, если забыть о вкусе. Мы ее пили, я помню.

— Мы ведь здесь готовили нашу атаку на флот Кратоса после Лии, Рауль?

Он кивает.

— Да, только это было севернее и восточнее.

— На старой базе?

— Да, — говорит Эжен.

— Я помню, что эти водоросли светятся в темноте, — говорю я. — Вся река будет сиять после заката.

— После заката здесь не совсем безопасно, — замечает Рауль.

— Да, ладно, — говорит Адам. — Мы местную живность здорово подразогнали.

Послышался всплеск, шипение, и ближайший ко мне валун начал странно менять форму, словно на нем рос еще один черно-желтый камень.

Я вскочил на ноги, когда это черно-желтое превратилось в толстый ствол и выросло на метр над водой.

Глава 16

Рауль среагировал мгновенно, лазерный луч из деструктора срезал толстую и шиповатую голову существа, похожую на голову дракона.

— Местная живность с тобой не согласна, Адам, — заметил я. — Насчет «разогнали».

— Анаконда аль-Нури, — констатировал Эжен. — Еще не передумал здесь ночами гулять?

— Да она маленькая, — сказал я. — Метра три всего. Я помню, мы их ели.

— Ага! — хмыкнул Эжен. — Только мясо горькое. Надо сутки вымачивать в лимонном соке или вине.

— Я хочу вспомнить этот вкус, — сказал я.

— Хорошо, — улыбнулся Рауль и полез в воду.

Он нагнулся к воде и выловил оттуда то, что осталось от анаконды, едва успев до того, как ее унесла река. Не без усилий вытянул зверюгу за хвост и взвалил на плечи, как некий толстенный воротник, желтый с черными продольными волнами.

— Ну, праздничный ужин для Анри обеспечен, — заметил Адам, когда Рауль вернулся на берег. — Может не будем заката ждать?

— Почему? — спросил я. — Все равно сутки вымачивать. Что-то я не помню, чтобы брал в свою армию трусов.

— Так я бухгалтер, — сказал Эжен, — а Адам — психолог. Какие мы вояки?

— Рауль останется, — сказал я. — А вы идите. Рауль, ты как?

— С удовольствием.

— Ладно, остаемся, — вздохнул Эжен.

— Ты бы поделился со мной импульсником, Рауль, — попросил я. — А то мало ли что, а эти канцелярские крысы стрелять не умеют.

Рауль улыбнулся, скинул деструктор и протянул прикладом ко мне.

Эжен смотрел на это с ужасом.

— Абсолютно ничего страшного, — прокомментировал Адам. — Анри подняли планку настолько до небес, что он вообще не может выстрелить в человека, разве что ты будешь его расстреливать в упор. Ну, или на войне. И мы с этим пока ничего не делали.

Я взял рукоять импульсника, еще теплую после выстрела и согретую рукой Рауля. Я не держал в руках оружия двенадцать лет. У меня не было на него права даже, когда я командовал флотом Кратоса.

— Спасибо, Рауль, — сказал я.

И повесил его себе на плечо.

Закат был воистину роскошен. Оранжевое небо и солнце, как апельсин. Красные и лиловые облака, вытянутые параллельно земле, как ленты из тончайшего шелка.

Короткая вечерняя феерия и сразу тьма. И река во тьме вспыхнула бирюзой и сапфиром. И лианы на гигантских деревьях повисли мириадами лазурных бусин на тонких нитях ветвей.

— Ну, доволен? — спросил Эжен.

— Конечно, — улыбнулся я.

Возле дома импульсник у меня отобрали Ги и Симон. Но это меня не особенно расстроило. Да, я все равно не смогу выстрелить в человека, тем более в солдата нашего ополчения.

Пир был на следующий день, точнее через сутки. Был не менее яркий закат (почему он мне вначале казался зловещим?). Пряно и остро пахло горными травами.

Эжен водрузил на стол бутылку белого тессианского вина «Кот-де-Шенье», обязанного названием, очевидно, городку Шенье, под Версай-нуво, а не поэту времен Великой Французской революции.

Суточное вымачивание в вине мясо анаконды, однако, не спасло — все равно горчило. Вкус был знакомым, я его вспомнил, но осилил не больше пары кусков.

— В этом есть кулинарная символика, — сказал я. — Горечь изгнания.

Эжен усмехнулся.

— У нас есть махдийский барашек. Запекли на всякий случай.

— Прямо с Махди?

— Местный, из Баобата. Но не отличишь. Правда, вино белое.

Ну, да, конечно. Белое вино полагается к рыбе, ну, или к змее, к барашку нужно красное.

— Да, ладно, — сказал я. — Какая разница!

Минут через десять Эжен притащил барашка. Маленького на блюде, запеченного целиком. А Рауль — бутылку красного. Думаю, что такого кощунства, как белое вино к мясу, не смог стерпеть именно Эжен.

— «Кот-де-Блуа», — прочитал я. — Тессианское Блуа, Эжен?

— Тессианское, — кивнул он. — Не земное же.

Белое тоже благополучно ушло, несмотря на барашка.

Что такое две бутылки на четырех мужиков? Но я изрядно захмелел, по крайней мере, до степени непреодолимого желания чесать языком.

— Что же мне с вами делать, Эжен, Адам, Рауль? — не очень твердо спросил я. — Что же мне с вами делать?

— По-прежнему считаешь, что мы не правы? — спросил Эжен.

Я вздохнул.

— Имперцы, конечно, иногда вели себя, как полные отморозки, но и мы были не лучше. Я не хочу начинать сначала.

— Ты еще не все вспомнил, — сказал Рауль. — Мы подождем.

— Да, конечно. Может быть, что-то изменится. Вы меня свозите на старую базу?

— Адам сказал, что у тебя управляющий фрагмент в нейронной сети, — заметил Эжен. — Если позволишь его убрать, свозим.

— Да я и сам хочу его убрать. Не сразу решился. Не думаю, что что-то радикально изменится, но, если я приму решение, я хочу быть уверен, что это мое решение, а не следствие нейролингвистического кода от Ройтмана.

— Супер! — сказал Адам и поднял большой палец вверх.

А я почувствовал, что падаю в пропасть. Это было уже явное преступление, добровольное, с умыслом. Проштудировать право и сдать по нему экзамен я не успел, выйти в Сеть и посмотреть конкретную статью не мог по причине отсутствия кольца, но и так все понятно: блок «Е», наверное. Е-1 или Е-2, но тоже не сахар. За то, что увел катер из-под выстрелов, я бы еще мог оправдываться перед Хазаровским: ну, не было другого выхода, не хотели мои люди сдаваться, нас бы просто пристрелили.

Я бы мог еще оправдываться за то, что согласился на обратную коррекцию и восстановление памяти: ну, слаб человек, кто бы не проявил любопытства к истории своей жизни? Но здесь пролегала черта, красная и жирная. И я выдохнул и шагнул через нее.

Прежде чем «убирать пианино» Адам выждал двое местных суток, чтобы алкоголь выветрился. Потом загнал меня под БП. Для начала без фармацевтики.

И вывел на экран хитросплетения нервов, когда я очнулся.

— Ну, где «пианино»? — спросил я. — Показывай.

— Которое из пяти? — хмыкнул Адам.

— Пяти?

— Я нашел пять кнопок. Возможно, есть еще.

— Ройтман ко мне по-особому или это госстандарт?

— Госстандарт для Е-5.

— F-5.

— Да, какое у тебя F-5! Это они тебя так воспитывали!

— Давай начнем с активированной.

И на экране появился особенно тугой пучок нервов с явным центром. Действительно, похоже на кнопку.

— Она самоподдерживающаяся, — заметил Адам.

— Это как?

— Очень просто. Текст запускает достраивание нейронной сети. То есть, на пальцах. Ройтман рассказал тебе, какой ты ответственный и как не хочешь снова развязывать войну. И ты начал размышлять на тему: «Он кругом прав, то есть совсем абсолютно прав, я ответственный и не хочу никакой войны». И достроил здоровый кусок. Но это ты, он не имплантированный. Имплантирована только кнопка. Поэтому вопрос: мы только клавишу пианино убираем или твое свободное творчество тоже?

— Только клавишу.

— Ну, хоть так.

— Остальные кнопки, что делают?

— Остальные довольно стандартные и попроще. Одна блокирует мелкую моторику: то есть при ее активации ты не сможешь ни в кого выстрелить, просто потому что тебя пальцы не слушаются. Одна усыпляет. Одна просто вводит в ступор: садишься на пол и ждешь, когда тебе заломят руки.

— Эти все сносим!

— Договорились.

— А пятая?

— Еще одна сложная с самодостраиванием. Неприятие убийства. Есть текст, где говорится, что ты сыт убийствами по горло и ни в коем случае не хочешь повторять то, что случилось двенадцать лет назад.

— Действительно не хочу.

— Активировать что ли?

— Не-а. Убрать.

— Слава богу!

— Слушай, Адам, а это какая статья?

— А?

— То, что мы сейчас собираемся делать, какой это блок?

— Экое праздное любопытство!

— Я бы сам посмотрел, да кольца нет.

— Е-два. По тессианским законам. По уложению Кратоса, по-моему, Е-3. Ну, если не привело к тяжелым последствиям. То есть, если ты, Анри, после этого никого не убьешь, не захватишь в заложники, не взорвешь и не начнешь войну с Кратосом.

— А если привело?

— Тогда по совокупности. Ты пойдешь как исполнитель, а я как сообщник.

— И на сколько потянет?

— Если без последствий где-то год, максимум два, учитывая твою экстраординарную общественную опасность. Тебе просто все имплантируют обратно, как было. А меня лишат лицензии навечно. И все жестко и под кондактином, хорошо известная тебе глубокая коррекция. Но это, если конечно ты по-прежнему жаждешь принести повинную голову и броситься в ножки Хазаровскому.

— Ему не надо бросаться в ножки, он прогрессивный. Можно исповедоваться, сидя рядом на диванчике.

— Думаю, результат не зависит от дислокации.

— Адам, а убить так человека можно?

— Управляющим текстом?

— Угу.

— Можно запрограммировать на самоубийство. Но это незаконно. Ни в одном центре не делают. Метод пиратов и спецслужб. Не думаю, что тебе такое имплантировали.

— Будем надеяться.

— Ну? Пару шприцов кондактина во славу свободы?

— Клавиши под кондактином надо сносить?

— А ты думал?

— Да, ладно, у тебя же кондактин-лайт. Шикарный препарат тессианского производства. «Кот-де-Версай». Под Версай-нуво ведь Психологический Центр? Ты там работал?

— Угу!

— Прямо сейчас?

— Если не против.

Я кивнул и начал расстегивать манжету рубашки.

Утром зашел Эжен. Я принимал его прямо в постели, сидя облокотившись на подушки.

— Извини, что я в таком виде, — сказал я. — От зелья Ершинского очень под лопаткой болит, пошевелиться не могу.

— Да, ладно, — улыбнулся Эжен. — Какие церемонии! Свои люди.

Хозяин зелья присутствовал здесь же.

— Адам, как он? — спросил Эжен. — Много сделали?

— Убрали простые выключатели: на сон, на ступор, на моторику. Сложные еще впереди. Анри и так герой.

— Как насчет базы? — спросил я.

— Ги категорически против, — вздохнул Эжен.

— Дюваль боится, что я украду у него армию?

— Говорит, что рано, — пояснил Эжен, садясь рядом в кресло. — Что ты не адекватен.

— Это ведь его идея меня выкрасть?

— Да, его.

— И теперь бережет армию? На что он рассчитывал?

— На то, что ты станешь прежним, — вздохнул Эжен.

Я пожал плечами и поморщился от боли.

— Стараюсь. Но вряд ли это возможно. А куда можно? Скажем, в Баобат?

— Нет.

— Боится, что я смоюсь?

— Конечно.

— А, в чем проблема? Он все равно не сможет использовать меня так, как ему хочется. Он этого еще не понял? Где новейшая база я все равно не знаю. Есть ведь новейшая?

Эжен молчал.

— Ну хорошо, — проговорил я. — Бог с ней. Кратос все равно не будет ввязываться в войну с Махди. Отпустили бы вы меня, добрые люди!

Эжен отвел глаза.

— Куда все-таки можно? — спросил я. — В оазисы салафитов?

— Хочешь посмотреть, как руки рубят?

— А чем не развлечение?

— Ладно, спрошу.

Что-то я сомневался, что мне понравится смотреть, как рубят руки. Зеркальные нейроны Адам не трогал, да я бы ему и не дал.

Через два дня Адам объявил, что убрал все «кнопки». А еще спустя неделю, когда у меня, наконец, перестало нещадно ныть место укола, мне устроили экскурсию в оазисы. Сопровождающих было четверо, считая Адама: широкоплечий невысокий Симон, веселый Рауль и еще один мой бывший полевой командир — светловолосый и стройный Бернард Тибо, чем-то похожий на погибшего Мартина, но не умеющий ни играть на гитаре, ни петь. И все вооружены до зубов. Почет, почти, как у Ройтмана.

Падение по хорде до оазисов заняло часа два, из чего я сделал вывод, что до туда две-три тысячи километров. В павильоне метро нас ждал новенький гравиплан цвета охры, мы загрузились туда, и дверь отъехала в сторону.

И мы вылетели под ослепительное солнце пустыни.

Оазисы мы увидели с воздуха, и это было необыкновенно. Амина здесь разлилась дюжиной бирюзовых озер в обрамлении пальм в долине между почти белыми песчаными дюнами. И вдоль них раскинулся город. Мне казалось, что двенадцать лет назад он был гораздо меньше: поселок. Теперь по берегам озер разбросаны белоснежные каменные дома, сады и мечети и виден рынок с белыми крышами павильонов. Я помнил: чего там только нет.

Мы приземлились у въезда в город, и наш гравиплан был далеко не единственным. Местное население при всей любви к традиции некоторые достижения цивилизации отнюдь не презирало. У оконечности озера я заметил вышку дальней связи.

Мы спрыгнули на бетон стоянки. Солнце палило нещадно, и мы повязали на головы, как банданы, белые платки, думаю когда-то купленные на этом же рынке.

— Пальмы с Земли? — спросил я Адама.

— Да, финики в основном. На рынке их до хрена.

— Сходим?

— Ну, давай!

Ох, как же давно я не был на базаре! Мы шли по дороге между пальм, цветущих агав с гроздьями белых колокольчиков, розовых и красных олеандров и какой-то пышно цветущей розовым и сиреневым местной растительности с даже вполне сносным запахом.

Мы нырнули в спасительную прохладу рынка. Здесь имелся небольшой фонтан и явно работали кондиционеры.

— У них здесь электростанция? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Рауль. — В пустыне, солнечная.

Рынок, базар, торговая площадь всегда были для меня воплощением и свидетельством жизни, а не грязи и обмана. Я даже умел торговаться не хуже Эжена, хотя делал это из спортивного интереса, а не ради выгоды.

Одетый в белый балахон и чалму торговец финиками задрал цену до небес, и я с удовольствием минут за пятнадцать спустил ее на землю. Адам был доволен и расплатился. Кроме фиников мы накупили апельсинов, баранины и местного кофе в зернах. Носильщиком, как и кошельком пришлось работать Адаму как наименее функциональному в качестве охранника.

Наконец, мы остановились у прилавка с россыпями колец связи, по любой цене и на любой вкус. Купить я их не мог по причине отсутствия кольца и денег.

Просить Адама было бессмысленно. Украсть что ли?

Последняя мысль показалась мне настолько отвратительной, что я побыстрее затолкал ее куда-то на периферию сознания по причине ее полной неприемлемости. Причем мое отвращение было никак не связано с перспективой отрубания рук, мысль была отвратительна сама по себе, независимо от последствий. Интересно, это до коррекции тоже было так? Или имплантированная реакция? Адам ведь не все еще убрал. Да и с чего ему это убирать?

Да! Самый опасный человек на Кратосе, который не может позволить себе украсть грошовое кольцо с арабского прилавка!

Я почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза от такой соблазнительной россыпи колец связи и увидел, что справа от меня и чуть поодаль стоит человек, явно не с Дервиша, да и не с Махди. Высок, строен, черные волосы собраны в хвост, довольно пышный и выбивающийся из-под банданы, такой же белой, как у нас, но расшитой золотом по краю.

Человек очень красив, черты лица правильные и тонкие, свидетельствующие о примеси крови желтой расы, но разрез глаз европейский, глаза темные, но кожа белая, как у уроженца Севера.

Одет тоже не как араб. Белые брюки из тонкого хлопка заправлены в невысокие белые сапоги, белая туника с золотым шитьем по вороту и белая накидка, напоминающая древний китайский халат, но гораздо короче, где-то до колен. По бортам накидки широкая вышитая золотом полоса. Рукава длинные и широкие с очень широкими манжетами сантиметров в пятнадцать. Пожалуй, в местном климате очень разумно. Здесь с короткими рукавами не походишь — ожоги обеспечены.

Где-то я уже видел похожую одежду. Ах, ну да! Психолог Валериси возле входного портала в Саду Гостеприимства. РЦС!

Ну, значит не хлопок. Что-то технологичное и инновационное, отражающее солнечный свет. Да, если присмотреться, накидка местами отливает радугой. Республиканцу, скорее всего, не жарко даже под раскаленным солнцем на экваторе Дервиша. Что он тут делает?

Уроженец РЦС улыбнулся и сказал по-тессиански с очень легким, едва заметным акцентом.

— Да я из РЦС. Вы с Тессы?

— Да-а, — протянул Адам. — Чем можем служить?

— Да, ничем, просто приятно встретить людей более близкой к нам культуры, чем местное население. Кольцо выбираете?

— Нет, — сказал Адам. — Просто смотрим.

— А я бы выбрал, — нагло сказал я. — Вы бы какое посоветовали?

— Вон то! — он указал на простое белое кольцо с маленьким прозрачным камушком, не примечательное ничем, кроме цены. Ибо цена была запредельной. Под ним даже лежал ценник, что здесь не распростанено. — Хотите такое?

— Мне не карману, — улыбнулся я.

— Я вам оплачу.

— Мне кажется, это не совсем удобно, — встрял Адам.

— Я не имел ввиду никаких обязательств со стороны вашего друга, — заметил путешественник из Центрального Союза. — Но, безусловно, извиняюсь, если меня можно было так понять.

И протянул мне руку. Которую я пожал под яростными взглядами Адама и моей охраны.

— Эйлиас Кэри, — представился он.

— Анри Вальдо, — кивнул я.

И мои моды безусловно все подтвердили. И что Анри, и что Вальдо. И что кольца нет: при таком тесном контакте, как рукопожатие, сигнал проходит.

Я даже не сомневался, что Эйлиас понял все.

Он, не торгуясь, купил дорогущее кольцо и убрал его в кошель на поясе под накидкой. Оружия там не наблюдалось, но в случае с РЦС это ничего не значит, с этими ребятами вообще лучше не связываться. Убивать они не любят, но биопрограммеры носят поголовно, причем оружие размером с булавку может быть замаскировано под что угодно.

— Хотите я покажу вам город? — спросил Эйлиас. — Я тут бывал много раз.

— Хочу! — сказал я.

— Мы сами неплохо ориентируемся, — буркнул Адам.

— Адам, это невежливо, — упрекнул я. — Ну, пусть господин Кэри покажет город. Здесь все очень изменилось за последние двенадцать лет.

— Ну, ладно, — вздохнул Ершинский.

— Были здесь двенадцать лет назад? — спросил Эйлиас, когда мы снова вышли под палящее солнце.

— Да и немного раньше.

Визитер с РЦС вел себя так, словно я был единственным, кто его интересовал в нашей компании, держался рядом со мной, а остальных вовсе игнорировал.

— Сейчас жарко, — сказал он. — Гулять по городу лучше чуть позже, перед закатом. Тогда здесь замечательно. У нас еще часа два. Может быть пока зайдем пообедаем. Здесь есть неплохой ресторан при гостинице. Как вы на это смотрите, Анри?

— Отлично!

И я просительно посмотрел на Адама.

— Ладно, — согласился он.

Присутствие Эйлиаса здорово нервировало моих старых друзей, зато мне давало надежду.

Ресторан был естественно в восточном стиле с лазурно-голубыми растительными росписями, арками, похожими на маковки церквей Кириополя в разрезе и ажурными белыми перегородками. Кондиционеры работали.

Мы опустились прямо на пол на подушки рядом с низким деревянным столиком. И Эйлиас опустился рядом со мной слева по одну сторону стола, причем так близко, что я вспомнил о том, что большинство жителей РЦС бисексуальны.

По другую сторону от Эйлиаса опустился на подушки Берни. Напротив меня сел Симон, потом Адам и Рауль. Симон бесцеремонно выложил на стол импульсный деструктор, дулом ко мне. В смысле: оставь надежду, не смоешься. Смываться мне, впрочем, все равно было некуда, справа от меня была стенка.

Принесли баранину, плов и чай. Кэри подозвал официанта, тот подошел сзади, наклонился, и республиканец шепнул ему что-то, по-моему, по-арабски.

Смысл его просьбы стал ясен минут через десять, когда араб водрузил к нам на стол огромных размеров кальян. В его колбе багрового цветного стекла клубилось молоко, и от него отходили целых четыре курительных трубки, а в серебряной чаше наверху под фольгой и углями тлел муасель, распространяя какой-то странный не совсем табачный запах.

— Я угощаю, — широко улыбнулся Эйлиас.

Адам с готовностью затянулся, выдохнул дым в потолок и сказал:

— Однако.

Запах стал сильнее и содержал в себе тона чего-то соснового, пряного и сладковатого, слегка отдающего жженой проводкой. И этот запах был мне очень смутно знаком. И реакция у меня на него была примерно, как на мысль о краже кольца: только не это! Я напрягся.

После Адама затянулся Рауль и, кажется, тоже понял, что за табак для нас заказал господин Кэри. Но не остановился.

Симон вопросительно смотрел на Адама, держа в руке кальянный шланг из красного гофрированного пластика.

— Да, одну затяжку можно, думаю, — сказал Адам. — Она, вроде не очень крепкая. Только не увлекайся.

Симон вздохнул с облегчением и тоже слегка затянулся.

Адам протянул мне мундштук.

— Анри будешь?

И тогда я почувствовал тыльной стороной кисти кончики пальцев Эйлиаса. Он слегка повел ими вправо, потом влево.

Я понял.

— Нет, Адам, — сказал я. — Я уже бросал, и не хочу к этому возвращаться.

— Да, ладно! У тебя зависимость была только от кокаина.

— От этой не бывает.

— Ну-у, психологическая.

— Все равно не хочу, даже от случая к случаю.

Адам пожал плечами.

— Ну, что имплантировано Ройтманом хрен вытравишь самым лучшим каннабисом.

Вскоре мои друзья уже донельзя развеселились и болтали без умолка. И только наш республиканец не сделал ни одной затяжки. Его сначала пытался раскрутить Адам, потом Берни, но он неизменно мило улыбался и говорил, что конечно попробует, но только после гостей.

Наконец, я почувствовал, что он накрыл ладонью кисть моей руки и вложил в нее какой-то холодный маленький предмет. Я боялся опустить туда взгляд, чтобы не спалиться перед моими бывшими командирами. Неловко шевельнуться, сделать неверное движение и выдать себя.

Глава 17

Наконец, сжал руку в кулак и все понял: кольцо! Торопливо убрал его в карман брюк, кажется никто не заметил.

Это было вовремя. Я надышался, конечно, и марихуна начинала действовать и на меня. Больше всего в таком состоянии я боялся потерять свой трофей.

Эйлиас тоже развеселился и, наконец, сделал затяжку.

— Ну? Вечный мир? — улыбнулся он. — Тесса и РЦС!

Обед был съеден, кальян выкурен, близился вечер.

Мы вышли на воздух под великолепное закатное небо. Все оттенки янтаря и меда на западе перетекали в коралловую и персиковую пену облаков, а над ними — в бирюзу и ментол небес. А на фоне зари, словно самым тонким пером, были нанесены силуэты и листья пальм и пучки травы у самой воды на набережной. И в воде отражена и повторена закатная феерия неба. То ли здесь действительно волшебные закаты, то ли действие каннабиса еще не прошло, но я видел и замечал каждую деталь, каждую черточку этого чудесного города.

Мы шли по розовой каменной набережной мимо белых оштукатуренных домов, тоже казавшихся абрикосовыми в свете заката.

— Здесь есть красивая мечеть, — сказал Эйлиас. — Туда пускают, когда нет намаза. Успеем до магриба.

Впереди показались четыре черных на фоне зари минарета, слово иглы проткнувшие краснеющее небо.

Но Симона, Берни и Рауля наотрез отказались пускать с оружием, а расстаться с ним мои бывшие солдаты не хотели ни в какую.

— Ну, давайте, мы с Адамом и Эйлиасом зайдем втроем? — предложил я. — У нас нет оружия.

Относительно республиканца я, впрочем, не был уверен.

— Нет, Анри, — отрезал Адам. — Для этого ты еще недостаточно адекватен.

Эйлиас наблюдал за этим внимательно, но без удивления.

Я пожал плечами.

— Ладно, что поделаешь.

И подумал, что у приглашения союзовца был некий дополнительный подтекст. Он наверняка знал, что в мечеть не пускают вооруженных до зубов не мусульман.

— Здесь недалеко наша торговая миссия, — смирился Эйлиас. — На нее тоже стоит посмотреть.

Небо уже окрасилось алым и багровым, с минаретов послышалось завывание муэдзина, а на улицы упала тьма. Под крышами домов, на деревьях, над воротами зажглись гирлянды мелких лампочек, чаще золотистых и голубоватых, но и иногда и разноцветных.

— У них что, рамазан? — спросил я.

— Да у них каждый день рамазан! — хмыкнул Адам.

— Насколько я знаю, нет, — прокомментировал Эйлиас.

Торговая миссия РЦС имела три этажа, витые колонны, два длинных балкона по второму и третьему этажам с белой балюстрадой, похожей на каменное кружево, и таким же кружевных навесом. Под самым коньком крыши располагался подсвеченный прожектором герб РЦС: арка, увитая золотыми лилиями, в окружении двенадцати планет, цвета которых пробегали весь спектр от красного до фиолетового. А сама крыша напоминала темное стекло: солнечные батареи, конечно.

— Чем торгуете? — поинтересовался Адам.

— Людьми, — как ни в чем не бывало, ответил Эйлиас.

— В РЦС рабство? — удивился Рауль.

— Нет, конечно, — улыбнулся союзовец. — Мы не продаем, мы покупаем. Точнее выкупаем. У них же шариат. Так что и руки, и головы рубят. Мы же не можем на это смотреть. Так что откупаем, кого удается.

— Зачем вам столько сброда? — поинтересовался Симон.

Эйлиас посмотрел на него так, словно он сказал, что-то вроде: «Земля плоская и на нее надо немедленно сбросить атомную бомбу».

— Как вы можете так говорить! — воскликнул он. — Здесь нет сброда! Здесь люди! А вас никогда сбродом не называли?

— Называли, чего уж, — примирительно сказал Адам. — Но я думаю, господа мусульмане на вас бизнес делают. Дела еще не фабрикуют?

— Фабрикуют. Но ничего, переплатим. Деньги ничто по сравнению с жизнью и свободой.

— И что вы с ними делаете, с выкупленными? — спросил я.

— Отвозим на РЦС, если они соглашаются пройти через Сад Гостеприимства. Если нет, лечим, даем денег и отпускаем на все четыре стороны.

— И они принимаются за старое.

— Да это тяжелый моральный выбор. Но свобода священна.

Мы стояли у ворот миссии, украшенных лампочками не хуже мусульманских построек.

— Зайдете? — спросил Эйлиас. — Здесь есть внутренний двор с очень красивым садом и фонтаном с подсветкой. У нас можно переночевать. Есть комнаты для гостей. Бесплатно.

— А оружие оставить на входе? — спросил Симон.

Эйлиас развел руками.

— Иначе система не пропустит. Не пропадет ваше оружие.

— Нет, — отрезал Адам. — Спасибо за предложение, но нет. Мы и так припозднились.

Около полуночи мы были на нашей вилле. Только оставшись один я решился надеть кольцо. Меня ждало послание от Эйлиаса.

— Анри, вы пленник?

— Да, — ответил я.

— Для меня было не совсем очевидно, стоит ли вас немедленно спасать. Ваше положение странно: у вас нет ни кольца, ни оружия, но ваши тюремщики с вами крайне обходительны. Даже рук не связали, и вы называете друг друга по именам, как старые друзья. Это РАТ?

— Да.

— Вас вытащить?

— Это возможно?

— Более чем.

— Я бы не хотел пока. Мне восстанавливают память. Так что наши цели совпадают.

— Проблемы с памятью после ПЦ Кратоса?

— Да.

— Мы бы сделали это гораздо быстрее и лучше.

— Сад Гостеприимства?

— Например. Я не понимаю, откуда у вас мистический страх перед этим прекрасным местом! Я десять раз через него проходил.

— Десять? Зачем?

— Я часто работаю за пределами РЦС, а я не железный. Нельзя же тащить домой всякую грязь. Кстати, не обязательно лететь на Остиум. У нас есть сад при миссии. Миссия считается территорией РЦС, так что никто не посмеет пересечь наши границы. У меня жена — психолог. Все сделаем, проконтроллируем. Все будет прекрасно. Здесь хоть каждый вечер в саду отдыхай. Дервиш — место токсичное.

Я вспомнил, что Остиум и есть та самая планета, на которой арка.

— Я подумаю, — ответил я.

— На всякий случай скиньте ваши координаты. Вдруг придется действовать быстро.

Я скинул.

Эйлиас отреагировал не сразу.

— Это не координаты базы РАТ, — заметил он. — Вы не на базе?

— Нет. Насколько я понимаю, база севернее и восточнее, меня туда не возили. Здесь только вилла в горах.

— Вас на гравиплане привезли?

— Нет, хордовое метро.

— Это очень странно. Они строили хордовое метро из-за одной виллы?

— Да, странно, — согласился я. — Значит, здесь есть что-то еще.

— Вот именно! Сколько вы видели хорд?

— С космодрома РАТ на виллу, с виллы в Оазисы. Знаю, что есть хорда с виллы в Баобат и с виллы на базу. Видимо, есть с космодрома на базу. Пять. Возможно есть еще.

— Интересная вилла, — заметил Эйлиас.

— Не то слово!

— Анри, по поводу кольца. Это дешевая махдийская подделка под наши устройства связи.

— Под кольца производства РЦС?

— Да.

— Я бы не сказал, что дешевая.

— Это по местным меркам. Все функции там не реализованы, но кое-что есть. Например, встроенный биопрограммер. Коррекцию он не сделает, конечно, но отключить на пару часов всех в радиусе пяти метров вполне способен. У них в инструкции написано, что в радиусе пятидесяти метров. Это ерунда, больше пяти не потянет.

— Спасибо!

— У кольца есть прямая связь с нашим спутником.

— Махдийцы терпят на орбите Дервиша ваш спутник?

— Еще как терпят! Мы им бесплатно даем канал дальней связи.

— То есть можно хоть на Кратос написать?

— Конечно. Анри, если наша помощь понадобится, связывайтесь немедленно. Вытащим.

— С виллы?

— Мы поняли, где она.

До утра я смотрел новости, поднимал архивы и лазил по энциклопеции. Хотелось написать Артуру. Казалось правильным связаться с императором, но все контакты остались на старом кольце: ни с Артуром, ни с Хазаровским, ни с Ройтманом, ни с Кастальским я связаться не мог.

На рассвете я задумался о том, куда бы спрятать кольцо. Голые стены, голографическая панель, кровать, выход на балкон, столик и стулья на балконе. Мне хотелось, чтобы кольцо осталось где-то рядом. Я встал, приподнял толстый тяжелый матрас. Под матрасом — это то место, которое при обыске проверяют в первую очередь. Но, во-первых, надо отдать им должное, мои старые друзья меня не обыскивали, а, во-вторых, у матраса имелся чехол. И я сунул кольцо в чехол с той стороны, что ближе к изголовью. Поднимать матрас можно спокойно — ничего не вскроется и не выпадет, а снаружи кольцо практически незаметно.

Адам честно дал мне выспаться и притащился пить кофе только на следующее утро.

Мы вышли на балкон, и я порадовался тому, что это не Оазисы. Даже в полдень вполне можно жить.

— Ги рвет и мечет! — начал Адам. — Как это мы приняли в нашу кампанию педераста с РЦС!

— Что-то я не помню, чтобы Дюваль был гомофобом.

— Он не гомофоб. Он РЦСофоб.

— А что он имеет против Эйлиаса? Торговец, как торговец.

— Торговец, да! Торговая миссия РЦС никогда не бывает просто торговой миссией.

— Да, еще спаситель-благотворитель. Но они без этого не могут. Сам же говорил: безумны.

— Ага! Спаситель! Да шпионы они все! И данная конкретная миссия шпионит конкретно за нами. Дались им исламские фанатики!

— От исламских фанатиков тоже бывает некоторый вред.

— Не от этих. Эти вредят только друг другу.

— И что решил Ги?

— Ги решил не выпускать тебя больше ни на какие экскурсии.

Я вздохнул.

Сессия на юрфаке Кириополя благополучно кончилась без меня. Я отнесся к этому философски: ну, еще один пейзаж сменился на берегу реки, поплыли дальше. В конце концов, моя учеба в университете была таким же использованием доступных возможностей, как сотрудничество с Адамом в восстановлении памяти.

С каждым днем я вспоминал все больше. Затертой или заблокированной была не только память о преступлениях имперцев, но и память о моих победах над ними. Оказывается, Кратос победим. И даже неоднократно победим. Я прочно забыл об этом.

Я как-то поинтересовался у Адама, почему такая разница: одни участки заблокированы, но восстановимы, другие — затерты совсем.

— Восстановима менее опасная память, — сказал Ершинский. — Та, которую, в общем-то, можно восстановить после завершения курса психокоррекции, когда человек уже настолько изменился, что это его не сверзит обратно.

В свете сказанного веру Эжена в эффективность обратной психокоррекции можно было бы счесть наивной, если бы он не заполнял пробелы в моих воспоминаниях своими рассказами. Они, конечно, были тенденциозны, но благополучно восстанавливали разбитые части мозаики. Картинка получалась иногда печальная, иногда страшная, но я не жалел, что решился на это, и был благодарен им обоим.

Прошло около трех месяцев. Значит, в Кириополе настала осень.

Кольцо пока не нашли. Так что каждую ночь я выходил в Сеть. А каждый день просил Адама включить новости, чтобы он ничего не заподозрил. Мониторинг моей карты у него очевидно не был подключен, а то бы меня вывели на чистую воду. Ну, как можно мониторить карту Анри Вальдо! Взаперти держать можно, оставить без связи можно, а вот мониторить карту — это уже запредел.

