Волынская Илона

Кащеев Кирилл

Леди-горничная возвращается

Глава 1. Визит лепрекона

— Всего лишь горничная! — раздался за спиной насмешливый скрипучий голос.

Страх — самый шустрый любовник, его пальцы — везде. Ледяной лаской касаются груди, липким холодом скользят по позвоночнику, и до боли стискивают низ живота.

Хозяева дома в отъезде.

Прислугу отпустили.

В доме никого.

У меня за спиной кто-то стоит.

Я не успею повернуться, не успею закричать, ничего не…

— Мне с твоим затылком разговаривать? — теперь в голосе слышаться брюзгливые интонации.

И вот тут я его узнала!

— Быть того не может! — пробормотала я, не оборачиваясь.

— Боишься в глаза посмотреть? Стыдно? И должно быть стыдно, чего уж там!

Я обернулась так стремительно, что каблук подвернулся, и мешком плюхнулась в кресло.

Посреди гостиной стоял лепрекон. Очень старый лепрекон, настолько старый, что рыжие бакенбарды его стали буро-ржавыми, а зеленый бархат сюртука не мог скрыть скрюченное тщедушное тельце, похожее на узловатый корень. Подмышкой у него был зажат самый настоящий горшок с золотом! Я невольно закрыла глаза и даже потрясла головой, в отчаянной надежде, что это все-таки видение. Дело ведь не в горшке, хотя его соплеменники давным-давно перешли на сейфы-чемоданчики, их и носить удобнее. И не в том, что особняк Трентонов в три слоя окутывали защитные заклинания, не позволяющие ни людям, ни фейри проникнуть внутрь незваными. Главное, здесь не могло быть именно этого лепрекона! Не в центральных провинциях империи. Не в ее столице. И уж точно не в доме в двух шагах от Дворцовой площади!

Лепрекон тем временем водрузил горшок на низенький ханьский столик с инкрустацией — прямиком на морду извивающемуся радужному дракону. С пыхтением вскарабкался в обитое полосатым репсом кресло. И уставился на меня пронзительными маленькими глазками из-под набрякших морщинистых век.

— Врунья! И неудачница! — уже с явным удовольствием припечатал он, взирая на меня, будто я навозный жук, заползший на его золото.

— Безликие демоны Междумирья! — у меня даже разозлиться не получилось. Раньше, давно, когда я еще представляла себе подобную встречу, мне казалось, я лопну от ярости. Сейчас я испытывала только тягостное недоумение и некоторую досаду. И да, опасение тоже. — Как вы сюда попали?

— Совсем обнаглела, маленькая дрянь! С чего взяла, что можешь меня допрашивать? — старик презрительно скривил сухие губы.

— С того, что тревожный артефакт вделан в это кресло! — выразительно обнимая пальцами изогнутую ручку красного дерева, ответила я. — Стоит мне нажать… и… «Почтенный поверенный мастер О‘Тул арестован в особняке барона Трентона!» — тоном мальчишки-газетчика прокричала я.

— Это который член Имперского Совета? Правда, что ли? — лепрекон нервно пощипал лохматые бакенбарды.

— А вы даже не удосужились узнать, куда вламываетесь? — с деланным сочувствием протянула я. — Теряете хватку, мастер О‘Тул! Старость, старость…

— Очень мне надо вламываться! Сунул золотой дуре зеленой на воротах — она и открыла!

— Племянница! — скривилась я. Лепрекон поглядел на меня как на умалишенную, и я посчитала нужным пояснить. — Сторожиха, вдова Чух, троллиха-полукровка, уехала на неделю к родне в пещеры. Оставила вместо себя племянницу… полную троллиху, что по крови, что по разуму… раз поверила, что золотой от лепрекона так и останется в ее лапах!

Лепрекон оскалил в ухмылке зубы, слишком крупные и белые для его морщинистого лица.

Я невинным тоном закончила:

— Прошу прощения, мастер, и впрямь — не взлом! А мошенничество с отягчающими. И… шпионаж, полагаю? — я выразительно пошевелила пальцами над тревожным артефактом.

— Давай-давай, вызывай свою охрану! — нервно натягивая шляпу на уши, проскрипел лепрекон. — Мне тоже найдется, что им рассказать! Например, про одну юную… хех, когда-то, а сейчас уже не очень… леди, которая думала, что лучше главы рода знает, как ей жить! — он с размаху ткнул в мою сторону узловатым пальцем.

Боялся, я вдруг не пойму, о какой леди речь?

— И нет чтоб замуж выйти, как положено, хозяйство вести, детей растить, решила, что ей во что бы то ни стало надо заделаться образованной магичкой с дипломом! — голос лепрекона становился все ехидней. — И вот она взяла, да и удрала из дому, чтобы в конце концов стать… горничной! А-ха-хаха! — он снова ткнул в меня пальцем и затрясся в приступе дикого хохота, всхрюкивая от восторга, и плюясь во все стороны. — Ха-ха-ха! П-поломо-о-ойкой! Ой, не могу! А-ха-ха! Лееедиии… Была… А теперь — гооорничная! Леди-горничная! А-ха-ха… Жена твоего братца узнает… тоже хохотать будет! Оууу, вот умора! А-ха-хаха!

— Конечно, после такого чудовищного разоблачения служба имперской безопасности отпустит вас с поклонами… да что там, даже премию выдаст! — я вытащила из кармана фартука тряпку и принялась аккуратно протирать заплеванные лепреконом ручки кресла и столик. — Ведь что такое незаконное проникновение в охраняемый особняк члена Имперского Совета по сравнению со страшными тайнами горничной! — я с силой прижала тряпку в груди и трагическим шепотом выдохнула. — Которая оказывается когда-то была — леди! Ужас-ужас. — я зажмурилась и старательно всхлипнула. — Куда катится мир!

Лепрекон подавился хохотом и мрачно уставился на меня исподлобья:

— Издеваешься, поломойка?

— Шантажирую. — я вернулась в кресло и устало откинулась на спинку — день и без того выдался суматошный, а тут еще лепреконы из давнего забытого прошлого. — Давайте так, О‘Тул… Я не вызываю охрану… Пока что… А вы рассказываете, как меня нашли. — я многозначительно обхватила ручку кресла пальцами. Никакого сигнального артефакта там не было, но О‘Тул об этом не знает.

— Зачем нашел — тебя не интересует? — проворчал он.

— Это вы мне в любом случае скажете.

— Подумаешь, сложность! — насупился лепрекон. — Подружка твоя франконская раз в месяц письма на адрес особняка Трентона шлет.

— Вы и до Матильды добрались? — досадливо перебила его я.

Единственная подруга, оставшаяся у меня с тех давних времен, когда я и правда была благовоспитанной юной леди из славного южного рода!

— Еще не хватало: чтоб она тебя предупредила? — лепрекон оскалил зубы. — На почте выяснил.

— Тоже сунули золотой?

— Если бы… — он снова помрачнел. — Там почтарем такой лис…

— Кицунэ? — невольно заинтересовалась я.

— Да если бы! — почти жалобно протянул старый лепрекон. — Человечишка хитрый… Пришлось чек выписывать.

— А заблокировать не успели! Какая прелесть! — я посмотрела на перекошенную физиономию лепрекона — и теперь уже сама неприлично взвыла от хохота. Жадный франконский почтарь меня подставил, но… за то, что заставил лепрекона — этого лепрекона! — расстаться с настоящими деньгами, а не исчезающим колдовским золотом, я готова была его простить. Ну, почти готова.

— Смешшшно тебе? — прошипел лепрекон — пропарывая зеленые перчатки, на кончиках его пальцев возникли крючья-когти. — А уж мне как смешно было! Узнаю я, значит, что у леди Трентон секретарша имеется… — он вытащил из-за обшлаг сюртука затертую карточку приглашения, подписанную: «От имени и по поручению лорда Трентон с супругой, секретарь Л. Демолина». — И думаю: раз уж одна моя знакомая леди по имени Летиция, из рода де Молино, оказалась эдакой дурищей, чтоб из дому сбегать, так куда ж ей податься, чтоб с голоду не помереть? Вот разве что в секретари, бумажки перекладывать. А чтоб славное имя де Молино не позорить, хватило ума и совести пару буковок поменять — вот и вышла Л. Демолина! Я еду в столицу, на билет трачусь, письмо честь по чести отправляю, получаю ответ: леди в отъезде, но госпожа секретарь готова меня принять заради переговоров по благотворительным вопросам. — он осклабился, а я уныло вздохнула. Госпоже Демолиной следовало бы знать, что лепреконы и благотворительность — вещи несовместные. Их и заплатить трудно заставить, а уж отдать деньги за так…

— Думаю, сейчас ка-ак переговорю с одой вроде как леди… Узнаю, как она дошла до жизни такой… секретарской!

Презрения в его глазах было столько, что еще чуть-чуть, и я сама начну задумываться: секретарша, это немного хуже, чем воровка или проститутка? Или намного хуже?

— Иду, значит, как написано, к этому самому служебному входу в особняк, как вдруг! Мимо меня юбка — фыр-фыррр! Башмаки — топ-топ! — издевательски продолжал лепрекон. — Бежит: фартучек, наколочка в волосах — горничная! Прямиком к Трентоновскому особняку… и за дверь шасть! Гляжу, а это она и есть! Искомая леди Летиция де Молино! — он откинулся на спинку кресла, глядя на меня с издевательским удовлетворением. И медленно, раздельно произнес. — Даже не секретарша, а… прислуга! Поломойка. Горничная.

— Секретаря леди Трентон зовут Лукреция. — стискивая в кулаке край фартука процедила я. Безликие демоны Междумирья, а память у старого пакостника до сих пор отменная, если он сумел меня узнать, не видев целых пятнадцать лет!

— Ты, конечно, изменилась… обвисла… — его взгляд нахально уперся мне в грудь, обтянутую форменным платьем горничной. — Полы на коленках драить да уголь из подвала таскать никого не красит.

За прошедшие пятнадцать лет я успела забыть, что говорить гадости для этого лепрекона все равно, что дышать: если рот закроет, задохнется и падет замертво!

— Даже бумажки разбирать не сгодилась? — злорадно продолжал он. — Писала ты всегда как виверна лапой… Только и осталось, что грязь за хозяевами подтирать.

— Только не говорите, что вас это… расстроило.

— С чего б меня расстроило, если я, как всегда, оказался прав? — всплеснул руками лепрекон. — Я еще отцу твоему говорил, что ты никчемное создание.

— Отцу вы говорили, что я «талантливая дочь гения». Это когда он умер, а брат вступил в наследство, я стала никчемным созданием. — напомнила я.

— Не хотел расстраивать клиента на смертном одре. — ощерился О’Тул. — Таланта в тебе ни на грош, только и название, что магичка.

— Я — маг иллюзий. — буркнула я.

Даже до войны магия иллюзий, в отличии от стихийной или природной, считалась так… дамским рукоделием. А уж когда началась война и алеманцы стали применять мобильные артефакты, позволяющий видеть иллюзии насквозь — ни во вражеский штаб под чужим обликом проникнуть, ни иллюзию подкрепления создать — наших и вовсе за магов считать перестали. На второй год войны иллюзоров в армию брали только наравне с обычными людьми. После войны ничего не изменилось: кто станет украшать парадный зал иллюзиями, если гостям достаточно глянуть сквозь артефакт… и они увидят голые стены и трещины в потолке.

Впрочем, для меня это не имело значения. Даже в спокойные времена от дара нет прока, если ты — слабосилок. О, я была отличной студенткой — нужно же как-то выкручиваться, чтоб не позорить род? Преподаватель по начертательной магометрии смотрел на меня полными слез глазами: от восхищения и… жалости одновременно, когда моя ничтожная капля силы, закачанная в просчитанную мной же пентаграмму, выдавала иллюзию, способную продержаться аж двадцать минут! Для сравнения, у Матильды пентаграмма с шестью ошибками (она не только зубцы умудрялась перепутать, но и в центр неправильный символ вписать!) держала иллюзию час. На одной сырой силе.

— Ты не маг. Ты — горничная. — сладко-ядовито напомнил лепрекон, на что я только вздохнула, отгоняя непрошенные воспоминания.

— Ладно… — при крохотном росте он умудрился поглядеть на меня сверху вниз. Спрыгнул с кресла, звучно звякнув золотом в горшке, и скомандовал. — Собирайся! Глава рода де Молино, так и быть, согласен с тобой встретиться… го-орничная. — важно объявил он и величественно направился к двери. Скошенный на меня на глаз — еще чуть-чуть и на затылок переползет! — немножко мешал торжественному уходу, но в целом лепрекон справлялся. Если бы я последовала за ним — совсем бы хорошо получилось, но увы, я осталась сидеть.

— Ну что расселась! — взвизгнул лепрекон, едва не перелетев через прячущийся под пушистым ковром порожек. — Брат приказывает тебе явиться!

Я только вздернула брови: он думает, я умерла и стала призраком? Вот они, да, являются.

— Ну ладно, ладно! — лепрекон повернул обратно к креслу. — Твой старший брат… хочет тебя видеть. — и скривился — даже такая вот вежливость явно отдавала горечью на языке.

— Не интересно. — хмыкнула я. Не то чтобы вот совсем-совсем… но не настолько, чтоб прилагать хоть малейшие усилия.

— Он глава рода. — лепрекон наклонил голову как бык — маленький, но бодливый — и сверкнул на меня из-под полей шляпы багровыми от ярости глазищами. — Он может заставить.

— Что ж не заставил?

— А вот не понятно, почему! — со злостью выпалил лепрекон и тут же гулко сглотнул, будто подавившись. — То есть это… из вежливости…

— К горничной? — старательно удивилась я.

— Так он же не знает…

— Вот-вот… Глава рода спокойно живет, ничего не зная о судьбе единственной женщины рода. Любопытно, а с родовым алтарем у нас все в порядке? В силе моему дорогому братцу не отказывает?

И по побагровевшей физиономии лепрекона поняла, что угадала верно!

— Ясно… — я оправила фартук и снова вооружилась тряпкой. — Пойду я, еще дел много. Неприятно было встретиться, мастер О‘Тул, надеюсь, больше не увидимся.

— Потом полы домоешь! — лепрекон топнул ногой. — Ты… ему нужна.

— Пятнадцать лет он без меня обходился… и дальше справится.

— Он умирает, наглая ты, бесстыдная и безжалостная девка! — яростно выплюнул лепрекон.

— Врете! — я невольно отпрянула. Его слова были неприятно созвучны моим мыслям. Я не видела брата так давно, что и вспоминала его как… умершего. Умом я понимала, что Тристан жив-здоров, но чувства… Чувства говорили, что мой старший брат, научивший меня ловить рыбу и разжигать костер, азартно пересказывающий книги про путешественников со своими добавлениями, и прокрадывавшийся в комнату с половинкой торта, когда меня в наказание лишали сладкого, умер вместе с родителями. А в поместье живет чужой человек, владетельный лорд де Молино. И вот сейчас мысль о том, что он умирает не только в моей памяти, но и на самом деле, стиснула сердце неожиданно больно. — Врете! — повторила я.

— Перед смертью-то! — он скорбно опустил уголки губ и попытался даже вытереть рукавом сухие глаза.

— Не вашей же! — фыркнула я. Сомнения у меня оставались… но скажем так, в обе стороны: может — врет, может — нет. — Супруга его знает, что Тристан послал за мной?

— Супруга у лорда — истинная южная леди, понимающая, кто в семье главный! — наставительно выдал лепрекон и пробурчал. — Знает, а как же… При ней меня отправляли…

Значит, даже если она и была против, ее мнение не приняли в расчет.

Я рассеяно уставилась вниз, на запруженную народом улицу.

Даже сквозь закрытое окно до меня доносились цокот копыт, гудки мобилей и пронзительные вопли мальчишки-газетчика:

«Магистр гильдии магов-дорожников убит в собственном особняке! Глава имперских гончих заявляет: это чудовищное преступление будет раскрыто в самый короткий срок! Убийцы не уйдут от наказания! Биржа волнуется: как повлияет трагедия на стоимость перевозок в Междумирье!»

Лавируя между прохожими, мальчишка понесся дальше. Люди, не-люди, снова люди, другие разумные… Джентльмены в цилиндрах и котелках, женщины в капорах, бойкие уличные мальчишки… У парадного входа в особняк вампир в глухом плаще флиртовал с хорошенькой разносчицей. Не иначе как поменяться хочет: он ей ужин в дорогой ресторации, и она ему тоже… ужин. Как же не хочется уезжать — от такой привычной, понятной, такой… моей, моей собственной жизни! Что бы там кто о ней не думал…

— Я… приеду. — с трудом пропихивая слова сквозь схваченное спазмом горло, наконец, процедила я. — Раз так…

— Вот и отлично! Южный экспресс отходит поутру. Надеюсь, сама доберешься, а то у меня еще в столице дела… поважнее, чем горничных в поместье доставлять. — лепрекон мгновенно вернулся к прежней издевательской манере.

— Я помню, где находится имение моих предков. — холодно обронила я. — А вы забыли про деньги на билет.

Лепрекон замер с поднятой над порогом ногой. Вздохнул так душераздирающе, что у человека неподготовленного непременно должно было дрогнуть сердце… и вытащил из-за пазухи кошелек со знакомым гербом — ведь это и мой герб тоже, хотя я давно уже об этом не вспоминала.

— До чего же некоторые до чужих денег жадные! — буркнул он, с досадой швыряя кошелек на стол. — На! Тут и на первый класс хватит! А не станешь шиковать, так платьишко приличное прикупишь… Хоть что-то как у леди будет: или место в экспрессе Междумирья, или одежка! — ухмыльнулся он. — Так что домывай полы и собирайся, только ложечки хозяйские, смотри, не прихвати! Мало милорду от тебя позору — не доставало, чтоб за тобой в поместье полиция явилась. — и зло топая, направился прочь.

Я еще немного постояла, прислушиваясь. В соседней комнате тихонько рыкнули… дальше был заполошный вопль и стремительный топот ног. Туманная Гончая, приглядывавшая за О‘Тулом от самого входа, все-таки решила показаться.

Я взвесила кошелек на руке. Я и впрямь еду? После всего, что было сделано и сказано, снова увидеть брата? И если бы только его! Там же еще «истинная южная леди-супруга», и соседи, которые — в хрустальный шар не гляди! — к моему приезду будут знать, как непокорной де Молино не повезло в жизни. Взгляды: злорадные, презрительные, издевательские… Деланное сочувствие, скрывающее все то же злорадство… Советы! А также сплетни и слухи.

Я не хочу туда ехать!

Но… Так много разных «но»! И слова О’Тула, что брат умирает, пусть и сомнительные…

— Я же уже сказала, что поеду! Ну и чего тянуть? — фыркнула я… и пошла собираться.

Глава 2. На вокзале Междумирья

Подобрав полы плаща, я прыгала по полуразобранной мостовой. Во время войны до столицы алеманцы не дошли, но бомбардировка заклятиями и драконо-налеты прекратились только в самый последний, третий год войны, когда уже мы вломились на их территорию. А до этого по улицам прошлись и шквалы огня, и наводнения, и торнадо, и просто здания проваливались под землю. Защита не справлялась, даже императорская резиденция лишилась левого крыла, а загородные дворцы превратились в груды обгорелых развалин. Первый год после войны пытались просто разгребать руины… а потом столицу охватил настоящий строительный бум. Все послевоенное десятилетие столица строилась: роскошные особняки, деловые конторы, недорогое жилье на окраинах. Тянули рельсы электрических конок, расширяли улицы… Словно жители задались целью доказать, что война — это ничего, что после войны даже лучше стало.

Придерживая шляпку, я запрокинула голову, и пересчитала этажи строящейся башни. Четырнадцать, сегодня их уже четырнадцать, а будет целых двадцать четыре! От одной мысли о такой высоте перехватывает дух!

— Па-аберегись, красавица! — у меня над головой пролетела плотно увязанная укладка кирпичей. Рывками, будто на невидимом столбе, принялась подниматься на самый верх стены. Высунувшиеся из оконного проема рабочие втянули ее внутрь, а снизу уже поднималась следующая. Я с улыбкой поглядела на щит строительной компании — летающую башню рода да Коста.

Война вернула алтарной аристократии потерянные позиции, а расцветшая после войны промышленность сделала положение древних родов и вовсе непоколебимым. Оказалось, что привыкшие гвоздить врагов молниями герцоги Стормворд и электричество поставляют самое дешевое, хищных боевых пауков маркизов Верасуа можно научить ткать, лорды Стилвуд умеют не только корежить, но и прокладывать рельсы, а морские леди Сэйлор в каких-то три года превратили свой боевой флот в торговый. Да и вообще самая дешевая энергия для фабрик и заводов — от родовых алтарей аристократических фамилий. Для некоторых господ это оказалось изрядным сюрпризом — десять лет прошло, до сих пор еще потявкивают, что не след лордам заниматься делами столь низменными. В основном, обычные промышленники, неспособные тягаться с новыми фабриками аристократов, возмущаются, ну и те из алтарных лордов, кто не смог найти себе место в новом, послевоенном мире. Слабые иллюзоры вроде меня, например.

Я остановилась, пропуская галдящую детвору. Детишки лет двенадцати-тринадцати парами шагали в сторону павильонов техно-магической выставки. Впереди маршировала почтенная дама, вооруженная приметным флажком с символом алтаря. Не иначе как младшие классы Магакадемии на экскурсию ведут. И кажется мне, это не столичная Магакадемия, а Южная! Детишки были темноволосые, золотисто-смуглые, а уж одеты! Для сдержанной столичной моды привычны пастельные, нежно-розовые, песочные тона, на худой конец — благородная синева или блеклая зелень северной весны. Тут же цепляли взгляд теплые черные накидки… расшитые алыми, вишневыми, оранжевыми узорами у девочек, и серебром у мальчишек. И неистовое буйство пестрых лент в темных девчоночьих косах. Среди этой яркой, весело стрекочущей, подпрыгивающей и любопытно озирающейся толпы будущих южных магов странно выделялась самая последняя пара. Они шли чуть отставая, будто боясь приблизиться к своим веселым одноклассникам: две очень похожие друг на дружку девочки в накидках без единой цветной ленточки, и одинаковых, наглухо закрытых серых платьях. Не того жемчужно-серого элегантного оттенка, что начал входит в моду среди леди средних лет, а скучного, мышиного — такие и фабричная работница носить откажется, благо, вполне может позволить себе одежду поинтереснее. Волосы девочек собраны в косы настолько тугие, что натягивалась кожа на лбу, и перевязаны простенькими и тоже серыми веревочками. Шли они одинаково потупившись, так что из всех красот столицы могли видеть разве что кончики собственных башмаков, слишком грубых и неудобных для предстоящей им долгой прогулки.

— Леди-наставница, леди-наставница! — оглядываясь на девочек, голоском профессиональной ябеды пропела юная леди в предпоследней паре. — Мышильды опять отстают!

Край ее накидки тут же взлетел и нахлобучился леди-ябеде на голову. И если я правильно подметила легкое движение пальцев одной из сереньких девочек — такой неожиданный и своевременный порыв ветра возник вовсе не сам собой. Впрочем, наставница тоже все заметила:

— Леди де Орво и де Орво, извольте немедленно прекратить! И ради всех богов, держитесь рядом со мной — недоставало еще вам заблудиться!

Серенькие девочки покорно заторопились, а я… Я застыла, глядя им вслед. Пестро-говорливая колонна юных экскурсантов давно скрылась из виду, а я все стояла, не в силах сдвинуться с места. Вот так, посреди столицы услышать вдруг фамилию жениха, от которого я спасалась пятнадцать лет назад, было… странно. Да и… страшновато как-то… Невольно заставляло задуматься о символах, знаках судьбы… и о том, стоит ли мне возвращаться в дом моих предков, дом моего счастливого детства, из которого когда-то мне пришлось так отчаянно бежать.

Потом я вспомнила сколько стоит билет на Межмировой экспресс… хмыкнула… покрепче зажала подмышкой дорожный саквояж и снова заскакала по островкам кирпичей между морями строительной грязи. Полы дорожного плаща так и норовили макнуться в серо-черную жижу. Я покосилась на свое отражение в зеркальной витрине модной лавки — не хотелось бы вломиться в вагон, пусть и второго класса, всклокоченной замарашкой. Моя фигура, в плаще поверх теплого жакета, надетого на шерстяное платье, и пришлепнутая сверху шляпкой-совком, отразилась рядом с безупречно-элегантным манекеном в бальном платье с корсетом. От этого сравнения мне оставалось только вздохнуть, и еще пару мгновений поглазев на отражения — по крайности, талию платья за ночь удалось посадить на место, и плечи не топорщатся! — я заторопилась дальше.

Саквояж и платья я одолжила у госпожи-секретаря Лукреции Демолиной, той самой, которую язвительный лепрекон чуть было не принял за давно исчезнувшую с глаз высшего общества леди Летицию де Молино. Нет, я понимала, что «секретарские» платья не помогут, блудную дочь семейства — то есть, меня! — оценят от сбитых носков ботинок до растрепанной прически, и признают негодной. Заодно и обсудят в деталях, до какой степени я… блудная. Но ехать в обычных моих платьях было решительно невозможно, а на все переданного братцем кошелька не хватило. И без того на новое белье потратиться пришлось.

— Банг! Банг! Банг! — звучно пробили часы на пощади Трех Вокзалов. Единственное место в столице, совсем не изменившееся с довоенных времен — хотя именно его алеманцы бомбардировали с особым остервенением. Но и защитный полог тут держали, даже когда не хватало сил на дворец: быстрая связь с провинциями для империи была гораздо важнее. Похожий на ледяной замок Северный вокзал, будто вылепленный из бурой глины Степной, и украшенный легкими белыми колоннами Южный, как и прежде, замыкали углы площади. Часовая башня возвышалась точно посредине, на равном расстоянии от каждого. Ее верхушка окуталась зловещим черным облаком, сквозь который один за другим — пшшш! пшшш! — вспыхнули призрачные языки пламени. Прошивая огонь и тьму, вокруг башни стальной лентой завертелся маленький игрушечный поезд… Загудел, выпуская султаны пара, один виток, второй, третий… сверкнул ослепительно и растаял на фоне блеклого столичного неба, точно яркий мираж, оставляя обманчиво скучную кирпичную башню с фигурным шпилем.