О свадьбе моего сына пока новости не сообщали. Думаю, отказался праздновать в мое отсутствие.

С Эйлиасом мы регулярно общались, и это было забавно. Я узнал об РЦС много нового. Во-первых, обнаружилось, что жен у него две. Началось с того, что я упомянул о Камилле, а потом о Веге, а он искренне пожалел меня, поскольку идиотские законы Кратоса не позволяют женится сразу на обеих. Вот у него есть жена Лиз, которая психолог, и она здесь на Дервише, ибо нужен же психолог миссии РЦС, особенно в таком жутком месте, как Оазисы Дервиша, населенные исламскими традиционалистами. К тому же Лиз занимается исследованием психологии местного населения, ибо совершенно непостижимо, как нормальный человек может считать правильным исполнение законов шариата.

А вторую его жену зовут Марго, и она физик. К сожалению, ей пришлось остаться в РЦС, поскольку ей как раз накануне отъезда предложили место декана факультета физики университета Кейнса, и они с Лиз никак не могли вести себя столь эгоистично, чтобы ее отговаривать. Так что семья разделена, что очень мучительно, хотя, конечно, они постоянно общаются в Сети. И Эйлиас вместе с Лиз мечтает поскорее вернуться на любимую родину.

Я нарыл в Сети определение брака из кодекса РЦС: «Брак есть равноправный, свободный, добровольный союз любого количества людей любого пола, ведущих совместное хозяйство».

Интересно, чем от кооператива отличается?

Ну, да. Я конечно знал об этом и раньше, но знать теоретически — это одно, а лично общаться с человеком, который считает это определение самым естественным и правильным — другой уровень постижения истины.

Марго была аспиранткой «одного из отцов» Эйлиаса, там-то они и познакомились. Этого отца зовут Ван Чонг, он очень известный физик. Ван Чонг не был членом семьи родителей, но давал свою кровь, потому что мамам Эйлиаса нравилась корейская утонченность в чертах лица, к тому же господин Чонг уже тогда был известным ученым, и многие семьи просили у него кровь.

Я осторожно спросил, сколько человек было в семье родителей Эйлиаса.

Оказалось, у них была полная семья, то есть четверо. Но четвертого найти трудно, потому что он должен нравится всем троим членам семьи, которая уже есть, и ему тоже должны нравиться все трое. Вот, например, они с Лиз и Марго очень бы хотели найти четвертого, но пока не нашлось человека, с которым бы была такая же духовная близость и сексуальная гармония, как между ними троими.

Ну, нельзя сказать, что я не испытал культурного шока.

У Ван Чонга было двенадцать детей, семьям которых он давал свою кровь, и еще четверо своих, то есть детей его семьи. Для этой оравы уважаемый ученый учредил что-то вроде физмат школы, где и прошла Эйлисова ранняя юность. За Эйлиасом увязалась его младшая сестра Ника, про которую Ван Чонг говорил, что у нее способности больше к математике, чем к физике, но не прогнал. Ника, правда, в конце концов стала не математиком, а генетиком.

Я поинтересовался, сколько детей было в семье Эйлиаса. Оказалось, шестеро, и «это не очень много».

— А что значит «дать свою кровь»? — спросил я.

— Ну, в ней же днк! — написал Эйлиас, несколько раздраженно, от того, что варвару приходится объяснять элементарные вещи. — Просто кровь из вены. Из нее выделяют днк и используют при составлении генетической карты ребенка, также, как днк всех родителей.

— Это случайное сочетание?

— Да вы что, Анри! Как можно доверить случайности такой важный вопрос, как создание нового гражданина? Все родители дают лучшее, что у них есть. Генетик составляет карту, смотрит, чтобы не было ничего вредного: болезней, уродств, дурных наклонностей. У нас родители заранее знают, как будет выглядеть ребенок и маленьким, и подростком и взрослым, и какие у него будут способности и характер. Можно что-то подправить на этом этапе. Когда все обсуждено и согласовано, синтезируют новую днк и имплантируют в искусственную яйцеклетку. Из нее в институте генетики выращивают эмбрион, потом плод, и, наконец, родители забирают младенца.

— И никаких неожиданностей? Ни одного Франкенштейна?

— Ну, конечно, нет. Монстры получаются только при так называемом естественном рождении. Есть еще у нас извращенцы, особенно на дальних, малоосвоенных планетах. Этих «естественных» только через Сады вовремя гонять.

Я вспоминал моих родителей, которые произвели меня на свет совершенно естественным путем. У нас в семье был культ справедливости, они все время кого-то спасали: собирали деньги, вытаскивали из плена или из тюрьмы, торчали на Народном Собрании, писали проекты законов, которые не принимали никогда. Они меня не одобрили, хотя и поняли. Я шел к понятной и, возможно, правильной цели неверным путем. Они оба не дожили до моего освобождения.

Мне кажется, они бы поняли Эйлиаса, и он бы понял их. Выкупать воришек с отрубленными руками — это очень по-нашему.

На Дервише начиналась весна. Хотя здесь смена времен года выражена слабо.

Лианы с мелкими цветочками давно отцвели, и аллергия моя прошла. Теперь пришло время цвести огромным насекомоядным растениям, напоминавшим красные литавры. Пахли они при этом отвратно, за что были изничтожаемы в нашем саду, зато насморка, как ни странно, не вызывали.

— Анри, пойдем?

Адам стоял у стола и набивал трубку. Итак, прошло три месяца на Дервише, и теперь они собирали некий консилиум для решения моей судьбы.

— Пойдем, — кивнул я.

Глава 18

Был второй вечер этого дня, если можно так выразиться. Местное рыжее солнце клонилось к закату. Мы шли по крытой галерее к центральному залу виллы. Планировка ее слегка напоминала панировку дома на Лие, я бы не удивился, если бы они принадлежали одному владельцу. Только здесь был центральный зал, который вряд ли бы догадались построить на любой другой планете. Он представлял собой помещение под высоким куполом, напоминавшим обсерваторию. С севера и юга купол был непрозрачным, а с востока и запада обладал переменной прозрачностью, так что солнце, вставая, освещало зал с востока и отражалось в его западной стене. И то же самое, с точностью до наоборот, происходило на закате. Так что присутствующие оказывались между двух солнц, освещенные красными лучами обоих.

Сейчас нас ждала закатная феерия. Я был благодарен моим бывшим друзьям за столь красивый момент для вынесения мне приговора. В конце концов, не отправят же на костер. Максимум не вернут мое кольцо. Так или иначе, но врать им я не собирался.

Все были уже в сборе. Вокруг стола расположились Эжен, Симон, Ги, Бернард Тибо и Рауль Ланс — мои бывшие командиры, провожавшие меня в Оазисы.

Эжен указал на стул практически напротив своего.

— Садись!

— Рыцари круглого стола, — съязвил я, занимая предложенное место.

— Быть может, — без тени улыбки проговорил Симон.

— А я уж постою, как докладчик, — сказал Адам и принялся раскуривать трубку.

Ги, тем временем, зажег сигарету.

Я, кажется, тоже когда-то курил. Адам говорил, что зависимости практически не было. Значит, курил от случая к случаю и больше за компанию. Сейчас мне даже не предлагали.

— Так, — начал Адам, — я настоял, чтобы этот разговор происходил в присутствии Анри, поскольку вещи, которые мы будем здесь обсуждать, за глаза говорить недопустимо. Хотя что-то вы уже знаете. Частично я объяснял ситуацию Эжену, частично Анри. Но теперь для всех и по порядку. В том, что касается памяти, я сделал все, что мог. Все, что можно было восстановить, мы восстановили. Анри даже свои юношеские стихи вспомнил.

— Мог бы и не говорить, — заметил я.

— А что? — спросил Симон. — Хорошие были стихи, мы помним.

— Ну-у, — протянул я.

Мои вирши образца двадцатилетней давности казались мне излишне романтическими, донельзя наивными и полными откровенных стилистических ляпов. Речь в них шла в основном о любви к Тессе, которая, понятно, должна стать свободной. И о том, где и как меня, в конце концов, убьют. Вариантов описывалось много, и все, как на подбор, героические.

Беда в том, что мои собеседники и судьи, похоже, так и остались неисправимыми романтиками, а я постиг тот пошлый факт, что ветряные мельницы существуют не для того, чтобы с ними сражаться, а для того, чтобы молоть муку. И посему неплохо бы владеть одной из них. Впрочем, прелесть владения мельницами, Эжен, по-моему, понимал не хуже меня.

— Он стал прежним? — спросил Эжен.

— Нет, конечно. Даже мы не может стать такими же, как двенадцать лет назад.

— Но он изменился? Насколько?

— Изменился, — кивнул Адам. — Насколько…

Ершинский задумался, и Эжен взглянул мне прямо в глаза.

— Анри, ты с нами?

— Ребята, я всегда с вами, — быстро сказал я.

— Он врет? — спросил он Адама.

— Нет, ни в коей мере. Просто вы друг друга не понимаете. Он с вами настолько, насколько Ройтман Евгений Львович все эти двенадцать лет был с ним. Вы для него свои, он вас любит и ценит, и потому всеми силами души мечтает отговорить вас заниматься хренью, затевать войну против Кратоса, и хочет вернуть вас на путь истинный. То есть уломать сдаться Хазаровскому, а он уж договорится о наилучших условиях сдачи.

— Анри, это так? — спросил Симон.

— В принципе, да. Моя позиция не изменилась.

Эжен вздохнул. Ги выпустил в своды струю дыма.

— Анри, — сказал он. — Тебя изуродовали в Центре, а ты даже не понимаешь этого.

Адам вздохнул.

— Если Анри когда-нибудь попадет к Ройтману, Евгений Львович наверняка скажет, что это я его изуродовал.

— Ладно, Адам. Что еще можно сделать? — спросил Эжен.

— Дальше начинается очень рискованная область, — вздохнул Адам. — Дело в том, что психокоррекция — это не только редактирование памяти. И даже не столько. Я знаю специалистов, которые вообще обходятся без этого. Судя по всему, и Ройтман этим не увлекался: мало затертых участков. Но, обвинение-то с их точки зрения ужасное, так что обязательно надо было что-то стереть. Его, между прочим, психологическая комиссия смотрела. Мы с Анри вспомнили комиссию. Они даже сами встречались, не только смотрели архив и микрофотографии. Председатель комиссии сказал: «Анри, мы передадим императрице, что у вас все в порядке». Но Анастасия Павловна решила иначе.

Итак, кроме изменений памяти, у Анри сильно изменен участок мозга, отвечающий за различение «свой-чужой». Раньше граждане Кратоса были чужие, теперь свои. Не враги. А значит убить можно только в самом крайнем случае, в ситуации самообороны, например. Самооборона — это для них свято, никогда и ни у кого в Центре не отнимают способность защищать себя. Но если войну с Кратосом начнем мы — это не самооборона. Он, скорее всего, окажется на другой стороне, потому что именно другую сторону в этой ситуации надо защищать. Хотя любую войну между РАТ и империей он воспримет, как братоубийственную. Свои против своих. На то, что он возглавит нашу борьбу, я бы не надеялся, особенно в свете того, что вы собираетесь сделать с Кратосом.

— Что вы собираетесь сделать с Кратосом? — быстро спросил я.

Эжен метнул в Адама пылающий взгляд. Ершинский явно сказал лишнее.

Я в упор смотрел на Добиньи.

— Ничего, — усмехнулся Эжен, — кроме того, о чем мы десять раз говорили: мы собираемся с ними воевать.

И я совершенно четко понял: неправда! Точнее не вся правда. Развязать войну они, конечно, мечтают, но Адам имел в виду совсем другое. Что-то, куда более страшное.

— И сейчас у нас есть возможность победить, — продолжил Эжен.

И на этот раз он говорил правду, точнее свято верил в то, что говорил.

— Но больше я ничего не скажу, — усмехнулся он. — Пока Кратос не станет для тебя врагом. Можно это сделать, Адам?

— Очень сложно. Были бы только имплантированные связи — это полбеды. Их можно отличить и убрать. Но Анри реально связан с Кратосом: у него там сын, друзья, девушка. Для того чтобы граждане Кратоса снова воспринимались как чужие, нам придется стереть восемьдесят процентов воспоминаний за последние десять лет. Не думаю, что Анри на это пойдет. Да и я на это не пойду. Даже в ПЦ Кириополя не использовали настолько травматичную методику. Они сделали все, чтобы Анри перестал воспринимать Кратос как врага и ничего, чтобы он начал воспринимать врагами не то, что Тессу, а даже РАТ. Мы для него по-прежнему свои. Свои, но заблудшие. Надо жалеть и помогать. В общем, типичное отношение психолога к своим подопечным в Центре, я не зря с Ройтманом сравнил.

— Так, значит здесь мы бессильны, — сказал Берни, который до сих пор не принимал участия в разговоре.

— Бернард, — вздохнул Адам, — из Анри последние двенадцать лет целенаправленно делали добропорядочного обывателя. Отчасти им это удалось. Кое-что исправить можно, хотя я бы этого не хотел. Анри усиливали запрет на убийство. Поднимали планку. Можно опустить до прежнего уровня. Это не очень травматично, но опасно для окружающих. Совсем уж отвязного монстра я из него не сделаю. Не буду делать, но выстрелить в человека ему будет проще. Но в кого он выстрелит, это уж зависит от обстоятельств. Но и эту коррекцию я буду делать только с согласия Анри.

— Я подумаю, — сказал я.

— Еще, — продолжил Адам. — Мера, связанная с предыдущей. Анри усиливали область мозга, отвечающую за эмпатию, зеркальные нейроны. Эта область достроена. Можно сделать, как было.

— К чему это приведет? — спросил Эжен.

— К большей эмоциональной тупости, — сказал Адам. — Меньше будет переживать, если кого-то убьет. И с меньшим энтузиазмом бросаться на помощь.

— Нет, — сказал я. — Если я кого-нибудь убью, я хочу мучиться по этому поводу.

— Мазохист, — хмыкнул Ги.

— И еще один момент… точнее просьба, — проговорил Ершинский. — Анри последние девять лет находится в ситуации мягкой тюрьмы. Ну, семь. Допустим, более свободный период жизни в Лагранже мы исключаем. Но все равно плохо. Это крайне развращающая ситуация. Человека кормят, поят, не мучают физически, не унижают, но он крайне ограничен в принятии самостоятельных решений, что приучает не рыпаться, поскольку любая активность может изменить мягкую тюрьму на жесткую. Борьба представляется бессмысленной и ненужной. Анри, конечно, сложно превратить в примерного раба при добром господине. Но время работает против него. И, к сожалению, мы в этом участвуем. Положа руку на сердце, психологическя ситуация на Сосновом была лучше. У Анри было кольцо. А мы кормим его деликатесами, но он не в состоянии сам даже новости включить.

— Адаму надоело включать Анри новости, — усмехнулся Симон.

— Адам, ты предлагаешь вернуть Анри кольцо? — спросил Эжен.

— Да. Наш спутник все равно работает, в основном, на прием. Отправка каждого исходящего пакета — это отдельная история. Мы может просто заблокировать все исходящие пакеты с кольца Анри. Он ничего не сможет передать.

— Ладно, — сказал Эжен, — я посоветуюсь с программистами.

Кольцо мне не вернули, более того три дня не давали смотреть новости.

Адам успокаивал меня: «Да все в порядке с твоим Кратосом! Живы все!» «Тогда в чем дело?» — спрашивал я. «Да связь у нас барахлит!» Еришинский врать не умел, и врал совершенно очевидно, никогда еще я не слышал, чтобы он говорил так неуверенно.

Естественно я вышел в Сеть этой же ночью с кольца Эйлиаса.

Но ничего необычного не заметил.

Зато на вторую ночь все новостные каналы твердили об одном и том же: в системе Дервиша ни с того не с сего взорвался астероид, не очень большой, диаметром километров в пятнадцать, но все равно совершенно не с чего было ему взрываться.

Я нарыл видеозапись. Да, взрыв впечатляющий. От астероида не осталось ничего, кроме излучения. Вообще ничего, даже осколков. Пятнадцать километров в диаметре много даже для иглы Тракля. А после термояда, кажется, остается что-то. Впрочем, я не физик.

Я кинул ссылку Эйлиасу.

— Что ты об этом думаешь?

Мы как-то незаметно перешли на «ты».

— Мы с Марго уже это обсуждали, — ответил он. — Видимо, кто-то испытывает новое оружие. Они с Чонгом уже вовсю этим занимаются.

Кажется, я знал, кто его испытывает.

— На кого грешите? — спросил я.

— На махдийцев. Так как это не мы, больше некому. Кратос не вел таких исследований, и они бы не стали проводить испытания под носом у Махди. И сами очень заинтересованы, так что мы договорились об обмене информацией. А до Анкапистана еще дальше, чем до Кратоса. Смотрится круто, конечно. До наших внутренних планет они вряд ли доберутся, но, если нам взорвут входной портал, нас это тоже не обрадует.

— Зачем РЦС махдийцам?

— Резкое и взаимное идеологическое неприятие. Мы для них извращенцы и безбожники, они для нас упертые жестокосердные палачи, пытающиеся жить по книге, давно потерявшей актуальность, верящие в полный абсурд и не понимающие святость Свободы.

— Не мало ли для того, чтобы начать войну?

— На Старой Земле войны начинались из-за меньшего. Да и кто бы говорил, Анри! С моей стороны, конечно, крайне нетактично напоминать тебе о том, что привело тебя в ПЦ Кратоса, но согласись, что идеологические разногласия между Тессой и Кратосом несравнимо меньше, чем между Махди и РЦС.

— Ладно, уел.

— Кстати, когда наши обсуждали с Кратосом сотрудничество в расследовании причин взрыва, мы оговорились о том, что знаем, где ты, но естественно не можем об этом сообщить без твоего согласия. Они поняли, что у нас с тобой связь и просили передать послание от императора. Мы согласились, если ты его примешь.

— Приму. Оно у тебя?

— Да.

— Скидывай!

«Анри, мы знаем, что Вы пленник и не сотрудничаете с РАТ, — писал Хазаровский. — РЦС обещал помочь Вам с освобождением. Если вы вернетесь, никаких санкций не будет. Артур очень скучает и ждет, мы отложили свадьбу. Возвращайтесь!»

«Никаких санкций не будет!» — усмехнулся я. Да, только остров Сосновый, но это же старая санкция, а не новая. Ничего сверх того!

«Леонид Аркадьевич, извините, что так получилось, — ответил я. — Я не принимал участие в сражении с катерами Кратоса, которые нас преследовали, только увел наш корабль. У меня не было другого выхода: они бы дали себя убить, но не сдались. Огромная просьба не трогать моих людей, что бы ни случилось, они просто многого не понимают. Вести войну с Кратосом я не буду. Передайте Артуру, что я обязательно вернусь».

Я хмыкнул: хрен они мои люди!

— Нам дать Кратосу твои координаты, Анри? — спросил Эйлиас.

— Нет пока. Придумайте что-нибудь.

На четвертый день Адам сжалился надо мной и включил новости.

— Можно архив посмотреть? — спросил я.

— Нет, — сказал Адам. — Нет у нас архива, связи не было.

Было совершенно очевидно, что врет.

* * *

Илья Руге обладал репутацией самого авторитетного физика на Кратосе, который вообще высказывался по этому странному поводу, так что у Даурова не было сомнений, кого именно пригласить для консультации.

И вот доктор Руге сидит развалившись на черном кожаном диване в кабинете Даурова, не испытывая ни малейшего трепета от места беседы. Ну, еще бы! Руге — это галактическое светило, известен даже на Центральном Союзе.

Георгий Петрович на минуту представил, что случиться, если он доложит императору что-то типа: «Мы тут решили арестовать Руге, Леонид Аркадьевич…» «Что?» — только и спросит Хазаровский, и разговор на этом закончится.

Так что трепетал, скорее, Дауров. «Чай? Кофе, Илья Михайлович? Всем ли довольны?» Трепетал и с тоской вспоминал о тех древних временах истории Старой Земли, когда такого Руге можно было запросто запихнуть в шарашку, а не обхаживать, как наследного махдийского принца.

Илья Михайлович был щупл, имел пышнейшую копну волос с густой проседью, частично собранную в пучок на затылке и был еще далеко не стар: где-то в возрасте Хазаровского.

Ролик на видеопленке, покрывавшей окно в кабинете начальника СБК, он смотрел уже по третьему разу.

— У нас еще есть запись взрыва астероида в системе Целесто, — сказал Дауров.

— Да, — кивнул Руге. — Я видел. Раз десять. Смотрите, что происходит. Это не один взрыв, это три взрыва, один за другим. Сначала не очень мощный. Потом просто катастрофический: маленький астероид ни с того ни с сего вспыхивает, как сверхновая. И наконец, третий взрыв и единственный, с которым нам все ясно. Термояд обыкновенный. После второго взрыва температура умопомрачительная, так что дейтерий сливается с тритием. И здесь все понятно, кроме того, как совершенно твердый астероид превратился в водород, судя по спектру, а потом дейтерий и тритий.

— Такое впечатление, что кто-то летает по галактике и палит по астероидам из иглы Тракля, — сказал Дауров.

— Ничего похожего, даже близко. Спектр совершенно другой.

И Илья Михаийлович начал объяснять занудно, как школьнику.

— Георгий Петрович, игла Тракля вызывает аннигиляцию вещества, это огромное энерговыделение и поток гамма-квантов. Гамма-кванты и здесь присутствуют во время второго взрыва, но термояду от иглы Тракля взяться неоткуда.

— Ну, вы же назвали причину в своей статье…

— Эта причина вроде призрака Анастасии Павловны. Представляете, что бы было, если бы вы в каком-нибудь своем официальном докладе написали, что на современную внутреннюю политику влияет призрак Анастасии Павловны?

— А что? И ведь влияет в некотором смысле…

— А в буквальном. Понимаете, в буквальном. Кварковый распад — это что-то вроде призрака Анастасии Павловны. Никто его не видел. Думаю, эта мысль пришла еще в сотню голов, но только я решился ее высказать, надеясь, что по старой памяти, меня не засмеют с порога.

— А может быть, это дезинтеграция материи на протоны и нейтроны, — процитировал Дауров одного из оппонентов Руге.

— Близкое явление, — заметил ученый. — Ну, призрак отца Гамлета.

— Илья Михайлович, вы готовы заняться этим исследованием?

— Уже занимаемся. Правда, пока на энтузиазме, финансирования-то нет.

— Будет.

Будет, конечно! Хазаровский вообще-то любил финансировать науку, а тут еще явная угроза государственной безопасности. Да завалят их деньгами!

— Илья Михайлович, — продолжил Дауров. — У меня к вам еще одна просьба. Вы хорошо знаете научное сообщество. Не могли бы вы составить список ваших коллег, на Кратосе, на Тессе, на Дарте, Махдийцев и граждан РЦС — всех, кто мог быть причастен к этим взрывам? Кто вообще этим занимался?

— А вот это уже не по моей части, — сказал Руге, вставая.

— Илья Михайлович, а если они сделают это с Кратосом?

Руге поморщился.

— Я вас не уговариваю, не давлю, не угрожаю. Боже упаси! Финансирование у вас будет в любом случае, — сказал Дауров. — Но просто представьте такой взрыв в центре Кириополя. Просто представьте.

— Я подумаю, — буркнул Руге.

И Дауров понял: даже размышлять не будет в этом направлении, табу!

* * *

— Адам, я выполнил ваши условия: память восстановлена, «пианино» убрано. Когда Эжен собирается исполнить свою часть обязательств? Когда мне вернут связь?

В общем-то вопрос был уже не очень актуален, но я сказал то, что должен был сказать, если бы у меня действительно не было кольца.

— Я с ним поговорю, — вздохнул Адам.

Кольцо мне не отдали, зато, наконец, перестали запирать в комнате, что тоже большой прогресс. Я мог болтаться по всей вилле и гулять в нашем очищенном от насекомоядных сорняков саду: еще не реабилитационка, но уже и не блок «F».

Это настолько соответствовало моим целям, что я даже перестал возмущаться отсутствием связи, увлеченно изучая планировку нашего обиталища.

На втором этаже виллы располагались жилые комнаты, в том числе моя. Рядом жил Адам, дальше остальные: Рауль, Берни, Симон, Эжен и Ги. Впрочем, двое последних часто уезжали на базу. Были еще какие-то молодые люди, которых я не знал раньше. И оказалось, что на вилле есть женщины: одна милая стройная брюнетка оказалась женой Симона. Вторая, посветлее и пополнее — женой Эжена.

Я довольно быстро нашел общий язык с обеими, так что рябчики и вино не переводились, только теперь мне не приносили их в комнату. Здесь же на втором этаже, но через стеклянный коридор был тот самый великолепный закатный зал, где обсуждали успехи моей обратной психокоррекции, а на первом этаже имелась общая кухня с огромным окном, столиками, кофемашиной и всем набором остальной кухонной техники. Я обозвал ее «кают-компанией», поскольку все эти удовольствия присутствовали и в номерах, здесь собирались в основном пообщаться.

Однако первый этаж был велик и кухней не ограничивался. Было еще несколько комнат, назначения которых я не знал. Тоже жилые? Но я не понимал, кто их занимает.

Двери были заперты.

Я устроил за ними периодическую слежку, появляясь в зоне видимости в разное время суток. Одна оказалась открытой около семи утра, и там хранились роботы-уборщики, вторую как-то открыли ближе к ночи, и она оказалась бойлерной. Третья открывалась довольно часто: туда кто-то входил и выходил в коридор. Было похоже на пункт охраны, ибо выходили ребята до зубов вооруженные. Впрочем, на нашей вилле без оружия ходил я один.

А ночами я выходил в Сеть и размышлял.

По взаимной договоренности с Адамом, психокоррекцию мы забросили. Опускать планку на запрет убийства я не хотел, да и Адам не особенно настаивал, думаю, и Ги с Эженом осознали опасность этого мероприятия. Я бы, наверное, хотел опустить планку на воровство, но как-то не решился просить об этом. Было слишком очевидно, что я захочу украсть либо устройство связи, либо оружие. Причем, у моих бывших друзей.

Так что вопрос мы обсуждали с Эйлиасом.

«Я у Лиз спросил, — писал он. — На Кратосе очень топорно делают психокоррекцию, тебе просто сделали контур кнута на воровство. Но этот контур ты можешь обойти сам, вообще без коррекции. Цель же не в исполнении заповеди „не укради“, а в том, чтобы улучшить мир. Если от того, что ты украдешь у своих друзей оружие, мир улучшится, значит все в порядке: ты сможешь оборонятся от местных тварей, а они тоже не пропадут, у них и без тебя целый арсенал».

Мое положение на вилле напоминало положение инвалида, раненого в прошлых боях: почет и уважение, но в общем-то пользы никакой. Отличие было в том, что меня не отпускали. Надо сказать, не очень и следили. Бежать было бы несложно, особенно при поддержке господина Кэри, однако у меня появились другие цели.

Проникнуть на пункт охраны оказалось совсем просто: я поставил ребятам тессианское вино, и мы расписали пулю. Охраняли они металлическую дверь без надписей и опознавательных знаков.

— Слушай, Ланс, — спросил я их командира, записывая себе очередные очки, — а что за бункер вы охраняете?

— Ох, Анри! Как раз тебе Ги приказал ни в коем случае про это не говорить.

Я пожал плечами.

— Понятно. То есть это какое-то хозяйство Ги.

— Все, Анри. Довольно того, что мы с тобой тут в преф играем. Только потому, что Ги с Эженом на базе! Ты уж нас не выдавай.

— Вы тоже не выдавайте, а то меня живо запрут в комнате. Договорились?

И я подмигнул.

Ланс кивнул.

Из повстанцев плохие тюремщики, но и из меня плохой шпион. Но, эта дверь мне как-то очень не нравилась.

Ночью я связался с Эйлиасом.

«Выяснили что-нибудь про взрыв?»

«Есть много версий, не более того. Физики работают».

«Эйлиас, слушай, а насколько такую взрывчатку можно сделать условно говоря, в гараже? В небольшой лаборатории? Я не физик, я историк, но я читал, что были умельцы еще на Старой Земле, которые собирали атомные бомбы в подвале из материалов, найденных на помойке».

«Ядерные реакторы. Но да, собирали. Ты считаешь, что это РАТ?»

«Я не уверен, но есть подозрения».

«Ты что-то нашел?»

«Возможно».

«Анри, ты зря действуешь один. Вместе мы смогли бы гораздо больше. Я понимаю, что ты хочешь защитить старых друзей, но так только протянешь время. Мы никогда не относились плохо к тессианским революционерам, всегда давали укрытие, убежище и приют. Тебе нечего бояться».

«Мне Адам рассказывал про приют за стеной с колючей проволокой…»

«Это он преувеличил. Никаких стен и проволоки нет. Есть поселения на Остиуме для иммигрантов, которые находятся под нашей зашитой, но не хотят проходить через портал. Там же филиалы наших университетов для иностранных студентов, которые не собираются преодолевать Сад Гостеприимства: кампусы, жилые корпуса. Там Чонг иногда читает лекции и Марго. Я тебя приглашаю, кстати. Хотя бы на Остиум, хотя, конечно, за порталом лучше».

«Спасибо, я подумаю, — ответил я. — Кстати, у вас много наших?»

«Есть, но я не могу давать о них сведения без их разрешения».

«А о тех, кто на Остиуме?»

«Обо всех. Анри, что ты знаешь?»

«Только предполагаю, Эйлиас. Не более».

Преферанс по вечерам превратился в систему. Остальных ребят звали: Тьери, Феликс, Морис и Блез. Иногда они сменяли друг друга, так что пуля всегда расписывалась идеально: никого лишнего.

Как-то меня предупредили, что преферанс сегодня отменяется. Просто Блез подошел в кают-компании. Ну, отменяется так отменяется! Я весь вечер не спускал глаз с двери, с внешней, конечно, не с внутренней. И был вознагражден. Ближе к полуночи оттуда вывалились Эжен, Ги и незнакомый мне высокий человек. Они были, кажется, очень увлечены беседой, так что, надеюсь, не обратили на меня внимания, я торчал с другого полутемного конца коридора, у выхода в сад и был не очень заметен. То есть Эжен, Ги, которых несколько дней не было на вилле, и, тем более, незнакомец не входили в эту самую дверь, но они из нее вышли.

Ночью я надел кольцо.

«Эйлиас, а как Ваша спецслужба называется? Кажется, что-то про равновесие?»

«Центральное Бюро Равновесия (ЦБР)».

«Любите вы аббревиатуры из трех букв! Можно с ними связаться?»

«Говори».

«И, какое у тебя звание?»

«Мы не пользуемся этой ненужной мишурой отсталых народов».

Ага! Не вынесла душа представителя высшей расы! И ведь ни одного слова «варвар» за весь период нашего общения, для союзовца — это прямо подвиг.

«У тебя-то какое было звание в Революционной Армии Тессы?» — попытался смягчить Эйлиас.

«Ладно, не до препирательств. Эйлиас, я нашел на нашей вилле одну интересную дверь, — и я вкратце рассказал ему про преферансы и появление Эжена и Ги. — Я ее открыть не могу. Но она очевидно открывается с кольца Ги, а, может быть, и с кольца Эжена. Или еще с чьего-то. Я подумал, что, если кто-то из них был на Остиуме, у вас должны были сохраниться их генетические коды. Там же много было наших».

«Спасибо, Анри! Я выясню».

Это, конечно, мог быть ложный след: просто еще один путь к хорде. Но проверить стоило.

Утром Ги познакомил меня с тем самым человеком, что накануне появился вместе с ним и Эженом из таинственной двери. Я узнал его по росту, походке и ширине плеч.

Я сидел в столовой и пил кофе.

— Знакомься, Анри, — сказал Ги. — Это Хасан Муршид с Махди, теперь он будет твоим психологом.

Психолог с Махди? Я удивился. Адам утверждал, что на Махди психология не развита, поскольку действует шариат, и нет коррекционных центров.

Хасан имел правильные черты лица, прямой нос, короткую ухоженную бороду с проседью, такие же приличные, без излишеств усы и чуть смуглую кожу. Волосы, явно когда-то черные, тоже были тронуты сединой, коротко подстрижены и аккуратно зачесаны направо густой серой волной над высоким лбом, переходящим в нарождающуюся лысину. Его можно было бы назвать красивым стариком, если бы не слишком жесткий и властный взгляд карих глаз из-под черных бровей. Меня не так просто подчинить, но я почувствовал.

Тем не менее, он мне скорее понравился.

Хасан протянул мне руку, и я пожал ее.

Господин Муршид сел напротив, Ги — рядом с ним.

— Мне говорили, что на Махди плохо с психологией, — заметил я.

— Смотря с какой, — улыбнулся Хасан. — Да, мы не занимаемся коррекцией преступников, зато много работаем с честными людьми, которых надо перевести на другой уровень.

— Дизайн личности?

— Да, близко.

— До меня доходили слухи, что для этого тоже тессианцев нанимают.

— Смотря для чего. Для бизнеса — да, но совершенствование нужно не только в бизнесе. Есть, например, служба: военная или гражданская.

— Извините, Хасан, — сказал я. — Я ничего против вас не имею, но у меня уже есть психолог, и он меня вполне устраивает.

— Адам исчерпал свой потенциал, — вмешался Ги. — Он сделал все, что мог, дальнейшее вне его компетенции, а цель не достигнута.

— Мои цели достигнуты, — возразил я. — Я больше не собираюсь ничего менять.

— Ты все еще не с нами, Анри.

— Я с вами.

— Ты понял, о чем я. И ты будешь с нами, хочешь ты этого или нет.

— До сих пор вы относились ко мне с уважением, Ги, — сказал я. — За что благодарен. Очень надеюсь, что вы не отступите от этой традиции.

Я встал и вышел из столовой. Меня не удерживали.

Я поискал Адама, но он куда-то запропастился. Разговор с махдийским психологом мне крайне не понравился.

Когда ночью я снова надел кольцо, меня уже ждало послание от Эйлиаса.

«Анри, у нас есть генетический код Ги. Он учился у нас на Остиуме. Ван Чонг его хорошо помнит. И с Марго они пересекались. Мы его пытались уговорить пройти через портал, но он отказался к сожалению. Я тебе посылаю программу. Поставь ее на кольцо. Все ваши системы будут принимать тебя за Ги».

«И он дал вам разрешение?» — не удержался я.

«Анри, нет нерушимых принципов, когда речь идет о спасении человеческих жизней, — отчеканил Эйлиас. — Постарайся его не убить. Он очень талантливый физик».

«Он сумасшедший! У него был самый отвязный отряд в мой армии. Ему человека расстрелять ничего не стоит!»

«Тот факт, что ты еще жив, говорит о том, что не все так плохо. Сад Гостеприимства решил бы все проблемы. Очень жаль, что не прошел».