Вокзальная площадь словно негромко выдохнула… и накрывшую ее на краткий, волшебный миг тишину сменил обычный деловитый шум.

— Всегда подгадываю, чтоб перед отъездом на бой часов поглядеть! Езжу часто, а не надоедает! — взмахивая тростью, так что капли из лужи разлетелись во все стороны, объявил господин в дождевике. — Чувствуешь себя как ребенок! А вы?

— Я — нет. — отрезала я. Пусть сам решает, что «нет» — не езжу, не часто, не подгадываю, не ребенок…

Он решил:

— О, мисс, тогда вам повезло! «Южный экспресс» — лучший поезд Империи! С ним даже знаменитая «Звезда Франконии» не сравнится! Даже в третьем классе…

— У меня — второй. — буркнула я, подхватила подол и стремительно взбежала по ступенькам.

— Ваши документы, сударыня! — у дверей вокзала неожиданно обнаружился полицейский пост.

— С чего бы такие строгости? — удивилась я, одновременно пытаясь перехватить саквояж так, чтоб добраться до внутреннего кармашка с документами и не вывалить его содержимое на ступеньки. — Раньше не было…

— Приказ, сударыня! — явно не собираясь вдаваться в объяснения, строго отчеканил полицейский.

— Это потому что магистра дорожников убили! И ограбили! — все тот же назойливый господин в дождевике оказался у меня за спиной. — Лакей сговорился с горничной…

— Не лакей, а шофер, и не спорьте, молодой человек, я лучше знаю! — властно перебила его пристроившаяся в нашу очередь старуха с потертым кофром. — Эти новомодные мобили никого до добра не доведут!

И они заспорили — уже не об убийстве, а о преимуществах лошадей и мобилей, пока я, наконец, вытащив из кармашка документы, не сунула их полицейскому. Тот изучал их мучительно долго, то и дело подозрительно поглядывая на меня: видно, даже под секретарским платьем чуял горничную — а насчет участия в убийстве недавно нанятой магистром, а нынче бесследно исчезнувшей горничной сходились все слухи.

Наконец полицейский тяжко вздохнул, и под ворчание старухи, требующей поторапливаться, переключился на господина в дождевике. А я, наконец, шагнула внутрь украшенного традиционными южными мозаиками вокзального зала.

Возьми я третий класс, могла бы к белью прикупить пару-тройку носовых платков, а если поторговаться — то и кокетливый шарфик. Но ехать третьим классом… Не то чтобы меня так уж смущала поездка в переполненном вагоне с саквояжем на коленях — и не в таких условиях путешествовать приходилось! Беда, что защита на этих вагонах хуже, чем на первом и втором классе, а даже моего мизерного дара достаточно, чтоб привлечь внимание безликих демонов Междумирья. Ехать несколько часов, зная, что вагон гроздьями облепили иные, не подвластные людскому разумению сущности…. Ползают, ищут хоть щелочку, хоть пятнышко ржавчины, чтобы прижаться, надавить, просочиться внутрь, туда, где чуют людское дыхание и ток живой крови в жилах… И течет, течет от них потусторонний холод, медленно вытесняя из вагона людское тепло, расползается по потолку уродливой изморозью цвета замерзших соплей, а потом начинает капать на пол и расплываться лужами, почему-то багрово-красными. Лужи эти шевелятся и тянут ложноножки к ботинкам медленно звереющих от страха пассажиров… Заверения вагонного стюарда, что лужи и изморозь — всего лишь безвредные оптические эффекты, не действуют. А вот вокруг кого эти самые эффекты расползаются, пассажиры замечают с достойной имперских гончих наблюдательностью. А дальше в лучшем случае в тамбур выкинут, в худшем… Довоенная история о том, как «Стрела Миров» пришла в пункт назначения с залитыми настоящей, не иллюзорной кровью стенами, и разорванными в клочья телами двух магов (и еще десятка случайных жертв), до сих пор служит пугалом для всей гильдии дорожного транспорта. А потому для магов на второй класс — хоть и небольшие, а скидки!

Цокая каблучками по мозаичному полу, я гордо проследовала мимо переполненного зала для пассажиров третьего класса: там на длинных широких скамьях народ сидел тесно, плечом к плечу, как воробьи на проводах. Дежурный у зала ожидания второго класса не только проверил мой билет, но и окинул испытывающим взглядом меня саму. Отметил добротную шерсть плаща, кожаный саквояж с заклепками, улыбнулся и приложив ладонь к фуражке, распахнул дверь. Все же не зря я госпожу Лукрецию ее вещей лишила!

Из зала ожидания первого класса тянуло вкусными запахами, слышался гул разговоров и стук столового серебра. Но и здесь, во втором, было неплохо. Лучше, чем когда я была на этом вокзале в прошлый раз. Пятнадцать лет назад. Улыбчивая буфетчица налила мне в фарфоровую чашечку кофе, и я устроилась за тем же самым столиком, что и тогда.

Тогда при мне тоже был саквояж с бельем и парой платьев, правда, стоили они не в пример дороже, а лет мне было не в пример меньше — восемнадцать. От окончания Академии и магистерского диплома, с которым никто, даже глава рода, не мог ни к чему меня принудить, меня отделяли два года. И десять тысяч золотых, которые мой старший брат Тристан, ставший после смерти отца главой рода де Молино, ни за что не желал платить. Тогда я также пила входящий в стоимость билета кофе: отходила от отчаянного ночного рывка. В окно комнаты, через сад, через забор… если бы не наскоро наброшенная иллюзия, меня, застрявшую верхом на ограде, наверняка поймал бы сторож. Потом был долгий пеший путь через лес, лошадь, сведенная из табуна соседей, и бешенная ночная скачка до столицы герцогства. И наконец прыжок в вагон за пару секунд до отправления — я едва не стоптала беднягу кондуктора. Потом я поняла: спасло меня, что я сразу кинулась в бега. Понадейся я на утренний разговор с братом, поверь, что смогу его убедить — ведь это же мой брат, не может он желать мне зла! — и никуда бы я уже не сбежала. А теперь сама едут туда, где несмотря на новые имперские законы, женщин по-прежнему воспринимают как существ слабых и неразумных, а потому подлежащих опеке: снисходительной и… безапелляционной.

Такое вот типично-южное семейство расположилось напротив меня в креслах: смуглый горбоносый муж, косящийся на супругу с усталым снисхождением, а на остальных дам, включая меня, с томной поволокой в «очах страсти огневой». Наследник лет трех, похожий на папашу как модель фрегата из кабинета лорда Трентона — на сам фрегат. Даже глазки дамам строить уже пытался! И… пять чернокосых дочерей! Старшая, лет восемнадцати, до смешного преисполненная чувства собственной важности и взрослости, и дальше по убывающей: от пятнадцатилетней барышни до шестилетней шустрой малышки. Судя по роскошному буклету техно-магической выставки в руках старшей — приобщались к столичной культуре. А по количеству составленных в пирамиду баулов — делали это, в основном, на Портняжей улице.

Я перевела взгляд на компанию офицеров, в основном — беловолосых сухопарых северян, хотя был там и плосколицый улыбчивый степняк, даже на стуле сидящий будто в седле, и дама в форме полкового целителя. Потом престарелая пара — эти явно бегут из промозглой слякоти столицы в приморское тепло. Попутчиков немного, если повезет, буду одна в купе!

— Сударыня! — раздавшийся у меня за спиной голос, в котором почти приторная любезность мешалась с искренним возмущением. — Ну куда же вы сбежали! Мы же с вами наверняка попутчики — я тоже едут вторым классом. Мог бы, конечно, и первым, средства позволяют, знаете ли… но зачем тратить деньги зря? Милочка, мне чай и печенье! Угощайтесь, сударыня! — широким жестом водружая передо мной блюдце, провозгласил господин в дождевике.

Щедро — угощать даму печеньем, которое входит в цену билета. Я улыбнулась, вспоминая светские навыки — нейтрально, одними уголками губ — и поднесла чашку к губам.

— Дозвольте отрекомендоваться! Торри Торвальдсон, торговый представитель компании «Хран», защитные, охранительные, сторожевые артефакты, личные и на помещения! Направляюсь в южные герцогства.

Непохожи вы на северянина, сударь — я мазнула взглядом по кругленькому, как дынька на ножках, и темноволосому как типичный южанин господину Торвальдсону. Хотя не мне говорить…

Я еще мгновение помедлила… и наконец со вздохом представилась:

— Летиция де Молино. — ужасно хотелось добавить — «горничная» — и поглядеть, как он станет реагировать.

— Приятно, госпожа Летиция!

— Леди Летиция. — поправила я. Раз уж я еду… домой, скрываться не имеет смысла.

— Леди? — он окинул меня скептическим взглядом. А вот это было… самое малое, неприятно. Оставалось повторять за покойной бабушкой: «Леди — это не дорогие платья, леди — это достоинство и манеры». И надеяться, что манеры и достоинство за эти годы не обесценились.

— Ну, леди так леди. — пробормотал коммивояжер, а я сделала вид, что не услышала. Благожелательность, спокойствие, отстраненность… Не могу же я его побить шваброй за то, что он не видит во мне леди? Швабра в саквояж не влезла, такое горе… Будем считать его скептическую мину тренировкой перед визитом в поместье. Там мин… всяческих… будет предостаточно.

— Изволите следовать в родовое поместье? — осведомился он в стиле бульварных романов начала столетия. Уголки его губ подрагивали от сдержанного смеха, господину коммивояжеру казалось, что он удачно шутит.

— Еду навестить брата.

Демоны Междумирья знают, кого я там буду навещать! Если лепрекон не врал, и Тристан вправду при смерти… нет, я не стану думать об этом сейчас!

— И кто ваш брат? — продолжал посмеиваться коммивояжер.

Не знаю, как манеры и достоинство, а вот коронный бабушкин взгляд «Сударь, вы идиот?» у меня всегда выходил идеально — господин Торвальдсон подавился смешком. А учитывая, что он как раз жевал рогалик — выпечкой он тоже подавился. Застыл с открытым ртом, не способный решить — глотать или выплюнуть — потянул носом воздух… и отчаянно, взахлеб закашлялся, пуча глаза, перхая горлом и колотя себя в грудь, как бабуин перед дракой.

Я прикрылась простейшим воздушным щитом от летящих от него во все стороны крошек и брызг слюны… и спокойно допила кофе.

— Лорд де Молино, полагаю. — негромко обронила я, когда прекративший кашлять коммивояжер, постанывая, похрюкивая, и шмыгая носом, приник к своей чашке.

— Фто, простите? — невнятно переспросил он, так и замирая над чашкой — только красные слезящиеся глаза моргают над золотым ободком.

— Вы интересовались, кто мой брат. — я снова приподняла уголки губ, изображая ту самую светскую улыбку, которая даже в блаженных мечтаниях не позволит собеседнику заподозрить, что я ему рада. — Лорд де Молино. И да, я вас прощаю. — с благожелательной снисходительностью к дурным манерам низших классов кивнула я и принялась натягивать перчатки.

Через зал ожидания уже мчался кондуктор:

— Леди и лорды, дамы и господа, сейчас будут подавать поезд, прошу всех проследовать на перрон! — он скрылся за дверями салона первого класса.

— Вещи! — южное семейство ринулось к своим баулам, а я подхватила саквояж, торопясь выбраться на перрон раньше, чем их багаж перекроет двери.

Стеклянный купол закрывал перрон от всего — ветра, дождя… человеческого мира. Там, за стеклом, на площади роскошный мобиль подкатил к вокзальным ступенькам, из него торопливо начали выгружаться опаздывающие пассажиры — господин в сером, его разряженная жена в шляпке с птичками, и тоненькая, как веточка, девушка, в дорожном костюме по последней франконской моде. Сквозь облачную хмарь выглянуло солнце.

А здесь, под куполом из сверхпрочного стекла, пространство начал заполнять зябкий сумрак. На другом конце коротких — ровно в длину перрона — рельсов медленно разгоралось пятно сплошной черноты.

Мертвенный холод пробрал до костей, скользнул под юбки и заставил судорожно поджаться пальцы в ботинках. Пятно становилось все больше, расползаясь лаково-антрацитовыми щупальцами — сейчас оно походило на мерно шевелящуюся морскую звезду. Вкрадчиво и беззвучно щупальца касались стеклянных стен, гладили струны рельс, и под куполом медленно нарастал тонкий, едва слышный шепот… Длинные, протяжные вздохи — ахххха, ахххххаааа! Потом все чаще и отчетливей — ах-ха-ха-ах-ха! И вот ты уже с невольным вниманием вслушиваешься в чью-то стремительную, захлебывающуюся речь, чувствуя, что еще немножко — и поймешь нечто очень-очень важное и нужное, что перевернет жизнь, наделит ее целью и смыслом, таким прекрасным и глубоким, надо только подойти чуть-чуть поближе, еще ближе, еще…

— Данг-данг-данг! — руку обожгло болью, заполошный грохот колокола ворвался в уши, и я судорожно вздрогнула, изо всех сил стискивая медленно остывающую ручку саквояжа.