«Насчет убить не беспокойтесь. Боюсь, что я вообще не смогу взять в руки летальное оружие».

«У тебя биопрограммер есть. И у него есть мягкий режим. Ты сможешь просто усыпить охрану».

«Я прочитал инструкцию».

Я снял и спрятал кольцо, собираясь спать. Лег и положил руку под подушку. И тогда пальцы почувствовали мягкий клочок бумаги. Я включил свет и рассмотрел его: салфетка из столовой, а на ней красная надпись из печатных расплывающихся букв: «Беги!»

Написано вином или каким-то соусом. Не кровью же!

Глава 19

Раньше автора можно было опознать по почерку. Теперь почти никто не пишет от руки, но в том, что пожелание бежать как-то связано с махдийским психологом, не было никаких сомнений.

Легко сказать «беги»! Ги и Эжен на вилле. Я бы предпочел дождаться, когда они куда-нибудь отлучатся.

Заснуть все равно не получалось. Я достал кольцо из чехла матраса и набрал в поисковике: «Махдийская психология».

Психокоррекция на Махди используется в лагерях для подготовки террористов-смертников, шпионов и идеальных убийц. Махдийские психологи не считаются врачами и не дают никаких клятв, их цель не помочь пациенту или обществу, а выполнить боевую задачу. Запретных методов не существует: будущим убийцам могут стирать любые участки памяти, убивать любые группы нейронов и имплантировать любые убеждения.

Такой вид коррекции запрещен везде, кроме Махди и зависимых от халифата планет.

Я написал Эйлиасу. Была глубокая ночь, но я плюнул на условности: «Мне тут сватают психолога с Махди. Что ты знаешь об особенностях их методик?»

«Беги! — тут же ответил он. — Как можно быстрее, мы подстрахуем. У тебя отнимут свободу воли. Как минимум! И бог знает, что еще».

Но бежать не сподручно. Начальство на месте, и преферанс откладывается.

Зато вечером в столовой ко мне подсел Хасан.

— Анри, Ги решил вернуть вам кольцо.

Он держал кольцо двумя пальцами, повернув кисть ладонью вверх. И это было не мое кольцо: дымчатое, гладкое, без камня, оно до боли напоминало допросное.

— С функцией мониторинга? — усмехнулся я. — Нет, Хасан, я лучше обойдусь.

Махдиец разжал пальцы, поймал кольцо в кулак и убрал в карман.

— Анри, зря вы так, — сказал он. — Если вы не пойдете на сотрудничество добровольно, значит пойдете недобровольно. У вас нет выхода.

Я встал и вышел из столовой.

Незадолго до полуночи в дверь моей комнаты постучали.

Это был Ланс.

— Анри, слушай, они все свалили. Пару часов назад.

— Кто все?

— Эжен, Ги и махдиец. Залетай играть!

— Спасибо, Ланс. Через десять минут.

Кроме нас с Лансом, были Тьери и Блез. Вино я припас заранее.

На этот раз я выставил на стол целых три бутылки: «Кот де Шенье» и «Кастл де Реми» с Тессы и белое Маконское со Старой Земли.

— А не перебор? — спросил Ланс. — Мы здесь все-таки не просто так торчим.

— На четверых? — хмыкнул я. — Да ладно! Сегодня день рождения моего сына! Дверь закроем?

— Ну хорошо, — кивнул Ланс.

Тьери достал сомнительной чистоты бокалы из сейфа с оружием, что стояли в самом низу под коллекцией лазерных пистолетов всех сортов (от видимого диапазона до гамма), а также импульсных деструкторов, и мы сели расписывать пулю. Сейф, он, по-моему, не закрыл.

— А надолго они уехали? — спросил я.

— Максимум до завтра, — ответил Ланс. — У Хасана какой-то важный багаж, который он никому не доверяет и двое помощников.

— Ну, надеюсь, доиграть успеем, — усмехнулся я.

Мои моды на ускоренное расщепление алкоголя в крови я подстроил заранее с помощью Эйлисова кольца. Как бы мои друзья не додумались сделать тоже самое!

Но тогда, какое удовольствие? Молекулы не успеют проникнуть в мозг.

Ребята становились все веселее, что убедило меня в том, что моды у них работают в обычном режиме.

Когда третья бутылка подходила к концу, а я уже изрядно выиграл, я нащупал в кармане кольцо и надел его.

Включил мягкий режим биопрограммера.

Первым отключился Блез: просто лег на стол, положив голову на руки.

«Забористое тессианское», — засыпая пробормотал Тьери и улегся на незаконченную пулю.

Лансу я помог не упасть, когда он стал заваливаться набок.

И вот все они мирно дрыхнут на столе. В этом есть что-то неправильное, что-то не так. По словам Эйлиаса, это для них не опасно. Биопрограммер только усыпляет, спят они от вина, и продрыхнут несколько часов.

Я подошел к оружейному сейфу. Большой, серый, с металлическими дверями, от пола от потолка. Тьери все-таки запер его. Я позволил кольцу выдать меня за Ги и коснулся блестящей полусферы замка. И дверь открылась.

Целый арсенал в три ряда от пола до потолка, и целых четыре иглы Тракля. Я взял лазерник видимого диапазона, он самый компактный, и сунул за пояс. Неприятное чувство усилилось, но не то, чтобы мне руку обожгло. «Это для спасения жизней, — сказал себе я. — И я не собираюсь из него стрелять».

Но как они его хранят! Все-таки при мне такого бардака не было!

Я запер сейф и подошел к закрытой двери, которая и была целью всей операции.

Замок отреагировал на днк Ги, и дверь покорно впустила.

Я оказался в коридоре шириной метра два. Надо мной зажглись две круглые лампы: видимо, реагируют на звук или движение воздуха. Дальше путь терялся во тьме. Я запер за собой дверь и медленно пошел вперед.

Пол довольно круто уходил вниз, одновременно поворачивая направо. Видимо я где-то под нашим садом.

Я шел, и лампы исправно загорались впереди и гасли за моей спиной. Сеть пропала. А это значит, что Эйлиас меня не видит, и не знает моих координат: ниточка Ариадны оборвалась. Не думаю, что тому была особенная причина, просто очень глубоко, через толщу земли сигнал не проходит. Я шел дальше, все ниже и ниже, наверное, я уже под горами.

Наконец, пол выровнялся и стал почти горизонтален. И тогда справа от меня в стене появилась еще одна железная дверь. Между тем, коридор тянулся дальше.

Я остановился у двери. Сердце забилось чаще, стало труднее дышать. Замок на двери имелся: такая же, как везде отполированная до блеска полусфера. Я потянулся к лазарнику, но остановил руку — нет, это на крайний случай, это против животных. Обойдусь, если даже там люди, есть биопрограммер.

За дверью было тихо, и я коснулся замка. Он зачем-то оглушительно щелкнул. Я чуть приоткрыл ее, и только тогда за дверью вспыхнул свет: значит, скорее всего, там никого не было: система среагировала на движение воздуха.

Прямоугольная лампа на потолке освещала большую комнату: столы, неизвестные мне приборы, белые шкафы вдоль стен над столами, шкафы с ящиками под столами, как на кухне, пробирки, колбы, вытяжки (вроде), что-то похожее на мойку с краном — в общем, то, что я ожидал увидеть. Лаборатория. И похоже, варят здесь не кокаин, а кое-что похуже.

Все это было освещено голубоватым светом лампы на потолке. Я подошел к шкафам у противоположной стены, и вспыхнула длинная голубая лампа на карнизе над шкафом. Я повернул кольцо камерой вовнутрь, чтобы можно было снимать, открывая ладонь навстречу тому, что я хотел увековечить, и запустил съемку.

Так, общий план. Теперь открываем ящики и снимаем то, что внутри. Один за другим, как можно тише. Я подхожу к очередному шкафу, загорается очередная лампа, я раскрываю ладонь над очередным выдвинутым ящиком. Я не понимаю здесь ничего: ни назначения приборов, ни состав препаратов, надписи на коробочках по-тессиански, но они мне ничего не говорят. Была бы связь с Эйлиасом, он бы мне подсказал что-нибудь, но связи нет.

Ну, включай логику! Ты читаешь, что это какая-то новая взрывчатка, какое-то вещество. Значит, они его прячут. Ищи сейф!

Первый сейф я нашел довольно быстро справа от двери, но там не было ничего, кроме оружия: те же лазерники, деструкторы и иглы Тракля. На всякий случай я отснял его содержимое, но ничего брать не стал и закрыл обратно.

Другого я найти не мог. Ящики с реактивами вообще не запирались, приборы стояли на столах.

За дверью послышались отдаленные шаги. Я метнулся к стене у двери, чуть не вдавился в нее и замер. Лампы на дальних шкафах погасли, и только центральная на потолке продолжала гореть, на дыхание она реагирует что ли? Но из коридора свет не должен быть виден. На это одна надежда!

Шаги приближались, послышались голоса. Похоже, что Ги и Эжен. И еще кто-то: человека три или четыре. Кажется, они спорили.

— Это была моя ошибка, — сказал Ги. — Он не с нами и никогда не будет с нами, если только Хасан нам не поможет, это последний шанс. Он слишком изменился.

— Но это ни в какие ворота! — воскликнул Эжен. — Он же наш Анри! Мы не может так поступить.

— Мы не можем поступить иначе, — вздохнул Ги. — Я хотел, чтобы у нас был великолепный стратег и харизматический лидер, за которым пойдут, а подложил под наше дело мину замедленного действия. Анри не сможет сидеть сложа руки. Он будет действовать. И не на нашей стороне.

— Мы можем просто отпустить его, — послышался низкий баритон, и я узнал голос Адама.

— Нет, — возразил Ги. — Это еще опасней, чем оставить его прохлаждаться на вилле. Он был самым опасным человеком империи, и он им остался, несмотря ни на что. В крайнем случае мы представим все так, будто это сделал шпион Кратоса.

— Ги, нет! — сказал Адам. — Я никогда с этим не соглашусь. Это предательство!

— Мы ему не присягали. Как и он нам.

— Я не отдам моего пациента!

— Собой закроешь? — хмыкнул Ги.

Они прошли мимо, шаги начали удаляться, и вскоре слова стали едва различимы.

Я уходил вовремя. Более чем!

Только времени оставалось чертовски мало. Они сейчас поднимутся наверх, обнаружат спящую пьяную компанию и, насколько быстро все поймут? Десять у меня минут? Пятнадцать?

Как только шаги замерли вдали, я метнулся к последнему неотснятому шкафу. Открыл дверцы, отснял ящики. Все тоже! Ничего!

Последний ящик упорно не хотел вставать на место. И я вспомнил, что в этом случае его обычно лучше вынуть совсем, а потом попытаться поставить обратно.

И тут меня озарило!

Я стал вынимать один ящик за другим. Я опустился на корточки, чтобы заглянуть в пустой шкаф, лишенный ящиков. Лазарник мешал, я вынул его из-за пояса и положил рядом. Посвятил фонариком с кольца. В шкафу было абсолютно пусто, а на дальней стенке не было никаких признаков сейфа. Но я чувствовал, что я на верном пути.

Я вспомнил, что в центральном шкафу у дальней стены ящики, кажется, были чуть короче. И я бросился к нему.

Вынул один за другим, встал на колени и посвятил внутрь. Сейф был. Но открыть я его не успел, потому что из коридора послышался шум, и дверь распахнулась. Я вскочил на ноги.

На пороге стоял Ги и держал направленный на меня импульсный деструктор. Оружие помощнее лазарника, но на таких расстояниях это неважно. До Ги было метров шесть, до моего ствола, оставшегося лежать у правого шкафа — метра три.

Я шагнул к Ги.

— Привет, Ги. У меня нет оружия.

— Стой! Руки покажи!

Я развел руки в стороны, стараясь, чтобы он не заметил кольцо, так что жест получился несколько балетным.

И я сделал вперед еще один шаг.

— Руки выше! — скомандовал Ги.

Я подчинился и сделал еще полшага.

Биопрограммер должен быть полностью заряжен, мягкий режим мало расходует, да и время прошло. Достанет ли?

— Как ты двери открываешь? — спросил он.

— Тобой претворяюсь, — улыбнулся я.

— Ты успел открыть сейф?

— Допустим, — сказал я.

Он почему-то медлил.

За одним его плечом появился Эжен, за другим Адам.

— Адам, Эжен, привет, — сказал я. — Что-то Ги сегодня нервный.

Он даже не обернулся.

Зато я резко повернулся, уходя с линии огня, бросился вперед и вправо и упал на пол, одновременно активизируя биопрограммер.

Реакция у меня всегда была лучше, чем у Ги. Падая, он успел выстрелить, но угодил прямо в прямоугольную лампу на потолке, и свет в лаборатории погас. За ним грузно упал Адам и опустился, теряя сознание Эжен.

Я осторожно выглянул в коридор: вроде больше никого не было.

И вернулся к сейфу — успею!

На днк Ги он отреагировал также, как все сейфы на этой вилле: а именно открылся безропотно. Я посветил с кольца. В сейфе стояли ряды маленьких пробирочек, не больше, чем с мизинец, закрытых такими же миниатюрными пробками. Внутри был какой-то желтоватый порошок, похожий на тростниковый сахар. Вроде бы все одинаковые. Я отснял картинку, взял две и положил в карман.

Надо было торопиться. Ги и Эжен с Адамом могли предупредить остальных.

Я подобрал лазарник и бросился к выходу. Свет в коридоре успел погаснуть, но снова включился при моем появлении. Возвращаться на виллу было нельзя и незачем, так что я пошел дальше, вверх по коридору, туда, откуда сначала пришли Эжен и Ги.

Я не знал, что меня ждет впереди.

Пол поднимался все выше, желтые лампы вспыхивали впереди и гасли за моей спиной. Я старался двигаться тихо, но почти бежал, и звук шагов все равно был слишком гулким. Мне казалось, что я топаю как слон.

Наконец, в мое сознание ворвалась Сеть. Значит, довольно высоко.

«У меня много интересного», — сообщил я Эйлиасу и послал свои координаты.

«Все живы?» — спросил он.

«Да, но без твоего колечка не обошлось».

«Очнутся».

«Вы далеко?»

«Нет, судя по координатам».

«Боюсь, у меня мало времени».

«Ты где-то под землей?»

«Подземный коридор. Куда выходит, не знаю».

«Как узнаешь, сразу связывайся».

Я уперся в очередную железную дверь. Это был тупик. За дверью послышались приглушенные голоса, но иного пути не было.

«Видимо, я у поверхности, — доложил я. — Но здесь люди».

«Тебе должно хватить заряда, но подойди поближе. Мы недалеко».

Замок щелкнул, и дверь подалась. Как назло, по ту сторону тут же включился свет. Я рванулся назад.

— Кто там? — спросил кто-то по ту сторону.

Голос был мне смутно знаком, видимо, кто-то из ребят с виллы.

Ждать здесь или выйти к ним навстречу? Я не знаю, ни сколько их, ни где они, и смогу ли я их накрыть сигналом с биопрограммера.

И я открыл дверь и вышел из коридора.

Это была станция хордового метро, как я и ожидал. Зал длиной метров пятьдесят и шириной — около десяти. Слева от меня пост охраны, справа — открытая часть туннеля, но без капсулы. Видимо, она не здесь. Никаких украшений — все крайне функционально — только серый бетон и металл двери за постом. Надеюсь, что дверь наружу. Окон нет.

Полутьма. Свет только над постом охраны. Ну, и надо мной.

На посту четверо. Вооружены все. Два лазерных и два импульсных дестркуктора направлены на меня. Да, ребята с виллы. Но я даже не помню их имен.

Зато они помнят мое.

— Анри стой! Руки подними! — приказал крупный парень, голос которого я услышал еще за дверью, видимо, командир. — Ги приказал тебя задержать.

Это хорошая новость. Значит, не убить.

— Без проблем, ребята, — сказал я и поднял руки.

Ребята подошли. Командир вытащил у меня из-за пояса лазарник. Еще двое взяли под руки. Даже не заломили. Ну, как можно!

Последний подошел вслед за командиром и встал у него за спиной. Я помолился о том, чтобы на станции больше никого не было и активировал биопрограммер.

Колени у командира подкосились, он выронил мой лазарник и начал опускаться на пол. Руки, державшие меня, ослабели, и мои тюремщики упали, едва не утащив меня за собой. А вслед за командиром потерял сознание тот, кто стоял за ним.

Я в очередной раз подобрал мой лазарный пистолет и разжился еще импульсником: в лесу может оказаться не лишним стрелять с двух рук.

И бросился к выходу.

Очередная дверь открылась также, без проблем. И в легкие ворвался холодный и влажный ночной воздух, пропитанный сладким запахом болотных трав. Прямо передо мной был черный лес с фосфорицирующими лианами, а над ним, высоко в небе сердоликовой бусиной горел Руми, и величаво поднимался красный Хайям.

«Эйлиас, я на улице, — доложил я. — Здесь станция хорды».

«Мы ее не видим».

Я оглянулся. За моей спиной поднималась поросшая травой и деревьями скала, а дверь, из которой я только что вышел, пряталась под скальным выступом. И я отошел подальше от двери, чтобы меня было видно с воздуха.

«Видите меня?»

«Тебя да. Пять минут. Там есть, где приземлиться?»

Я осмотрелся. Я стоял на скальном выступе шириной метра четыре, а за ним был обрыв, судя по тому, что лесные деревья были там представлены только вершинами, а дальше сияло звездами небо. Слева от меня вокруг скалы и вниз шла дорога. Видимо, по ней меня и вели на виллу в первый раз и потом, когда ездили в Оазисы и возвращались обратно.

Доложил Эйлиасу обстановку.

«Места хватит, — сказал он. — Жди».

Но небо было пусто.

Зато дверь распахнулась, и свет упал на камень у входа и траву чуть в отдалении. И наружу высыпало человек двадцать. На стволах лазарников и импусников играл свет со станции и свет Хайяма и Руми. Я чуть не вжался в скалу, но укрыться было негде — все, как на ладони. По площадке, по лесу, по дороге заскользили лучи фонариков с устройств связи.

Нашли меня, конечно, на раз.

— Анри, шаг вперед, руки вверх! — услышал я голос Симона. — Ты не сможешь уйти.

Я подчинился. Кажется, в третий раз за сегодня.

— Конечно, конечно, Симон. Как там Ги?

— Вкололи кофеин. И он рассказал нам много интересного.

За спиной у меня послышался шорох. Я осторожно обернулся, не опуская рук. Там был еще человек десять моих бывших повстанцев с виллы.

— Не приближайтесь к нему! — крикнул им Симон. — Два шага назад. И не ближе двадцати метров. У него, видимо, кольцо с биопрограмером с РЦС. Так ведь, Анри?

Хорошо, что он напомнил о кольце.

«Эйлиас, их здесь целая рота, — передал я. — Все вооружены».

«Не делай резких движений. Не дергайся. Не бойся. Мы рядом».

Рядом! Они уже полчаса назад были «рядом»!

— Анри, сними кольцо и брось на дорогу! — приказал Симон.

Я медлил. На кольце было видео, которое я отснял в лаборатории, но отправить так и не успел.

— Я понимаю, как оно тебе дорого, — усмехнулся Симон. — Но отдать придется. Иначе мы будем стрелять.

«Эйлиас, я остаюсь без кольца», — передал я и начал снимать кольцо.

«Ничего, мы тебя видим…» — успел услышать ответ и бросил кольцо на дорогу.

Оно зазвенело, блеснуло оранжевым в свете лун и замерло на камнях.

Я поднял голову к небу. Не было там ничего кроме Руми и Хайяма! С какой стати я вообще поверил человеку из народа со скандальными сексуальными и семейными традициями, считающего себя высшей расой! Тесса забыла обо мне, Кратос отплатил ссылкой за спасение, а бывшие друзья решили превратить в марионетку или убить. Что еще мне оставалось!

— Теперь вперед! — приказал Симон.

Глава 20

«Ребята» бросились ко мне с двух сторон.

И тогда в небе что-то мелькнуло. Странное и стремительное, словно часть леса и скалы отразилась в небесах и понеслась к нам.

И я понял, что теряю сознание.

Я открыл глаза. Прямо передо мной темно-вишневая спинка сиденья, обтянутая тканью, напоминающей старинный бархат. Над сиденьем чья-то пышная светлая шевелюра, и это явно не темноволосый Эйлиас.

Последний сидит в соседнем кресле и держит в руке инъектор.

— Извини, Анри, — говорит он. — Мы никак не могли тебя не задеть. Они были слишком близко. Ты как?

— Почти живой, — с трудом выговариваю я, язык слегка заплетается, — Бипрограммер?

— Да, с моего кольца.

— Радиус действия пятьдесят метров, — басит спереди обладатель шевелюры по- тессиански с таким же легким акцентом, как у Эйлиаса.

— Да, — улыбается Эйлиас. — Наше кольцо. С РЦС. Оригинальное.

Обладатель баса повернулся ко мне и оказался богатырем с явной примесью славянской крови.

— Вацлав, — представился он и протянул для рукопожатия огромную руку.

Я погрузил в нее ладонь.

Богатырь не менее красив, чем его спутник, но совершенно по-другому. Если Эйлиас — помесь британского аристократа девятнадцатого века с корейским айдолом века двадцать первого, Вацлав живо напоминает короля Яна Собеского, защищавшего от мусульман Вену. Впечатление усиливают пышные рыжеватые усы.

За Вацлавом видно лобовое стекло с абрикосовым Руми в зените. Мы летим на юг.

— В Оазисы? — спрашиваю я.

— А что ты нашел?

Я залез в карманы и вытащил на свет божий пробирки Ги.

— Ясно, — сказал Эйлиас.

Наклонился к переднему сиденью и достал из-под него большой, высотой сантиметров в двадцать металлический контейнер. Открыл его. Контейнер был пуст.

— Клади сюда!

Я сложил пробирки на дно контейнера, Эйлиас закрыл его и вернул под свободное переднее сиденье.

— В Баобат, — сказал он. — На космодроме есть дозиметры. А тебя осмотрит врач.

— Я, вроде норм.

— На всякий случай.

Я, кажется, окончательно пришел в себя и всю дорогу до Баобата рассказывал им подробности моего бегства.

— Ну, все ясно, — прокомментировал Эйлиас. — Ги нашел твоих пьяных друзей и предупредил все посты, чтобы тебя не выпускали.

— А как он понял, что это я?

— А вы имена на «пуле» пишете?

— Да, — сказал я. — Торможу после биопрограммера.

— К тому же он просто мог вытрясти это из твоих собутыльников. Больше всего он, конечно, испугался за свою лабораторию и бросился туда. Видимо, приказал гарнизону станции идти за ним. Эжен и Адам вернулись вместе с ним, просто не бегом, остальным понадобилось время. Они нашли твоих старых друзей без сознания. Видимо, некоторое время ушло за беготню за кофеином…

— Должен был быть в аптечке.

— Но не факт, что был. Так или иначе они привели в чувство Ги, и он им описал ситуацию. Думаю, и про кольцо догадался он. Марго говорит, что это человек очень умный, но при этом крайне циничный, бесцеремонный и неприятный. И, скажем так, не всегда понимающий тонкости отношений между людьми.

Впереди у самой кромки неба занимался рассвет, разгораясь и поднимаясь все выше, окрашивая желтым и розовым крупные мазки облаков. Наконец, на горизонте показался город: синие небоскребы делового центра на фоне светлеющего неба.

— Анри, и сразу ко врачу, — сказал Эйлиас.

— Сразу? А сколько сейчас времени?

— Половина третьего. Да, у тебя же нет кольца. Ну, ничего, в нашей миссии, наверняка, есть запасные.

— Значит, в миссию. Не на космодром?

— Да, в миссии врач.

— Ну, ладно, высплюсь.

— Не выспишься. Я уже разбудил Мирту.

— Мирта — это врач?

— Да, она уже готовит оборудование.

— Ну, зачем! Половина третьего! Как я буду ей в глаза смотреть? Я прекрасно себя чувствую.

— Анри, ты трогал пробирки неизвестно с чем и таскал их в карманах полчаса. Я не хочу привести на Остиум твой хладный труп.

— На Остиум?

— Ты конечно свободен. Но что тебе здесь делать? В нашей миссии ты будешь в безопасности, РАТ туда не сунется, но ты там до скончания века намерен сидеть? Они же попытаются отомстить! Или собираешься вернуться на Кратос? Нет проблем: денег дадим, на корабль посадим. А ты уверен, что тебя не отправят обратно на Сосновый?

— Скорее я уверен в обратном. Ладно, спасибо за приглашение.

Мы летели над городом. Внизу проплывали бульвары, засаженные пальмами, парковки гравипланов и ниточки дорог, а вдали показалось море, оранжевое в лучах рассвета.

За деловым центром показался район утопающих в зелени особняков, и мы начали снижаться.

— Здесь миссия? — спросил я.

Эйлиас кивнул.

— Вон, оранжевые крыши.

— Солнечные батареи?

— Разумеется.

Наша машина заложила вираж и мягко опустилась на посадочную площадку на крыше миссии. Рядом возвышались зеркальные кровли соседних корпусов, отражавщие сердоликовое небо.

Здешнее представительство РЦС было явно больше миссии на Оазизах. Мы спустились по лестнице на верхний четвертый этаж, и пошли по крытой галерее, выходящей в большой внутренний двор с садом: белые и алые розы, лиловые клематисы, мраморные лесницы, баллюстрады, лавочки, мостики и фонтаны.

— Классный сад, — заметил я.

— Хочешь погулять? — спросил Эйлиас.

— После того, как высплюсь.

— Надо бы, конечно, после сегодняшних приключений. Психолог есть.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

— Это что вроде Сада Гостеприимства?

— Не так глобально. Но да. Биопрограммеры стоят. Погуляем, если успеем. В крайнем случае, подождем до Остиума.

Здесь мы распрощались с Вацлавом и пошли к лифту. Кабинет врача оказался на первом этаже. Эйлиас вошел со мной.

— Вот, привел, — объявил он.

Мирта оказалась рыжеволосым ангелом с необычайно белой, словно светящейся изнутри кожей, тонким носиком и зелеными глазами.

Волосы зачем-то были собраны на голове в солидных размеров пучок. Я сразу подумал, как будет выглядеть, если их распустить, и достигнут ли они пола. А также о том, на какую именно из муз с фрески Ботичелли она больше всего похожа: на музу поэзии что ли. И как именно должна выглядеть грудь под этим дурацким ментолового оттенка халатом. И о том, сколько именно времени у меня не было женщины.

Почему-то на жен моих бывших командиров у меня не было такой реакции.

— Анри, идите сюда, садитесь, — пропела она совершенно божественным голосом и улыбнулась, как богоматерь.

— Анри, я на космодром с твоими пробирками, — услышал я словно издалека голос Эйлиаса. — Вацлав найдет тебе кольцо.

Я сел на стул рядом с столиком Мирты.

Она дизинфицировала свои прекрасные руки с тонкими пальчиками какой-то не лучшим образом пахнущей хренью и взяла инъектор.

— Анри, руку положите на стол, ладонью вверх, надо кровь взять.

Я подчинился, как сомнамбула.

— Анри, что у вас с венами? Вы употребляли наркотики?

— Только кокаин. И каннабис, редко. Это после Психологического Центра.

— Это на Кратосе такие варвары?

— Угу. На левой руке поприличнее.

— Ну пересядьте.

Мы сменили дислокацию, Мирта прыснула мне на руку той же гадости из пульверизатора, коснулась локтевого изгиба инъектором, и в нем заклубилась кровь.

— Вы так на меня смотрите, — улыбнулась она.

— Извините. Но на вас невозможно не смотреть, вы совершенно прекрасны.

— Никогда не были на РЦС?

— Нет. А причем тут это?

— У нас все такие.

— Зеленоглазые богини с сердоликовыми волосами?

— Анри, я из-за вас пробирки перепутаю.

— Извините. Буду молчать.

— У нас все разные. Но у меня самая обыкновенная внешность для РЦС.

— Значит, мне туда противопоказано. Я там с ума сойду.

— Анри, без лишних разговоров. Раздевайтесь и вон под тот прибор.

Она указала необыкновенными глазами на сигарообразный стеклянный гроб с откинутой крышкой.

— Томограф? — спросил я.

— Да, примерно.

С рубашкой все вышло без проблем. А вот дальше я как-то затормозил.

— Анри, ну я же врач, — сказала она.

— Ох! Как ваши это выдерживают?

— Наши легко. А вот к местным дикарям приходиться ходить в чадре и с двумя сопровождающими. Но вы же не дикарь!

— Да, да. Просто обычный варвар с Тессы.

Я справился с остальными частями одежды. Оказалось, что трусы можно оставить, но это почти не спасало ситуацию.

Она смотрела на этой с улыбкой Будды и бесстрастно опустила надо мной стеклянную крышку, когда я залез в «гроб».

Под этой штукой я провалялся по крайней мере минут десять, пока зеленоглазая богиня не смилостивилась надо мной, не выпустила из-под прибора и не разрешила одеваться.

— У вас лечатся местные? — спросил я.

— Конечно, у них же нет нормальных врачей.

— И, как вы их терпите?

— Приходится. Я пишу диссертацию. Здесь есть такие болезни, особенно генетические, которых у нас нет уже лет двести.

И я понял, что, если я хочу познакомиться с богиней поближе, мне придется читать богинину диссертацию. У моих женщин всегда что-то было кроме меня: у Джульетты — принципы, у Камиллы — адвокатская практика, и вот у Мирты — диссертация. И если в принципах я разбирался, в юриспруденции поднаторел за десять лет, то в медицине я не понимал совсем.

— Эйлиас, ваш муж? — спросила богиня.

Я не сразу понял, о чем она.

— Не-ет.

— Просто, у вас нет кольца, а мне куда-то отправить результаты обследования. Можно ему?

— Да.

— А если он вам не родственник, то надо подписать согласие на то, чтобы он ознакомился с документами, представляющими медицинскую тайну. А у вас нет кольца.

— Будет, — сказал я. — Мне обещали. У Эйлиаса есть ваши контакты?

— Конечно.

— Тогда свяжитесь. Можно чуть позже, да?

— Хорошо.

Вацлав нашел для меня кольцо, на первый взгляд, такое же, как то, что заставили меня бросить на камни у входа на станцию хорды несколько часов назад. Кольцо было чистым, с абсолютно пустой памятью, видимо, им никто не пользовался до меня. Белое с маленьким прозрачным камнем.

Мне предоставили довольно приличную студию на третьем этаже: с ванной комнатой и мини-кухней. С большой кроватью с мягким матрасом. Со столом светлого дерева и трехстворчатым шкафом с зеркалом посередине. С видом на пальмовую аллею и море, синее и штилевое: ни одного барашка.

Я бы с удовольствием завис здесь на пару недель и мирно волочился за зеленоглазой Миртой, но мне не дали даже поспать. Эйлиас выцепил меня по кольцу как раз, когда я собирался его снять и отдохнуть после бессонной ночи.

— Анри, — писал Эйлиас, — отряды РАТ осадили нашу миссию в Оазисах.

— Что? — отреагировал я. — Отряды. РАТ. Осадили. Миссию РЦС. Они что, спятили?

— Нас ищут. И то, что мы украли. Насчет спятили, я тоже так думаю. Мы сейчас летим туда. Ты с нами?

— Конечно, я с вами. А зачем вы туда летите?

— Там моя жена.

— Лиз?

— Да, Лиз.

— И что вы собираетесь делать? Сдаться?

— Нет, посмотрим по обстановке. В РЦС уже знают.

— Знают! Когда ваши корабли сюда прилетят? Через неделю?

— Поэтому мы должны лететь сейчас.

— Скинь мне дислокацию.

Оказалось, что мои бывшие ребята расположились у основания здорового бархана прямо напротив миссии на другом берегу озера. Расстояние метров двести. Из лазерного пистолета и импульсника достать как нефиг делать, а вот с биопрограммера с кольца — никак, слишком маленький радиус действия. Эйлиас скинул мне и описание, и картинку. Снимали, видимо, с крыши миссии.

— У меня теперь такое же кольцо, как у тебя? — спросил я Эйлиаса. — Радиус действия пятьдесят метров?

— Сто. У тебя более современное.

— Летальное оружие в миссии есть?

— Да, но это на крайний случай. Есть силовое поле.

— Оно надежное?

— Пробить можно. Шквальным огнем. Оно питается от солнечных батарей. Может энергии не хватить.

— Эйлиас, мне карта нужна. Подробная, с высотами всех точек.

— Сейчас скину. Мы садимся. Жду тебя на крыше.

Пока я поднимался наверх, началось выступление президента РЦС. Я его никогда раньше не видел, для меня даже стало новостью, что у РЦС есть президент. Мужик был естественно весьма красив, но в европейском стиле, я бы даже сказал в тессианском. Строен, темноволос с карими глазами. Где-то в возрасте Хазаровского. Пожалуй, даже старше: в волосах проглядывала седина. Президента звали Ричард Дин. Я запомнил. На всякий случай.

Президент требовал от РАТ снять осаду, иначе база на Дервише будет уничтожена.

При этом махдийцы молчали. Это же как бы их территория.

— Что им разборки между неверными! — прокомментировал Эйлиас. — Путь хоть сто раз друг друга перестреляют.

Я был уже наверху. Зеркальные бока гравиплана отражали небо, крышу, солнечные батареи и улицы города. Я подумал, что заметить его в небе практически невозможно. Рядом стоял еще один такой же.

Эйлиас сидел на месте пилота, я забрался в кабину и расположился рядом.

— Они там растянулись цепью метров на триста, — сказал я. — Их с одного кольца не накрыть. У вас только два гравиплана?

— Шесть.

— Мы сможем взять еще парочку?

— Да, но они подстрелят нас гораздо раньше, чем мы их накроем!

Я хмыкнул.

— Не подстрелят.

Второй гравиплан взял Вацлав, и мы поднялись в воздух. Насчет третьего Эйлиас пообещал, что он сейчас вылетит с космодрома и присоединится к нам по дороге.

— Биопрограммеры у всех есть?

— Да.

— Радиус действия?

— У меня пятьдесят, у остальных — сто метров, — доложил Эйлиас.

Я понял, что командование как-то незаметно перетекло ко мне.

— Мы накроем друга друга, если активизируем их одновременно?

— Нет, если они будут синхронизированы. Я сейчас сделаю. Это дистанционный обмен паролями.

— Ты как-то можешь оперативно связаться с вашим президентом?

— Что надо передать?

— Путь скажет, что, если они не снимут осаду, ваши корабли дадут прицельный залп по вилле прямо с орбиты из иглы Тракля. С координатами. У вас же есть координаты?

— Есть. Я понял, Анри. Сейчас передам.