Вот ведь безликие демоны, чуть не поддалась! Я прикусила губу от злости. Не утешало, что все пассажиры на перроне, даже господа военные, выглядят как разбуженные от дурного сна. Голос Междумирья обыкновенному человеку выдержать невозможно, его даже маги не выдерживают — никто, кроме дорожников, которые и водят сквозь него поезда. Но это не утешало. Омерзительно знать, что если бы не меры безопасности, я бы сейчас брела в антрацитовую мглу, переставляя ноги, как механическая кукла.

— Апшшш! — появление поезда я как всегда проморгала.

Вот только что на рельсах ничего, вот я моргнула… и он проступает из пустоты, будто неторопливо сгущающееся облако. В цельнометаллические вагоны третьего класса, похожие на полукруглые тубусы, начали втягиваться пассажиры, в основном, мужчины-южане. Деньги домой везут. Маленьких ферм на юге все меньше, на больших плантациях платят гроши, а потому в столице все чаще слышен певучий южный говор, и все больше становится чернявых и смуглых работников — пока что по большой части на строительных площадках рода да Коста. Те сами выходцы из южных герцогств, вот и берут своих.

Вагон второго класса оказался всего один — и в отличии от третьего, в нем были окна! Сделанные из того же непроницаемого стекла, что и купол вокзала, они составляли половину цены билета. В черном тоннеле, скрывающимся за мерно колышущимся пятном, это стекло надежнее любой стали. Но дорогое, да, поэтому целиком из него делают только вагон первого класса — из металла там одни лишь золоченые поручни на дверях. Но мне, увы, не туда.

Я еще успела заметить, как запоздавшее семейство выбежало на перрон и устремилось как раз к вагону первого класса, когда кондуктор разложил передо мной лесенку. Подобрав юбку, я заторопилась по длинному коридору в самый конец вагона, к последнему отделению.

За спиной перешучивались офицеры, решая кто с кем садится, пищали детишки, и хлопотливо квохтала мамаша шумного южного семейства. Я сунула саквояж в багажную сетку и устроилась на обитом потертой цветной тканью диванчике. И загадала — если никто так и не подсядет в мое купе, то и в поместье все пройдет… хорошо. Не знаю точно, как именно, но хорошо. Для меня.

За стеклом раздвижной двери возникла сухопарая фигура в черном, и тараном выставив перед собой ковровый кофр с раздутыми боками, внутрь ввалилась старая дама.

— Я видела вас у входа в вокзал! — отрывисто объявила она. Судя по тону, теперь я ей на всю жизнь должна. — Полицейский проверял ваши документы! — меня явно подозревали не только в убийстве магистра дорожников, но и во всех преступлениях со дня основания империи. — Вы одна? Прекрасно — сяду тут! — и пробуравила меня столь недоверчивым взглядом, что даже мне самой стало ясно — оставь меня и дальше одну, и я обязательно что-нибудь натворю.

Старуха завернула свой тарано-кофр по широкой дуге, и обрушила его в багажную сетку.

Я отпрянула, спасаясь от столкновения с медными уголками, и смиренно вздохнула. Не пройдет, не хорошо, не для меня. Что поделаешь…

— Вы одна? — плюхаясь на сидение, уже другим — осуждающим — тоном, повторила старуха. — В мое время порядочная дама не путешествовала в одиночку, а хотя бы брала с собой компаньонку.

— Я сама — компаньонка. — усмехнулась я. Был в моей жизни и такой период: скучноватый, но довольно приятный, если, конечно, не переживать о капризах хозяйки. — Не могу же я взять с собой даму?

Дверь распахнулась еще раз и внутрь ввалился улыбающийся господин Торвальдсон:

— А говорили, что леди! Или вы как это… леди при леди?[1]

Почему-то прозвучало удивительно похабно.

Я снова смиренно вздохнула: чего-то подобного я и ожидала.

— Давайте вы будете моей компаньонкой? — подаваясь к старой даме, заговорщицки прошептала я.

Она покосилась на господина Торвальдсона — в бесцветных глазах на миг ярко блеснула смешинка — и отчеканила:

— И не подумаю! Сами извольте разбираться со своими… мужчинами! — вытащила из потертого ридикюля газету, и с гневным шелестом заслонилась листом.

— Вы, может, думаете, сударыня, что я навязываюсь… — господин Торвальдсон неожиданно смутился. — А я вовсе даже и не в том смысле… Просто ежели ваш братец и взаправду лорд, так поместье у него наверняка ого какое! И как же в таком поместье без охранных систем? Я вот и образцы показать могу! — он словно щит выставил перед собой обклеенный яркими надписями саквояж.

Старуха вынырнула из-за газетного листа, посмотрела на меня, на него, громко хмыкнула и спряталась снова.

— Лорды и леди, дамы и господа, «Южный экспресс» — самый скоростной поезд Независимой Международной Дорожно-Транспортной Магической Гильдии! — сквозь стекло приглушенно доносилось лопотание громкоговорителя на вокзале. — Благодаря усилиям наших замечательных инженеров и магов-дорожников этот поезд связывает между собой имперскую столицу и Мадронгу, центральный город южного имперского протектората…

— А говорят, южане терпеть не могут, когда их герцогства протекторатом называют! — фыркнул коммивояжер.

— Могут. Но не терпят. — не отрываясь от газеты, кивнула старуха. — Так что и в физиономию получить можно.

— А ежели не называть, так они протекторатом быть перестанут, что ли?

— Не перестанут. — согласилась старуха и тоном ласковой гадюки добавила. — Вот как вы, сударь, к примеру, толстый, и останетесь таковым, хоть называй, хоть нет.

— И нисколько не стыжусь, сударыня! Люблю вкусно покушать — а это всего лишь свидетельство, что любовь взаимна! — и коммивояжер водрузил саквояж на столик, чтоб обеими руками выразительно похлопать по торчащему из-под нижней пуговицы жилета пузичку.

Прямиком на старухин ридикюль водрузил. Внутри ридикюля что-то звучно хрустнуло.

Старуха издала хриплый вопль — и швырнула в коммивояжера скомканной газетой.

— Простите… — шарахаясь от комка бумаги, пробормотал тот. — Я… возмещу.

Похоже, единственное возмещение, которое устроило бы старую даму — это кровь обидчика! Глаза ее метали молнии.

— Две минуты до отправления! — появившийся на пороге вагонный стюард улыбнулся любезно, но непреклонно. — Прошу всех занять места и пристегнуться! — и не сводил глаз, пока мучительно краснеющий господин Торвальдсон и гневно фырчащая старуха защелкивали привязные ремни. Еще и подергал каждый, прежде чем крикнуть в коридор:

— Готово!

Поезд едва заметно дрогнул.

Стало пронзительно, до ломоты в костях холодно… тонкое черное щупальце Междумирья шевельнулось у самых колес, вкрадчивыми движениями лаская цветные плитки перрона.

Торопливо и резко зазвенел колокол.

— Поддай чары! — проорали от «головы» поезда.

— Пш-шшш-ш! — из-под вагона вырвалась струя пара и взмыла над щупальцем, точно белая птица над черной змеей. Поезд тронулся — мимо плавно поплыло здание Южного вокзала.

Господин Торвальдсон смахнул со лба крупные капли пота и дрогнувшим голосом выдавил:

— С-сударыня… если вам страшно, вы не стесняйтесь, возьмите меня за руку!

Я в ответ покачала головой, он кинул на меня взгляд подстреленной лани и обеими руками вцепился в ремень.

[1] Леди для леди называли личных камеристок, точно также как камердинеров — джентльменами для джентльменов.

Глава 3. Поезд во мгле

Поезд начал ускоряться. Перрон уплывал все быстрее, быстрее… мимо промелькнула сигнальная будка с колоколом — на лице провожающего поезд вокзального служащего играли тени Междумирья, превращая обычного губастого толстяка в похожего на шар монстра, покрытого багровыми бородавками. А может, он таким и был? Вот никогда я не доверяла дорожникам! Как доверять гильдии, не подчиняющейся ни одному государству? Независимые они, видите ли! В любой момент что захотят, то и сотворят, и никто им не указ, ни Империя, ни Франкония, ни Султанат…

Словно подслушав мои мысли маг-дорожник на паровозе потянул рычаг… и поезд прыгнул вперед. Видеть я не могла, но чувствовала, как там, впереди, провал в Междумирье раскрылся черной пастью и… ам! Свистящий, окутанный паром, сияющий огнями поезд стрелой вонзился в кипящую мглу, прошил ее насквозь и канул внутри клубящегося черными протуберанцами портала. Темное пятно мгновенно стянулось в точку непроницаемой мглы, а потом исчезла и она, оставив за собой лишь запорошенные липкой черной пылью рельсы.

Темнота рухнула на поезд. Она была совершенной, непроницаемой, будто сверху, как на птичью клетку, накинули плотное одеяло. Тут же превратившееся в каменную плиту — меня вдавило в кресло, кажется, я слышала, как потрескивает деревянный каркас… я надеялась, что это был каркас, а не мои ребра. Воздух по капле выдавливало из груди, перед глазами заплясали серебряные искры. Они разрастались, сплетаясь в узор, одновременно прекрасный и… отвратительный до тошноты. Я на миг даже порадовалась, что стошнить меня не может — навалившаяся на грудь и плечи тяжесть ничего бы не выпустила наружу. Узоры побежали по темноте, точно оплетая невидимые колонны, взбираясь на прячущийся во мраке высокий, как храмовый купол, потолок… И вспыхнули ослепительно, как взмывающее над горизонтом солнце! Безжалостный свет прожег глаза, и в тот же миг мое тело утратило вес и резко рванулось взлететь. Только затянутый на поясе ремень удержал в кресле, впившись краем стальной пряжки в живот, и все вернулось вместе с болью: зрение, слух, осязание…

Особенно в попе, когда вернувшийся вес швырнул меня обратно в кресло, продавив обивку до самых пружин внутри!

— Вот так и начинаешь завидовать толстякам! — хрипло прокаркала старуха и с лязгом отстегнула пряжку ремня.

Под крышей вагона, едва разгоняя полумрак, начали разгорались слабые огоньки.

— Уже всё, да, всё?

— Всё будет как приедем, а до того что угодно может случиться! — с мрачным удовольствием парировала старуха.

И немедленно случилось: громкоговоритель над головой господина Торвальдсона пискнул как летучая мышь, а потом и загудел:

— Леди и лорды, дамы и господа, наш экспресс проходит сквозь Междумирье! Убедительно просим без необходимости не вставать со своих мест, а в случае приближения к внешнему стеклу местных обитателей — не встречаться с ними взглядами. Это может быть опасно для вашего физического и душевного здоровья!

— Безликие демоны Междумирья! — то ли согласилась, то ли просто ругнулась старуха.

— Да тут и без них разрыв сердца получишь — от одних объявлений! — господин Торвальдсен прижал ладонь к груди, почему-то с правой стороны. — У вас, сударыни, капелек каких не найдется?

Старуха в ответ лишь непримиримо фыркнула:

— Было, как не быть! Их-то вы своим чемоданищем и раздавили! — она ткнула пальцем в так и торчащий на столике саквояж коммивояжера. — Может, уберете наконец?

— Тысяча извинений! Поверьте, чистая случайность… — господин Торвальдсен забарахтался, пытаясь дотянутся не вставая, навалился мне на колени, за что немедленно получил локтем в бок, воззрился на меня обиженно — я в ответ мило улыбнулась. И наконец рискнул привстать, схватил саквояж, и снова забился в кресло, прикрываясь им как щитом.

За окном трепетала бездна. Чернота, темная настолько, что зрение постоянно плыло, словно за окном и вовсе ничего нет, то растворялась, то вдруг возникала опять, густая и плотная, так что казалось, ее можно потрогать. Заглядывала внутрь, настороженная, как хищный зверь. Время от времени мрак прорезала россыпь огней, ярких и красивых настолько, что захватывало дух, но они тут же гасли, будто тьма торопливо и жадно заглатывала их. И через мгновение вспыхивали снова.

— Пассажиры первого и второго класса имеют уникальную возможность насладиться игрой блуждающих огней… — перекрикивая заполнивший вагон звенящий гул, продолжал хрипеть вагонный громкоговоритель.

— В первом классе, говорят, вид и вовсе потрясающий. — господин Торвальдсен повысил голос, чтоб его было слышно сквозь назойливый гул Междумирья. — Там же сплошное стекло — и сверху огни, и снизу, и по бокам, а если безликие налетят, так вокруг прям и вьются! Ну и стоит же этот аттракцион!

— В мое время демоны были демонами! — громко фыркнула старуха. — А нынче все-то им аттракцион: на демонов пялиться… ридикюли чужие давить!