— И еще мне нужна связь с Ги.

— Анри, они начали стрелять.

Я и сам уже видел это в новостях. Мои идиоты начали обстрел миссии. Правда, пока вполне бесполезный. Силовое поле держало.

Эйлиас был бледен, как полотно.

— Будет связь, — тихо сказал он.

— Сколько здесь лета?

— Час. Минимум сорок пять минут.

— Передай мне управление гравипланом.

— Хорошо.

— Я могу увидеть какую-то более широкую панораму того, что там происходит?

— С нашего спутника.

Широкая панорама говорила о том, что за тем самым барханом пусто. Что я собственно и хотел увидеть. На их месте я бы сделал там засаду. Шалопаи!

Они начали шквальный огонь. Перед миссией встала огненная стена, словно в воздухе вспыхнул метан. Лучи лазеров видимого диапазона отклонялись назад и вверх, плавя пески бархана над головами атакующих.

Но у них были и разеры, и гамма-лазеры, и импульсники.

Поле держалось еще минут десять. Потом полетели камни от одной колонны, потом от другой. Наконец, лазером срезало конек крыши и оплавило самую верхнюю часть солнечной батареи.

— Эйлиас, она будет работать без верхнего куска?

— Хуже.

Да, поле уже почти не отражало выстрелы, и они один за другим попадали в цель.

И тогда я заложил крутой вираж, обходя Оазисы с востока.

— Зачем? — спросил Кэри.

— Чтобы зайти к ним с тыла, — терпеливо объяснил я.

— Мы так будем дольше лететь.

— Зато мы долетим.

— Есть контакт Ги, — сказал Эйлиас. — Лови!

Я тут же попытался с ним связаться.

— Ги, это Анри, ответь мне!

— О, нашелся! Как тебе жаркие объятия представителя высшей расы?

— Супер! Не завидуй!

— А наш фейерверк?

— Вид со спутника РЦС великолепен!

Он на пару секунд замолчал. Видимо, насчет спутника для него новость.

— Ги, я ведь по делу. Ты пробирки искал?

— Они у тебя?

— Не совсем. Одна у меня, одна в миссии, которую вы сейчас так удачно обстреливаете.

— Врешь!

— Хочешь проверить?

Он не успел ответить, потому что началось новое обращение президента РЦС. Он все сказал: и про иглу Тракля, и про выстрел по вилле, и про координаты.

— Анри! Они прекратили огонь! — воскликнул Эйлиас.

— Конечно, — сказал я. — Они же не хотят, чтобы весь город взлетел на воздух с ними заодно. Интересно, одной пробирки хватит на город?

— Значит, взрывчатку можно активировать выстрелом? Как ты догадался?

— Ги не стрелял в меня в лаборатории. Видимо, боялся, что я уже открыл сейф и пробирки у меня.

Мы уже были у них в тылу. Я вынырнул из-за бархана и бросил гравиплан вниз, активизируя биопрограммер.

Глава 21

Они не успели сделать ни одного выстрела.

Мы отстояли миссию.

Жена Эйлиаса Лиз оказалась золотоволосой нимфой с белой кожей и огромными серыми глазами. Волосы ее были у висков заплетены в косы толщиной в пару пальцев, которые на спине смыкались под сияющей некими камушками заколкой. И туда же были убраны остальные волосы, оставшиеся между косами, которых хватало на пышнейший хвост.

Нимфа повисла на своем Эйлиасе, и они начали самозабвенно целоваться.

Я почувствовал себя лишним и отошел к балюстраде.

Через сад со связанными руками вели моих бывших повстанцев. Я полагал, что был прав, поступив так, а не иначе, но смотреть было неприятно. Интересно, что союзовцы собираются делать с такой оравой.

Эйлиас, наконец, оторвался от жены и соизволил вспомнить обо мне.

— Это Анри Вальдо, я тебе рассказывал.

И аристократическим жестом небрежно протянул руку в мою сторону.

Я подошел.

— Спасибо вам! — сказала нимфа. — Вы нас всех спасли.

Цветом глаз и фигурой она напомнила мне Джульетту, но была гораздо мягче и нежнее.

Я посмотрел на еще дымящиеся на крыше остатки солнечных батарей.

— Это ерунда, — сказал Эйлиас. — Восстановим. Главное, что все живы.

И я совершенно четко понял, что «все» относилось и к солдатам РАТ тоже.

— Что вы собираетесь с ними делать?

— Коррекция. Потом отпустим на все четыре стороны. Недобровольная коррекция — это, конечно, не очень хорошо, но не можем же мы им позволить повторить все снова!

— Им понадобится психолог, — сказала Лиз.

— Нет, Лиз, нам нельзя здесь оставаться. И Анри, и мне, и тебе. Тебя могут захватить в заложники. Из Баобата пришлют другого психолога.

— Ладно, — кивнула она, но явно осталась недовольна.

— Мы летим прямо сейчас.

Надо отдать должное супругам Кэри, они собрались минут за пятнадцать.

— А, где на самом деле пробирки? — спросил я Эйлиаса, когда мы погрузились в гравиплан.

— В пути на РЦС. Я их передал на корабль еще сегодня утром.

— И как там с радиацией и прочей хренью?

— Пока нашли только альфа и бэта, так что жить будешь.

— Они безвредные?

— Просто альфа через стекло не проходит, а бэта слабо проходит. Еле детектировали. Но мы пока не решились их вскрывать. Подождем до Остиума. Там есть оборудование и нормальные специалисты. У тебя остались вещи в миссии Баобата?

— Нет. За отсутствием таковых. Кстати, у меня вроде были два ствола. Вы их, куда дели?

— У станции оставили. Зачем они нам нужны?

— А! Ну, всякое бывает.

— Обошлись же без летального оружия. У тебя совсем ничего нет?

— Все, что на мне, и кольцо.

— Анри надо одеть, — сказала Лиз.

Мы летели напрямую на космодром, и всю дорогу нимфа увлеченно собирала для меня гардероб. Скидывала мне очередное понравившееся изображение на кольцо вместе с голографической анимацией меня в приглянувшихся шмотках. Среди последних оказались две РЦСовские распашонки в древнекитайском стиле: одна ментоловая с золотым шитьем и синяя с серебряным. Ели бы я был менее сонным, я бы, наверное, возражал более решительно, но Лиз заявила, что, если я буду в этом все республиканские девушки тут же будут мои. И я сдался.

Я чуть не заикнулся о том, будет ли моей данная конкретная золотоволосая нимфа, но прикусил язык. После того, как Эйлиас вытащил меня из РАТ, как раз, когда меня решили сделать марионеткой или убить, подобные мысли казались чересчур не католическими.

Я ждал, когда же, наконец, Эйлиас начнет ревновать, но он так и не начал, только периодически встревал с советами на тему, что еще нужно мужику, кроме красивых шмоток.

Когда процесс обеспечения меня всем необходимым и еще сверх того был завершен, взглянув на итоговую сумму, я обалдел и вспомнил, что у меня не только нет доступа к моим счетам, но я не вполне уверен, что они не заблокированы. Вроде не должны. Хазаровский написал, что они знают, что я пленник, а не беглец, но я ведь не спешил возвращаться на «Кратос».

— Анри! Какие могут быть деньги! — возмутился Эйлиас. — Ты спас нашу миссию.

Когда мы подлетали к космодрому, мне пришло сообщение, что мои покупки уже ждут меня в челноке, который должен поднять нас на орбиту. Пассажирский лайнер «Дервиш-Остиум» ждал нас наверху.

Он был не очень велик: пятьдесят пассажирских кают. Трафик маленький: кому он нужен, этот Дервиш! Не то, что те громады на сотни человек, что ходят курсом «Кратос-Тесса». И чего я вспомнил об этом! Мне стало не по себе. Когда я последний раз летал пассажирским лайнером? До ареста. Точнее задолго до ареста. Лет пятнадцать назад!

Каюта была маленькой, но довольно удобной: неширокая кровать, шкаф, столик у стены, душевая комната с раковиной и туалетом, холодильник в половину моего роста. Стены приятного песочного света, два бра: над кроватью и над столом. А за круглым иллюминатором падает за горизонт багровое солнце, освещая длинные перья облаков где-то далеко внизу.

Каюту справа заняла чета Кэри, а слева — Вацлав, который тоже летел с нами.

Я, было, подумал, а не постучаться ли в «Объединенный банк Кратоса» на предмет восстановления доступа к моему счету, пока есть дальняя связь, но плюнул, снял кольцо, чтобы меня никто ни разбудил, и завалился спать.

Я проспал часов десять. Кольцо лежало там же, на столике. О, Господи! Наконец-то я мог вот так бросить кольцо, не боясь, что его найдут и отберут. Наконец-то, мне не надо вставать и бежать куда-то ко времени и не надо беспокоиться о том, что найдут у меня в голове Ройтман или Кастальский. Здесь, в замкнутом пространстве космического лайнера, летящего на неведомый мне РЦС я, наконец, был свободен.

Я встал, подошел к иллюминатору. Вдали проплывал местный бледно-голубой газовый гигант по прозванию «Халиф» и казался не больше Луны. Угловой размер где-то полградуса, машинально отметил я. Так близко подошли, очевидно, для того, чтобы от него разогнаться. Это самый большой гигант системы Дервиша. Еще два поменьше маячили вдали яркими звездочками. Также близко, очевидно, не подойдем.

Я подавил желание надеть кольцо и залезть в новости. Все по порядку: сначала душ, потом завтрак.

Когда я выходил из душа, камушек на кольце призывно сиял. Я смирился и надел устройство связи. По мою душу был Эйлиас.

— Анри, здесь есть кафе. Пойдешь с нами завтракать?

— Минут через сорок.

— Хорошо, ждем.

Мои волосы отросли за время плена, и сорок минут казались мне разумным сроком для достижения ими сухого состояния.

Временной лаг я потратил на банк Кратоса. Но смог только отправить запрос с генетическим кодом, чтобы уговорить программу дать мне доступ к счетам. Запаздывание уже несколько часов: между Кратосом и Дервишем налажена дальняя связь, а вот с Дервиша до корабля информация тащится со скоростью света. Дальней связи на небольшом пассажирском лайнере не предусмотрено.

Дожидаться ответа бессмысленно, он придет где-то к обеду. Надо бы открыть счет в каком-нибудь банке РЦС.

Я надел новенькие шмотки: узкие синие брюки и белую тунику. Китайскую распашонку надевать не стал, ибо не понимал, насколько она уместна за завтраком.

Найти кафе трудности не составляло. Планировка корабля была предельно простой: в хвосте, перед двигателями, багажное отделение, потом коридор с каютами, и вот кафе. Впереди только рубка пилотов.

Кафе порадовало меня широкими иллюминаторами с видом на Халифа и далекие звезды. Вся республиканская компания — Вацлав, Эйлиас и Лиз — уже сидела за столиком и ждала только меня.

Лиз водрузила мне на тарелку здоровый кусок пирога, царившего в центре столика, и указала глазами на кофемашину.

— Кофе там.

Я налил двойную порцию и отметил, что союзовцы, кажется, не меньшие любители кофе, чем тессианцы.

Наверное, пассажиры «Анастасии», на которую я когда-то приказал заложить взрывчатку, также сидели в кафе за столиками и пили кофе с пирогом перед тем, как мы их захватили.

— Анри, что с тобой? — просил Эйлиас. — Тебе плохо?

— Все нормально. Почему ты так решил?

— Ты побледнел. Анри, ты смотрел сегодня новости?

Лиз укоризненно взглянула на мужа.

— Ну, дал бы человеку поесть!

И я понял, что новости таковы, что, если я их посмотрю, мне будет не до завтрака.

— Нет пока. А что там?

— Анри, поешь, — сказала Лиз. — Можно на «ты», да?

— Конечно.

— Мы кинем ссылку.

— Мой сын жив?

— Да, конечно. На Кратосе все в порядке. Новости с Дервиша.

— Выкладывайте! — вздохнул я.

Завтрак все равно пропал.

— Ги Дюваль расстрелял всех, кто позволил тебе проникнуть в лабораторию, — сказал Эйлиас.

Сердце упало. Я закусил губу. Почему так больно? Они мне никто! Собутыльники. В преф три раза сыграли. Да раздолбаи они!

— Ну, давайте! Я хочу посмотреть.

И от Эйлиаса пришла ссылка.

Их ставили на колени прямо в той же комнате, где мы расписывали пулю. Ланс, Тьери, Блез… Одного за другим.

— За разгильдяйство и предательство, — цедил сквозь зубы Ги, не выпуская сигарету изо рта, приставлял лазарник к затылку каждого из них и спускал курок.

Где-то на заднем плане маячили Адам с Эженом и Симоном, уж не знаю, насколько одобряли.

— Анри, это не ты, — сказал Эйлиас.

— Это я, — вздохнул я.

— Ты бы их тоже расстрелял на месте Ги?

— Я бы выгнал их взашей.

— Значит не ты! — вмешалась Лиз.

— Анри, сколько можно брать на себя чужие выстрелы с чужих линкоров? — спросил Эйлиас.

— Взрывчатка была моя, также, как в этом случае. Я все хочу это изменить, переиграть, исправить. А получается все то же.

— Не то же! — сказала Лиз. — Теперь я практически уверена, что пробирки те самые.

— Да, пожалуй, — кивнул я. — Он ведь у вас на физфаке учился, на РЦС?

— На физфаке, — подтвердил Эйлиас. — И ты украл его изобретение.

— И его надо было украсть, — вмешался Вацлав. — Это надо было сделать, во что б это ни стало. Как тебе возможность взрывать планеты в руках такого человека?

— Он это специально для тебя отснял, — сказала Лиз. — Чтобы ты винил себя. Это он так мстит.

— Тебе хочется взять на себя смерти этих троих? — спросил Эйлиас. — Бери! Но подумай о том, что, возможно, ты спас миллионы, если не миллиарды.

— У него еще целый сейф таких пробирок, — возразил я.

— Скоро мы будем знать, что это и как работает, — сказал Эйлиас. — Это много.

— Эйлиас, а что в РЦС делают с убийцами? — спросил я.

— Лиз, когда у нас было последнее убийство? — поинтересовался Эйлиас у жены.

— Умышленное? Двадцать пять лет назад, на Ирэн.

Я вспомнил, что Ирэн — это небольшая красная планета справа от арки на РЦСовском гербе.

— В среде сектантов? — спросил Вацлав.

— Да, конечно. Среди тех, кто предпочитает естественные рождения и отказывается проходить через сад.

— Вы это не запрещаете? — спросил я.

— Это противоречит принципу свободы, — сказал Эйлиас. — Да, иногда приводит к трагедиям, но от несвободы все равно больше вреда.

— А что значит «проходить через сад»?

— Такой же сад, как под аркой, — объяснила Лиз. — Есть в каждом городе. Чтобы получить права гражданства, надо через него пройти трижды: в двенадцать, в пятнадцать и в восемнадцать лет.

— Что дают права гражданства?

— Базовый доход, право голоса на Народном Форуме и защиту в любой точке известной обитаемой Вселенной, — пояснил Эйлиас. — Но не сразу, конечно. Например, базовый доход в двенадцать, право совещательного голоса — в пятнадцать, а право решающего — в восемнадцать.

— Ну, и бесплатные образование и медицину, — добавила Лиз.

— Точнее за счет общественных фондов, — уточнил Эйлиас.

— Сад что-то отнимает? — спросил я.

— Да, — кивнул Вацлав. — Способность к естественному размножению, минуя институт генетики, и желание делать гадости.

— О втором бы я не пожалел, а вот первое слишком радикально, — хмыкнул я.

— Это обратимо, — заметил Эйлиас. — Если ты захочешь навсегда покинуть РЦС и попросишь вернуть тебе эту способность, тебе ее вернут.

— А я бы не хотела передать моему ребенку дурные гены, если они у меня есть, — сказала Лиз.

— Так что с ним сделали? С тем человеком, который кого-то убил на Ирэн? — напомнил я.

— Провели через Сад, взяли кровь и изгнали из РЦС, — ответила Лиз.

— Навечно?

— Пока родственники жертвы не простят. Теоретически этого можно добиться. Случаи такие были. Но не этот.

— А зачем кровь?

— Надо проанализировать генетический код, чтобы понять, что привело к убийству, что не так в днк, — пояснил Эйлиас. — И потом, у нас должна остаться возможность использовать участки данной днк, если в ней есть что-то ценное.

— А функцию размножения ему вернули, когда изгоняли?

— Нет, — сказала Лиз. — К убийцам это не относится. Это было бы слишком безответственно по отношению к населению других планет, на которых будет жить этот человек.

Я вздохнул.

— Похоже Кратос был еще со мной ласков.

— По-моему, эта история давно не про тебя, — заметила Лиз.

— Угу! Случись это в РЦС, меня бы просто не пустили обратно.

— Это не могло случиться в РЦС, — сказал Эйлиас. — То, что произошло с тобой — это ярчайшая иллюстрация того, к чему приводит несвобода. У нас любая планета может выйти из союза по решению планетарного форума. В любой момент.

— И сколько было случаев?

— Ни одного. Но это не потому, что мы кого-то держим, а потому что вместе быть выгоднее.

— Между прочим, ставят периодически вопросы на форумах то одной планеты, то другой, — сказал Вацлав. — На Ирэн уже, кстати, пару раз ставили. Но ни разу, нигде это предложение не получило большинства.

— Не граждане не голосуют, — заметил я.

— Не граждане не голосуют, — повторил Эйлиас. — Это верно. Но они и живут в своих резервациях, и никто их не трогает. Я бы, конечно, не обрадовался такому соседству, но лучше их терпеть, чем с ними воевать.

— Они обычно внутри сект друг с другом и разбираются, — сказала Лиз. — Мы не вмешиваемся, хотя, конечно, людей жалко. Но тот случай был другой: девушка сбежала оттуда и успела пройти через Сад. А парень пришел за ней и убил. Так что не гражданин убил гражданку. Пришлось вмешаться.

— Но у нас на Мистрали такого нет, — заметил Эйлиас. — Мы каждого ставим перед выбором: либо он проходит через Сад до восемнадцати лет, либо покидает планету. Но случаев таких мало.

Я вспомнил, что Мистраль — это крупный зеленый шарик почти над самой аркой, справа от нее, в гербе РЦС.

— На Ирэн они, обычно, все и оседают, — заметил Вацлав.

— То есть это такое внутреннее изгнание, — сказал я.

— Ну, да. Внутри РЦС, — кивнул Эйлиас.

Я встал и подошел к иллюминатору. Мы далеко улетели за время нашего разговора: Халиф успел превратиться в сияющий шарик размером в восьмую часть градуса, зато два других гиганта стали значительно ярче. Корабль разгонялся.

— Далеко еще до границы системы Дервиша? — спросил я.

— Пару часов лета, — отозвался Вацлав. — До начала границы.

Эйлиас подошел и встал рядом со мной.

— Анри, тебе надо пройти под аркой. Большая часть проблем будет снята.

— Я получу права гражданства?

— Разумеется. И после всего, что ты сделал, тебе будут очень рады.

— Знаешь, я ждал этого разговора. Мне кажется мой мозг уже похож на палимпсест, этакий древний пергамент, на котором каждый следующий автор пишет свое по своему вкусу. Сколько же можно?

Эйлиас повернулся к Лиз.

— Вот у нас есть специалист по такого рода палимпсестам.

Она встала и подошла к нам.

— Сад восстановит все записи, даже стертые, и они все будут видны, — сказала нимфа. — Но они не будут мешать друг другу.

— Я не хотел бы снова сесть на кокаин, — сказал я.

— Нет, конечно. Но и той выжженной земли, которую оставляют после себя психологи Кратоса там не будет. Просто ты вернешь себе выбор.

— И поверх будет запись от РЦС.

— Будет, — кивнул Эйлиас. — Но в ней же не будет ничего плохого. Поверь мне, ты получишь неизмеримо больше, чем потеряешь.

Я молчал.

— Подумай, — сказал Эйлиас. — Главное не отказывайся сразу. Никто тебя насильно туда не загонит. Но для тебя — это наилучший выход.

— Тебе может стать плохо в Саду, учитывая твою историю, — сказала Лиз. — Но мы с Эйлиасом будем рядом.

— А вообще там замечательно, — улыбнулся Эйлиас. — Ты никогда об этом не пожалеешь.

Пришел ответ из «Банка Кратоса»: доступ к счетам был восстановлен и там даже скопилась вполне приличная сумма.

— Я восстановил доступ к счетам, — отчитался я.

Эйлиас закатил глаза.

— Уймись, а!

Похоже завтрак грозил без перерыва перетечь в обед. Я вспомнил, с чего началось сегодняшнее утро: расстрел Ланса, Тьери и Блеза. Мне снова стало больно, и я глубоко вздохнул. Но изменить что-либо был бессилен. Треп моих республиканских друзей смог меня немного успокоить.

Я уж было оторвался от иллюминатора и собрался вернуться к столу, когда пространство за стеклом прорезала прямая неразветвленная молния. До нее было довольно далеко. Пожалуй, несколько километров.

— Что это? — взволнованно спросил Эйлиас.

— Думаю, что лазарник, — сказал я. — Хорошо, что не игла Тракля. Нас преследуют. Мне можно пройти в рубку пилотов?

— Я договорюсь.

Публика в кафе тоже повскакивала с мест, и взволнованно уставилась в иллюминатор.

— Все в порядке, — громко сказал я. — Это далеко.

Глава 22

Пока мы шли к рубке, еще один луч прорезал тьму с другого борта.

— Нас пустят, — тихо сказал Эйлиас уже под дверью.

Через минуту я уже наскоро пожимал руки капитану корабля и двум его помощникам. Капитана звали Рон, помощников: Стивен и Ирма. Последняя была, очевидно очередной РЦСовской нимфой. Или я попривык, или мне было совсем не до того, но я заметил только, что брюнетка.

Перед нами было три больших иллюминатора, а за ними ничего, кроме тьмы и далеких звезд.

— Здесь есть защитное поле? — спросил я.

— Да, конечно, — кивнул Рон. — Уже включили.

— Надолго хватит?

— На таком расстоянии да.

— А с какого расстояния стреляют?

— Семьсот пятьдесят километров.

— И не жалко им энергии! — хмыкнул я.

— Они быстро приближаются, — сказал Стив.

Да, уже километрах на трехстах будет совсем не до шуток.

— Какую максимальную скорость может выжать ваш быстроходный лайнер, не развалившись?

— Ноль шесть, — сказал Стивен. — Но лучше не выжимать больше ноль пятидесяти пяти.

Мои легкие катера и ноль семь от скорости света могли выжать. Мне стало очень не по себе.

— Сейчас сколько идем?

— Ноль четыре.

— Постарайтесь выжать максимум.

— До пояса аль-Суфи осталось полтора часа, — сказала нимфра Ирма. — Там все равно придется сбросить. Много мелких объектов.

— Там и сбросите. У него ведь плотность меньше выше плоскости эклиптики?

— Конечно.

— Вот и возьмите выше. Выдержите такой маневр?

— Если не очень резко, — сказал Стивен.

Тем временем за иллюминатором слева, тьму прочертил еще один луч, оставляя за собой ореол ослепительных искр: значит, задели поле.

— Сколько до них?

— Пятьсот.

— Гм… Сколько они идут?

— Как мы, — сказал Рон. — Совсем чуть-чуть быстрее, на триста метров в секунду.

Если бы мои бывшие друзья выжимали максимум, они бы успели нас десять раз догнать и перегнать, пока мы трепались. Но почему-то они этого не делали.

— Сколько мы сейчас идем?

— Ноль сорок пять, — сказала Ирма.

— А они?

— Ноль сорок пять и единичка в шестом знаке после запятой.

— Они почему-то бояться приближаться. Мажут, но боятся. Повисли на хвост на полутысяче километров и пристреливаются.

Следующий луч прошел под нами. Это значит, что меня послушались, и взяли вверх.

«Они считают, что пробирки еще у тебя, и боятся, что их накроет, — написал мне Эйлиас на кольцо. — Значит, пятьсот километров безопасное расстояние».

«Очевидно, — ответил я. — А их цель нас взорвать вместе с пробирками».

— Сколько сейчас идем? — спросил я Рона.

— Ноль пять, — ответила Ирма.

— А у них?

— Ноль пять. Даже без единички.

А потом я увидел воронку Тракля. Слава Богу, ниже нас. Даже не задели поле.

— Защитное поле работает против воронок Тракля? — спросил я.

— Если не очень близко, — сказала темноволосая нимфа.

— Меняйте курс, — сказал я. — Резко вверх и вправо, потом вверх и влево. Маневрируйте. Сколько сможете.

— Слишком резко нельзя, — сказал Стивен.

— По максимуму, чтобы только обшивка выдержала перегрузки!

Я чувствовал себя почти бесполезным. Три гражданских пилота очевидно прекрасно знали свой большой и неповоротливый корабль, но ничего не понимали в военных действиях, а я, зато ничего не понимал в их корабле.

Очередная воронка засияла под нами в россыпях искр силового поля, и нас резко отбросило вверх.

— На корабле есть какое-то оружие? — спросил я.

— Это пассажирский корабль, господин Вальдо, — сказал Рон.

— Мы входим в пояс аль-Суфи, — доложила Ирма. — Надо сбрасывать скорость.

— Давайте! — сказал я. — Только еще резко вверх.

Впереди уже сияли тысячи мелких звездочек метеоритов и светилась космическая пыль и межзвездный газ.

Ладно, я уже понял, что разгонятся бесполезно. Они быстрее, зато железно держат дистанцию.

— Расстояние увеличивается! — доложила Ирма. — Они отстают.

И еще они перестали стрелять.

Почему?

«Что ты об этом думаешь? — кинул я Эйлиасу. — Почему они не стреляют?»

«Как-то связано с особенностями твоих пробирок. Точно не знаю».

«А где сейчас пробирки на самом деле?»

«На нашем скоростном катере. Уже у входа в гипер».

Понятно. То есть за поясом аль-Суфи.

— Какова с этой стороны толщина пояса? — спросил я.

— На ноль четырех пройдем часов за десять, — сказал Стивен.

Пройдем! А что потом?

— Эйлиас, что слышно о кораблях РЦС, которые послали на защиту миссии?

— В пути. Я им послал сигнал бедствия, как только нас начали обстреливать. Но это же через Дервиш, точнее через наш спутник на орбите. Запаздывание часов десять. А может и больше, зависит от того, насколько они далеко от Остиума.

Пояс пройдем раньше, чем до них дойдет наш «sos».

Да, конечно. Радиосигнал сначала дойдет от нас до Дервиша. Потом по дальней связи его отправят на РЦС. Потом с РЦС его отправят на линкоры. Ответить и обнадежить они не успеют точно.

Мои друзья отстали до семисот километров, но продолжали висеть на хвосте. Похоже, нас ждала еще одна бессонная ночь.

— Нам нельзя покидать пояс, — сказал я.

— Похоже на то, — кивнул Эйлиас.

— Если радикально сбросить скорость, потом трудно будет набрать, — заметил Рон.

— А если забрать еще вверх, насколько мы отклонимся от курса? Где здесь вход в гипер?

Я бывал в системе Дервиша, и все прекрасно вспомнил, мне не надо было объяснять, что такое «Пояс аль-Суфи», поскольку он окружал планетарную систему со всех сторон, но мы всегда подлетали со стороны Махди, через гипер на Остиум я не летал и смутно представлял себе, где он находится.

— Вход в гипер выше эклиптики, — сказал Стивен. — Но все равно отклонимся, если заберем слишком высоко.

— Вы лучше знаете и свой корабль, и эту часть галактики, — сдался я. — Наша задача держаться внутри пояса, пока не придут линкоры РЦС.

— Постараемся, — кивнул Рон.

— Господа! — объявил он по внутренней связи лайнера. — На преследовал катер РАТ. Сейчас он отстал, и опасности пока нет. Мы ждем защиты с Остиума.

Прошло восемь часов, и мы едва доползли до середины пояса. Пилоты сделали и то, и другое: и сбросили скорость, и забрали вверх. Мы шли примерно на ноль двадцати пяти. Но все равно много!

— Эйлиас, Когда будут ваши корабли? — вздохнул я. — Ты, вроде, говорил про неделю.

— Очень надеюсь, что быстрее. Поднажмут.

— Сколько они могут развить?

— Анри, когда ты станешь гражданином РЦС, я тебе все расскажу.

— «Когда»! — хмыкнул я.

— Анри, сходи поешь, — сказал Эйлиас. — Заодно Лиз с Вацлавом успокоишь. Я тебя позову, если что-нибудь случиться.

Я сдался и пошел обедоужинать. Вацлава с Лиз успокаивать особенно не пришлось, поскольку Эйлиас, оказывается делал это по кольцу в реальном времени, практически без перерыва.

Я вернулся в рубку через полчаса.

— Эйлиас, пойди поспи, — сказал я. — В ближайшие несколько часов вряд ли что-то случится.

— А ты?

— Я все равно не засну, — сказал я. — Я потом тебе объясню, на Остиуме.

Эйлиас быстро дал себя уговорить, и мы остались в рубке вчетвером.

— А вы что, железные? — спросил я пилотов.

— Стивен, иди отдыхай, — сказал Рон. — У тебя шесть часов.

И я радостно занял место Стива. Десять часов на ногах!

Все-таки страсть к тому, что сделать все красиво на РЦС не меньше, чем на Тессе. Положительно близкий нам народ. Я опустился в кресло, обитое светлой искусственной кожей. С высокой мягкой спинкой и подлокотниками. Перед огромными иллюминаторами с видом на сияющий пояс аль-Суфи. Межзвездный газ, космическая пыль, оскольки азотного и водяного льда, мелкие камушки и прочий космический мусор, а горит, как тысячи солнц.

Так бы и любовался, если бы забыл о том, что нас преследуют.

Защитное поле периодически искрит, отклоняя и сжигая всю эту хрень. Понятно, зачем пассажирскому кораблю защитное поле. А как ты через пояс аль-Суфи пойдешь на такой скорости?

Через шесть часов мы едва успели миновать середину пояса. Стивен вернулся, и капитал отпустил Ирму.

— Почему начали не с девушки? — спросил я.

— Обидится, — объяснил Рон.

Мы тащились уже на ноль пятнадцати.

Спустя час я получил сообщение от Эйлиаса.

«Наши вышли из гипера. Идут к нам. Разгоняйтесь».

Я передал Рону. Он кивнул.

— Уважаемые господа, мы сейчас резко ускоримся, — объявил он. — Пока лучше оставаться в своих каютах.

Я уже сидел в кресле, так что менять дислокацию не пришлось.

Однако разгонялись довольно плавно, антигравитация справлялась.

Мои бывшие друзья не сразу поняли, что случилось, и отстали на несколько тысяч километров. Только полчаса спустя снова начали нагонять.

Вернулся Эйлиас. Потом Ирма. Мы шли уже ноль сорок пять, и почти не разгонялись. А потом на мониторах появились две светящиеся точки, и начали постепенно увеличиваться в размерах. Зато свечение пояса аль-Суфи неуклонно гасло, мы выходили в межзвездное пространство.

Точки выросли и превратились в два сияющих металлических кита.

Они плыли к нам, точнее к нашим преследователям.

Катер РАТ еще успел дать по нам залп, кода мы вышли из пояса, но сработало защитное поле, и нам не причинили вреда.

И тогда с двух кораблей РЦС вырвались две молнии и скрестились на катере РАТ.

— Лазарники? — спросил я Эйлиса.

— Не совсем, — улыбнулся он.

Катер был цел, его не сожгли, он был виден на мониторе.

— И что это? — спросил я.

— Когда ты станешь гражданином РЦС, я тебя все объясню, — сказал Эйлиас. — Наши передают, что опасности больше нет.

Рон передал управление Ирме и, наконец, тоже отправился спать. Спустя еще три часа под командованием темноволосой нимфы мы вошли в гипер.

От выхода до Остиума было еще пятнадцать часов пути, так что теперь, наконец, спать завалился я.

Столица колонии на Остиуме называется «Рэнд» в честь какой-то древней писательницы. Меня тут же просветили, что Рэнд именно женского пола, хотя это заметно только в тессианском. В языке РЦС неодушевленные предметы не имеют рода, так что мою досадную ошибку заметил только эрудированный Эйлиас, остальные республиканские друзья пользовались автопереводчиком с кольца связи, и проблем не возникало, ибо он сразу переводил, как надо.

В космопорте Эйлиаса и Лиз встречала жена Эйлиаса Марго, что оказалось еще большим испытанием для моего вынужденного целибата, чем общение с рыжеволосой богиней и встреча Эйлиаса с Лиз в Оазисах.

Собственно, происходило это так. В толпе встречающих одна из имевшихся там нимф помахала нам рукой. Лицо Лиз озарилось полным восторгом, и она бросилась к ожидающей нимфе, повисла на ней, и они начали увлеченно целоваться. Эйлиас заулыбался, степенно подошел к Марго следом за Лиз и подождал, когда они доцелуются, чтобы присоединиться.

Марго была темноволоса, с пышными волнистыми волосами до плеч, и слегка напоминала пилота Ирму, но была изящнее и миниатюрнее. А так нимфа, как нимфа: белоснежная кожа, легкий румянец, тонкие черты лица, глаза карие.

Окружающие не обращали на целующуюся троицу ни малейшего внимания. Я оглянулся по сторонам: да, это была не единственная целующаяся троица, уж, не говоря о парочках всех возможных сочетаний полов.

Вацлава никто не встречал, так что он тосковал, также, как я.

— Моя семья осталась на Мистрали, — сказал он. — Там встретят. У нас двое маленьких детей, так что я не стал уж их дергать.

Я постеснялся спросить, сколько человек у Вацлава в семье.

— Признаться, я ожидал другого от семьи Эйлиаса, — заметил я.

— Как в исламе? — хмыкнул Эйлиас. — Старшая жена, младшая жена и муж — господин обеим?

— Вообще, да.

— Знаешь, исламский брак в большинстве случаев вообще не считается браком по законам РЦС.

— Почему?

— Потому что это союз не равноправный, не свободный и не всегда добровольный. В частности, женщине трудно развестись, а мужчина может ее прогнать, просто трижды произнеся «Отпускаю».

— А у вас как?

— С разводами? Ну, ты в любой момент можешь съехать из общего дома, если тебе что-то не нравится. Потом, правда, делить детей и имущество, но разумные люди обычно успешно друг с другом договариваются. Уж на крайний случай — суд.

— Троица Кэри, по-моему, разводится не собирается.

— По-моему тоже. Кстати, когда Эйлиас на них женился, Лиз с Марго были уже три года вместе.

— А! Понятно. А куда съезжают из общего дома?

— Как куда? В личный дом. С этим у нас проблем нет, даже не беспокойся. Какой-нибудь общественный фонд да даст жилье. Тебе, кстати, если станешь гражданином РЦС, наверняка будет навязывать Фонд Переселенцев. Сдается мне, что тебя позовет к себе пожить Эйлиас, если только Марго не будет возражать, но ты все равно бери: мало ли что-то не сложится.

— А Лиз не будет возражать? Или у нее нет права голоса?

— Ну, конечно, у Лиз нет права голоса! Лиз из них троих больше всего дает на общественные фонды, то есть является очень уважаемой гражданкой. Марго с Эйлиасом на общественном финансировании сидят, а у Лиз частная практика, кроме работы для общества. Но возражать она точно не будет.

— Почему ты так думаешь?

— Я знаю, — хмыкнул Вацлав.

Наконец, троица устала целоваться, и мы пошли на стоянку гравипланов и загрузились в машину.

Арка стала видна сразу, как только мы поднялись вверх. Она царила и над городом, и над окружающей местностью: белая в розовой дымке заката. И какая-то нездешняя. Словно не арка, а призрак арки. И от этого видения захватывало дух.

— Сколько она в высоту? — спросил я у Эйлиаса.

— Арка? Два с половиной километра.

В Рэнд мы остановились в гостинице, как водится здесь, украшенной аркадами по первому, второму и третьему этажу. Гостиницу окружал сад, по словам Эйлиаса, совершенно обычный.

— То есть ты можешь, конечно, подключиться к системе, если у тебя психологические проблемы, но здесь это совершенно добровольно.

Мы с Вацлавом взяли по отдельному номеру, а Эйлиас с женами занял номер на троих.

Утром Вацлав собирался уйти на Мистраль, а мы оставались еще на неделю, потому что у Марго были лекции в местном филиале Университета Кейнса. Ну, и надо же дать варвару неделю на размышления на тему: проходить ему под аркой или нет.

С Вацлавом мы простились на следующее утро у ворот Сада гостеприимства. У входа в сад имелась тройная резная арка из белого камня, вполне нормальных размеров, метров пять высотой: средняя арка повыше и две на полметра ниже по обе стороны. Арку никто не охранял, и ворот под аркой не было. От арки по другую сторону уходила аллея с невысокими деревьями, напоминавшими липы, цветущими розами и клематисами на перголах. Те самые золотые цветы, что на гербе, тоже присутствовали и напоминали лилии, но были именно золотыми, а не желтыми.

Справа и слева от арки имелись пункты приема багажа, и это неуместно разрушало очарование сказки и напоминало о том, что портал — это транспортное средство. Туда мы сдали две здоровые сумки Вацлава.

После проводов Вацлава семья Кэри устроила мне экскурсию по городу, и мне в общем понравилось. А на другой день, у Марго была лекция, а у Эйлиаса с Лиз нашлись какие-о дела, так что я скитался по Рэнд один, и было восхитительное чувство свободы: иди, куда глаза глядят и возвращайся, когда угодно, хоть утром.

Город был спланирован в общем довольно обычно: арка располагалась на окраине, вокруг Сада гостеприимства в основном стояли частные дома, которые были необычно огромны и, скорее, напоминали виллы, если не замки. Архитектурный стиль выдавал эстетов и гедонистов: аркады, колоннады, балконы, открытые веранды и обязательный сад вокруг каждой виллы, а в садах играют дети.

В другой части города — Университетский городок, как отдельный город. Много каменных зданий, стилизованных под старину, увитых плющом и девичьим виноградом, этакой Оксфордской архитектуры, но встречается и нечто огромное и стеклянное: целые площади под прозрачными крышами. Никаких пропусков нет: гуляй, сколько влезет.

Был в Рэнде и высотный деловой центр и торговые улицы. За пару дней конечно не посмотришь, но впечатление я составил: красиво, чисто, спокойно.

А после полудня мне пришло сообщение от Адама. Он был на Остиуме.

Глава 23

Мы встретились вечером в ресторане недалеко от Сада Гостеприимства и обнялись как старые друзья. В лучах заката Арка казалась почти черной, а ее свод терялся в вышине, растворяясь в розовой дымке.

Мы устроились на веранде, увитой клематисами и виноградом за большим деревянным столом. Заказали немного местного красного вина и жаркое.

— У меня для тебя подарок, — сказал Адам и выложил на середину стола кольцо. Это было мое старое кольцо с Кратоса, которое они у меня отобрали. — Здесь все твои контакты, ничего не трогали.

А это значит, что я смогу связаться с Артуром.

— Спасибо! — сказал я.

Надел кольцо рядом с РЦСовским и приказал ему перекачать на второе всю информацию.

— Адам, как ты его достал?

Адам хмыкнул.

— Оно все время было у меня.

— Ну, что здесь сказать, — вздохнул я. — Ты на них еще работаешь? Какие судьбами на Остиум?

— Все очень просто. Ты видел, как Ги расстрелял твоих партнеров по преферансу?

— Да.

— Я понял, что буду следующим.

— Потому что проговорился при мне о том, что они «собираются сделать с Кратосом»?

— Я не совсем проговорился. Изобретение Дюваля мне не понравилось сразу, как только я узнал об этом. Он его называет «деглюон». Связано с какими-то частицами. Знаешь, оно работает? Я, конечно, не физик, но, как я понял это вроде цепной реакции распада на вообще любой материи. Оно просто все сжирает, до чего может добраться, а единственное препятствие для него вакуум. Поэтому выбрали астероид на большом расстоянии от всех космических камушков, пыли и газа, чтобы дальше не пошло. Это ужасно опасно. А то, что это в руках Ги, опасность удесятеряет. Я хотел это остановить и понимал, что уж ты-то точно что-нибудь придумаешь.

— Объявлять об этом публично было очень рискованно. Ты мог шепнуть мне на ушко.

— Это было бы, конечно, разумнее, но казалось предательством. А молчать я уже не мог, так что да, проговорился.

— Адам, как ты смотришь на то, чтобы рассказать все, что знаешь о новом оружии, одному человеку из Бюро Равновесия?

— Не ожидал услышать это от тебя!

— Я сам себе удивляюсь, но есть вещи важнее и серьезнее и нашей гордыни, и наших стереотипов, и нашей дружбы. Я помню прекрасно, что когда-то с Ги мы были по одну сторону баррикад. И, ты знаешь, местные спецслужбисты другие какие-то.

— Возможно, ты обманываешь себя. Хотя это же РЦС! Как известно, они безумны. Я подумаю.

— Просто свяжись вот с этим человеком.

И я кинул ему контакт Эйлиаса.

— Любовник твой? — поинтересовался Адам.

Я закатил глаза.

— А других отношений с союзовцем быть не может?

— Может до поры до времени. Но потом почему-то кончается именно этим.

— У него две жены, — хмыкнул я.

— Это для них совершенно нормально. Но чаще две жены и еще муж. Или жена и два мужа. Знаешь, мне наши ребята, которые прошли через Сад, очень любят семейные фоточки присылать: это моя жена, это еще одна моя жена, а это мой муж. Меня сначала коробило, но ничего, уже привык. Такая мелочь, как твой пол, Анри, РЦСовца не волнует ни в малейшей степени, был бы человек хороший.

Я усмехнулся.

— Меня очень зовут пройти через этот их Сад.

— Ну, еще бы! У них же всего до хрена, только вот людей не хватает. А ты у нас умный, красивый и знаменитый.

— Такая слава, что я бы обошелся, — поморщился я.

— В РЦС к этому по-другому относятся. Конечно, мы и для них перешли определенную черту, нарушили права других. Но наши цели для них близки, понятны и многое искупают. Против угнетателей же борьба!

— По-моему, они против разделения.

— Они против разделения РЦС, — улыбнулся Адам. — Но РЦС — союз добровольный, а если союз не добровольный — то очень даже «за».

— Он теперь не такой уж недобровольный.

— Теперь! Ты же не теперь лайнер у Тессы взорвал, а тогда. И с тех пор все перечеркнуто, переправлено и переписано, а уж после Сада останутся только смутные воспоминания. Они прекрасно понимают разницу между уголовником и политическим, даже если последний брался за оружие. Они же понимают, что ты не пойдешь их девушек насиловать или разбойничать на большой дороге.

— У них такие девушки…

— Ага! Проникся! Гурии.

— Очень точно, — улыбнулся я. — Мне вообще, почему-то кажется, что там за Аркой некий загробный мир, а проход под нею, как смерть.

— Есть одно отличие. Знаешь, возвращаются. Хотя редко и с неохотой. А уж связь работает без перебоев. Так что не совсем загробный мир. Хочешь пройти?

— Эйлиас считает, что у меня нет другого выхода. И, видимо, он прав. Кратос меня не простит, Тесса не примет (там же и тессианцы были на том лайнере), несмотря на все словоблудие насчет губернаторского дворца. РАТ не нужна мне самому. А РЦС обещает возвращение гражданских прав, безусловный базовый доход и защиту в любой точке обитаемой Галактики. И я перед ними ни в чем не виноват, граждан РЦС на том корабле не было. Еще одна психокоррекция меня не пугает: не в первый раз. А что касается того, что я смогу больше иметь детей, так у меня Артур есть.

— Насчет иметь детей, ты ошибаешься. Ты не сможешь зачать ребенка естественным путем. А Институт Генетики на что? Как правило, в тех самых семейных фоточках присутствует еще немаленький детский сад: вот моя дочка, вот моя вторая дочка, это мой сын, а это сын моей крови (у него целых десять процентов моих специфических генов). Так что это вообще не проблема!

Небо стало багровым, зато включилась подсветка, и Арка обрела свой родной белый цвет. Из маленького сада у ресторанной веранды потянуло вечерней прохладой и запахом лилий. И я подумал, что загробный мир не за Аркой, здесь на Остиуме уже загробный мир: слишком тихо, спокойно и вольно. И в сумерках все кажется эфемерным и невесомым.

— Адам, Ги хотел убить меня? — спросил я.

— Это не совсем так.

— Я слышал ваш разговор, когда вы проходили мимо лаборатории.

— Видимо, ты слышал обрывок разговора. Ги хотел немного другого. Убийство было на крайний случай, если ничего не получится. Помнишь, я говорил о том, что на Махди психокоррекция не развита. Это не вся правда. Пенитенциарная не развита, медицинская не развита, дизайн личности в зачаточном состоянии. Но есть то, что они умеют делать супер: отнимать волю и превращать людей в идеальных убийц. Дело Старца Горы живет.

— Хасана Муршида для этого пригласили?

— Да. Я отказался под благовидным предлогом, сказал, что это не моя специальность. Почти не солгал, такого опыта у меня нет, хотя я, в общем, понимаю механику. Те, кто занимаются подготовкой убийц на Махди, вообще не врачи, они никаких клятв не дают, разве что кроме клятвы верности халифу и умме. Мы, кстати, с тобой нарушили законы Кратоса, поскольку снесли настройки Центра, но медицинских клятв я не нарушил, вреда тебе не причинил.

Я так и сказал Ги, что максимум на что я пойду в работе с тобой — это нулевой вариант: восстанавливаем все, что стерли в ПЦ Кратоса, но стираем только то, что явно ограничивает твою свободу, вроде «пианино», не ухудшаем ситуацию. А если это не вернет Анри на нашу сторону, сказал я Ги, дальше ты уж меня уволь — это к махдийцам.

— И нашли Хасана?

— Угу! Думаю, даже платить не пришлось, Махдийцам выгодна наша война против Кратоса: ослабляем противника.

— Записка на салфетке была твоя?

— «Беги»? Да, моя.

— Спасибо, но без Эйлиаса я бы ничего не смог сделать.

— И без его кольца, — уточнил Адам. — Вообще-то, я знал.

Я был в шоке, и это, наверное, отразилось у меня на лице.

— Анри, у меня была функция мониторинга. И иногда я ей даже пользовался. И это еще одна причина того, почему я не мог там оставаться. Ги приказал мне передать все дела Хасану: твою карту, твое старое кольцо, все записи моего кольца, которые тебя касаются, и функцию мониторинга. И если бы я это сделал, мое попустительство твоим переговорам с РЦС всплыло бы немедленно. Так что я предпочел свалить.

— Я тебе благодарен, Адам. По гроб жизни! Но функцией мониторинга мог бы не пользоваться.

— Извини, — усмехнулся он. — Это профессиональное.

Стемнело, на небе зажглись первые звезды и постепенно заполнили весь небосвод, разгораясь все ярче, и млечный путь засиял, как Луна.

Я вспомнил, почему Союз центральный. Близко от центра Галактики, еще не настолько, чтобы излучение сожгло на планетах все живое, но ночи уже светлы, как на Севере, и небо напоминает алмазную россыпь.

Мы с Адамом простились и разошлись по своим гостиницам.

— Ну, до связи, — сказал он на прощание.

Добравшись до своего номера, я тут же написал Артуру про то, что я на Остиуме.

— А теперь мы будем учить тебя управлять государством, — сказал Эйлиас, поставил руку локтем на стол и раскрыл ладонь жестом, похожим на благословение.

Из его кольца вырвался луч света, и в воздухе повис сияющий четырехугольник, размером в половину окна, на глазах обретая белизну и непрозрачность.

На виртуальном мониторе проявилась таблица с надписями на языке РЦС, которую автопереводчик на моем кольце тут же услужливо продублировал на тессианском.

Был вечер следующего дня. Мы сидели за большим столом в четырехкомнатном номере господ Кэри. Номер располагался в полукруглой башне с окнами от пола до потолка, выходящими на Сад Гостеприимства. Арка царила за панорамным окном, расчерченным снизу доверху тонкими колоннами и украшенным балюстрадой у основания, и сияла белизной.

Эйлиас сидел слева от меня, справа расположилась Лиз, а левее Эйлиаса по диагонали — Марго.

— Вообще-то, у меня есть некоторый опыт, — заметил я.

— Законы Кратоса? — усмехнулся Эйлиас. — Ну, это детский сад.

— Не скажи, — встала на мою защиту Лиз. — У нас почти также законы принимают.

— Законы — не главное, — сказал Эйлиас. — Написать можно все.

— Но и не последнее, — заметила Марго.

— А что главное? — спросил я.

— Ну, как что? Деньги, конечно, — сказал Эйлиас. — Вот, смотри, это сайт нашего Народного Форума: таблица общественных фондов. Это основные фонды. Вот, например, фонд образования. Если на него кликнуть, то откроется таблица фондов образования по планетам, потом фонды городов, а потом фонды по отдельным учебным заведениям. Вот, например, фонд Университета Кейнса. Видишь, какой он густо-зеленый? Это значит, что денег у него полно. Но, если ты, например, его выпускник и хочешь поддержать финансово любимую кормящую маму, никто тебе помешать не может.

— Хотя для Эйлиаса поддерживать Университет Кейнса не совсем правильно, — заметила Марго, — потому что у него там работает жена и отец крови. Перекладывание денег из одного семейного кармана в другой — это не поддержка общества. Никто, конечно, не мешает, но тогда надо еще куда-нибудь дать.

— То есть управлять государством — это давать ему деньги? — спросил я.

— Нет, — возразил Эйлиас. — Это вы даете деньги государству в виде налогов, а потом оно распределяет их по своему усмотрению и вовсе не туда, куда вам хочется. А мы даем деньги на конкретные проекты.

— А как же общие дела? Армия, полиция, спецслужбы? — удивился я.

— Армия с голоду не умрет, всем хочется чувствовать себя в безопасности.

— Ну, не скажи, — протянула Марго. — В мирное время финансирование провисает. Они только месяц назад денег просили.

— Денег они просили, не потому что у них их мало, а потому что у них глава фонда — разгильдяй, — сказал Эйлиас. — Давно сменить надо.

— Ну, мы же инспектировали в прошлом году, — сказала Лиз. — Вроде все нормально. Я с солдатами говорила. Откормленные. Депрессий нет. Учатся постоянно, ерундой не занимаются. Корабли летают. Оружие в рабочем состоянии. И ты тоже остался доволен.

— Вы в какой-то военной инспекции? — спросил я.

— Мы донейтеры, — сказал Эйлиас, — а значит имеем полное право проверить, как тратятся наши деньги. И так везде, не только в армии. Например, любой донейтер Университета Кейнса в любое время может туда прийти и посмотреть не облупилась ли на стенах штукатурка и не едят ли профессора пустой суп.

— А еще есть журналисты, — усмехнулась Марго. — Эти вообще ходят, куда хотят, хоть в Бюро Равновесия.

— У вас нет секретности? — спросил я.

— Секретность есть, — сказала Марго. — Например, если мы поймем, как работает ваша взрывчатка, это, конечно, засекретят, чтобы никакой идиот не сварил ее у себя в подвале. А состояние штукатурки в зданиях Бюро к секретности отношения не имеет.

— То есть налогов нет вообще? — спросил я.

— Теперь есть, — вздохнул Эйлиас. — Левые продавили на форуме в прошлом году. Пять процентов с каждой транзакции. Понимаешь, левый — это не тот человек, который тебе что-то даст, это тот человек, который залезет в твой карман, вытащит оттуда пачку денег и потратит по своему усмотрению!

— Эли, ты не прав, — сказала Марго. — Без обязательного налога некоторые фонды провисали, на Ирэн закрылось несколько школ. Они же не на пустом месте это продвигали.

— Если школа закрывается — значит, у нее нет успешных выпускников, которые бы ее финансировали, — изрек Эйлиас. — Значит, это плохая школа — туда ей и дорога.

— Это не всегда так, — возразила Лиз. — Может быть кризис на данной планете, даже в данном городе. Могут быть проблемы управления. Может просто не быть альтернативы: какая-то школа лучше, чем никакой. Нужна же касса взаимопомощи!

— И теперь они на мои деньги делают, например, вот это! — и Эйлиас прошел по таблице вверх и указал на пункт под названием: «Пиар секретариата президента РЦС», — Я им деньги плачу, чтобы они на мои деньги пиарились! А потом он что личный космический корабль купит на мои деньги!

— Ты же за Рича голосовал, — заметила Лиз.

— То, что я за него голосовал, не дает ему право транжирить мои деньги!

— Как будто Бюро не снимает рекламных роликов! — хмыкнула Марго.

— Думаю, что те, кто дают деньги на Бюро, не против рекламных роликов.

— Это ты так думаешь!

— Бюро Равновесия тоже живет на пожертвования? — спросил я.

— На деньги Фонда Бюро Равновесия, — пояснил Эйлиас. — Который живет на добровольные взносы.

— Понимаешь, все сложнее, — сказала Лиз. — Деньги идут не напрямую, например, армии, а сначала в Фонд обороны РЦС. Фонд вкладывает деньги в дело, в торговлю, в промышленность, в банки, а доходы с них действительно идут армии. Потому многое зависит от управляющего фондом. Чем лучше управление, тем меньше фонду нужно дополнительных денег.

— Ну, бывает, что и напрямую армии, если это какие-то срочные траты, — пояснила Марго.

Эйлиас прокрутил таблицу и остановился на густо-зеленой строке.

— Вот Фонд Обороны РЦС, — прокомментировал он. — Здорово им накидали! Месяц назад были салатовые.

— Это им надо Ги Дювалю памятник поставить, — улыбнулась Марго. — Испугался народ. И понял необходимость обороны.

— Нам тоже не помешает поучаствовать в финанировании памятника, — усмехнулся Эйлиас и подсветил строчку «Фонд Бюро равновесия». Строчка была темно-болотного цвета. По миру не пойдем.

— И внешнюю, и внутреннюю угрозу можно выдумать, — заметил я. — И будут Вам платить.

— Как бы ни так! — воскликнул Эйлиас. — У нас народ умный, его не проведешь. Два века генетического отбора! Да и журналисты докопаются, если сами не догадаются.

— А вы шпионский заговор из журналистов…

— То есть журналисты до нас докопались, и мы из них тут же шпионский заговор? И нам кто-то поверит? Да мы тут же будем в самом низу списка и темно-багрового цвета. Один такой заговор — и ни копейки больше не дадут!

— Ладно, поверил, — улыбнулся я. — А как у вас вообще деньги наверх доходят? Мне кажется, человеку легче дать деньги на что-то рядом с ним и то, что он хорошо знает: соседняя больница, родная школа, мост через местную речку.

— Десятина, — сказал Эйлиас. — Чтоб ее!

— Без десятины точно будет феодальная раздробленность, — заметила Марго.

— С каждого пожертвования десять процентов идет вышестоящему фонду, и так до самого верха, — объяснила Лиз. — Так что они тоже с голоду не умрут.

За панорамным окном всходила огромная красная Луна. Я как-то не замечал ее раньше, то ли восход был поздно, то ли я сам был слишком усталым и предпочитал сон ее царству. Диаметр ее был градуса два. Иллюзия, конечно. Наверняка, в зените будет казаться меньше, но сейчас это было просто великолепно.

— Ну у вас и Луна! — восхитился я.

— Это Юнг, — сказала Лиз. — Полюбуемся восходом Юнга?

— О, да! — кивнул я.

И они выключили свет.

На Юнге был прекрасно виден рельеф: его более багровые долины и моря и светло-карминные горы. Он медленно и величаво поднимался над садами и виллами Рэнда, пока наконец не оторвался от крыш и не повис под самым сводом арки, действительно ужавшись до градуса. Но не меньше!

— Пойдемте, погуляем? — предложила Марго. — Мы все уже рассказали в общих чертах.

— С удовольствием, — улыбнулся я.

Мы гуляли по Рэнд до полуночи, потом забурились в ресторанчик под названием «Старая Европа», который работал до последнего посетителя.

«Старая Европа» для хозяина видимо означала Германию или Австрию, так что светловолосые девушки с толстыми косами, в длинных зеленых юбках, черных корсетах на шнуровке и белых блузках с рукавами-фонариками до локтей, разносили, слава Богу, не пиво, а перри и сидр. С увитых виноградом деревянных шпалер свешивались шестигранные светильники, а в горшочках перед нами жаркое распространяло дивный аромат.

Мы что-то горячо обсуждали с Эйлиасом, Марго и Лиз. Уж, не помню, что.

И я был почти счастлив.

— Завтра приезжает Чонг, — сказала Марго на прощание. — Анри, независимо от того решишься ты пройти через Арку или нет, ты не откажешься ему рассказать обо всем, что увидел в лаборатории?

— Конечно, — сказал я.

И очень остро почувствовал, что и Остиум, и Рэнд, и Арка, и луна Остиума по имени «Юнг» совсем не в безопасности. И к этому печальному факту я, к сожалению, причастен, поскольку когда-то утащил за собой молодого гения Ги Дюваля. И утащил совсем не в ту сторону.

Ван Чонг оказался не так уж похож на древнего корейца. Да, конечно, что-то есть в форме глаз, оттенке кожи и черных с проседью волосах, но и европейской крови явно предостаточно.

Встреча была назначена в маленькой университетской аудитории человек на десять с небольшой интерактивной доской и широким окном с видом на Сад Гостеприимства и Арку. Только теперь мы были от Арки слева, а не справа, как в гостинице. Время послеобеденное, и солнечный квадрат окна висит на стене под доской, а на пол ложатся длинные тени от оконной рамы.

Я совсем не удивился, увидев за партой Адама. Нас было пятеро: Чонг, Марго, Адам, я и Эйлиас. Ну, да! Последний, конечно, не физик, но Бюро должно быть в курсе. Чонг стоял лицом к нам и спиной к доске, точнее, полусидел, опираясь на первую парту. Марго заняла учительский столик, а мы трое играли роль прилежных студентов.

Я рассказал, как нашел лабораторию, описал обстановку: лампы, столы, приборы, ящики, сейф с пробирками. И Чонг, и Марго слушали очень внимательно.

— Скорее всего, эту штуку можно запалить лазарником или импульсным деструктором, — предположил я. — Когда Ги считал, что пробирки могут быть у меня, он боялся стрелять.

— Чем угодно, — вставил Адам. — Импульсником, лазарником, гамма-лазерным деструктором, иглой Тракля — любым современным оружием. Разве что огнестрел не подойдет, температура маленькая, как я понял. Но им сейчас никто и не пользуется.

— Сколько вещества понадобилось для астероида ДР-12755, который вы взорвали? Адам, не знаете? — спросил Чонг.

— Ги говорил, что около грамма.

— Мда, — протянула Марго. — Полтора на два километра. Глюоны?

— Ги называет эту штуку «деглюон», — сказал Адам.

— Да? — среагировал Чонг. — Марго, не помнишь, Ги изучал квантовую хромодинамику?

— Еще бы! — сказала она. — Но ею, кто только не интересуется. Очень красивая теория.

— Вы еще не поняли, что это? — спросил я.

— Ну-у, предположения есть, — протянул Чонг. — Но надо воспроизвести взрыв. В системах планет РЦС тоже миллионы одиноких и некому ненужных космических булыжников, за которые некому заступиться.

На этом популярная часть беседы кончилась, и обсуждение утекло в такие дебри, что я понимал только предлоги. Как ни странно, Адаму периодически удавалось вставлять что-то осмысленное, судя по бурной реакции ученого сообщества в лице Чонга и Марго.

Когда мы выходили из университетского корпуса, солнце уже окрасилось оранжевым и спустилось к Арке, а небо приобрело коралловый оттенок.

У выхода нас ждал отражавший солнце дымчатый гравиплан с гербом РЦС на боку и щитом с весами над ним. Какая-то спецслужба… Бюро… Зачем?

— Нам сюда, — сказал Эйлиас.

Глава 24

Чонг и Марго загрузились в гравиплан с гербом без всяких возражений.

— Зачем? — спросил я. — Тут идти пятнадцать минут. Хороший вечер, прогуляемся.

— С сегодняшнего дня прогулки отменяются, Анри.

— Что это за эмблема со щитом?

— Центральное Бюро Равновесия.

— Я арестован?

— О Боже, Анри! У тебя нездоровая реакция. Ты не арестован, ты под защитой. Пока вы вели ученые беседы, Система Психологического Мониторинга космопорта обнаружила странного гостя с Махди. Его задержали. Бюро с ним сейчас работает.

Я перестал упираться и залез в машину. Адам поднялся за мной.

— Что такое Система Психологического Мониторинга? — спросил я уже, когда гравиплан оторвался от земли.

— Датчики СМП анализируют сигналы с модов всех прилетающих на Остиум и, если обнаруживают аномальный эмоциональный фон, бьют тревогу.

— У меня тоже анализировали?

— Ну, разумеется, Анри. И у тебя все в норме.

— А, если бы не было в норме?

— Ну, карточку бы сняли. В случае проблем пригласили бы в Психологическую Службу. В случае совсем серьезных проблем — в Бюро. И поставили перед выбором: психокоррекция или депортация.

— А что с ним не так?

— Аномально низкий эмоциональный фон. Это хуже, чем аномально высокий. Аномально высокий — это потенциальный преступник, но бытовой потенциальный преступник: везет какую-нибудь гадость, решил кого-нибудь убить, просто задумал что-то опасное. Аномально низкий — признак махдийского шпиона. Еще бывает ложный эмоциональный фон, когда моды заэкранированы, а кольцо пытается обмануть систему. Этих сложнее отловить. Методы у нас есть, но мы можем потерять время. Так что решили подстраховаться. Извини, что лишили вас прогулки, но это могла быть смертельно опасная прогулка.

— Ничего, я понял. Он точно по мою душу?

— Выясняем. Но ты пока на балкон в номере не выходи, хорошо? И вы, Адам, тоже.

— Ладно, — кивнул я.

Адам вздохнул.

Сначала мы развезли по гостиницам Адама и Чонга, и только потом вернулись домой.

— Анри, тебе надо пройти через Арку, — сказал Эйлиас возле двери моего номера. — На внутренних планетах безопасно.

— Я подумаю, — сказал я.

Меня разбудило утреннее Солнце. Десять местных часов. Хотя час здесь процентов на двадцать длиннее, чем на Кратосе, и в сутках тридцать часов.

Камень на моем кольце на тумбочке возле кровати уже призывно сиял. Послание было от Эйлиаса.

«По твою душу, — писал Кэри. — Профессиональный махдийский убийца, нанятый твоим другом Ги. Гостиницу охраняют наши люди, но на улицу лучше не выходи. Он, видимо, не последний».

«Его депортируют?» — спросил я.

«Нет. Только коррекция. Причем серьезная и недобровольная. Во-первых, он слишком опасен. Во-вторых, мы не можем предоставить ему выбор, потому что у него нет свободы выбора. Это то, что они хотели сделать с тобой. Он запрограммирован на цель. Зеркальные нейроны выжжены, то есть он вообще не способен к сочувствию, инстинкт самосохранения минимален. Для него неважно останется ли он в живых после выполнения задания. Так что будем лечить. Точнее восстанавливать личность практически с нуля. А потом, как решит».

«Эйлиас, мне нужно оружие».

«Не факт, что оно тебе нужно. Бюро защитит тебя лучше, а от оружия может быть беда».

«Я умею пользоваться».

«Я в курсе».

«У вас на него нужно какое-то разрешение?»

«Нужно не быть в черном списке Психологической Службы, в остальном — свободно».

«Я там есть?»

«Почти наверняка нет. Но можешь проверить на их сайте».

И он скинул мне ссылку.

В списках меня не было.

«Нет тебя там, — подтвердил Эйлиас. — Но из дома лучше не выходи. По Сети ты тоже не закажешь — сейчас все посылки досматривает Бюро. Так что, если тебе так спокойнее, давай я тебе дам. Лазарник? Импульсный деструктор? ГЛД?»

«Лазарник».

«Рентгеновский устроит?»

«Конечно».

Разерный пистолет прибыл после полудня. Мне его принес человек из охраны от Бюро. Белая картонная коробка, похожая на футляр для дуэльных пистолетов и только что не перевязанная ленточкой.

Я открыл.

В коробке была записка от Эйлиаса: «Мы все проверили: ядов и лишней радиоактивности нет. Работает нормально. Безопасен. Но будь осторожен. Он гибридный, может работать в видимом диапазоне и давать обычный лазерный луч, одновременно с рентгеновским».

Под запиской меня ждало серебристое чудо. Удлиненное дуло, совершенные обводы, удобная рукоять и ничего лишнего. Разве что по дулу зачем-то изящный растительный узор. Ну, ладно. На Тессе тоже любят такие штуки.

Из всего оружия я испытываю явную слабость только к иглам Тракля и самурайским мечам, но лазарник Эйлиаса меня покорил. Я понял, что я его как-нибудь зажму.

«Спасибо! — ответил я. — Просто супер! Ты мне его не продашь?»

«Нет, я тебе его подарил. Еще раз заикнешься о деньгах, и ты не друг мне больше. Кстати, ты не хочешь открыть счет на Остиуме? Просто Бюро жаждет выдать тебе премию, и не знает, куда перечислить. А на Кратос неудобно, и деньги из РЦС уводить не хочется».

«Мда. Деньги от спецслужб я еще не получал…»

«Мы служим народу, а не правителям. И ничего плохого ты не сделал. И думаю, это не последние деньги».

И он прислал мне список банков с настоятельной рекомендацией отрыть счет в «Мистраль-банке», поскольку банк надежный, вся семья там деньги держит, есть представительство на Остиуме, и, если я все-таки пройду через Арку, не надо будет открывать новый счет.

Я не стал заморачиваться и потратил некоторое время на дистанционное открытие счета в «Мистраль-банке».

Потом я нашел в меню кольца шторы и приказал им раздвинуться. Напротив окна стоял трехстворчатый зеркальный шкаф, так что я прекрасно мог видеть все, что происходит в небе напротив гостиницы. Посылки они проверяют, так что яд — вряд ли, скорее всего будут стрелять с воздуха. Впрочем, смотря из чего. Из иглы Тракля можно одним выстрелом разнести всю гостиницу.

Я расположился в кресле слева от окна, под защитой глухой стены, спиной к нему и лицом к зеркалам.

«Можно к тебе зайти?» — спросил Эйлиас ближе к вечеру.

«Залетай!»

Он зашел, мигом оценил обстановку и понимающе улыбнулся.

Я сидел в том же кресле ногу на ногу и играл разером.

— Мы защиту поставили, — сказал Эйлиас. — Если они будут стрелять по окнам, мы их просто сразу поймаем.

Я указал ему глазами на кровать, и он сел на край.

— А из иглы Тракля? — спросил я.

— Вряд ли. Это боевое оружие. Оно запрещено в частных руках.

— Ага! У вас все-таки что-то запрещено!

— В порядке исключения. Но бывает. Так что иглу в магазине не купишь и через космопорт не провезешь.

— А на черном рынке?

— Есть, конечно, любители. Но отловят немедленно. Там же источник — детектируется на раз.

— И что будет нарушителю?

Мой друг пожал плечами.

— Оштрафуют.

Я поднял Эйлисов подарок духом вверх.

— Здесь тоже источник.

— Конечно, но короткоствольное оружие не запрещено. Иначе с чем же народу поднимать восстание, если власти зарвутся?

— А у властей будут иглы Тракля…

— Иглы Тракля будут ни у властей, а у армии, а армию финансирует народ. Республиканская службы охрана не имеет права на боевое оружие также, как и граждане.

Мы с ним протрепались почти до полуночи, но ровно ничего не произошло.

Ничего не произошло и на следующий день, и два дня спустя.

Зато визиты Эйлиаса стали традиционными.

На третий день я подумал, что, учитывая некоторые особые сексуальные обычаи РЦС, женам Эйлиаса пора начать ревновать. Но они не начали. Ни от Марго, ни от Лиз претензий не поступало.

Зато Эйлиас предложил отказаться от такого официального и бюрократического обращения, как «Эйлиас» и перейти на «Эли».

— Хорошо, — кивнул я.

В тот же день произошло еще одно знаменательное событие: мне на счет упали деньги от Бюро. Тысяча ауреусов. Я знал, что ауреус — самая дорогая валюта в галактике, но не сразу сообразил, сколько это. А когда пересчитал — обалдел. Полтора миллиона гео. Учитывая мои скромные потребности, мне этого хватит на жизнь лет на десять. Правда, половину я буду должен отдать за долги по искам. Ну, на пять. Тоже неслабо.

— Тысячу арок наши тебе кинули, — сказал Эли. — Ты только не обижайся, ладно? Мне вообще пятьсот.

Я подумал, что неправильно посчитал.

— Но это ведь полтора миллиона гео?

— Ну, да. Я и говорю, что гроши. Фонд героев вообще меньше миллиона арок не платит. А наши скупердяи чертовы!

— А какие у вас цены на Мистрале? — аккуратно спросил я.

— Раза в два ниже, чем здесь. Все-таки внутренняя планета. Это здесь Вавилон!

Я до сих пор не смог толком оценить цены на Остиуме, поскольку Эли не давал мне ни за что платить, но, судя по визиту в ресторан с Адамом, от цен на Кратосе они радикально не отличались.

— А что за «Фонд героев»? — спросил я.