Она придирчиво поскребла ногтем трещину на лаковой коже ридикюля. Я была уверена, что трещин там хватало и раньше, до встречи с саквояжем коммивояжера, но благоразумно промолчала.

— А давайте я вам, сударыня, в извинение охранный артефакт на дверь подарю! Есть же у вас дверь? — вздохнул господин Торвальдсен.

— Безусловно, у меня есть дверь! Я знаете ли, не нищенка бездомная, мне от покойного супруга достался очень даже милый домик в пригороде! — старуха мгновенно ощетинилась, став похожей на изготовившуюся к драке ворону.

— Воот как! — предвкушающе протянул Торвальдсон. — Позвольте любопытствовать — сами живете или сдавать изволите в сезон?

— Живу! — воинственно провозгласила старуха. — А половину — сдаю, и не только в сезон! У нас, между прочим, и зимой недурно: тихо, спокойно, людей нет, море шуршит… Для нервных дам из столицы очень даже хорошо. И недорого.

— Ну это уж вы, сударыня, хватили — недорого! Чтоб у нас на юге — да вдруг недорого? На новых курортах Султаната, там да, и впрямь цены низкими держат, чтоб приезжих завлечь, а у нас…

— А качество? Качество у них какое? — возмущенно перебила старуха. — Я вам скажу: такое же, как и цена! Еда несвежая, вино разбавляют, в гостиницах грязь, горничные — и те вороватые! А уж про пансионы тамошние и вовсе не говорю — там попросту селиться опасно, местные хорошо если только обманут. А то ведь ограбят, или вовсе убьют!

— Вооот! — снова завопил Торвальдсон. — Тут я с вами полностью согласен, безопасность — это же главное, за нее и доплатить не жалко! Извольте видеть, это у нас артефакт на дом, последняя разработка компании «Хран»… — он вытащил из саквояжа тусклую блямбу дешевого охранного артефакта и с торжественным видом вручил старухе. — Который сразу покажет приезжим преимущество наших южных курортов перед Султанатскими! Ни один вор сквозь него не пройдет!

Это точно. Зачем сквозь, если отключить такой артефакт можно щелчком ногтя. В особняке Трентонов такой на заднем дворе, на дворницком сарае стоит, чтоб дворовой пес внутрь не совался.

Но старуха радостно закраснелась, принимая подарок, и торопливо, будто боясь, что коммивояжер передумает, сунула его в ридикюль.

— Ну а вы, сударыня… — коммивояжер снова переключился на меня. — В Мадронге у братца остановитесь?

— У братца. Но не в Мадронге, а под Приморском.

Мне скрывать нечего: еду в дом родной, по приглашению… Если, конечно, брат и впрямь хочет меня видеть, и все это не хитрая афера О’Тула.

— Вот это вам повезло! — всплеснул руками коммивояжер. — Хотел бы и я иметь родичей у моря! Частенько, небось, у братца бываете?

— Совсем не бываю. — покачала головой я.

— В Приморском станции нет. — пробурчала старуха.

— А вот и есть, сударыня! — оживился коммивояжер. — Просто не все о ней знают, потому как она грузовая! Иначе как бы лордам и господам на отдыхе свеженький северный лосось в ресторациях подавали? А пассажирской и впрямь нет, это вам дилижансом добираться придется. Только как же вы одна-то путешествовать будете? — господин Торвальдсон от озабоченности моей судьбой даже усами зашевелил. — Одинокую даму ведь и обидеть могут. Ежели желаете, так я с вами поеду! — он приосанился и выпятил грудь. Дальше пузика она все равно не пошла, но господин Торвальдсон старался. — А вы меня братцу представите, наверняка ему в поместье охранные артефакты пригодятся. «Охранка» на внутренние двери также имеется, и на сад… Есть у братца вашего сад?

— У меня есть сад! — влезла старуха, но коммивояжер ее проигнорировал — дарить еще один артефакт он не собирался.

— Вот, извольте взглянуть…

Коммивояжер принялся раскладывать товар прямо на сидении. Артефакты были откровенно плохонькими. Сквозь жидкое серебрение проглядывал свинец, а брызжущие из окна цветные огни высвечивали грубо процарапанные символы. Алые, кобальтово-синие, золотые, изумрудно-зеленые, еще какие-то цвета, столь неуловимые, что человеческий глаз просто не успевал их подметить, а человеческий разум — дать название. Откликаясь на эту вакханалию символы на артефактах начали постреливать искрами, а по стенам и потолку, то возникая, то пропадая, завели хоровод антрацитово-черные тени.

— Какая красота! — выдохнула я.

— Ну, красотой-то особой компания «Хран» не славится. — слегка смутился коммивояжер. — У нас главное — надежность! А, вы про это… — разочарованно протянул он, заметив мой устремленный за окно взгляд.

Посеребренную раму словно обсели пылающие бабочки. Разноцветные огоньки цепочкой двигались по прямоугольнику окна, кружились в танце, сцеплялись вместе, вспыхивая новый светом, и тут же рассыпались искристым фейерверком. По стеклу раз за разом прокатывались радужные волны.

— А я вот слыхал, что эдакая иллюминация случается, ежели маг едет — очень Междумирские твари до их сил лакомы! — провозгласил коммивояжер, разглядывая заоконное свето-представление. — Не вы ли, госпожа? — он покосился на старуху.

— Была б я магичкой, разве б я во втором классе ездила? — фыркнула та в ответ.

— Армейцы же едут.

— Так то армейцы! Мы не для того подати платим, чтоб они первым классом раскатывали.

Их голоса таяли, растворяясь едва слышным шепотом — я неотрывно глядела в полыхающее, как небо в день тезоименитства Его Императорского Величества, окно. Окно глядело на меня.

Глава 4. Попутчики на тот свет

Сквозь то вспыхивающую, то растворяющуюся радужную пелену на меня пялился… глаз. Глаз торчал точно посредине оконного стекла, был он совершенно круглый и такой же совершенно черный, с белым штрихом зрачка. Глаз сверкнул… и в окне появился второй — в правом верхнем углу. Потом третий — в правом нижнем, потом четвертый… И скоро уже все окно пялилось на меня сплошными рядами глаз, посверкивающих и помаргивающих не в такт, так что блики от них заметались по стенам в совершенно уже безумной пляске. А потом сквозь это моргание и мельтешение к стеклу придвинулось лицо — безгубый, безносый, безглазый овал, окруженный мерно колышущимся пятном беспредельной черноты. На стекло легла такая же черная, жутко искореженная рука. В наше окно глядел безликий демон Междумирья.

Завороженно пялящуюся на демона меня схватили сзади за волосы и с размаху ударили об стекло. На миг в нем отразилось мое бледное, почти бескровное лицо, широко распахнутые глаза со зрачком во всю радужку. Демон поймал мой взгляд своей пустотой и вдруг… отпрянул!

— Пыхх! — прижатая к стеклу я с тихим хлопком… лопнула, а пряди моих волос просто-напросто истаяли в руках у схватившей меня старухи.

Другая я прыгнула на старуху со спины.

А она взяла и увернулась — кувыркнулась через столик с ловкостью цирковой акробатки. А все самоуверенность проклятая — я-то думала, это будет коммивояжер, вот и встала к нему поближе!

— Иллюзорка поганая! — выдохнула старуха.

Не такая уж поганая! Слабая, конечно, но зато очень-очень умелая и опытная! Мои иллюзии быстро исчезают, но пару мгновений она ведь даже волосы мои под руками чувствовала! Главное, время рассчитать, когда оставить свой фантом и прикрывшись мороком, скользнуть в сторону.

Старуха прыгнула с места, в длинном выпаде пытаясь достать меня ножом. Мой второй фантом беззвучно лопнул, и теперь уже я-настоящая с размаху ударила ее каблуком в живот. Старуху швырнуло на столик, она хряпнулась об стекло, из груди вырвался хриплый стон…

За окном вспыхнуло неистовое мельтешением огней, окутав жилистую фигуру в черном безумным многоцветным ореолом. Вокруг встрепанных седых волос полыхнуло алое-зеленое-синее-желтое-бирюзовое марево…

Фантом! Фантом! Три меня ринулись к бабке сквозь безумствующие тени…

Настоящая я с размаху напоролась на сдвоенный удар каблуками.

Будто бык лягнул! Меня отшвырнуло к двери, в груди вспыхнула лютая боль.

— Да… д-дамы! — проблеял коммивояжер, торопливо сгребая артефакты в саквояж.

Старуха перекатилась со столика прямиком на него, вдавливая беднягу в кресло, оттолкнулась и прыгнула…

Я поднырнула под ней, с разгона боднув Торвальдсона головой. Саквояж грюкнул, коммивояжер взвизгнул, старуха впечаталась каблуками в пол.

Плохо-плохо-плохо… В вихре черных юбок старуха поворачивалась ко мне. Из расстегнувшегося ворота платья, разбрызгивая серебряные искры, вывалился защитный артефакт.

Ой, как плохо-то!

— Эй, вы там что, вагон разбираете? — в стенку нашего отделения постучали.

— Они… — попытался пискнуть Торвальдсон.

Старуха метнула нож. Я только и успела, что отмахнуться — отбитый в сторону клинок с лязгом упал на столик… мы со старухой ринулись к нему вдвоем.

Она успела первой, схватилась за рукоять… Я навалилась ей на спину, всей грудью ощутив прочные ребра корсета под пропотевшим сукном. За шею, пальцами под ворот, схватиться за цепочку и откинуться назад, упираясь каблуками в пол и натягивая цепочку весом всего тела.

Я почувствовала как звенья врезались в ее худое жилистое горло. Под кожей словно перекатилось что-то, старуха успела до предела напрячь мускулы шеи, но я тянула. На миг мы словно зависли: я, подавшись назад, и она, грудью навалившись на край столика и судорожно нашаривая нож… И вдруг она сама рванулась вперед, разрезая об цепь кожу на шее. Ее пальцы сомкнулись на рукояти, перекинули нож в обратный хват… и она ударила назад. Не выпуская цепочки я качнулась в сторону… заточенное острие вспороло плотный рукав. Плечо словно облизало холодом, а потом коротко и резко вспыхнула боль.

— А! — цепочка в моих руках с тугим — банг! — лопнула.

Старуха рухнула грудью на столик и… с размаху мазнула выпачканным в моей крови лезвием по стеклу. И тут же прижала к нему руку с простеньким неприметным колечком.

Плохо-плохо-плохо!

Равномерный гул Междумирья превратился в пронзительный вой!

— Не беспокоиться… Пристегнуться… Обычная турбулентность… — сквозь завывания пробилось хриплое карканье громкоговорителя.

Чтоб ты еще понимал! Там, где печатка на старухином кольце соприкоснулась с моей кровью, вспыхнуло разноцветие огней. За их прозрачными переливами мерно колыхались сгустки тьмы, и плыли в сплошном круговороте гладкие овалы лиц. Непроницаемое для демонов Междумирья стекло начало рассыпаться прозрачными крошками, вспыхивающими многоцветьем огней, как драгоценные камни. Дохнуло лютым холодом, по стенам стремительно побежали серебряные узоры, и в щель в стекле тонкой клубящейся струйкой начала сочиться тьма.

В отражении еще видно было как расширились глаза старухи, она схватилась рукой за шею и отчаянно завизжала, даже перекрывая на миг вой Междумирья.

Я подхватила ее за щиколотки — и толкнула вперед. Не переставая верещать, она скользнула грудью по столику и врезалась лицом в стекло.

— Дзанг! — его прочертила паутина трещин, они вспыхнули разноцветными огнями, и стекло разлетелось осколками. Старуха вывалилась во тьму Междумирья.

На краткий миг она зависла на фоне всепоглощающей черноты: седые космы дыбом, юбки колоколом, руки-ноги отчаянно молотят пустоту…

Сгустки тьмы, похожие на раскачивающиеся на ветру черные простыни, вскипели водоворотами и пустые лица ринулись к ней со всех сторон, закручивая старуху в кокон черноты. Если крик и был, его сожрало Междумирье.

— Бегом, бегом! — я выхватила у оцепеневшего Торвальдсона саквояж с артефактами, ухватила его самого за шиворот… заартачиться — брошу сразу!

Но он только взвизгнул истошно и ринулся к двери, округлым пузиком выбив меня в коридор как ядро из пушки. Меня швырнуло на отделанную полированным деревом стену, я едва успела развернуться и… с грохотом захлопнула раздвижную дверь перед ринувшейся сквозь окно тварью. Защелкнула замок и принялась лепить на стекло и косяк артефакты из саквояжа.

Глава 5. Прорыв!!!

Активировать! Активировать! Активировать! Саквояж был набит плотно, артефакты с тугим чвяканьем липли к косякам, символы тускло вспыхивали… слишком тускло! Сил у меня и без того капля, а после драки и тех почти не осталось. Последний артефакт едва заметно пыхнул, и я налепила его на стекло двери — прямиком на приникшую с той стороны безглазую морду. Сверлящий уши визг перешел в глубокий, протяжный, даже мелодичный звон. Точно колокол мерно тянул:

— Бооооооооооооооо…

Поезд принялся вилять, как змея, вагон тряхнуло, меня швырнуло от стенки к стенке.