— Фонд, который выдает премии тем гражданам РЦС, которые кого-нибудь спасли: сломанный гравиплан с пассажирами посадили, из пропасти вытащили или из огня, из пещер, из воды. И достаточно спасти одного человека. Они еще пенсию могут назначить. Пожизненную. Думаю, тебя тоже кто-нибудь выдвинет.

— Я не гражданин РЦС.

— Не важно. Ты посмотри, как Дика песочат!

И он кинул мне ссылку.

— Дик — это кто? — спросил я.

— Председатель Бюро.

По ссылке было выложено постановление о награждении меня и Эли, красивое, с аркой, планетами и гербом Бюро. А под постановлением были комментарии.

Самый ласковый звучал примерно так: «Дик, где твоя совесть? Пропил что ли? Мы тебе сколько накидали? Пятьсот миллионов, да? И где? Кто пробирки достал? Два человека: Анри и Эли. И ты им по тысяче и пятьсот арок? Они наши шкуры спасли!»

Большая часть остальных комментариев смысл имела примерно тот же, но не всегда была в рамках цензурной лексики. Думаю, Дик узнал о себе много нового.

— А что они не закроют комментарии? — спросил я.

— Запрещено. Не имеют права закрывать комментарии под государственными решениями. Народ должен иметь право высказаться.

— Но здесь лексика!

— Если народ хочет высказаться эмоционально, он должен иметь на это право! — отрезал Эйлиас.

Я написал, что благодарен народу РЦС за награду и комментарии.

И тут высказался Дик Моррис — председатель Бюро.

«Я прошу прощения у народа РЦС, — писал он. — Нас просто не так поняли. Это был аванс. Уважаемые господа Элиас Кэри и Анри Вальдо добыли для нас некие пробирки РАТ, но мы пока не знаем, что в них за вещество. Его исследуют наши ученые. Если выяснится, что это то самое легендарное оружие — естественно, мы в долгу не останемся».

— У вас под каждым постановлением такой срач? — спросил я.

— Ну, если народ не доволен, то да.

На следующий день мне на счет упали еще десять тысяч арок от некого Джона Фридома. Я поинтересовался у Эли, кто это.

— Джон Фридом? Президент «Мистраль-банка».

Можно было не спрашивать, мне уже пришло от него письмо:

«Уважаемой господин Вальдо!

Благодарим Вас за открытие счета в нашем банке. Надеюсь, что мой небольшой подарок послужит хотя бы некоторой компенсацией недостойного поведения Дика Морриса и оправдает народ РЦС в Ваших глазах. Джон».

— Ну, он же понимает, что тебе еще упадет! — прокомментировал Эли. — И хочется, чтобы уважали. И пиар никто не отменял. Сейчас все напишут, что Анри Вальдо открыл счет именно в «Мистраль-банке».

Написали.

В результате на пятый день этой эпопеи мне упали на счет еще тридцать тысяч от тридцати банков. Послания от них были примерно такого содержания: «Уважаемый господин Вальдо! Очень жаль, что Вы открыли счет не в нашем банке. Но у нас тоже хороший банк. Вам не нужен резервный счет? Пусть этот небольшой подарок послужит компенсацией недостойного поведения Дика Морриса и хоть частично оправдает народ РЦС в Ваших глазах».

— Ну, всем же надо попиариться, — пожал плечами Эли.

Я неуклонно становился миллионером.

Конечно за «Историю Тессы» мне тоже иногда приходили неплохие деньги, но не за три дня! И не столько!

Это меня временно примирило с сидением в четырех стенах, но к концу недели я взвыл.

— Последние тринадцать лет я только и делаю, что переезжаю из тюрьмы в тюрьму, — жаловался я Эли. — Психологический Центр Кратоса, полусвобода в Лагранже, ссылка в Чистое, Реабилитационный Центр на Сосновом, плен РАТ. И вот опять! Сколько можно?

Эли имел вид человека, оскорбленного в лучших чувствах.

— Ты можешь хоть сейчас выйти! — сказал он. — Но тебя тут же убьют!

— Ты уверен? Вы еще кого-то нашли?

— Нет. Но риск очень велик.

— Эли, надо расшатать ситуацию.

— Что ты придумал?

— Балкон под защитой?

— Да, но защиту можно пробить. Там опасно.

— Ее не мгновенно можно пробить.

Я подошел к окну и открыл балконную дверь.

Были сумерки. Из сада под балконом потянуло вечерней свежестью и запахом лилий. Я вдохнул полной грудью и вышел на балкон. Встал, опершись на балюстраду. Думаю, на фоне освещенной комнаты мой силуэт прекрасно выделялся.

На багровом небе загорались первые звезды, и Арка сияла белизной.

Эли вышел за мной.

— Думаешь, я отпущу тебя одного?

Я пожал плечами.

Справа от меня стоял очень соблазнительный круглый столик с прозрачной столешницей и три плетеных кресла.

— Принеси что ли бутылочку вина…

— Не ко времени. Тебе сейчас лучше быть трезвым.

— Вот уж не ожидал объявления сухого закона от человека, который угощал нас каннабисом.

— Это было для дела.

— Да, я понял.

— Давай, сделаем чай. Только вместе.

Мы отступили на кухню и соорудили чай. К нему прилагался дежурный Эйлиосов мясной пирог, ждавший часа в холодильнике.

Вышли обратно и уселись в креслах.

— У вас ведь, кажется, никакие наркотики не запрещены? — спросил я.

— Если они не запрещены, это не значит, что мы это приветствуем. Просто, если у человека зависимость, его легче вытащить к психологу, если никакие санкции ему не грозят: ни, если кого-то угостил, ни если кому-то продал. А, если нет зависимости — это вообще не проблема. Главное, чтобы не сформировалась. Но, конечно, если ты, употребляя рекреационное вещество, нарушаешь права других, то это запрещено. Курить в общественных местах, например.

— То есть курить в общественных местах запрещено, а колоть героин у себя дома — нет?

— Теоретически — да. Но психологическая служба отловит и пригласит на беседу на тему: а оно тебе зачем, и нет ли у тебя депрессии, и понимаешь ли ты риски, и нет ли уже зависимости…

— В случае героина?

— Не только. Но чего-то серьезного.

Эта светская беседа под предполагаемыми дулами лазарников меня положительно забавляла.

— А Адама вы также охраняете?

— Конечно, он же тоже в опасности.

В этот вечер ничего не произошло, и на следующий день мы решили повторить.

И примерно в то же время. Все-таки вечера на Остиуме великолепны.

Кроме роскошных закатов мое затворничество скрашивали совместные обеды в гостиничном ресторане в компании Эли и двух его нимф. Каждый такой обед начинался с обряда проверки всей моей еды неким РЦСовским прибором, напоминавшим инфракрасный термометр. Эли лично водил им над моим обедом, пока тот удовлетворенно не пикал. Эли кивал и провозглашал:

— Можно.

Эта процедура казалась мне забавной, а опасность эфемерной. Ну, поймали одного убийцу, почему собственно должен быть еще?

— Есть оперативная информация, — солидно пояснил Эли.

— Анри, ты устал, — сказала золотая нимфа Лиз. — Ну потерпи еще немного.

— Это почти наверняка оно, — сказала Марго. — Пробирки уже не здесь, и даже не на Мистрали. Мы побоялись их оставлять на обитаемых планетах. Вывезли на Геттерн. Это пятая планета от нашего солнца, холодная и безжизненная, но там есть научная база. Пока эксперименты все подтверждают. Мы с Чонгом ручками с этим не работаем, но информация к нам поступает вся. Твой Ги — гений.

— Злой гений.

— Увы! — она вздохнула. — Но на благо это тоже можно применять. Например, прожигать туннели в объектах, вроде пояса аль-Суфи. Увеличит скорости межзвездных перелетов. Но пока не понятно, как это сделать безопасно.

Я к чему-то заикнулся о прекрасном вечере на балконе в компании Эли и тут же пожалел об этом.

Но это было не то, о чем я подумал.

— О, Господи! — взмахнула ресницами Лиз. — Вы что с ума сошли!

А Марго пригвоздила взглядом Эли так, что сразу стало ясно, кто у них глава семьи.

— Вас пристрелят, — заметила она. — Эли, ты понимаешь, что нарушаешь наши с Лиз права, ты не только себе принадлежишь!

— Мальчишки, — вздохнула Лиз.

— Это совершенно безопасно, — сказал Эли. — Там защитное поле.

— Это я решил, что надо расшатать ситуацию, — взял я вину на себя.

И Марго посмотрела на меня так, словно я уже член семьи. И в этом что-то такое было… В общем приятно, что и темноволосой нимфе я, кажется, не совсем безразличен.

— Я же не мог отпустить Анри одного, — оправдывался Эли.

— Это точно безопасно? — спросила Марго.

— Абсолютно! — сказал Эйлиас. — Бюро в курсе. Все небо мониторят.

— Ну, ладно, — вздохнула Марго, и я понял, что высочайшее разрешение получено.

Глава 25

В этот день закат был еще круче, чем накануне.

Розовые облака тянулись перьями и пухом от карминного солнца по оранжевому небу, переходящему в бирюзу и синеву ближе к зениту. И Арка сияла ярко-оранжевым, словно стеклянная или стальная.

Мы соорудили чай по какому-то особому местному рецепту, и розовым был даже пар над чаем. Пахло травами и фруктами.

Эли настоял, чтобы я сел ближе к балконной двери, которую оставили открытой. Он устроился напротив меня, и я понял, что ему страшно. И что страх его красит: еще бледнее кожа, еще контрастнее на ее фоне черные брови и карие глаза, и черные волосы над высоким лбом.

Я похоже многого не знаю про себя. Подслушав мои мысли, мой тюремный духовник отец Роже обязательно бы заметил, что я давно не был на исповеди. Да, ни разу после освобождения. Чем дальше отдалялась тюрьма, тем ближе мне было научное мировоззрение и идеология гедонистической свободы.

Сколько же Эли лет? Он явно младше меня и, когда не напускает на себя солидность сотрудника Бюро, выглядит совершенно, как юноша. Прекрасный юноша. Я давно заметил, что он красив. Но заметил, просто как факт. Ну, красив. Как китайская ваза. До сих пор сей факт не вызывал во мне никакого эмоционального отклика. Но сегодня что-то изменилось.

Я не поленился залезть в базу налогоплательщиков РЦС. Эли там был и не скрывал информацию. Он младше ровно на десять лет. Ему двадцать восемь.

Что я делал десять лет назад? Ну, собственно сидел в тюрьме. Это был, пожалуй, самый тяжелый период, когда мне дали отсрочку, и психологи насели на меня на полную катушку и мне запороли вены. Хотя, честно говоря, годом ранее, когда я был приговорен и ждал смерти, было еще хуже. Неужели я выглядел таким же мальчиком?

— Эли, давай поменяемся, — сказал я.

— Нет. Кто кого охраняет?

Солнце село, небо на западе стало багровым, бирюза спустилась ниже, а синева с востока поднялась, перекрыв зенит. Небо обрело прозрачность, как цветное стекло: коснись — зазвенит, и звезды вспыхнули, как серебряные мониста.

Никто в нас не стрелял, и мы с Эли немного успокоились и, наконец, принялись за пирог и простывший чай.

— Эли, что еще меняет Сад Гостеприимства?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Адам мне рассказывал, что многие наши ребята, которые решились пройти через Арку, потом радостно влились в большие РЦСовские семьи, хотя до того ни в чем таком не были замечены.

— А, ты об этом… Понимаешь, если твой гетеросексуализм или гомосексуализм есть следствие воспитания, традиций, детских травм, веры или идеологии — то, да, все снесет. Люди должны быть равными, и свобода выбора не должна быть ограничена полом. У нас же секс вообще не связан с размножением. Совсем! Ни пол, ни возраст не играют в этом никакой роли. Да и наличие партнера — тоже. В принципе ты можешь себя клонировать, а если есть не самые лучшие гены, заменить их на гены из базы или попросить у кого-нибудь кровь. Только психологи на это косо смотрят. Могут быть психологические проблемы, общественное же животное. Одиночество чревато депрессией. Посмотрят косо, но не имеют права запретить.

Секс — это для удовольствия и поддержания отношений, а семья для общения и детей. В большой семье детей воспитывать легче, если конечно ты хочешь передать им не только гены, но и мемы. К тому же можно скооперироваться так, чтобы помогать друг другу, и никому не надо было надолго отрываться от работы. Человек же несчастен без самореализации.

Но, если твой гетеросексуализм — следствие физиологии и анатомии — ничего не изменится. Сад физиологию не меняет.

— Насколько часто это физиология и анатомия?

— Нечасто, но бывает. Непредсказуемо.

— А зачем нужно лишать людей возможности к естественному размножению?

— Чтобы исклюить случайные рождения людей со случайными сочетаниями генов. Зачем, если можно создать оптимальные? Ну, и для свободы в сексе. Чтобы для женщины это было также безопасно, как для мужчины, независимо от пола партнера.

— А рожденные естественным путем, если это все же случилось, у вас как-то поражены в правах?

— Нет, если пройдут через Сад. Но у них меньше шансов на успех в нашем обществе. Просто объективно. Не оптимальный набор генов. Хотя бывают, конечно, исключния. Иногда просто везет.

Небо стало совсем синим, только на западе у самой земли осталась бирюзовая полоса. Подул прохладный ветер, воздух стал влажным и запах ночными цветами.

И я уже подумал, что нам пора уходить в номер.

Но Эли остановил меня.

— Мне передают, что что-то летит в нашем направлении.

Я напрягся, но сказал:

— Здесь все время что-то летает.

— Это отклонилось от обычных путей.

И тогда воздух за балконом заискрился, словно кто-то осветил прожектором капли росы.

Эли вскочил на ноги и бросился ко мне. Я тоже уже был на ногах. Он схватил меня за руку и утянул в распахнутую дверь. Впрочем, я бы и без него понял, что делать. Он захлопнул и запер дверь, и мы бросились под защиту глухой стены. Зато в трехстворчатом зеркале напротив нас разгорался огненный цветок с неровными лепестками: прозрачный в центре, затем голубой, лиловый, белый и, наконец, оранжевый по краям. Так горит спирт на поверхности воды или газовая горелка воздушного шара.

Я потянулся к пистолету.

— Не надо, — остановил Эли. — Их уже держат на прицеле.

Чудовищный цветок уже занял все зеркало: от пола до потолка. И тогда оконное стекло взорвалось и осыпалось осколками. Запахло горелым пластиком, и зеркало помутнело и начало испаряться.

И вдруг резко все кончилось.

— Сбили, — сказал Эли.

Он улыбнулся.

— Но, как всегда есть плохая новость.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Это дрон, — хмыкнул он. — Но мы найдем того, кто запускал. Уже восстановили траекторию.

Пожар тушить не пришлось. Пластик на окне был огнеупорный, так что как только его перестали поджаривать из гамма-лазера, потух сам. Но пахло отвратительно, и стекло перестало существовать.

— Переночуешь у нас, — не допускающим возражения тоном сказал Эли.

Мы вышли в коридор, и нас тут же встретили нимфы.

Марго повисла на Эли, а Лиз обняла меня, словно так и надо.

— Анри, я тебя умоляю, пойдем с нами на Мистраль, — сказала она.

Потом Марго обняла меня, а Лиз уткнулась носиком в грудь Эли.

Темной нимфы я немного побаивался и ждал упреков за то, что подверг опасности драгоценную жизнь господина Кэри. Мне казалось, что Марго в прошлом воплощении была нимфой какого-нибудь горного ущелья с крутыми обрывами, острыми скалами и бурной рекой внизу.

Но Марго сказала только:

— Слава Богу, оба живы!

Номер господ Кэри был трехкомнатным, так что ничего такого, на что я уж было понадеялся. Имелось в виду, что это были дружеские объятия. Им же на РЦС все равно, мужчина или женщина. Так что мне выделили комнату и постелили на диванчике. Окна выходили на противоположную сторону, что несколько успокаивало.

Но заснуть я не смог.

Утром я сказал Эли то, чего он так давно ждал.

— Я согласен уйти на Мистраль.

И он счастливо заулыбался.

Да, я, конечно, сдался. Но с кем было это сражение? Собственно, почему бы нет?

Сказал и завалился спать до вечера. Днем мне это почему-то удалось.

Когда я, наконец проснулся, Эли сообщил мне две новости. Во-первых, убийцу нашего идентифицировали, его генетический код восстановили, но он как в воду канул. В базе граждан РЦС его естественно не было. Либо махдиец, либо из РАТ. Хуже всего, что его не запомнила система космопорта.

— Ложная личность, скорее всего, — сказал он. — Значит, профессионал.

Вторая новость заключалась в том, что утром мы уходим на Мистраль.

— Во сколько? — спросил я.

— В четыре.

— Это не утро, это ночь, — заметил я и вздохнул.

— Самое безопасное время, — сказал Эли. — И будет красиво, не пожалеешь.

— Мне надо собраться.

И я вспомнил, что все вещи остались в старом номере без стекол и с испарившемся зеркалом. Возвращаться туда не хотелось.

— Мы все собрали в две коробки. Все шкафы осмотрели, ты уж извини. Не хотели тебя будить. Все в прихожей.

На полу у двери из номера действительно стояли две картонные коробки с моим скарбом. Мне осталось только переложить это в дорожную сумку.

— И пистолет упакуй, — сказал Эли. — Сейчас запрещено проходить через Сад с оружием.

— Но он же как на ладони!

— Он под защитой. Это самое безопасное место на Остиуме.

— Марго и Лиз с нами?

— Двумя часами позже. Думаю, так безопаснее. Багаж заберут в три. Так что пойдем налегке.

Я решил не ложиться. В три уехали сумки. Без пятнадцати четыре за нами прибыл гравиплан. Лета тут минут десять по максимуму.

Возле тройной арки Сада мы приземлились без пяти. До входа оставалось метра два, но Эли умолял поторопиться. Под центральной аркой — кованые ажурные ворота, которые я не заметил, когда мы провожали Вацлава. Слева и справа — такие же кованые калитки. И казалось: сад, как сад.

Левая калитка открылась, и человек в форме с эмблемой Бюро пустил нас внутрь.

— Обычно портал открывают в шесть, — пояснил Эли. — Но для нас сделали исключение.

И мы пошли по аллее вглубь сада.

Предутренние сумерки, под деревьями еще горят фонари, такие же резные как ворота, но не кованые, а из белого мрамора.

И аллея выложена белыми мраморными плитами.

Скорее всего, мрамор искуссвенный, натуральный не выдержит такого трафика, днем здесь полно народу. Но впечатление полное.

Впереди мраморные ступени, очень широкие, но всего три, и мраморная балюстрада. И таких коротких лесенок еще около десятка. И впереди, еще в ночной подсветке, царит Арка, совсем близко, чтобы увидеть ее свод, надо запрокинуть голову.

Мы поднимаемся к ней.

Фонари подсвечивают кусты роз и лилии выше человеческого роста и выхватывают из тьмы пышные лиловые кисти цветов какого-то кустарника. Похоже на глицинию, но ярче, похоже на гортензию, но великолепный аромат, растворенный в утренней свежести.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эли.

— Отлично! А что?

Действительно отлично, хотя мы поднимаемся вверх, так что последние месяцы сидячего образа жизни вполне могли сказаться. Но я даже не запыхался: дышалось легко и свободно.

— Та-ак… — протянул Эли. — Ты кольцо не снимал?

Я посмотрел на руку. Кольцо было на месте.

— Нет, как видишь. А что не так?

— Все совершенно так. Более, чем.

Небо на востоке начало светлеть и, наконец, окрасилось розовым. Запели птицы.

Мы все шли вверх. Впереди у дороги появилась беседка, такая же мраморная и кружевная, как все здесь. По-моему, именно эта беседка была в ролике с Валериси, который мне показывал Адам. Очень похожа. Хотя там арка была расположена иначе, и было видно море.

Арка была уже почти над нами, и ее свод на самом верху загорелся медом и янтарем.

— Не устал? — спросил Эли и кивнул в сторону беседки.

— Нисколько. Но оттуда, наверное, красивый вид.

Мы зашли внутрь, и Эли тяжело опустился на мраморную скамью. Отвернулся, положил руки на балюстраду и голову на руки.

— Полгода на Дервише даром не проходят, — вздохнул он. — Несвобода, казни, кровь. Приходилось смотреть. Иногда хотелось смотреть, если уж быть честным перед самим собой. И не всех удалось спасти. Здесь очень хорошо понимаешь, что ты должен сделать и чего не смог. Сейчас пройдет. Давно так не было.

— Биопрограммеры работают? — спросил я.

— Конечно. От самого входа.

— А я еще стою на ногах.

— Ты не стоишь, ты бегаешь.

— Нет, Эли! Я летаю! У вас великолепный сад, спасибо, что вытащил.

Вид из беседки и правда был замечательный. Ворота остались далеко позади, а перед ними — море листвы и цветов в серебристой росе, а за ними раскинулась Рэнд в розовой рассветной дымке. Я полюбовался на это чудо, опершись на белую колонну беседки и сел рядом с Эли.

— Наверное, мне уже нечего корректировать, — предположил я. — Должен же быть предел.

— Есть не сомневайся. Просто система не находит никакой особенной грязи. Пока.

— Ну, буду падать в обморок, ты меня подхватишь, — сказал я. — Ты как?

— Уже почти нормально. Еще минут десять.

Наконец, Эли встал, и мы пошли дальше.

Арка стояла над самой вершиной, уже вся оранжевая в лучах рассвета. Мы прошли под ней, перевалили через холм, и тогда перед нами открылся новый прекрасный вид. Перед нами уступами спускался сад, а вдали сияло море. Мы были на полуострове. А у самого берега возвышались еще несколько арок. Я посчитал: двенадцать. И, кажется, не меньше той, через которую мы уже прошли.

Здесь тоже была беседка. Вот это точно та самая.

— Откуда здесь море, Эли?

— Мы на Острове Ворот.

— На острове?

— Мы прошли через первый портал. Остиум в десятке световых лет отсюда. Мы на планете Нодус.

— Там внизу двенадцать арок по числу планет в РЦС?

— Конечно. Наша первая справа от центра. На Мистраль. Пойдем!

Мы спустились к аркам без приключений. Они были столь же огромны, что и первая, и, на самом деле, расположены довольно далеко друг от друга. Где-то на полпути нас ждала развилка: двенадцать дорожек с мраморными стелами с изображениями и названиями планет. Да, наша: первая справа. Идти оставалось меньше километра.

Мы прошли под аркой на Мистраль и попали в полдень. Солнце стояло в зените. Было жарко. И сад приобрел более южный колорит: появились пышно цветущие красным, синим, белым и фиолетовым кусты, похожие на олеандры и вытянулись вверх свечи совершенно явных кипарисов.

За аркой сад растянулся еще на полкилометра, но примерно через полчаса мы вышли в город, который, впрочем, мало отличался от сада: здоровые особняки в зарослях деревьев и цветов.

— Это Габриэла? — спросил я.

Что Габриэла — столица Мистрали и родной город Эли я уже знал.

— Нет. Габриэла в ста пятидесяти километрах. Это Остиум-Мистраль.

И вот я прошел через тот самый Сад, но не почувствовал в себе радикальной перемены.

— Вот ты и гражданин РЦС, — улыбнулся Эли. — Поздравляю!

Я еще не осознал, насколько стоит с этим поздравлять.

— Ты спрашивал о скорости наших кораблей, — напомнил Эли. — До ноль девяносто пяти от скорости света. Военные катера.

— Ни хрена себе!

Эли хмыкнул.

— Что ты там еще спрашивал?

— О судьбе корабля РАТ, который захватили ваши линкоры.

— Это сверхмощные биопрограммеры плюс силовое поле. Живы твои друзья. Им делают коррекцию на Остиуме.

— Не добровольную.

— Ну, что поделаешь! Не можем же мы им позволить обстреливать наши пассажирские лайнеры. Захотят пройти через Сад — будем только рады.

— На Остиуме есть Психологический Центр?

— Зачем? На Остиуме есть Сад.

— А если что-то серьезное? Если восстановление личности, как тому махдийцу? Сада хватит?

— Сада хватит для того, чтобы сделать человека не опасным. Потом можно жить дома или в гостинице и гулять в Саду со своим психологом.

— На Мистрали также?

— Да, примерно. Но что-то серьезное у нас экзотика, так что одной прогулки обычно хватает.

— А, если человек не хочет?

— Есть психологическая служба. Есть полиция, если уж человек совсем не адекватен. У нас мало полицейских, но, ты знаешь, существуют.

— Эли, а Адам остался на Остиуме?

— Пока да. Но не думаю, что его будут пытаться убить. Гнались за тобой.

Мы получили багаж, взяли на ближайшей стоянке гравиплан и поднялись в воздух. Внизу лежали квадраты полей и лугов, и острова лесов, вдали синела горная цепь.

— Анри, мне только что скинули информацию от Бюро. Мы нашли твоего убийцу.

— И кто он?

— Он мертв. Но мы установим личность. Он пытался пройти через Сад.

— Его убили ваши люди?

— Нет. Он вошел в Сад, как только открыли портал, в районе шести утра, и ему почти сразу стало плохо. Несколько человек тут же бросились на помощь, усадили на скамью, послали за врачом и местным психологом. Там были Марго и Лиз. Лиз, конечно, сказала, что она тоже психолог и подошла совсем близко.

Я отчаянно посмотрел на него.

Глава 26

— Все в порядке, Анри, — быстро сказал он. — Все живы. Ну, кроме этой сволочи!

Я поразился столь немилосердному эпитету. На РЦС считается, что преступник — это больной человек, которого надо лечить, а не ненавидеть. Конечно, и на Тессе и Кратосе — это во многом так, по крайней мере, в среде психологов, но на РЦС доведено до логического конца.

Главное, выловить болезнь до появления таких неприятных и несвойственных человеку симптомов, вроде желания что-нибудь украсть, или не дай Бог, кого-то убить, и вовремя подкорректировать, и будет все совершенно отлично.

— Его убил Сад? — спросил я.

— Ну, что ты! Убить человека можно в одном единственном случае: если он конкретно сейчас собирается убить другого человека и его невозможно остановить никак иначе. Искусственный интеллект Сада об этом знает, наши же психологи программу писали.

Было так. У убийцы была система вроде мини-арбалета, спрятанная в манжете накидки. Он был одет, как гражданин РЦС, ну, знаешь наши широкие манжеты. Он увидел мою жену и решил, что она тоже неплохая цель. В манжете была спрятана отравленная игла. Все устройство пластиковое, игла деревянная, яды входная арка Сада не детектирует — ловит одни железки. И иглу не нашли.

Он начал поднимать руку, чтобы выстрелить в Лиз в упор, и система его отключила. Но, прежде, чем потерять сознание, он успел активировать спусковое устройство: игла вылетела, но попала ему в ногу. Не спасли.

— Он не мог притвориться, что ему плохо?

— Вряд ли. Ведь основной целью был ты. Видимо, подумал, что умирает, и решил выполнить хоть часть задания: навредить мне, — Эли вздохнул. — Я — дурак, надо было идти всем вместе.

— Неважно, — сказал я. — Все обошлось.

Новость уже появилась в топе. «Смерть в Саду Гостеприимства», — гласили заголовки. А через полчаса Дик Моррис уже слабо отбрехивался от журналистов на тему: «Почему это у нас можно пронести яд в Сад, и за что мы вам деньги платим?»

Габриэла оказалась таким же малоэтажным полупоселком, что и Остиум-Мистраль, только совершенно огромным. Она раскинулась по берегам озера у подножия гор. И цена на недвижимость определялась не расстоянием до центра, а расстоянием до озера, и была ему обратно пропорциональна. Особняк Кэри располагался не прямо на берегу, но пешком дойти можно, что свидетельствовало о принадлежности семьи к среднему классу.

Центра у столицы и вовсе не было, по крайней мере, я не нашел, точнее, у нее было много центров, но небоскребов габриэльцы не строили: даже офисы и промышленные предприятия были не выше пяти этажей и разбросаны по всему городу с небольшим увеличением плотности в сторону гор.

Договоры в основном заключались дистанционно, подписывались тоже, так что офисы были не особенно нужны: ну, на любителя. Предприятия, как правило, имели одного или несколько владельцев, которые на них и работали дизайнерами и инженерами: все остальное от штамповки и сборки до бухгалтерии было запрограммировано и механизировано.

И так же было устроено сельское хозяйство: фермер мог неделями не появляться на своих полях, ибо поля прекрасно справлялись без него, а он обсуждал с генетиками новые сорта яблок и пшеницы. Генетики, между прочим, не работали на его ферме, а были владельцами своей генетической фирмы, и он нанимал фирму скопом. Она, впрочем, могла состоять из одного человека.

— Аутсорсинг — выгоднее найма, — вдалбливал мне Эли азы экономики.

Можно было и совсем без сельского хозяйства. Заказываешь в магазине протеиновый брикет, и местный кузинер прямо на кухне за минуты превращает его во вполне приличное жаркое. Стоит копейки, но считается неприличным для среднего класса. Протеиновые брикеты — это для бедных студентов.

— Не ешь всякую гадость, Анри, — распекала меня Лиз. — Еле Эйлиаса отучили.

— Я только попробовать, — оправдывался я.

Так называемая «натуральная еда» была в пять раз дороже, но местное население считало, что в ней сохраняются некие особые ароматы с гор и платило, как милое. Хотя я, хоть вы меня убейте, не чувствовал разницы.

Мне выделили здоровую комнату с эркером и полукруглым балконом, выход на который был непосредственно из эркера. Первую неделю я страдал некоторой балконофобией, но Эли убедил меня, что по оперативным данным, все мои убийцы обезврежены, и я вернулся к вечерним балконным чаепитиям.

Под балконом располагался, понятно, сад, так что до калитки на улицу было еще метров двадцать. Там у забора была наша личная парковка наших личных гравипланов. Их было, собственно два: красный Марго и синий Эли. У Лиз в психологической службе было всего два присутственных дня в неделю, так что она брала любой свободный. А он почему-то всегда был. Я тоже брал любой в основном в выходные, чтобы не разучиться летать.

Я совершенно спокойно мог купить себе отдельный, но на кой?

Эркер в моей комнате был застеклен с пола до потолка и украшен наверху удивительной красоты витражами. Так что я чувствовал себя, как в церкви. Правда, тематика витражей была в основном растительной и пейзажной. Витражи производила фабрика некой Клодель Ли, у которой работали еще две художницы.

— Вон там, на горе, ее дворец, — махнула рукой Лиз куда-то вдаль. — Правда она там больше не живет, отдала под музей витражей. Там не только ее, но и полная коллекция копий всех исторических: от Нотр-дам де Пари до Кельнских. Сходи, не пожалеешь. А сама она к фабрике переехала, — и Лиз указала рукой куда-то на восток. — К местной фабрике, у нее еще по филиалу на каждой планете, она им эскизы посылает. А родители хотели видеть инженером. У нее и генетический код такой. Но оказалась художником, хотя что бы она сделала без инженерных генов?

Странным сочетаниям местных имен я уже не удивлялся. Ну, «Клодель Ли». Бывает и страннее: какой-нибудь «Николай Такамацу». РЦС — не национальная общность, а идеологическая.

Фонд переселенцев подарил мне дом. Он был даже больше моего дома в Лагранже, хотя по местным меркам очень маленький. Но, как говориться, дареному коню… Я уже собрался переезжать, но господа Кэри посмотрели на меня такими несчастными тремя парами глаз, что я сжалился.

— Сдашь, — сказал Эли. — Всегда есть люди, которые хотят жить в столице, но не имеют здесь недвижимости.

— А я имею права его сдавать, он же от фонда?

— Конечно, — удивился Эли. — Тебе же его подарили: как использовать — твое дело.

И я его сдал, хотя совершенно не понимал, на кой мне еще деньги. Мне уже капал базовый доход, как гражданину РЦС, и премия лежала почти не тронутая, и деньги за «Историю Тессы» я перевел на Мистраль.

Но я вспомнил о долгах по искам и понял, зачем деньги. Платить по ним было все равно жутко больно, обломно и обидно, хоть деньги и не были нужны. Но я тяжко вздохнул и перевел очередную порцию: пятьдесят процентов доходов.

Многие из моих кредиторов умерли от Т-синдрома во время эпидемии, но на сумме долга это никак не отразилось. Их иски еще до этого были оплачены из госбюджета, я был должен уже не им, а Кратосу. Ну, да! Государству легче вытрясти деньги из должника, чем одному должнику из другого. И я заплатил Кратосу.

Кроме садов и озера Габриэла была славна университетами. Их было штук сто: Университет Кейнса, Университет Фридмана, Университет Эйнштейна, Мистральский Университет. Я не сразу понял, что Мистральский Университет и Республиканский Университет Мистрали — это два разных университета, и Габриэльский Университет и Республиканский Университет Габриэли — тоже.

— У нас всего пять университетов, — говорил Эли. — Остальные так, колледжи.

Эли гордился тем, что окончился Мистральский Университет, который в пятерку входит, причем солидный факультет — матфак, а не какую-нибудь политологию. А потом уже эту их Высшую школу Бюро, куда берут только после университета.

Каждый университет считал солидным и правильным иметь выход к озеру, так что берег почти наполовину состоял из университетских парков, которые, впрочем, были общедоступны.

— Если хочешь поучиться — для тебя точно будет бесплатно, — замечал Эли.

Да, конечно, Бог троицу любит. Может, и окончил бы что-нибудь с третьей попытки, но настроя как-то не было, у меня были другие планы.

Объяснение с Эйлиасом состоялось дней через десять после того, как они уговорили остаться у них. Я ждал его, все-таки я не настолько туп, чтобы совсем ничего не видеть.

Был вечер. Первый час после заката.

— Анри, можно с тобой поговорить наедине? — попросил Эли таким заговорщическим тоном, что можно было не продолжать.

Но мы вышли на мой полукруглый балкон и соорудили традиционный чай.

Из нашего сада доносился аромат роз, а на заборе зажглись разноцветные фонарики. Розы были в ведении Лиз, а фонарики — Марго. Эли распоряжался съедобной частью сада.

Например, вон там по забору вьется пышнейшая зеленая лиана, вся усыпанная желтыми цветками — это фирменные Эйлисовы хрустящие огурчики. А осенью он обещал поставить сидр, ибо яблок тоже видимо-невидимо и девать некуда, потому что у соседей не меньше.

Я возразил, что тоже знаю рецепт сидра, и можно поставить сидр по моему рецепту. «Ладно, здесь на две бочки хватит, — примирительно сказал Эли. — А еще можно черри поставить». Да, вишни тоже занимали целый угол сада и обещали неслабый урожай.

Бочки для сидра мы с Эли заранее поделили, а вот главный вопрос отношений до сих пор не был решен.

Эли сел напротив меня.

Ему было страшно. Не так конечно, как тогда, когда мы ждали, что в нас будут стрелять, по-другому.

Он обжигаясь пил чай мелкими глотками и молчал, опустив глаза.

— Эли, ты хотел мне что-то сказать? — спросил я.

— Да.

— Я не ем красивых юношей.

— Мне почти тридцать.

— Двадцать восемь. А выглядишь максимум на двадцать пять. И я благодарен тебе за все. Не бойся!

— Я люблю тебя, — одними губами прошептал он.

— Я знаю, — кивнул я.

— Спасибо, что не гонишь.

— Это не причина, чтобы гнать.

— Я же знаю, что у тебя были только женщины…

— Оперативная информация?

— Да какая оперативная информация! — он махнул рукой. — Про тебя все в открытых источниках.

— Знаешь, чувствую себя странно: мне в первый раз объясняются в любви. До сих пор это всегда делал я.

— Понимаю, — вздохнул он и покрутил в руках чашку с дымящемся чаем.

— А как к этому отнесутся Марго и Лиз?

— Ты им тоже очень нравишься.

— Они что в курсе?

— Конечно. Любовь невозможно скрыть.

— Гм… Я, конечно, всегда был гетеросексуалом. И у меня были только женщины. Но я не такой упертый и всегда был авантюристом и экспериментатором. В общем, мне интересно попробовать.

— Да? — Эли просиял.

— Но не гарантирую, что не сбегу где-то на середине.

Я не сбежал.

Нимфы к Эли прилагались. Точнее Эли был авангардом семьи Кэри, а Марго и Лиз — основными силами. Я быстро освоился и вскоре уже занимался сексом такими способами, в таких сочетаниях и в таком составе участников, что моего духовника отца Роже удар бы хватил от десятой части.

А чо? Мы любим друг друга. Вчетвером? А чо? Кто от этого страдает? Чьи права мы нарушаем? Я все больше и больше проникался правовыми понятиями РЦС.

Потом Марго весело излагала мне историю семейного заговора по соблазнению меня. Собственно, составлен он был еще на Дервише. Сначала Марго поставили в известность дистанционно, потом она оценила объект живьем и высочайше одобрила. Сначала в качестве ударной силы хотели использовать Лиз, поскольку она немного похожа на мою первую жену и должна мне понравится.

Но Лиз заметила, что я не проявляю к ней особого интереса, и, возможно, дело в том, что я как католик считаю, что нечестно отбивать жену у человека, который освободил из плена, чем попала в точку на сто процентов. «Ну, да, — прокомментировал жену Эли. — Он же ничего не понимает. Он же не из РЦС».

И тогда стало понятно, что объясняться придется Эли. Он боялся ужасно и медлил до последнего. «Все мужики трусы, — прокомментировала Марго. — Ну, за редким исключением».

— Ты на нас не обиделся? — спросила Марго.

— На что обижаться? На любовь?

У любви на четверых обнаружилась еще одна любопытная особенность. Я объяснял это проснувшимся, но неудовлетворенным материнским инстинктом обеих нимф. Роль маленьких мальчиков играли мы с Эйлиасом. Ну, что нужно ребенку? Одеть, накормить, выгулять и уложить спать. Причем с Эли нимфы уже наигрались, а я был новеньким.

Моя нескучная биография при этом в расчет не принималась. Я же поднял восстание, проиграл, был приговорен к смерти, отсидел червонец, командовал космическим флотом, жил в ссылке — и вот теперь опасался, что разучусь не только жарить себе яичницу, но и застегивать пуговицы на манжетах.

Положительно, материнский инстинкт надо было обеспечить каким-нибудь более подходящим объектом. Тем более, что на РЦС как раз где-то после тридцати считается правильным обзаводиться детьми.

Три часа пополудни. В Габриэле жарко. Климат примерно субтропический. Ну, может быть, чуть-чуть попрохладнее. «У нас и снег бывает, — рассказывала мне Лиз. — Но недолго, пару недель. А в горах можно даже на лыжах кататься».

Я валяюсь в одних плавках в гамаке под яблонями и сочиняю новую книгу. «РЦС: нравы и обычаи», — диктую кольцу. Стираю. Нет, не так. «РЦС: культура и цивилизация». Начинаю составлять план. «Политическое устройство, экономика, образование…» Для последней главы хорошо бы, конечно, поучиться в каком-нибудь местном университете, ну, хоть полгода. Отмечаю для себя.

«Семейные обычаи». Нет, не так. Семейные обычаи, конечно, но лучше: «Сексуальные привычки». Это будет гвоздь программы.

Слышу скрип со стороны ворот. Ну, конечно! Эли опять забыл закрыть калитку. Поднимаюсь, иду закрывать. Это шалопайство, пожалуй, единственная черта, которая меня в нем раздражает. Мне всегда казалось, что сотрудник спецслужб должен быть более дисциплинированным.

Никому, конечно, в голову не придет ворваться в чужой сад, но собака может зайти или лиса, которых здесь, как собак, — тоже неприятно.

Но не уходить же из семьи оттого, что кто-то забывает закрывать двери, особенно, если все остальное — супер.

Впрочем, Эли говорит, что подустал от Бюро и хочет уйти на дипломатическую службу. Ибо звали. Тем более, что он теперь публичная личность, а с такой славой уже никакой работы в поле — только в столице сидеть. А в столице сидеть скучно.

Эли, думаю, больше подойдет, он обаятельный. Только дипломат — это же разъезды. Что опять не вместе? Ну, нет! Надо его как-то отговорить.

Закрываю калитку, оборачиваюсь. Лиз кричит мне из окна.

— Анри, иди кушать! Твой любимый рыбный супчик.

Рыбный супчик здесь варят из домашнего лосося, которого разводят в озере в отдельном загончике. На мой взгляд, жирновато, но, впрочем, с пряностями — ничего.

Иду на запах супчика, поднимаюсь к Лиз на второй этаж.

Будни, а значит, мы одни: Эли на службе, Марго — в университете.

Сажусь за стол у окна в сад, напротив Лиз, нежно беру ее руку.

— У меня пациент через полчаса, — извиняющимся тоном говорит она. — Давай вечером.

Лиз я прозвал «золотой бабочкой», а она оказалась настоящей золушкой: вкалывает больше нас всех, у нее с утра до вечера пациенты. К счастью, у них отдельный вход, и они проходят через другую часть сада, и не беспокоят меня в моем гамаке.

Зашибает «золотая бабочка» примерно, как я, учитывая «Историю Тессы», премию от Бюро, сдачу дома в аренду и пособие от Фонда переселенцев, которое мне тоже зачем-то платят. Ну, да, новый гражданин.

А базовый доход мы получаем все.

После обеда возвращаюсь в свой гамак и продолжаю размышлять над книгой.

Мне падает ссылка от Эйлиаса: «Анри посмотри».

Ссылка приводит на сайт физического факультета Университета Кейнса. Я уже видел нечто похожее. В черном небе, затмевая звезды, взрывается астероид. Трижды: один взрыв, сразу за ним — второй, а потом самый мощный — третий.

«Наши ученые из лаборатории на Геттерн смогли активировать вещество РАТ, — говорит комментатор. — Для эксперимента был выбран небольшой астероид в двух миллионах километрах от Геттерн…»

Я смотрю ролик, и вдруг совершенно четко понимаю, что не мне ставить сидр с Эли, не мне есть супчики Лиз и, валяясь в гамаке, сочинять книги, не мне обсуждать отношения с Марго и вяло препираться с ней за власть в семье, пока ночь не помирит нас, и не мне воспитывать с ними детей, потому что каким-то вселенским законом это запрещено. Потому что прошлое настигнет меня везде и заставит с ним разбираться, как бы далеко я не сбежал.

Не мне быть счастливым…

Глава 27

«Артур, здравствуй!

Я обещал приехать на твою свадьбу, но с тех пор многое изменилось. У меня появилась семья. Но это очень странная семья для Кратоса. Боюсь, меня могут не понять, а оставить дорогих мне людей на РЦС и никого не взять с собой было бы нечестно. Это две прекрасные женщины и мужчина: Марго, Лиз и Эйлиас. Да, это то, что ты подумал.

Боюсь, что мое присутствие на твоей свадьбе поставит императора в сложное положение, даже, если я буду один, и никто не заинтересуется особенностями моей новой семьи. Я уверен, что Леонид Аркадьевич не горит желанием возвращать меня на Сосновый, но есть приговор Народного Собрания, который он обязан исполнить. Он уже заменил Чистое на Сосновый, но вряд ли пойдет на большее.

Увы! Возвращение в РЦ не входит в мои планы. Добровольно я туда не поеду. Увезти насильно меня не смогут, потому что я гражданин РЦС. Если где-либо творят насилие над гражданином РЦС — флот РЦС появляется на орбите. Не думаю, что это порадует императора. Что бы я о нем ни говорил, подставить его не хотел бы ни в коем случае.

Надеюсь, что ты поймешь меня и не обидишься.

Что тебе подарить на свадьбу? У нас делают очень приличные кольца связи — рекомендую. Могу купить тебе и Марине. Но это мелочь. Что еще? В желаниях себя не ограничивай. Не думаю, что я чего-то не смогу исполнить.

Зато у меня есть предложение. Что вы с Мариной думаете о том, чтобы приехать на мою свадьбу? Кстати, можете поучиться в одном из наших университетов. Вроде были такие планы? Как мой сын ты имеешь право на бесплатное обучение в любом учебном заведении Мистрали. Для Марины, думаю, тоже сделают любезность как для дочки императора Кратоса — это же такая реклама для университета!

Что ты об этом думаешь?»

Близилась осень. Яблоки выросли величиной с кулак, порозовели и начали периодически падать в траву, так что мой гамак перестал быть безопасным местом для работы.

Мы с Эли выбрали три бочки: одну под черри и две — под сидр. Бочки собственно производил местный предприниматель, коих на его сайте было сто видов из разного дерева по разной технологии и для разных напитков. Точнее, как здесь водится, бочки сами себя производили, а хозяин только придумывал виды и сорта.

Меня сводили на витражное производство госпожи Ли, объявив, что я знаменитый Анри Вальдо и пишу книгу про РЦС. Клодель приняла меня с распростертыми объятиями, провела по всем цехам, накидала бесплатно эскизов и фотографий, видимо, сочтя потенциальным рекламным агентом. Для производства человека не требовалось: все работало само, вплоть до отгрузки.

На сайте с бочками я обратил внимание на большой выбор оборудования для изготовления, чего покрепче.

— Может, кальвадос сделаем? — предложил я Эли.

— Не-а, по боку! Классный кальвадос у О-Шеннонов. Нальют, сколько захотим, устанем отбиваться. При этом сидр у них полное дерьмо.

О-Шенноны — это наши соседи справа. Я усомнился в том, что из дерьмового сидра может получаться хороший кальвадос, но согласился проверить экспериментально. Здесь принято по осени ходить друг к другу в гости и угощаться напитками собственного производства.

На днях мы ходили в Институт Генетики. Собственно, инициаторами были Лиз и Эли. Мы с Марго тоже не протестовали, хотя больше плыли по течению. Насчет пола ребенка голоса разделились, причем в другом сочетании. Мы с Лиз были за девочку, а Марго с Эли — за мальчика.

— Ну, что вы спорите! — сказала генетик на приеме. — Это что последний ваш ребенок?

Тогда мне уступили, чтобы уважить гостя, и сошлись на девочке. Ну, парень-то у меня уже есть.

Кэт Бенсон сестра Эли Ника рекомендовала как лучшего генетика института, так что мы сразу отвалили ей немаленькую сумму, и столько же художнице, которая должна была проследить, чтобы ребенок с выбранным сочетанием генов выглядел, как прекрасный эльф.

Девочку решили сделать блондинкой, но не просто белобрысой, как я, а золотоволосой, как Лиз. Ей передали математические способности Эли и Марго, эмоциональный интеллект Лиз и мои аналитику, отвагу и лидерские качества. Так что от меня ей досталось целых тридцать процентов генетического материала, хотя плясали от двадцати пяти на брата.

Кэт заметила, что такое сочетание больше всего подойдет для капитана военного космического крейсера.

— Может быть все-таки мальчика? — предложил Эли.

— Это почему женщина не может быть капитаном крейсера? — возмутилась Марго. — Эта ваша хваленая игрек-хромосома — просто икс без палочки.

— Сама выберет, — сказала Кэт. — Жизнь полна неожиданностей.

После генетика мы сдали кровь, и нам осталось только ждать. Процесс можно было ускорить до трех месяцев, но мы решили не торопиться и остановились на шести.

В РЦС культ детей, причем они бегают везде и делают совершенно все, что хотят, никаких запретов для них не существует. При этом их любят до умопомрачения. Ну, да! Если ты еще на этапе проектирования вывалил за ребенка, как за новый гравиплан — будешь относиться, как к драгоценности.

Одна загадка, как из этих мелких бандитов потом получаются законопослушные и ответственные добрые граждане РЦС. В каком возрасте происходит эта удивительная метаморфоза? В Саду не иначе, когда их впервые гоняют через него в двенадцать лет.

Был вечер, начал накрапывать мелкий дождь, так что я вернулся в дом и сел в кресло у эркерного окна в своей комнате. На заборе и в саду уже зажглись разноцветные фонарики, послышался шелест листвы под каплями и легким ветром и стук очередного упавшего яблока. Да, верно говорит Эли, пора, конечно, собирать.

Вдохновения не было, да и с утра я написал уже достаточно. Так что я залез в новости.

Новости на Мистрали скучны: преступности почти нет, войны совсем нет, политика сводится к бухгалтерии, а каждый несчастный случай — леденящее душу событие вселенской важности. Так что одни фестивали, выставки, музеи, университеты и прочие новости культуры и науки. Я с отчаянья залез на сайт «Осеннего фестиваля сидра и кальвадоса», но тут вверху страницы багрово высветилась «молния»: «Лидер РАТ Ги Дюваль потребовал независимости Тессы».

Меня как-то кольнуло то, что Ги Дюваль — лидер РАТ, но по ссылке я прошел.

«Господин Дюваль утверждает, что на Кратос доставлена пробирка с его взрывчатым веществом, тем самым, которое уже окрестили „деглюон“. Если в течение трех суток с орбиты Тессы не будет уведен флот Кратоса, и Тесса не объявит о независимости, деглюон будет активирован. Если условия ультиматума будут приняты, господин Дюваль передаст императору Кратоса координаты места, где спрятано вещество».

Сердце упало куда-то вниз, и в груди образовалась пропасть. Как странно! Запаздывание дальней связи между Кратосом и РЦС около часа, значит, час назад все уже случилось, а я еще валялся в гамаке, прятался от дождя, читал про фестиваль сидра, и был почти счастлив.

«Артур, что у вас происходит? — написал я. — Все живы?»

Когда часа через два придет ответ, ситуация опять изменится.

«Анри, ты уже знаешь?» — пришло письмо от Эли, он был в Бюро.

«Знаю. Мне надо на Кратос».

«За трое суток ты не успеешь туда долететь. Хазаровский разумный человек. Думаю, он сможет правильно выстроить приоритеты».

«Что мы можем сделать?»

«Я сейчас вылетаю домой. Марго уже в пути».

В дверь постучали. Лиз.

— Анри, пойдем чаю попьем.

Она взяла меня за руку и отвела на кухню.

Мне было так дерьмово, что я едва смог сесть.

А ведь моя мечта исполнялась. Моя главная мечта двадцатилетней давности — мечта о свободе Тессы. «Ну, что же ты не рад?» — спросил я себя. Не так, о Боже! Не ценой жизни моего сына!

Вскоре на кухне собралась вся семья: сначала вернулась Марго, потом Эли.

Мы водрузили над столом виртуальный экран: новости шли без перерыва.

Пришел ответ от Артура: «Мы живы. Леонид Аркадьевич уговаривал нас покинуть Кратос. Я отказался, а Марина отказалась лететь без меня. Он тоже остается. Смог выпроводить только Ирину Николаевну с младшими».

«Какого хрена ты отказался!» — написал я, и понял, что поступил бы также.

— Что ваши собираются делать? — спросил я Эли.

— Наши, Анри. Ты, вроде гражданин РЦС.

— Я имею в виду Бюро.

— Принципиальные решения принимает президент, но выбор у него не велик…

Как по заказу, в новостях объявили о выступлении президента РЦС.

— Потише, давайте Рича послушаем, — сказала Марго.

Президента РЦС Ричарда Дина я уже видел во время событий на Дервише. Он был все также красив фирменной РЦСовской красотой, только в волосах, по-моему, прибавилось седины.

— Мы предоставим Кратосу помощь, если она понадобиться, но только, если император отпустит Тессу. Ничего и никого не должно удерживать насильно: ни человека, ни народ, ни страну, ни планету.

— В чем же тогда помощь? — спросил я Эли.

— Например, в поиске деглюона на Кратосе, — ответила за него Марго.

Я хмыкнул.

— Ищи иголку в стоге сена!

— Это не так уж невозможно, — сказала Марго. — У этого вещества уникальный спектр. Если Хазаровский отпустит Тессу — поделимся информацией.

— А без этого? — спросил я.

— Он вынужден будет их отпустить, у него просто нет выхода, — сказал Эли.

Я вздохнул.

— К тому же деглюон ведь кто-то завез на Кратос, — предположил Эйлиас. — А, значит, можно поискать следы вещества в космопортах и попытаться понять, куда потом отправился диверсант.

— Если Хазаровский отпустит Тессу сейчас, Ги захватит там власть, — сказал я. — Я не хотел бы для Тессы власти Ги. У него все задатки тирана.

— Те, кто совершает перевороты, не всегда властвуют после них, — заметил Эли. — Посмотрим.

День второй после объявления ультиматума. Хазаровский молчит. В космопортах Кратоса давка. Народ пытается эвакуироваться, кто, куда. Император отправляет армию поддерживать порядок.

Беженцев примет Дарт и обещает принять Остиум.

«Вы бы полегче с соплами кораблей, — издевается в очередном ролике Ги. — Что, если антиглююн под стартовой площадкой?»

Помогает. По-моему, Леониду Аркадьевичу надо сказать Ги большое спасибо: поток беженцев быстро спадает. Хотя я практически уверен, что это блеф.

«Леонид Аркадьевич просит тебя охарактеризовать Ги, — пишет Артур. — Некоторые советники пытаются убедить его, что никакого деглюона на Кратосе нет».

«Я знаю Ги Дюваля двадцать лет, — отвечаю я. — Он крайне жесток, очень умен, но прямолинеен. Про сопла кораблей — самый сложный блеф, на который он способен. Про деглюон на Кратосе он не будет блефовать. Это самый отмороженный из моих полевых командиров. Он расстреливал без суда тогда, и он делает это сейчас. Хазаровский смотрел ролик, где Ги расстреливает тех шалопаев, что не смогли помешать моему побегу? Пусть посмотрит, если еще не смотрел.

Кто ему советует не уводить флот? Букалов? Он слишком хорош для того, чтобы представить себе, что ради каких-то сомнительных целей можно уничтожить планету. Базу повстанцев — да, наслышан. Но не планету! Пусть император Даурова слушает. Георгий Петрович не испытывает иллюзий относительно человечества, и это сейчас очень кстати.

Пусть уводит флот.

Я понимаю, что мои слова можно объяснить давней мечтой о независимости Тессы, которая сейчас, как никогда, близка к осуществлению. Но я не об этом думаю. У меня на Кратосе ты. У него — дочь. Так что он должен очень хорошо понимать мои чувства.

Я держал в руках эти пробирки, Артур! Они размером с мизинец. Их можно пронести, куда угодно, и никто ничего не заметит. Я их хоть в СБК пронесу!

Нет ни одной причины делать вид, что они на Кратосе, вместо того, чтобы действительно зарыть их где-нибудь в горах.

Угроза реальна! И Ги — тот человек, который способен ее исполнить».

День третий. Хазаровский уводит флот. Огромные корабли занимают весь экран и поворачивают медленно и величаво, как киты.

Мы всей семьей на кухне перед экраном. Никто на службу не пошел. Эли поддерживает связь с Бюро дистанционно, Марго просто отпросилась, Лиз отменила прием. Никто их не упрекает. Все знают, что происходит на Кратосе, все знают, что у меня там сын.

— Хазаровский сегодня потерял власть, — говорю я.

— Он спас людей! — возражает Эли.

— Люди Кратоса никогда этого не оценят, — усмехаюсь я. — У них имперство в крови! Ну, как? Он же потерял территории!

— Ну, будет… кто там второй человек? — спрашивает Марго. — Нагорный?

— Да, он Принц Империи.

Имя Нагорного вообще не звучит уже три дня. Хазаровский взял на себя всю ответственность, на Нагорного не должна упасть тень этого решения.

«Передай Хазаровскому, что я им восхищаюсь, — пишу Артуру. — Что бы потом про него ни говорили, я им восхищаюсь. Я понимаю, чего ему это стоило».

Флот идет к гиперу. К вечеру, нашему Мистральскому вечеру, будет там.

«Вы выполнили не все условия, — заявляет в очередном ролике Ги. — Тесса должна объявить о независимости. Поторопитесь. Осталось несколько часов».

Хазаровский выступает в новостях. Обращение к тессианцам.

— Мы долго были вместе, — говорит он. — И у многих из вас друзья и родственники на Кратосе также, как у меня на Тессе. Сейчас есть только один способ их спасти — объявить о независимости. Сделайте это! Я освобождаю вас от присяги.

Народное собрание созвал губернатор Тессы Базиль Шаховски, благо в Сети это сделать быстро. Я был с ним шапочно знаком. Человек Хазаровского, который занимался у него пиаром и налаживанием связей. Обаятельный, общительный и совсем не жесткий, тессианцам он вполне подходит, да и сам по происхождению тессианец.

Думаю, созвать НС ему приказал император еще до того, как выступил со своим обращением.

Народное Собрание Тессы проголосовало за независимость за пятнадцать минут до конца ультиматума.

В Версай-нуво была полночь, у нас в Габриэле — шесть часов вечера.

Корабли империи ушли в гипер. Мы еще дождались, когда они из него появятся у Кратоса, прежде, чем пойти спать. В новостях было затишье, эпицентр событий переместился в Версай-нуво, а там была ночь.

Зато, пока ночь была в Габриэле, случилось много нового.

Имперский флот вернулся на Кратос, зато на орбите Тессы появился флот РАТ, а Ги зашел на портал Народного Собрания Тессы и предложил избрать себя его председателем. Тессианцы энтузиазма не проявили, и голосование шло вяло. Тогда Ги сделал заявление, которое шокировало даже меня.

— Тессе сейчас нужна сильная власть, и это не должна быть власть ставленника Хазаровского, — сказал он. — Иначе мы потеряем все, что приобрели. Для колеблющихся могу напомнить, что пронести деглюон на Тессу не сложнее, чем на Кратос. И он там уже есть. Если вы не примете решение в течение двадцати четырех часов, деглюон будет активирован.

— Так он может диктовать условия всей Галактике, — сказал я.

— Это ненадолго, — сказал Эли. — Деглюон оставляет следы, и мы уже умеем их обнаруживать.

Они приняли решение. Ги стал председателем НС Тессы, а губернатор был вынужден покинуть планету и вылететь на Кратос.

Тогда выяснилось, что Ги не дал координаты мины с деглюоном Хазаровскому.

— Вы действительно думали, что я подарю вам мое оружие? — усмехался Ги в новостях. — Деглюон в безопасном месте. Сам он не взорвется, а мы его не подорвем, пока вы сговорчивы. Все! Спите спокойно.

— А вот теперь наши специалисты вылетят на Кратос, — прокомментировал Эли. — И мы его найдем.

— А как они его активируют? — задумался я. — На орбите Кратоса нет кораблей РАТ. И это легко — отследить чужие корабли с боевым оружием.

— Смертник, — предположил Эли. — Хорошая идея, Анри. Заодно поищем смертника, он должен быть где-то недалеко от закладки.

Всю неделю, пока ученые и спецслужбисты из РЦС летели на Кратос, я места себе не находил. Корабли Республиканского Союза быстроходны, но и у них есть предел скорости.

Марго не полетела, слава богу! Еще одного близкого человека мне там не хватало! Чонг тоже остался. Кто его туда отпустит — национальное достояние! Он свободен, конечно, но уговорили бы. Он, впрочем, и не рвался, отправив на Кратос двух своих учеников с экспериментальными детекторами для обнаружения этой хрени. По пути они должны были обучить обращению с приборами сотрудников Бюро.

Ги, конечно, планировал для меня роль, которую теперь взял на себя. Его бы больше устроила должность серого кардинала, как далеко не харизматика, к тому же глубокого интроверта. Думаю, он задумал все с самого начала. Когда они похищали меня с Соснового, деглюон уже существовал, просто, не был до конца испытан.

Уж не жалею ли я о своем выборе? Нет, не такой ценой. С некоторых пор для меня стал важен метод. Ги сделал то, что когда-то я, только в куда большем масштабе: я захватил корабль, он — планету. Точнее несколько планет.

Но, возможно, мне бы и не понадобилось закладывать взрывчатку на Тессу. Я тоже не ангел, но, очевидно, популярнее на родной планете.

Своим премьером Дюваль назначил Эжена. Очень неплохое решение, я бы сделал тоже самое.

Флот РАТ висел на орбите Тессы. Ги, и Эжен оставались там, не спускаясь на поверхность, значит, деглюон действительно на планете. Про Кратос я поверил сразу. Насчет Тессы были сомнения.

Когда посланцы РЦС прилетели на Кратос, Ги записал еще один ролик.

«Господа из Республиканского Союза должны немедленно покинуть Кратос, — заявил он. — Немедленно! Если катер РЦС не стартует в течение часа, мы активируем деглюон на Кратосе».

Ничего удивительного в осведомленности Ги не было. Информация о визите специалистов с РЦС просочилась в СМИ. Впрочем, скрыть это было трудно: корабли Центрального Союза отличаются от всех прочих примерно, как граждане РЦС от граждан остальных планет: нимфы среди людей.

Меньше, чем через час мы всей семьей наблюдали старт серебристого чуда РЦС с Кратоса, а я кусал губы.

Но и это было не все.

Ги дождался, когда катер РЦС уйдет в гипер и выступил с новым обращением.

Это случилось в три часа ночи по времени Габриэлы. Последнюю неделю у меня вообще было плохо со сном. Лиз даже пыталась навязать мне снотворное, но я отказался. На всю эту фармацевтику лучше не подсаживаться, мне кокаина хватило в свое время.

Так что в три я еще не спал.

«Мы заложили антиглююн на Остиум, — заявил Ги. — Если граждане РЦС не хотят его активации, они должны в течение суток выдать Анри Вальдо».

Глава 28

Я, кажется, ждал этого. Где-то глубоко в подсознании я точно знал, что именно так и будет. Это конец, но, как ни странно, мне стало легче.

Я вышел на балкон. До рассвета еще далеко. Горят и медленно меняют цвета фонарики на заборе: красный, желтый, зеленый, синий, фиолетовый. Из сада тянет влажным ночным воздухом, и я пью его как последнюю чашу.

Начинается выступление Ричарда Дина (все не привыкну называть его «Рич», как местное население).

«Анри Вальдо — гражданин РЦС и свободный человек, — сказал президент. — Мы не можем его, куда-либо выдать или не выдать».

Ох! Как же политики любят без толку сотрясать воздух.

Я вернулся в комнату и достал из шкафа дорожную сумку, которую Лиз заказала для меня еще на Дервише, чтобы сложить туда свежекупленные шмотки, из которых я добрую половину не успел ни разу надеть.

Сумка была вполне компактной, что меня вполне устраивало. Можно, конечно, и совсем без сумки, если Ги прикажет пристрелить меня сразу, как только я окажусь в их руках, но тюремный опыт подсказывал мне, что в неволю налегке лучше не попадать.

Я побросал туда самое необходимое и бережно положил Эйлисов рентгеновский пистолет. Отберут, конечно, но пусть хоть в пути греет душу.

Поставил сумку к шкафу и вернулся на балкон. Небо на востоке начало чуть светлеть. Я некстати вспомнил о том, что мы далеко не на экваторе, ибо на экваторе пустыня, и у Мистрали не маленький такой наклон оси. И о моей книге, для который смотрел местные карты, и которую не допишу.

Нашел контакт Ги.

«Привет, Ги! — написал я. — Привет, старый друг! Не беспокойся, я не заставлю тебя ждать. Ты где конкретно собираешься меня пристрелить?»

Запаздывание между Мистралью и Тессой чуть меньше часа. Значит, через пару часов будет ответ.

Набросал письмо Артуру: «Привет, Артур! У тебя на Мистрали скоро родится сестра. Надеюсь, вы когда-нибудь встретитесь, позаботься о ней. Тебя не надо напутствовать быть достойным человеком, ты не можешь иначе. Прощай!»

Отыскал где-то в архивах контакт Камиллы, сочинил послание ей:

«Камилла, здравствуй! Спасибо тебе за все! Прости меня. Прощай!»

На Кратосе она сейчас или на Тессе? Впрочем, какая разница! Заминировано все.

В дверь постучали. Я едва услышал с балкона.

Подошел, открыл. На пороге стоял Эли.

— Ты не спишь… — констатировал он.

— Я знаю про новый ультиматум Ги, — сказал я.

Он кивнул.

— Меня подняли звонком из Бюро.

— За мной придут?

— За тобой? Зачем? Какого хрена?

— Чтобы я никуда не свернул по дороге к Ги.

Он вздохнул, вошел, закрыл дверь.

— Анри, нам надо поговорить.

— Естественно. Пойдем на балкон, мне там как-то лучше.

Мы вышли. Небо стало еще светлее. Там на востоке меркли и гасли звезды, и где-то за горизонтом, занималась заря.

Эли оперся на балюстраду, и я живо вспомнил, как мы с ним шли через Сад Гостеприимства и задержались в беседке. Это было так недавно и так давно.

— Если отключить питание порталов, волна разрушения не дойдет до внутренних планет, — сказал Эли.

— И что?

— Мы начали эвакуацию сразу после выступления Ги. Сначала граждане РЦС, живущие в Рэнд. Порталы уже открыты. Армия и полиция контролируют ситуацию. Да и народ у нас дисциплинированный.

— И что?

— Ты можешь не сдаваться.

— Сколько человек население Остиума?

— Двести тридцать миллионов… примерно.

— Да, немного для планеты, — хмыкнул я. — И сколько из них граждан?

— Примерно половина.

— Вы надеетесь за сутки сто миллионов эвакуировать?

— Мы надеемся потянуть время.

— С Ги не потяните, он слишком умен.

— Попробуем, — сказал Эли.

— Эли, а сколько беженцев на Остиуме?

— Пока немного, меньше полумиллиона.

— И вам на их плевать!

— Мы делаем все, что можем.

— Эли, зачем ты мне вообще сказал про порталы?

— Потому что я должен был это сказать, чтобы у тебя был выбор.

— Какой выбор, Эли! — я коснулся его плеча. — Я не стою двухсот тридцати миллионов душ, даже ста миллионов не стою. Я даже не национальное достояние, как Чонг. Как ты мог подумать, что я не сдамся?

— Ты гораздо лучше, — с видимым трудом выговорил он и отвернулся в сад.

Солнце уже вставало над городом и зажигало серебром росу на яблонях, траве и цветах.

— Помнишь, как мы шли через Сад Гостеприимства в такой же серебряный час? — спросил я.

Он посмотрел на меня и молча кивнул. В его глазах отразилась заря, и я понял, что они полны слез.

— С вами было очень классно, — сказал я. — Жаль, что недолго.

— Я решил не будить девчонок, — сказал Эли.

— Конечно, пусть спят.

И я увидел, как Эли моргнул, и слеза не удержалась и потекла по его щеке, вспыхнув оранжевым в лучах рассвета. Он был все-таки очень красив.

РЦС… Какое все-таки скучное название для страны эльфов.

Ги начал выступление с ответным посланием президенту. Это значит, прошло около двух часов, скоро должен и мне ответить.

Выступление было коротким.

«Меня совершенно не интересует, как именно Анри Вальдо попадет ко мне в руки, — сказал он. — Но, если его не будет на корабле РАТ до девяти утра завтра по времени Тессы, мы активируем деглюон на Остиуме».

Ну, да. У нас будет три часа ночи.

Значит, еще не читал мое послание, когда говорил это.

— Анри, мы не только начали эвакуацию, — сказал Эли. — Мы ищем. Наши ребята работают с детекторами, в космопорте уже найдены следы деглюона.

— Значит, деглюон на Остиуме. Я и не сомневался. Ги иногда очень честен. А это не следы моих пробирок?

— Нет. Тот след мы знаем. Есть еще три.

— И вы надеетесь найти пробирки за сутки?

— Если деглюон еще в Рэнд, это возможно.

— А если не в Рэнд? А если его погрузили на гравипланы и развезли по Остиуму?

Эли молчал. Зато пришло послание от Ги: «Мои люди будут ждать тебя в космопорте Остиума. Тебе будет нетрудно узнать катер РАТ. Но не надейся на легкую смерть, старый друг».

Я усмехнулся.

— Радуйся, Эли! У вас в запасе еще где-то сутки.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ги решил меня помучить, — объяснил я и кинул ему письмо Ги.

Он вцепился в балюстраду балкона так, что побелели костяшки пальцев.

— Мне не надо было тебе это пересылать? — спросил я.

— Ты все сделал правильно, — очень тихо сказал он. — Мы должны быть в курсе.

В моей комнате послышался шум и звук открываемой двери. Я оглянулся. К нам шли Марго и Лиз.

Нимфа горного ущелья вылетела на балкон и вспыхнула очами на Эли.

— Как ты мог не разбудить нас, паршивец!

— Вы уже знаете?

— Меня разбудила коллега по университету. А я разбудила Лиз.

Марго подошла ко мне и обняла как-то очень нежно. Лиз слегка потеснила ее и, не говоря ни слова, ткнулась мне носиком в плечо. Я погладил ее по золотым волосам.

— Вы позаботитесь о нашей дочке? — спросил я.

— Как же иначе? — сказала Марго.

А Лиз прижалась ко мне сильнее.

— У меня что-то образовалось много денег… как бы мне их вам завещать? — спросил я.

— Твоей дочери и так все достанется, и сыну тоже, — сказала Марго. — А нам нужен ты, а не твои деньги.

— Хорошо, — кивнул я. — Мне бы не хотелось потратить на нотариуса целый час времени из того, что мне осталось. Я верю вам. Зачем нужно что-то записывать?

Я им был безумно благодарен за то, что они не рассказывали о моем несуществующем выборе и моей священной свободе. Марго все-таки жесткая, жестче Лиз и Эли вместе взятых, и мне это нравится, черт возьми! И она гораздо больше похожа на Камиллу, чем Лиз на Джульетту.