— Стюардам проверить ваго… Сохраня… Споко… Ничего опасн… — продолжал захлебываться громкоговоритель.

Коммивояжера не было — сбежал. Надеюсь, навстречу стюардам. Приведет подмогу? Ненадежно. Вагон снова тряхнуло, я ухватилась за ручку, дверь купе откатилась в сторону. На меня недоуменно воззрилась пожилая пара.

— Прорыв! Быстро идите в другой конец вагона!

— Прорыв? Какой еще прорыв? — ахнула полненькая старушка, всплеснув руками.

Э, нет, господа, уговаривать я не буду. Я последние несколько минут вообще сильно недолюбливаю старушек! Я метнулась к следующей двери.

— Дорогая, что хотела та девушка? — донесся из купе громкий, как обычно у глухих, голос старика.

— Говорит, какой-то прорыв! — проорала в ответ его супруга.

Я рванула следующую дверь. Даже сдвоенное купе было тесновато для южного семейства. На одном диванчике, плотно обжав пышные юбки по ногам, втиснулись четверо дочерей, на другом чуть вольготнее расположились отец семейства с женой и старшей барышней с малышом на руках.

— Что вам угодно? — высокомерно воззрился на меня отец семейства.

Мой взгляд заметался между ними. Дети. Расчет шансов. Старшая, восемнадцатилетняя: сама бежать может, ребенка донести тоже может. Но это не максимальный шанс.

Как морковку из грядки я выдернула с диванчика вторую сестру, лет пятнадцати. Ее юбка раскрылась, как зонт, заняв половину купе. Такие юбки надо запретить законом!

Сунула ошеломленной девчонке за корсаж сорванный с убийцы амулет, а в руки — младшего брата.

— Обнимай сестру за шею, крепко!

Оба достаточно мелкие, поля амулета хватит. Восемнадцатилетняя добежит сама, еще две сестры — как повезет.

— Прорыв. Бегом в тот конец вагона! — и вытолкнула обоих в коридор.

— Малыш! Куда вы… — заверещала старшая барышня.

— Что… Амарилла, стой! — заорал папаша, но я уже выскочила наружу.

Да где эти треклятые вояки! Я подбодрила замешкавшуюся девчонку пинком и дернула дверь в следующее купе… Раскрасневшиеся, веселые, с бокалами вина на меня воззрились парочка северян в офицерских мундирах, степняк — кавалерийский ротмистр, и целительница.

— Прорыв, пьянь драная! — рявкнула я. — Или думали, у вас в ушах звенит?

Командор-северянин, как раз поднесший бокал ко рту, подавился. Радостная, от уха до уха, улыбка будто отвалилась с лица степняка. Все четверо вскочили. Целительница с размаху шарахнула кулаком в стену.

— Прорыыыыв! — пронзительный, как крик птицы кумсун[1], вопль степняка перекрыл даже гул Междумирья.

У меня за спиной по коридору проскочила толстушка-южанка с младшей дочерью на руках, за юбку ее держалась девочка постарше.

— Анита, вернись немедленно, что за глупости! — вопил из купе папаша. Южные мужчины — во всей красе.

Я успела только шарахнуться к противоположной стене — двери купе принялись распахиваться, и оттуда, как горошины из стручка, сыпанули военные. Иногда я их обожаю — когда они быстро соображают. Северянину хватило одного взгляда на затянутую непроницаемой тьмой дверь моего бывшего купе.

— Пшшш! Пшшш! — налепленные артефакты сгорали один за другим.

Из оставшихся у меня за спиной купе синхронно высунулись по две головы. Из одного темноволосые и курчавые — южный папаша удерживал старшую девицу за талию, из другого седые — пожилая пара.

— Ка Хонг! Сигурд! — рявкнул командор, мимо меня метнулись двое.

Степняк-ротмистр дернул девицу к себе, перекинул через плечо и рванул в другой конец вагона. Южанка только взвизгнуть успела. Я хмыкнула — да-а, опыт поколений, он в крови!

— Что вы себе позволя…

— Что происхо…

Два возгласа слились в один: орал выскочивший следом за похищенной девицей южанин и… ввалившийся в вагон стюард! Где ж ты был раньше?

Южанина ухватили в шесть рук разом, и забросили военным за спину. Степняк сунул девицу стюарду:

— Прорыв! Связь с дорожниками есть-нет? — и не дожидаясь ответа, приказал. — Скажи, пусть выводят поезд в ближайший портал!

— Проры… — приседая под тяжестью девицы, промямлил стюард.

— Бегом! — рявкнул ротмистр, за стюардом только дверь вагонная хлопнула — так и выскочил с девицей на руках.

Я не спускала глаз с другой двери: с клубящейся тьмой и прижавшейся к стеклу безликой мордой в обрамлении полированного дерева и медных завитушек.

Вояки метались вдоль стен: вжик… вжик… вжик… Стекла и деревянные панели покрывались стремительной вязью символов. Клубящаяся за ближайшим окном тьма на миг отпрянула… и тут же приникла к стеклу снова, растекаясь черным половодьем. Безликие морды кружились сплошным водоворотом — мелькание, мелькание, проблески, тьма…

— Пшшш! — три артефакта осталось на запечатанной двери, через стекло и дерево поползла первая трещина.

— Пшш… — два осталось…

— Молодой человек, куда вы нас тащите! Что происходит — дайте же посмотреть! И вещи, вещи заберите!

Молоденький лейтенант-северянин не справлялся. Он волок старушенцию под руку, а она упиралась и все норовила пуститься в пререкания. Ковыляющий следом дед был красный от злости, и кажется, уже нацелился огреть лейтенанта тростью.

Я метнулась вперед, схватила вякнувшую бабку за высокую кокетливую прическу и под неумолчный визг втащила в мгновенно разомкнувшийся строй военных. Дед заорал и все-таки вскинул палку…

— Пшшш! — сгорел последний артефакт.

— Падай, Сигурд! — рявкнул командор. Лейтенант рухнул на пол. Пронырнувшая меж ногами вояк целительница схватила его за руку. Я плюхнулась на живот — проклятый кринолин, как же мешает! — и вцепилась во вторую руку.

[1] В буквальном переводе со степного означает «заткнись, погань»

Глава 6. Битва против безликих

Дверь взорвалась. Гул Междумирья вдруг смолк, сменившись глухой, непроницаемой тишиной. Осколки стекла и металла, черные от пропитавшей их тьмы, шрапнелью хлестнули по узкому коридорчику вагона… и начисто сгорели в поднятом навстречу силовом щите. Только старик с палкой так и торчал посреди вагонного коридора. Ринувшаяся в проход безликая морда приникла к его затылку. Глаза старика широко распахнулись — а потом их залила тьма. Щупальца черноты оплели его со всех сторон, и он канул в накатывающую тьму — только палка торчала еще пару мгновений, а потом исчезла и она, будто утонула.

Щупальце обвернулось вокруг сапога лейтенанта.

— Дзанг! — щит раскрылся, вылетевший из-под него сгусток живого пламени прокатился парню по ноге, он заорал, мы с целительницей рванули, щит сомкнулся, едва не отхватив лейтенанту пятку.

Тьма сожрала сапог и грянулась об щит. Растеклась липкой пленкой по переливающемуся багрянцем и песчаным золотом пузырю, вспыхнула и растаяла. Волна мрака на миг застыла, как цунами над прибрежным городом. Безликие морды мельтешили, будто клубящаяся пена.

— Я… я виноват, я… — выдохнул лейтенант.

— Нашел время! — обрабатывавшая его ногу целительница влепила ему подзатыльник. — В строй!

Мальчишка вспыхнул и похромал во второй ряд.

В первом плечом к плечу застыли командор-северянин и степняк. Растопыренные пальцы командора оплетала цепочка армейского артефакта — не маг, плохо. От артефакта разлетались огненные искры, сплетаясь с золотистыми, будто песчаными, струйками над ладонями степняка. Шаман, хорошо. Слабый шаман, плохо.

Темная волна по-змеиному качнулась — и взвилась к потолку вагона, норовя обрушиться сверху. Второй ряд вскинул руки — щит, достроенный серебряной изморозью и вихрем зеленых листьев, завернулся, накрывая нас куполом.

— А-ссшшшш! — темная волна отхлынула назад и снова ринулась на приступ.

— Стюард хоть добрался до дорожников? — кряжистый дядька-ротмистр во втором ряду заковыристо ругнулся с характерным прононсом обитателя столичных трущоб.

— Капрал с ним пошел, он доберется… — пробормотала целительница. И тут же исправилась. — Добрался!

Поезд по-змеиному изогнулся, потом сложился пополам. За окном промелькнул похожий на сверкающую призму вагон первого класса — видны были даже перекошенные ужасом лица приникших к стеклу пассажиров!

— А-а-а! — нас швырнуло об стенку, прозрачный полог щита затрепетал, стреляя разрядами сырой силы безликим в морды, мигнул и пропал. Пучок щупалец, извиваясь, ринулся на нас — и сгорел в сгустке белого пламени из рук целительницы. Смертельно побледнев, та рухнула на пол.

— Вертел им в зад и об стенку! — наскоро латая щит, орал командор.

— А-а-а! — об стенку снова шарахнуло нас — поезд опять сложился, нас швырнуло в другую сторону, вояки, раскорячившись крабами, кое как удержались. Дорожники разворачивали поезд… только вот если демоны сметут нас раньше, всем вагонам позади нас — конец!

— Не пойдет! — я выпихала тело целительницы из-под ног, и на четвереньках полезла в узкое пространство между вторым и первым рядом.

— Какого? — рыкнул ротмистр, когда я оттолкнула его ногу.

— Цыть! — рявкать в ответ, когда копошишься у мужика под ногами, не очень удобно, но у меня опыт большой, разнообразный. — Ты и ты… — я ткнула в ротмистра, и в лейтенанта. — Руки сюда! — и выдернула из прически две длинные толстые шпильки с черными, зловеще поблескивающими остриями.

Кажется, именно эти вот острия и убедили их послушаться. Я уже говорила, что люблю наших военных? И от большой этой любви я вогнала им булавки прямиком в вены. Ротмистр зашипел, мальчишка-лейтенант застонал…

— Раз… два… — считала я, глядя как полые желобки в булавках заполняются кровью.

Темнота снова ринулась в атаку. Накатила тугой волной, ударила в искрящий щит, заставляя его прогнуться, и растеклась, покрывая сплошной пленкой. В вагоне мгновенно стало темно — и без того тусклые лампы под потолком гасли, будто что-то выкачивало из них свет, навалился холод, по стенам зазмеились то ли плесень, то ли изморозь… Только щит продолжал сиять, но это свечение тоже меркло.

— Три! — я выдернула наполненные кровью шпильки и принялась чертить на полу. — Раз… два… три…

Щит мигнул — изо рта у меня вырвался клуб пара, а леденящий холод сковал пальцы.

Командор снова выругался — щит восстановился.

— Четыре…

Щит опять мигнул. Безликая морда взмыла над головами командора и степняка и, кажется, с любопытством глядела: что я там делаю? Мое тело застыло, руки оледенели…

Командор выругался совсем грязно — щит восстановился.

— Пять! — я вычертила в середине сдвоенный символ. Рекорд скорости на экзамене в Академии только что был побит!

Мрак ударил в щит, гладкие морды надвинулись, заколыхали щупальцами, щит начал прогибаться…

— Силу! Сюда! — рявкнула я, и ротмистр с лейтенантом послушно ударили: обычный для севера лед и неожиданная для выходца со столичного дна зеленая сила природника потекли по линиям пентаграммы, собрались в центре, слились, и вспыхнули, двойным столбом ударив в потолок.

Щит лопнул. Щит возник — зелено-голубой, словно спрессованный из листьев, перевитых прожилками льда. И вдруг стало тихо. И холод пропал. И лампы загорелись.

— Фух! — я плюхнулась на пол посреди вагонного коридора, безжалостно сминая кринолин и неприлично растопырив ноги. А, плевать!

— Сколько продержится? — прохрипел командор, окидывая взглядом новый щит. В прозрачных ледяных «окошках» то и дело сгущалась тьма — безликие демоны искали проход.

— Понятия не имею. — пожала плечами я. — Если б я знала их силовые характеристики… — я совершила очередную неприличность, ткнув пальцем сперва в ротмистра, потом в лейтенанта. — Высчитала бы до минуты, а так… Или дорожники выведут поезд, или нас сожрут. Так или иначе, скоро узнаем.

— Веселая… дамочка… — прохрипел ротмистр, приваливаясь к стене. Из пробитой шпилькой вены текла не кровь, а тонкая струйка зелени. Вливалась в пентаграмму, прокатывалась от зубца к середине, сталкивалась с льдисто-голубым потоком силы из вены лейтенанта, и откатывалась обратно к зубцу. И снова, и снова…

— Самовосстанавливающаяся пентаграмма? — приподнимая веки, прохрипела целительница. Я кивнула. — У нас есть шанс! — выдохнула она и снова обмякла у стены.