— Может быть, тебе поспать? — спросила Лиз. — Ты же не ложился, я права?

— Ты права, но мне бы не хотелось тратить на всякую ерунду последние часы. У нас впереди еще великолепный закат. И в озере, наверное, вода теплая. Мы ведь успеем в космопорт к трем ночи, если пройдем через портал сразу после полуночи?

— Успеем, — кивнул Эли.

Мы позавтракали, потом пошли на озеро. Утром оно было совсем гладкое, как атлас. И теплое, как парное молоко, и песок еще не обжигал. Потом мы обедали в ресторане на берегу. И нигде не взяли с нам денег: ни на пляже, ни в ресторане. Только я почти ничего не ел.

— Эли, ты сможешь закончить мою книгу? — спросил я. — Ты что-нибудь в жизни писал?

— Только отчеты для Бюро и курсовые по математике, — вздохнул он.

— Я допишу, — сказала Лиз. — У меня три книги по психологии. Может быть, это будет не так остроумно, но дотошно точно.

— Хорошо, — кивнул я.

Днем поднялись небольшие волны, но к вечеру снова улеглись, и мы купались на закате, раздвигая руками алую воду.

Потом был ужин у нас дома, и Лиз поставила в центр стола свечу.

— Поминальная? — попытался пошутить я.

— Ты еще жив, — сказала Лиз. — Не шути так.

Она запекла осетра в сметане с какими-то пряностями, но я почти не чувствовал вкуса и все равно почти ничего не съел. Было сладкое белое вино, но я почти ничего не выпил.

— Это второй в моей жизни последний ужин, — сказал я. — Но с вами гораздо лучше, чем в тюрьме Кириополя. Вы замечательные. Жалею только, что умру не у вас на руках.

Сразу после полуночи мы прошли через портал. Все вместе. Эли попытался было попросить Лиз и Марго остаться, но они проигнорировали, словно он был бессловесным камнем.

Я преодолел Сад на ура. Эли в какой-то момент, по-моему, стало нехорошо, но он не подал виду, и мы не задержались ни на минуту. С девчонками тоже все было в порядке.

Корабль с эмблемой РАТ я увидел из окна космопорта.

— Не нашли деглюон? — спросил я Эли.

Он покачал головой.

— Нет.

— Дальше я пойду один, — сказал я. — Я умоляю вас остаться! Я жду от них любых гадостей. Я не хочу потерять вас!

Мы обнялись все втроем, и они послушались, оставшись за стеклянными дверями космопорта.

С корабля РАТ меня увидели издалека и заранее открыли дверь. Я не особенно верил в садизм Ги и ждал выстрела.

Поднял глаза к полному звезд небу.

— Прости, что вспоминаю о тебе только в такие моменты, — сказал я звездам. — Да, паршивец, я знаю.

Попытался вспомнить «Pater noster», и с удивлением понял, что помню.

Выстрела не последовало. Я поднялся на борт на своих ногах, и только тогда меня накрыла тьма.

Я очнулся на жесткой кровати и обнаружил, что одной рукой прикован наручниками к спинке. Белья мне не дали: на кровати имелся только тонкий ветхий матрац и коричневого оттенка подушка без наволочки. Интересно, на какой помойке их нашли.

Из одежды мне оставили одни трусы. То ли из мистического страха перед модой РЦС, то ли, чтобы меня унизить. Было холодно. Точнее очень холодно.

Обстановка указывала на военный катер. Обычная каюта пилота: кровать, тумбочка, шкаф, дверь, очевидно, в туалет, слева — входная дверь, справа — иллюминатор. За иллюминатором — тьма с редкими звездами.

Очень похоже на мою каюту на лайнере РЦС, на котором я летел с Дервиша, только там было повеселее. Пассажир деньги платит, его над холить и лелеять, и он не обязан быть аскетом.

Я не мог подойти к иллюминатору, чтобы оценить рисунок созвездий. Но здесь и гадать нечего — на Тессу летим. Старый друг Ги решил убить меня медленно и собственноручно. А это означало, что у РЦС в запасе еще неделя. Хорошо! Просто классно. Плохо, что я не могу сообщить им об этом.

Кольца естественно не было. Никаких признаков моей сумки я тоже не обнаружил. Зачем только собирал?

Сейчас основная проблема заключалась в том, что я дико хотел в туалет, а до двери туда не пускал наручник.

Я с трудом дотянулся до входной и постучал. Никакой реакции. Постучал громче. Через пару минут она приоткрылась сантиметров на десять.

— Можно мне в туалет? — спросил я.

За дверью послышался смешок, и она закрылась опять.

Я слез с кровати и попытался потянуть ее за собой. Ну, прикручена к полу, конечно, — стандарт для подобных помещений. До двери в туалет было еще сантиметров двадцать, как не тянись.

Это все входит в программу, естественно. Ги не столь романтичен, чтобы заботиться о том, чтобы не унизить врага. Я протерпел еще полчаса, плюнул и нассал на пол у туалетной двери.

Мысленно похвалил себя за то, что почти не ел накануне. Но проблемы это не решало. Организм требовал очищения. Я с трудом смог отодрать часть обшивки матраса и насрал в нее. Вытерся, завернул и отбросил в дальний угол. Ну, пусть убирают за мной! В конце концов их проблемы!

С моим первым пленом в РАТ с рябчиками и вином это не шло ни в какое сравнение. Это ни шло ни в какое сравнение и с кириопольской тюрьмой, где условия были все-таки человеческими, ни, тем более, со ссылкой и Реабилитационным Центром на Сосновом. Больше всего напоминая средневековую вонючую яму. От гения Ги Дюваля я все-таки ожидал большей инновационности.

Хотелось пить. Я достучался до тюремщика.

— Будьте так любезны, принесите стакан воды.

Ответом мне был такой же смешок и звук закрываемой двери.

В таком холоде человек может выдержать без воды дней десять. Интересно, Ги решил совсем не тратиться?.. О еде даже речь не идет. Ну, здесь рекорд несколько месяцев, долететь точно успею.

Я сидел на своем жестком матрасе и вспоминал жизнь в РЦС. Господь подарил мне два месяца счастья, не очень праведных и совсем незаслуженных. Вот мы ходим на озеро, гуляем по Габриэле, обедаем дома и в ресторанах, вечером собираемся вместе в столовой, говорим обо всем на свете, иногда спорим, иногда шутим, смеемся, рассказываем истории. Потом наступает ночь, и все остальное…

А днем я валяюсь в своем гамаке и пишу книгу, и яблоки с глухим стуком падают в траву, и пахнет розами Лиз, а вечером вспыхивают фонарики Марго.

Человек умеет летать. Он может покинуть любые четыре стены и улететь за сотни световых лет без всяких фотонных двигателей. И я заставил себя летать по садам, лесам и лабиринтам моего прошлого.

Я даже смог заснуть, несмотря на жажду и запах мочи, точнее задремать. Не знаю, сколько я проспал, все равно, когда я проснулся ровно ничего не изменилось.

Никаких признаков воды, еды — тем более. Только засыхающую вонючую лужу у туалетной двери пришлось дополнить новой порцией мочи. Откуда что берется?

Пить хотелось все больше. Язык уже двигался во рту как наждак, губы пересохли, голова кружилась, меня подташнивало, и холодели руки. Судя по симптомам, прошло двое-трое суток. Впрочем, по чем я знаю. У всех индивидуальная реакция.

Я отложил коричневую подушку, положил голову на руки и попытался заснуть. И сразу провалился куда-то. Нет, не в сон. Какое-то болезненное полузабытье. И мне снились оазисы Дервиша и озеро Габриэлы, так что я слабо понимал, где одно и где другое.

Когда я проснулся, у самой двери стояла пластиковая литровая бутылка с водой. Но до нее надо было еще дотянуться. Я слез с кровати, у меня закружилась голова, я чуть не упал, но наручник удержал меня. Рукой я дотянуться не смог. Не хватало-то десятка сантиметров. Дотянулся ногой. Но бутылка упала и закатилась под кровать. Там она была совсем недоступна.

Я представил себе, как мои тюремщики наблюдают за моими попытками и покатываются со смеху. Наверняка здесь камера есть. И что? Пусть развлекаются. Моя задача выжить.

Зачем? Смерть от жажды не так уж плоха, я просто потеряю сознание. Неизвестно еще, что придумал для меня Ги.

Вдруг корабль начал тормозить и заложил вираж. Гипер что ли? Я сразу сообразил, что надо делать. Спрыгнул на пол, поранив руку браслетом наручников, но бутылка выкатилась на свободу, и я прижал ее к полу босой нагой. Аккуратно подкатил поближе и смог, наконец, взять в руку. И вернулся на кровать.

Крышка подавалась плохо. Как же я ослаб за три дня! Но ничего, я ее одолел. И край бутылки коснулся губ.

Боже! Какое же наслаждение пить! Воду, самую обычную воду. Все вино мира, весь сидр и кальвадос я бы отдал за этот глоток.

Я знал, что из голодовки надо выходить постепенно. У меня был опыт голодовки в ПЦ Кратоса. Тогда это была моя инициатива, которая крайне нервировала Ройтмана. Сначала надо пить сок, потом есть салатики, ничего тяжелого, никакого хлеба. Может, и с водой также? Что будет, если я выпью сразу все?

Я решил перестраховаться и подождал, как мне показалось, несколько часов. На большее меня все равно не хватило. Я допил воду, и понял, что проблема туалета временно решена. Есть бутылка! Я использовал ее по новому назначению. Мочи было мало, и она была темной и густой. Что ж! Значит, надолго хватит.

Я завинтил крышку и спрятал бутылку подальше от входа, под матрас. Еще отберут такое сокровище!

Воды мне больше не дали до конца полета. Ну, что ж, чем мне будет хуже, тем быстрее я потеряю сознание, если Ги решит применить что-то более радикальное. Его дело.

В иллюминатор вплывал зеленовато-голубой сектор планеты. Тесса! Все обитаемые планеты похожи, но родную ни с чем не спутаешь. Тесса, я был уверен.

Дверь открылась, меня отсоединили от кровати и поставили на ноги. Наручники замкнули за спиной. Никого из тюремщиков я не знал. Это было очень логично. Конечно, Ги не пустит ко мне никого из старой гвардии. Еще переметнутся!

Двое крепких молодых ребят, очевидно, бойцы РАТ.

Одежду мне не вернули, обувь не выдали. Я так и шел босиком по холодному металлу пола.

Вероятно, наш катер пристыковался к чему-то более крупному, и меня вели туда. Мы прошли через круглый железный проем с высоким порогом, который я опознал как место стыковки, и я услышал за спиной звук опускаемой переборки.

Вскоре мы оказались в большой комнате с металлическими стенами и большими иллюминаторами. За ними висел громадный шар Тессы.

Ну, что ж, спасибо тебе, Ги, что позволяешь мне в последний миг взглянуть на родную планету. Ты ведь тоже ее любишь, наверное. По-своему. Или ты любишь только свою власть?

Меня повернули спиной к стене, и защелкнули на правой руке браслет еще одних наручников. Зато открыли первый. Резко подняли мои руки вверх и в стороны и присоединили наручники к скобам в стене. Специально что ли они их сделали? Какая честь! Я право думал, что Ги воспользуется какой-нибудь существующей конструкцией.

Я почувствовал себя распятым.

Ги вошел не торопясь, покуривая сигарету, сел на стул, метрах в трех от меня, откинулся на спинку и положил ногу на ногу. За стулом встали двое моих тюремщиков. И еще один поджарый человек постарше, которого я опознал как махдийца.

Между прочим, Ги сбрил бороду. Это ему не шло. Нижняя челюсть тяжела, а губы слишком тонкие и бледные. И светло-серые глаза, чуть навыкате, смотрят насмешливо и жестко.

Ну, да. Его бородатый образ слишком брутален для властителя изящной Тессы.

Он поморщился от вони и затянулся.

— Ну, и запашок от тебя, Анри, — заметил он.

— Привет, Ги. Мне тоже не нравится. Если ты позволишь мне принять душ перед смертью, буду премного благодарен.

— Много хочешь.

— Ну, тогда не жалуйся.

— Никогда не думал, что Анри Вальдо окажется банальным вором.

— Я же не мог тебе позволить убить моего сына.

— Да не оправдывайся, тебе просто давно безразличен тот шарик, что висит у нас в иллюминаторах.

— Не говори! Настолько безразличен, что я даже не закладывал туда деглюон.

Он вынул серебристый пистолет, тот самый разер, что подарил мне Эли.

— Красивая игрушка, — сказал Ги. — Любовник твой подарил, да?

— Завидуешь?

— С чего? Пистолет-то мой теперь. Никогда не думал, что тебе нравятся узкоглазые.

— Я не расист.

— Развлекались с ним садо-мазо?

— А тебе что до наших утех? Никак ревнуешь?

Он прицелился, фиолетовая светящаяся точка заскользила по моей руке, спусковой крючок сдвинулся под его пальцем. Вспыхнул видимый луч. Плечо обожгло дикой болью. Дыхание перехватило. Я закричал. Посмотрел туда и почувствовал запах паленого мяса. Рана была совсем неглубокой, от силы сантиметр. Не рана, а ожог. Наверняка, вместе с лучевым, потом будет и радиационный ожог. Если доживу.

— Ну, и орешь ты, — заметил Ги. — Хоть наушники надевай.

— Извини за беспокойство, — с трудом выговорил я. — А ты меток. Не знал.

— Чего тут стрелять с трех метров!

Он выстрелил еще. И такая же рана вспыхнула у меня на боку.

Я заорал от боли.

— Святой Себастьян — икона педерастов, — прокомментировал он.

— В этом контексте без стрел никак, — смог сказать я.

— Ну, где я тебе стрелы возьму!

— С-скобы где-то взял.

— Это проще. Не-а, не будет тебе стрел. Не так быстро!

Он выстрелил еще, теперь в бедро, и я понял, что теряю сознание.

Когда я пришел в себя, я висел на наручниках. Судорожно вздохнул, и меня поставили на ноги. И волосы, и тело были сухими — значит не вода. Зато слабая боль в вене на локтевом сгибе. Я даже не сразу заметил на фоне боли от ран. Инъектор, конечно.

— К-кофеин? — с трудом выговорил я.

— Да, — кивнул махдиец.

Он оказывается говорил по-тесссиански и еще держал инъектор. Значит, врач. Они там кажется не дают клятвы Гиппократа.

— Много он еще выдержит, Касим? — спросил Ги.

— Он крепкий.

— А то, может, вторую серию? А то мне что-то наскучило.

— Как знаешь. Но вторая серия — это ненадолго. Он сразу вырубится.

— Ладно, продолжим, — хмыкнул Ги.

Он стрелял и стрелял, сжигая мне полоски кожи и мышц. На мне уже не было живого места, и я еще дважды терял сознание. Меня ставили на ноги, делали инъекцию, и я приходил в себя.

Раны болели нещадно. Наверное, я стонал. Я уже не думал о том, как выжить. Я думал только о том, чтобы это поскорее кончилось.

Ги встал, подошел ко мне, взял мою руку чуть ниже локтя и прижал к стене. Прикосновение было холодным и неприятным, стало еще больнее.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Анри? — спросил он. — Ты завел себе слишком много людей: сын, женщины… четыре что ли? Теперь еще мужчина. Ты не свободен.

Я с трудом понял, что он сказал, мысли путались, и язык заплетался, но я смог выговорить:

— Мы по-разному понимаем свободу, Ги.

— А! Ты еще соображаешь? Ну, что ж…

В его руках появился железный прут, заточенный на конце.

— Это конечно не Эйлиас Кэри, но, думаю, тебе понравится, — прокомментировал он, проверяя пальцем острие.

— Ты положительно ко мне неравнодушен, — проговорил я. — Никогда не задумывался о своей сексуальной ориентации?

— О! Ты еще способен дерзить. Это восхитительно. Знаешь, я надеялся получить гораздо больше удовольствия от процесса. Скука! Я стреляю — ты орешь.

Он обернулся к Касиму.

— Раскалить, как думаешь?

— Если раскалишь, будет быстрее.

Он положил прут на пол и потянулся за пистолетом. Решил раскалить с помощью разера, или что-то в нем дрогнуло?

— Знаешь, я понял тебя, — сказал он. — Я понял, почему ты решил не продолжать. Устаешь от этого.

— Ты решил подарить мне быструю смерть? — тихо спросил я.

Он повернулся ко мне, но не ответил. Что-то отвлекло его. Я не сразу понял, что его вызывали по кольцу.

На его лице появилось выражение растерянности.

— РЦС? — выдохнул он. — Откуда они здесь взялись?

Корабль тряхнуло. Браслет наручников врезался в запястье левой руки. Я почти повис на нем, едва удержавшись на ногах. Тесса упала вниз, исчезла из иллюминатора, потом медленно вплыла назад. Корабль выровнялся.

Ги схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Выследили, — спокойно заметил Касим.

— Сейчас пыли не останется от их Остиума! — сказал Ги.

Он связался по кольцу с кем-то еще и, видимо, получил ответ, который его не порадовал.

— Как нет связи!? — воскликнул он.

Нашу посудину снова затрясло, и Тесса в иллюминаторе вздрогнула и рванулась вверх.

— Командир, надо уходить, — сказал один из солдат.

Корабль подбит? Насколько? Он еще жизнеспособен?

Ги снова потянулся за пистолетом.

— Нет смысла добивать его, — сказал Касим. — Он не выживет.

Дюваль взглянул на него вопросительно.

— Как только потеряет сознание, повиснет на руках и задохнется. Знаешь, как вешали на кресте, а потом перебивали голени?

— Он потеряет сознание?

— Если повезет. Если не повезет — сам знаешь. Ты — физик.

— Командир, поторопимся, — взволнованно сказал второй солдат.

Дюваль поморщился.

— Ну, ладно…

Вынул из кармана брюк пробирку длиной в мизинец, и бросил мне под ноги.

— Это даже лишне, — заметил Касим. — Умоляю! Надо спешить.

— Не лишне, пока стреляют. Хорошо, пошли.

Они бросились к двери, и я остался один.

Глава 29

Теперь я думал только о том, как не упасть.

Мутило жутко, раны болели, горели, пульсировали и сочились кровью. Тошнило от вони и жажды. Комната кружилась, а за иллюминаторами плыла и качалась Тесса.

Главное не потерять сознание. Главное, не повиснуть на руках. Про «не повезет» и почему так важно, что Ги физик, я старался не думать. Все потом! Сейчас главное не отрубиться!

Стрелять почему-то перестали. Стало очень тихо: ни звука голосов, ни шагов, ни шуршания переборок, ни лязга, ни скрипа. Только Тесса в иллюминаторе бесшумно падает вниз, и остается только тьма с точками далеких звезд.

Я даже не догадался, а совершенно четко понял, что корабль покинут, я здесь один, меня бросили. И неизвестно, что это означает: смерть или жизнь.

Потянулись бесконечные минуты безмолвия и одиночества. Оставаться в сознании труднее с каждым мгновением. Пару раз я почти терял контроль, но брал себя в руки, кусал губы и поднимался на ноги.

Наконец, где-то вдали послышали голоса и топот ног. И я понял, что все, больше я не выдержу. И провалился во тьму.

Когда я очнулся, надо мной сиял белизной потолок, свет падал откуда-то справа. Я попытался повернуть голову, но увидел только размытый силуэт.

— Вы меня видите? — спросил незнакомец.

Я попытался ответить, но язык и губы не слушались меня. Я успел только понять, что боль ушла, и снова погрузился в забытье.

Второе пробуждение оказалось удачнее. Я увидел больничную палату и даже понял, что это именно она: высокая кровать с белоснежным бельем, пахнущим чистотой и свежестью, подушка у меня под головой, которую кто-то бережно поправил и приподнял так, чтобы мне было легче дышать. Справа окно, а за ним желтые деревья и моросит дождь.

Желтые? Почему? Еще не кончилось лето. Еще яблоки падают в траву, еще цветут розы, а мы с Эли не успели поставить сидр. Что я здесь делаю?

По другую сторону от окна — целая батарея медицинского оборудования, и сотни тоненьких полупрозрачных проводков тянутся оттуда ко мне и входят в мое тело.

Приоткрылась дверь, и в палату вошел человек. Я видел его нечетко, но все же понял, что это человек и что он вошел.

— Вы меня слышите? — спросил человек на языке РЦС.

Я попытался сказать «да», но звуки не получались. Наверное, я просто шевелил губами.

— Вы меня слышите? — повторил он по-тессиански.

Со звуками опять не сложилось. Я попытался улыбнуться и пожать плечами, но и это не получилось тоже.

— Если слышите, просто закройте и откройте глаза, — терпеливо попросил визитер.

Потолок. Тьма. Потолок. Веки слушались.

Он поднял палец вверх.

— Супер, Анри! Меня зовут Серж Сэлтон. Я ваш врач.

Тессианское имя. Я вспомнил, что это РЦС, а значит, имя может быть любым.

— Мы на Мистрали? — попытался спросить я.

Он смотрел очень внимательно, но плохо умел читать по губам и, видимо, не понял.

— Вы что-нибудь помните?

— Эли… Марго… Лиз…

— Хотите видеть родственников? Я им напишу. Уже написал. Они очень обрадуются, что вы очнулись. Они очень ждут.

Не думаю, что он услышал, не думаю, что прочитал по губам, скорее, догадался.

Первым ко мне прорвался Эли. Думаю, что бросил все.

Он рассказал мне историю моего спасения, нимало не смущаясь тем, то я мог общаться с ним, только открывая и закрывая глаза.

— Ну, сначала предыстория, — улыбнулся он. — Только не обижайся. Пока мы купались в озере и обедали в ресторане, к нам домой пришли ребята из Бюро и нашпиговали жучками буквально все твои вещи. Но сумку у тебя отобрали, одежду тоже. Только с одной вещью твой друг не смог расстаться — с твоим разерным пистолетом, который я тебе подарил. Подслушивающее устройство и камера были заключены в микроскопической капле среди узора на дуле. Точечка такая. Ги никогда бы ее не заметил. Он даже не подумал об этом. Кроме РЦС больше нигде нет этой технологии.

Там была не только камера и микрофон. Мы смогли подключиться к его кольцу и вскоре были в курсе всей его переписки. О, да! Это нам очень помогло.

Но все по порядку. Наши корабли следовали за маячками в твоих вещах, когда тебя везли на Тессу. Стараясь держаться подальше, чтобы остаться незамеченными. Мы не были уверены, что ты жив, но маячки работали.

Мы не могли тебе об этом сказать. Ги из тебя бы все вытряс, и операция была бы сорвана.

Ты меня понимаешь, Анри?

— Да, — хотел сказать я, но смог только закрыть и открыть глаза.

— Супер! — улыбнулся Эли. — Мы не могли ничего предпринять, пока не были разминированы Остиум и Кратос. Да, да, Кратос. Наши специалисты оттуда уехали, так что мы выполнили требования Ги. Но детекторы они там оставили вместе с инструкциями. На Кратосе тоже есть физики. Мы работали параллельно. Сначала по следам. Но так нашли только одного смертника на Остиуме — махдийца с выжженными мозгами. На Кратосе, кстати, тоже было три закладки. Следы в космопорте нашли быстро, но дальше они прерывались. И тут нас спасла переписка Ги.

Он никому не доверял и всех контролировал сам. Вся переписка с закладчиками деглюона и смертниками шла только через него. И мы накрыли всю.

Когда он пытал тебя, мы уже были готовы к задержаниям на обеих планетах. Но нужно было заранее согласовать время, чтобы они не могли друг друга предупредить, и мы задержали их всех одновременно. Мы не могли действовать спонтанно, а потому опаздывали.

Наконец, мы их всех накрыли и вывезли закладки подальше от известных Ги координат. Сейчас уже на необитаемые планеты. Ни на Остиуме, ни на Кратосе деглюона больше нет.

Знаешь, он на каждой планете обязательно держал смертника из РАТ. Нашел ведь двоих, что согласились умереть за него. Не был уверен в этих «полумертвых куклах», как он называл махдийских ассасинов.

Как только это было сделано, наши корабли свалились ему, как снег на голову, и двумя выстрелами срезали все вооружение с крейсера, на котором тебя держали.

Мы с точностью до деталей знали и где ты, и что с тобой происходит.

Ги понял, что на безоружном корабле ему больше делать нечего, он его не защитит, и решил сбежать. Мы очень боялись, что он добьет тебя. Мы бы могли воспользоваться биопрограммером, чтобы отключить всю компанию (на боевых кораблях стоят сверхмощные, и расстояния уже хватало). Но мы понимали, что вместе с ними накроем и тебя, а ты висел прикованным к стене наручниками и мог задохнуться, повиснув на руках.

Серж говорит, правда, что это все страшилки, что смерть от позиционной асфиксии не быстрая, и мы бы все равно успели, но наши военные решили перестраховаться. Думаю, если бы стало ясно, что Ги собирается немедленно выстрелить, они бы рискнули и воспользовались БП.

У них была бригада реаниматологов, так что присоветовали бы. Они тебя и вытаскивали в первый момент. Ты все-таки потерял сознание, но провисел на скобах меньше пяти минут.

Гораздо хуже было то, что ты схватил дозу. Он же тебя из рентгеновского пистолета расстреливал. Хорошо, что не из гамма-лазера, все-таки помягче. Но острая лучевая болезнь у тебя была.

Да, на любой планете, кроме РЦС — это гарантированный смертный приговор. Наши эскулапы тоже были не вполне уверены, что они тебя вытащат. Пару диссертаций про тебя написали. У нас тоже, знаешь, не очень приняты расстрелы из разеров.

Деглюон, который он бросил тебе под ноги, мы вывезли и обезвредили. Он него доза была незначительной, даже меньше, чем то, что ты схватил, когда выносил пробирки с виллы РАТ на Дервише.

Видимо, он надеялся на наш выстрел. Но мы знали, что стрелять нельзя.

— Не устали, Анри? — в палату вошел Серж и осуждающе смотрел на Эли. — Не замучил он вас?

Я умел говорить только «да». Я не знал, как сказать «нет». Попытался покрутить головой, но пока безуспешно.

— Я рассказываю Анри про лучевую болезнь, — сказал Эйлиас. — Так что вы очень кстати.

— Он вас замучил? — еще раз спросил Серж и снова не получил ответа.

— Пусть останется? — тогда спросил он.

И я прикрыл и открыл глаза.

— Мне рассказать, как мы вас лечили?

Я снова закрыл глаза, открыл и вопросительно посмотрел на него.

— Месяц в медикаментозном сне, Анри, — начал он. — Потому и осень.

— Мы поставили сидр, — встрял Эли. — А О-Шенноны налили нам вот такую бутыль кальвадоса, — и он развел руки на полметра. — Но Серж говорит, что тебе нельзя.

— Ни в коем случае, — сказал Серж. — Дня через три попробуем воду. Ткани желудка постепенно восстанавливаются, надеемся, что вы сможете есть самостоятельно. Но пока рано. Пока только питательный раствор в вены через катетеры.

— Тебя практически вырастили заново, — сказал Эли. — Они как-то заставляют клетки в ускоренном темпе производить белки. Серж, я не очень перевираю?

— Не очень. Растили ткани прямо внутри организма. Хорошо, что начали лечение сразу, нам удалось значительно замедлить процесс. Но прежде всего надо было спасти мозг. Анри, ты все понимаешь, что мы с Эйлиасом говорим?

Я закрыл и открыл глаза.

— Ну! Супер!

Погода улучшилась, серые клочья облаков ветер унес вдаль, небо стало лазурным.

И в палате появилась Лиз. Положила ладошку мне на плечо, улыбнулась.

— Жаль, что тебе пока нельзя есть. Даже розы из нашего сада Серж, поросенок, запретил. Говорит, в них бактерии, а у тебя слабый иммунитет. А они еще цветут. У меня есть фотографии. Ты можешь пользоваться кольцом?

— Нет, — ответил за меня Серж. — Мозг недостаточно восстановился. Но вы ему принесите кольцо, пусть пытается.

Кольцо появилось у меня в этот же день, на закате, потому что пришла Марго и притащила кольцо. Мне надели его на палец, но оно оставалось совершенно мертвым. Я его не чувствовал, с ним не было связи.

— Моды мы сменили, — сказал Серж. — Старые погибли от радиации. Так что должно заработать. Это вопрос времени.

Через неделю я уже мог пить воду из стакана в руке Лиз и говорить. С огромным трудом, шепотом, очень тихо, путая звуки и перевирая слова, но меня уже понимали.

Марго с Эли загрузили меня политическими новостями.

Хазаровский отрекся от власти и передал императорский перстень Нагорному. Так что на референдум идет Нагорный, и он решил не тянуть: референдум через две недели.

Не то, чтобы я испытывал к Леониду Аркадьевичу какие-нибудь верноподданические чувства, но это было ужасно несправедливо. Он же дважды всех спас. Первый: когда отпустил Тессу. И второй: когда принял помощь РЦС, смог ею воспользоваться, и Кратос был разминирован.

Ги сбежал на Тессу, точнее его просто отпустили, и правил ею как диктатор, уничтожая одну свободу за другой. Так что теперь и Кратос по сравнению с Тессой что-то вроде РЦС.

Он по-прежнему держал в заложниках все население Тессы, угрожая активировать деглюон при любом неповиновении. Так что они жили, как на вулкане. А Ги не столь часто спускался на поверхность, управляя в основном с орбиты. Его заместителем и правой рукой был Эжен. Честно говоря, правил он не так плохо, если не считать приведенных выше нюансов, он же не дурак. Но не хотел бы я жить на его Тессе.

Планета почти закрылась. С РЦС не впускали вообще никого. С Кратоса — только родственников тессианцев после жесточайшего обыска в космопорте с просвечиванием всех частей тела и вскрытием багажа. Он слишком боялся детекторов деглюона. И, думаю, только их. Всякая ерунда, вроде наркотиков, ему, думаю, была глубоко пофиг, как истинному тессианцу. Но, может, еще оружие ловил, как всякий тиран, боящийся восстаний.

Планета закрылась не только на въезд, но и на выезд. Эмиграция была жестко ограничена. Кто не успел сбежать в первые дни его правления — тот опоздал. Да и информация с Тессы теперь просачивалась скупо и не было понятно, насколько она правдива.

По моим искам расплатился Центральный Бюджетный Фонд РЦС.

Эту новость я услышал от Марго и обалдел.

— Но там же почти миллиард, — проговорил я.

— Гео? — предположила Марго. — Так это паршивый миллион арок. Даже меньше. Тысяч семьсот. Для ЦБФ все равно, что для тебя чашечка кофе.

Фонд Героев РЦС, который записал меня в свои почетные списки, пока я спал под наркозом, обиделся на ЦБФ за подобное самоуправство и перечислил мне миллион арок прямо на счет. Правда увидеть это я смог только спустя две недели после пробуждения, когда худо-бедно заново научился управляться с кольцом.

Тогда же стало известно, что Нагорного поддержало Народное Собрание Кратоса, и он стал императором. Первым указом он простил меня. Честно говоря, не ожидал я от него такой прыти. Я уже научился смотреть через кольцо новости, но письмо с благодарностью надиктовал Лиз.

Все то, к чему я столько стремился, о чем мечтал, вдруг упало ко мне в руки, когда я отказался от всего.

Когда я очнулся и впервые посмотрел на себя в зеркало, волос у меня не было совсем, да и выглядел я в общем и целом больше не для больницы, а для гроба: глубоко запавшие глаза с темными кругами вокруг них, сухая желтая кожа, бледные губы, впалые щеки.

Потом у меня на голове начал появляться белый пушок, который постепенно превращался в столь же белую волнистую шевелюру. К выписке это выглядело, как парик эпохи барокко. Да, ладно! В конце концов я не так уж радикально сменил окрас: был белобрысым, стал седым.

Выписка, впрочем, была условной. Я не мог есть и пить сам и научился только управлять через кольцо инвалидным креслом. И пока даже речи не было о том, чтобы ходить. Так что Серж предупредил, что мне придется иногда снова ложиться в больницу.

Надо было возвращаться домой. Вопрос: куда? Очень не хотелось обременять Эли и девчонок. Я уходил, чтобы не вернуться, и вернулся калекой. Что им теперь со мной делать? Кормить с ложечки и задницу мне вытирать?

Деньги у меня были, так что отселение не представляло проблемы. Сиделку я найму.

Я осторожно намекнул об этом Марго, чтобы прозондировать почву.

Она посмотрела на меня так, словно была готова залепить пощечину.

— Ты нас бросаешь, да? Мы тебя бросали?

— Зачем я вам?

— Не смей так говорить! Просто не смей!

И я понял, что вопрос закрыт. Закрыт и все тут.

Еще пару недель мы прожили в старом доме, но он был плохо приспособлен для инвалида. Даже, чтобы мое инвалидное кресло вынесли через порог на балкон, мне приходилось просить Эли, либо Марго и Лиз. Сад и вовсе был недоступен.

Сиделку я все-таки нанял им в помощь, но она не спасала ситуацию: кормила и одевала меня успешно, но проблема прогулок оставалась.

Так что я присмотрел большую виллу на самом берегу озера, которую за месяц переоборудовали для путешествий в инвалидном кресле. С моим миллионом арок это вообще не было проблемой.

Мы отмечали новоселье в самом начале зимы. Было холодно, но день стоял ясный. Озеро подернулось тонким ледком, отражавшим закатное солнце. Были мы вчетвером и Серж. Он даже разрешил мне выпить немного кальвадоса. У меня уже получалось держать бокал и пить без посторонней помощи. И даже немного есть.

Кальвадос от О-Шеннонов и впрямь был божественным.

Я попросил вывезти мое кресло на открытую веранду с видом на озеро. Меня одели в теплую куртку и еще зачем-то закутали в плед. Солнце садилось за горы и окрашивало багровым лед.

В последнюю неделю я даже вернулся к книге, только не мог сам собирать материал. Это делали за меня все остальные: тащили мне карты, схемы, фотографии, заваливали статистикой и описанием политической системы. Но увидеть все самому и потрогать руками все равно было бы лучше.

— Ты обязательно все обойдешь сам, когда сможешь ходить, — сказала Лиз.

Я воспринял это как успокоительные слова от дипломированного психолога, пожал плечами и отпил еще кальвадоса. Ноги не слушались совсем. Я их даже не чувствовал.

— Анри, ешь, пьешь? — спросил Серж.

— Да, вроде.

— Говоришь?

— Да.

— И с чего ты взял, что не будешь ходить?

Эли посмотрел на меня и улыбнулся. Марго поправила плед.

Солнце коснулось гор, обозначив их черные силуэты и зажгло сердоликом кальвадос в моем бокале.

Конец.

Январь 2021 г.

Content

Олег Волховский
Кратос 3
Город убийц

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29