Я промолчала. В моей пентаграмме одна сила подпитывает другую — если есть что подпитывать — и держится она намного дольше обычной, односиловой… Но вахмистр с лейтенантиком, увы, на архимагов не тянут: вон, один побледнел, а второй и вовсе к стене привалился… Хотя сил у них все равно больше, чем у меня!

За уцелевшими окнами вертелся хоровод пустых лиц — безликие демоны заглядывали в окна, щупальца тьмы оплетали вагон, скребли по крыше, неслышно, но ощутимо, будто прямо по душе ледяными когтями. Один безликий завис в окне и пялился на меня, точно запомнить хотел.

Командор посмотрел на него, хмыкнул и отвернулся.

— Гарнизон-командор города Приморска Улаф, из алтарного рода лордов Рагнарсонов, третий пехотный полк генерала Барнса. — хриплым голосом разбивая нависшее молчание представился он. — Лейтенант Сигурд, рода Барнкулданс, ротмистр Ка Хонг, ротмистр Мамочка… э-э, Мамовски… лейтенант службы целителей Гюрза…

— Это фамилия. — не открывая глаз, пробормотала целительница.

— За отличную службу награждены поездкой на техно-магическую выставку. Возвращаемся к месту дислокации.

— Хреново-то как возвращаемся! — выдохнул Мамовски и закусил ус — глаза у него побелели от боли.

Ой, плохо-плохо-плохо…

— Мамочка, здесь дамочки!

— Это Гюрза-то? — блекло усмехнулся ротмистр.

— Летиция де Молино. — строго по этикету наклонила голову я. Сидя на полу, да еще в платье с разрезанным рукавом и прожженной в кринолине дырой, смотрелось не очень… вот пусть об этом несоответствии и думают, а не о том, что волны, катающиеся от одного зубца пентаграммы к другому, начали заметно стихать, а струйки силы, тянущиеся от армейских магов, превратились совсем уж в ниточки.

Вояки продолжали вопросительно смотреть на меня.

— Они хотят знать, у кого вы служите. — эхом отозвалась целительница.

— У лорда Трентона.

Вояки озадачились.

— Горничной. — уточнила я.

Они озадачились совсем, но вопросов не последовало — командор покосился на пентаграмму, и принялся снова наматывать цепочку артефакта на пальцы. Лопнет мой щит, они со степняком снова поставят свой, но очень скоро артефакт истощится, и тогда счет пойдет на секунды. Поезд мчался сквозь черноту Междумирья. Зависшая в окне морда вдруг… Ее словно ножом прорезали! Четко вычерченный полукруг возник на месте рта — как на детских рисунках! Сердце гулко бултыхнулось где-то в горле… и я поняла, что тварь — улыбается! Треклятый демон ухмылялся, пялясь мне в лицо!

Послышался тихий треск. В наступившей тишине отчётливо слышно было: хрусь-хрусь… чавк-чавк… Будто чьи-то челюсти грызли щит с той стороны. На измазанный кровью пол тонкой струйкой посыпалась ледяная крошка — и снова стало нестерпимо холодно. Зелено-ледяная сила заметалась по пентаграмме, как мышь, удирающая из-под лап кота, и… пшшшш! Погасла.

— Дзанг! — трещины располосовали щит на ломти. Бдзын! — и он осыпался, мгновенно истаивая в воздухе.

Песчаный щит раскрылся снова, с размаху приложив по безглазым мордам ринувшихся на нас демонов. Заискрил, плюясь языками племени и песчаными смерчами.

Первым упал степняк — волна песка просто растворилась в черноте. Командор держался еще пару мгновений — его мотнуло из стороны в сторону… артефакт напоследок плюнул огнем, зашипел и сдох, рассыпавшись на мелкие обломки.

С пронзительным воем безликие ринулись на нас. Я увидела несущееся на меня пустое лицо с будто нарисованной карандашом ухмылкой и…

В окна ударило солнце.

Слепящие лучи били в стекло, отражались многоцветной радугой, расходились похожими на павлиньи хвосты веерами…

Плывущие за окном безглазые физиономии осыпались… И в оконные рамы вцепились пальцы скелетов. Челюсти черепов щелкали, пытаясь прогрызть стекло…

Облепленный полуразложившимися мертвецами поезд вырвался под стеклянную крышу вокзала. Солнце, сфокусированное в стекле, окатило вагоны живым пламенем… и мертвецы принялись крошиться, как отпадающая короста. Сыплющиеся с крыши костяки хрустели под колесами.

На пустом лице мчащегося на меня демона даже какое-то выражение… мелькнуло. А потом солнечный свет накрыл и его, череп клацнул зубами у самого моего носа и… покатился по изрезанному полу вагона к ногам пытающейся подняться Гюрзы. Самый обыкновенный, оскаленный, пожелтевший от времени череп.

С потолка сыпались кости.

Я смотрела на этот костепад с умилением.

— Леди и лорды, дамы и господа, прошу сохранять спокойствие! По техническим причинам…

Я истерически хихикнула…

— Наш поезд совершил незапланированную остановку на грузовой станции Приморска Южного. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, пока к вам не подойдут представители власти…

Я расхохоталась в голос. На вопросительный взгляд Гюрзы выдавила сквозь припадки хохота:

— Мне… Мне тоже, как и вам… прямиком в Приморск… лучше! Даже на дилижанс тратиться не придется…

Глава 7. Допрос леди с пристрастием

— Вы утверждаете, что ехали в поместье де Молино?

— Ехала.

— В гости к лорду Леонардо де Молино?

— Тристану. — педантично поправила я. — Никогда не слышала о лорде Леонардо.

Полицейский чиновник, мужчина еще молодой, примерно моих лет, и даже элегантный… был, видимо, до того как из грузового портала вывалился облепленный безликими демонами экспресс. Сейчас от элегантности остался только хороший крой сюртука да недешевая ткань — сорочка, недавно белая, красовалась разводами сажи, на жилете, если присмотреться, можно было заметить мелкие подпалины от паровозных искр. Такой жилет уже в порядок не приведешь, только камердинеру отдать… а у полицейских бывают камердинеры?

Обведенные темными кругами усталости глаза полицейского уставились на меня недовольно: наверное, поменять имя лорда казалось ему великой хитростью. Ну или хотя бы достаточной, чтоб поймать мелкую мошенницу.

— Который являлся вашим братом?

— Является. — монотонно повторила я.

— А вы — леди Летиция де Молино, его сестра?

— Я — она. — сосредоточенно покивала я, и на его бритых щеках, уже успевших подернуться тенью прорастающей щетины, вспыхнул злой румянец.

— И работаете горничной?

— Работаю. — в очередной раз согласилась я.

— Леди-горничная… — с издевкой протянул он. — Персонаж для столичной опереттки… Любите театр, милочка… как-вас-там-на-самом-деле-зовут?

— Весьма. — покивала я.

— Хватит врать, дрянная девка! — он шарахнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, тоненько задребезжал стакан, лохматая кипа допросных листов перекосилась… и с тихим шелестом съехала со стола, будто снегопадом осыпав комнату.

Из груди чиновника вырвался сдавленный рык, он полоснул взглядом по устилающим пол листам и рявкнул:

— Что расселась? Убирай давай, горничная!

— Мой ридикюль можно? — озабоченно попросила я.

— Зачем еще?

— У меня там расценки. С учетом размера комнаты, объема работы, срока давности… от последней уборки.

— С хозяевами своими тоже… торгуешься? — зловеще прищурился он.

— Конечно! — пожала плечами я. — С хозяевами подписывают контракт: жалование, условия проживания, выходные, все тот же объем работ… Разовый наем дороже. — озабоченно предупредила я. И сочувственно добавила. — Может, вам еще и не подойдет.

Некоторое время он молча смотрел на меня, а потом уронил всклокоченную голову на сплетенные пальцы и театрально простонал:

— И вот это и впрямь надеется выдать себя за леди? Ду-ра! — почти ласково протянул он. — Хоть бы байку свою продумала как следует. Ну какая, какая леди станет работать горничной?

— Та, которой нужны деньги? — предположила я.

— Леди не нужны… — яростно начал он и осекся. Подумал. И уже спокойнее закончил. — Леди не нужно работать.

— Двадцать семь процентов представительниц алтарной аристократии империи работают уже сейчас, а шестьдесят три процента девушек из высшего сословия собираются работать по окончании учебы. «Женское лицо имперской аристократии», статья в «Столичном вестнике», неделю назад вышла. — пояснила я на его недоуменный взгляд.

— Не горничными! — отрезал он так уверенно, будто лично собирал материал для той статьи. — И у нас тут не ваша… столица. — последнее слово прозвучало откровенно неуважительно. Ругательно, я бы сказала. — На Юге, аристократки НЕ работают.

— Я из столицы. — кротко напомнила я.

— А де Молино — южное семейство. — ехидно напомнил он.

— Император запретил нам появляться в столице? Когда? Неужели пока я в этом вашем бараке сидела? — сделала большие глаза я.

Полиция не вошла, а скорее ворвалась в разгромленный поезд — будто рассчитывала застукать безликих на месте преступления. Армейцы всей толпой поперлись в вокзал, к засевшему там местному начальству, пассажиров первого и второго классов вежливо, но непреклонно погнали к вокзальному гостевому дому — мимо меня под руки провели трясущуюся и всхлипывающую пожилую даму, которую я за волосы выдернула из безликой тьмы. Или не выдернула, судя по ее пустому взгляду. А я вдруг обнаружила, что цепочка полицейских отделяет меня и от тех, и от этих — и вместе с пассажирами третьего класса отправилась в пустое (даже без скамеек) багажное отделение. Устроилась в углу на собственном плаще, и рухнула в сон, едва успев подмостить под голову саквояж. Так что когда меня с руганью и почему-то обвинениями в побеге растолкали полицейские, и поволокли в тюремную карету, была почти бодра и почти спокойна. Еще бы какао с ванильными булочками и ванну… но в полицейском участке разве дождешься!

— Ты мне тут не умничай! Настоящую леди — хоть тут, хоть в столице, если уж ее туда понесет… — поездок в столицу господин полицейский явно не одобрял. — …содержит семья! — и он откинулся на стуле, глядя на меня с выражением полного превосходства.

— Не содержит. — покачала головой я.

— Тебе-то откуда знать?

— Я Летиция де Молино, семья де Молино меня не содержит, и я работаю горничной.

— Так. — он потер ладонями бледную от недосыпа физиономию.

Мне даже жалко его на мгновение стало. Хотя кого я обманываю? Не стало.

— Упорствуешь, значит. Да пойми ты, дурища! Ты в Приморске! У де Молино тут имение! Их все знают! За десять лет, что тут служу, ни разу не слышал ни о какой Летиции де Молино!

— А, так вы у нас человек новый. — покивала я и даже испугалась слегка — у него чуть из носа дым не пошел, как у забытого на огне чайника. Видно, полагал себя старожилом. — Я уехала еще перед войной.

— Удобная байка… была бы, не знай я точно, что у покойного лорда Криштиана де Молино и супруги его, леди Изабеллы, один сын — нынешний лорд Тристан!

— А я дочь леди Ингеборги.

— Что?

— Леди Ингеборга. — повторила я как глухому. — В девичестве Тормунд. Вторая папина жена. Блондинка в зеленом на портрете, на повороте парадной лестницы…

— Нет там никакого портрета. — растерялся полицейский.

Знаешь, братик… наши с тобой отношения, конечно… Но убрать мамин портрет! Это… это… Нет слов!

— Сударь полицейский…

— Инспектор Баррака!

— Инспектор… — надо же, не прошло и часа, и я уже знаю его имя. — Почему бы вам просто не связаться с Тристаном… — я вдруг остановилась, осененная жуткой мыслью. И торопливо спросила. — Он что… умер?

— Третьего дня видел — живой был, и кажется, вполне здоровый. — слегка опешил инспектор. Потом прищурился подозрительно и протянул. — А ле-е-еди думала, что лорд Тристан умер?

Прямо сейчас леди думает, что один наглый лепрекон ее все-таки надул: «Брат при смерти…»

— Жив-здоров, и слава богам… — пробормотала я. Встретимся — разберемся, зачем О‘Тулу вдруг понадобилось, чтобы я вернулась на родину… или все же понадобилось самому Тристану? — Вы можете отправить к нему курьера…

— Не собираюсь беспокоить лорда ради каждой мошенницы! — отрезал инспектор.

— И часто брата беспокоят мошенницы? — снова заинтересовалась я.

— Ничего не знаю о твоих братьях, милочка! — инспектор усмехнулся, упиваясь собственным остроумием.

— Ну хорошо… — я тяжко вздохнула. — Ратуша тоже цела?

Получила в ответ новый подозрительный взгляд и устало пояснила:

— Там записи хранятся: кто на ком женился, кто когда родился… По ним проверить можно.

— Хорошо… допустим… — кажется, у него впервые появились сомнения. — Леди Ингеборга… Хотя ты совершенно не похожа на северянку!

— Я и на южанку не похожа. — хмыкнула я.

Мама была типичной северянкой: высокой, статной, голубоглазой, с крейсерской грудью и льняными косами в руку толщиной. Папа, на двадцать лет ее старше и полголовы ниже — типичным южанином: горбоносым, черноглазым, сказала бы, чернокудрым… но в моем детстве вместо знаменитых южных кудрей у отца на макушке уже красовалась лысина. И родилась у них я — такой же типичный среднеимперский смесок: среднего роста, средней комплекции, с темно-русыми волосами и карими глазами. В столице сходу за свою сошла.

Хочу туда — обратно!

— Мы проверим. — с угрозой в голосе пророкотал инспектор. — Вернемся к происшествию в поезде…

— Вернемся. — согласилась я.

Он покосился на меня, но наткнулся на преданный взгляд, исполненный радостной готовности помочь.

— Вы заявили, что старая дама, ваша соседка по купе, разбила окно…

— Я? — изумилась я. — Когда?

— У меня записано… Где-то… — он с сомнением оглядел рассыпанные по полу бумаги.

— Да? — я тоже посмотрела на них с сомнением. — Тогда я это подписывать не стану, потому что я сказала: окно разбилось…

— Каким образом? — хищно зыркнул он.

«Реакция на кровь мага. Мою кровь. И какое-то колечко, не иначе — артефактное.». — подумал я, но вслух не сказала. Спорю на мамино приданое против папиных пустырей, что информация о слабом месте защитных стекол является секретной. И что сделают со случайно проведавшей о таком горничной… не знаю, и узнавать не хочу. Старуха-убийца, вон, знала… и что с ней сталось? В окно выкинули!

— Откуда же мне знать! — развела руками я. — Сперва начало гудеть, потом появились огни, и старая дама вдруг начала вести себя… странно.

— Как именно? — подался вперед инспектор.

— Ну-у… она…

Скакала с ножом как молоденькая… Но этого господину инспектору тоже знать не надо: он и так считает меня мошенницей, а уж после такого рассказа упечет в тюрьму без всяких разбирательств. Или в сумасшедший дом.

— Металась. Бормотала. Я подумала, на нее Междумирье действует, бывают же люди с абсолютной непереносимостью, я читала…

— В «Столичном вестнике»? — дернул бровью он.

— В «Медицинском». - отрезала я. — Хотела позвать стюарда, а тут… банг! Стекло вдребезги и ее вытаскивает наружу! Я… просто оцепенела! — я икнула — воспоминание действительно было не из приятных. — Если бы тот господин, мой попутчик, не вытащил меня из купе, я бы… наверняка погибла! — я шмыгнула носом и торопливо прикрыла рот ладонью.

Если Торвальдсона уже допрашивали, сейчас инспектор должен поймать меня на лжи: старуха бросалась на меня, Торвальдсона из купе вытащила я… Или не поймать: если Торвальдсон не захочет сознаваться, что сперва прятался в углу от одной бабы, а потом его волокла за шкирку вторая.

— И где этот господин? — будто мельком спросил инспектор.

Нету? Ка-ак интересно! Я в очередной раз развела руками и робко улыбнулась:

— Откуда мне знать? Я так испугалась…

— А господа военные хвалили вас за мужество… просто таки удивительное для женщины! И мастерство в построении пентаграмм — не менее удивительное для горничной. Которые, как известно, магических академий не оканчивают, так откуда же…

— Я закончила. — перебила я и взгляд — «Сударь, вы идиот!» — в этот раз тоже получился неплохо. — У меня степень магистра иллюзорной магии в Академии Северных провинций.

Сперва-то я училась в столице. В одиннадцать лет меня отправили в школу при столичной Академии, а потом и в саму Академию. Отец провел воспитательную беседу, что хорошим образованием можно компенсировать даже слабый дар, и я училась, училась, училась… отличницей была. Но когда из дому пришлось бежать, и стало ясно, что брат не даст на учебу ни гроша, в стипендии мне отказали. Как сказал ректор: «Хорошая девочка, старательная, но с ее иллюзиями на десять минут даже блюда в ресторациях украшать — и то не светит! В дорогих едят дольше, а в дешевых и без порхающих над тарелками бабочек все сожрут!». А в Северной Академии стипендию дали. Помогло, что мама — северянка, да еще из Тормундов — рода влиятельного, сильного и многочисленного: дедушка Тормунд был шестым сыном ярла. Да и желающих учиться на Севере в тот год оказалось не много — все понимали, что война неизбежна, и первая атака алеманцев будет как раз на севере. Даже сами северяне предпочитали отправлять детей в столицу. Ну, а меня угроза войны пугала меньше, чем остаться без диплома и снова попасть под официальную опеку братца. Сейчаc, когда больше десяти лет миновало с принятия законов о правах женщин, уже забывать стали, что до войны от опеки «старшего мужчины рода» могла отказаться только магичка со степенью магистра.

Алеманцы даже оказались так любезны, что отложили наступление на целых два года, и дали мне доучиться. Почти…

— Мне надоела эта чушь! — прошипел инспектор, а я едва не вздрогнула, выныривая из воспоминаний. Что-то часто они меня одолевать стали…

— То ты у нас леди-горничная, то магистр-горничная… Думаешь, раз ты единственная свидетельница прорыва, с тобой цацкаться будут? — инспектор зловеще прищурился.

«Точно, сбежал коммивояжер. А зачем?» — подумала я.

— Не хочешь по-хорошему… — он встал. Неторопливо прошествовал к дверям и крикнул в коридор. — Мастер Заремба! А загляните к нам, пожалуйста! Дело для вас есть…

Показалось мне или там, за дверью, на краткий миг умолкли все голоса, а потом торопливо загудели снова — и каждый старался говорить погромче.

Дверь распахнулась и в кабинет ввалился звероватый тип с всклокоченными патлами — щегольские панталоны со штрипками и жилет с сорочкой сидели на нем, как людской наряд на гамадриле. А вот толстый кожаный фартук поверх всего этого выглядел до странности уместно. Фартук украшали очень двусмысленные темные пятна.

Ой, плохо-плохо…

— Вот, мастер, извольте видеть. — инспектор посмотрел на меня с искренним огорчением. — Врет. — и он принялся снимать сюртук. — Запирается. — аккуратно развесил сюртук на спинке стула. — Мешает следствию. — вытащил из манжет запонки… — Бумаги разбросали… — инспектор посмотрел на меня с искренним огорчением.

— Не я! — выдавила я. Стало как-то… нехорошо. Очень-очень сильно захотелось выйти.

— Но остальное-то ты… — усмехнулся инспектор, и принялся закатывать рукава сорочки.

— Ничего. — голос у звероватого оказался хриплым и рычащим. — Девочка просто не подумала, верно? — он неспешно повернул замок в двери — щелкнуло, безнадежно так, как первый ком земли по крышке гроба.

Водрузил на стол саквояж в матерчатом чехле — пятна на нем тоже были… выразительные. Внутри что-то звучно и страшно брякнуло. Звякнул замочком… и с педантичностью хорошей домохозяйки на кухне принялся раскладывать начищенные до блеска инструменты: ножнички, щипчики… Последним появился артефакт-заглушка — в курортных городках такие продаются на каждом углу, чтоб музыка из танцевальных залов спать не мешала. Звероватый тип активировал его небрежным щелчком ногтя — теперь сквозь хлипкую фанерку двери не пробьётся ни один звук, как в каменном каземате.

— Вы… что вы делаете? — я подалась на стуле, вжимаясь в спинку так, что еще немного и тот опрокинется. — Вы же не будете меня… бить?

— Ну что ты, милочка, конечно же, не будем. — ласково-ласково сказал инспектор.

Тип натягивал кожаные перчатки, неторопливо, палец за пальцем.

— Бить женщину… с такой нежной кожей… — инспектор наклонился ко мне и медленно провел по моей щеке подушечкой большого пальца. Обвел контур подбородка… И как ребенка щелкнул по носу. — Следы же могут остаться… на личике… — и вдруг присел передо мной на корточки, заглядывая в глаза снизу вверх. Я торопливо стиснула ноги и сжалась на стуле еще сильнее. — Но и ты должна нас понять, милая… Мы ведь — кто? — его ладонь легла мне на коленку.

— Полиция… — едва слышно прошептала я, опуская глаза на эту самую ладонь, медленным, ласкающим движением скользящую вниз по моей ноге. Поглаживание его пальцев чувствовалось и сквозь шерсть, и сквозь нижнюю юбку…

— Во-от… А ты нам врешь — разве ж это хорошо? — его пальцы доползли до края юбки, скомкали подол и скользнули под него.

Я дернула ногами, пытаясь вырваться — и кольцо его пальцев стиснуло мою щиколотку до боли, а тот тип, Заремба, с неожиданной плавностью шагнул мне за спину.

— Полиция защищает, а не… вот так. — я попыталась оттолкнуться каблуками — стул поехал, ножки заскрежетали по деревянному полу… и уперлись во что-то… в кого-то… Заремба наклонился ко мне, поигрывая медицинским скальпелем, и ухмыльнулся, открывая кривые желтые зубы. Слишком тонкое для его широких ладоней лезвие с неожиданной ловкостью ныряло между пальцами, то прячась в кулаке, то вдруг возникая острым жалом у самой моей щеки.

— Мы защищаем! — инспектор перехватил стул за ножки — моя юбка задралась, открывая чулки. Левый был заштопан под коленкой, и инспектор ухмыльнулся. — От дряней вроде тебя… — и вдруг одним пружинистым движением поднялся, больно стиснул пальцами мой подбородок и запрокинул голову так, что я стукнулась затылком об спинку стула. — А ну говори, быстро!

— Я скажу, честное слово, только не трогайте меня! Пожалуйста… — голос мой упал до шепота. За спиной шумно дышал Зарембы, а его толстые пальцы копошились в моих волосах!

— Что скажешь? — инспектор сдавил мне щеки так, что лицо собралось в гармошку.

— Все скажу! — промычала ему в ладонь я. — Что вы хотите!

— Хооороооошооо… — протянул он. — Но только попробуй еще раз соврать и… Заремба!

Заремба натянул прядь моих волос с такой силой, что я взвизгнула и… чик! Отхватил ее у самой головы.

— Ай! — вскрикнула я — кожу обожгло холодом.

— Как тебя зовут? — гаркнул мне в лицо инспектор.

— Летиц…

— Заремба!

— Нет, не надо, не надо! Гортензия… Гортензия Симмонс, вот как!

Его глаза были прямо передо мной — темные, нетерпеливые и злые.

— Видишь, как просто говорить правду, Гортензия Симмонс! — усмехнулся он.

«Просто, как же…» — уныло подумала я.

— Что ты делала в поезде?

— Е… ехала… — промямлила я. Его глаза стали похожи на птичьи — полные запредельной, нечеловеческой ярости, как у охотничьей птицы, так что я зачастила. — Сюда ехала, в Приморск!

— Зачем? — он схватил меня за волосы, отгибая голову назад.

— По… приглашению… — прохрипела я.

— Снова начнешь про де Молино рассказывать, Заремба тебе глаз выковыряет. — ласково пообещал инспектор, постукивая моей головой об спинку стула.

— Не буду, не буду! — простонала я. — Я… по делам… по делам!

Знать бы еще по каким!

— По каким? — взревел он, нависая надо мной. Волосы мои он выпустил, но руки его потянулись к горлу. — Куда пропали твои подельники? Что вы там делали, в этом купе?

— Подельники? — только и смогла повторить я, но он уже снова вцепился мне в волосы и трепал меня, как терьер тряпку, брызгая слюной в лицо.

— Вас было трое в том купе — двое исчезли, но уж тебя-то я не упущу, ты-то мне все расскажешь!

— Я не причем!

— Да как же! Тварь, рассказывающая, что она то леди, то магистр, про коммивояжера какого-то, который невесть куда делся, хотя мы оцепили весь вокзал, старуху, которую демоны вытащили в окно… Почему демоны прилипли именно к вашему окну, почему оно разбилось, говори — на куски порежу, дрянь!

— Это я! Я их приманила! — заорала я в ответ. — Чтобы… чтобы… не тащиться в дилижансе от Мадронга!

— Баррака! Баррака, очнись! Баррака, что за дурь!

Сквозь наши крики инспектор не сразу расслышал, как пронзительно орет у меня за спиной Заремба.

Замер, тяжело дыша. Наконец выпутал пальцы из моих волос, и поднял глаза на Зарембу:

— Чего ты орешь, как ненормальный?

— Я? — прошипел у меня из-за спины тот. — Ты хоть слышишь, что она тебе говорит? Или так хочется громкое дело до приезда столичных раскрыть, что мозги отшибло? Она демонов приманила? Она что — архимаг? Сумасшедший архимаг: приманила демонов, чтоб не трястись в дилижансе! Она несет бред, ты слушаешь бред — а ненормальный здесь я? — Заремба выбрался у меня из-за спины, с каждым вопросом наступая на явно растерявшегося инспектора…

А-а-отлично! Я поджала ноги и… со всех сил оттолкнулась каблуками… от инспектора. Его швырнуло в стенку — ну так я не специально! Главное, что я вместе со стулом отлетела в другую… Кубарем скатилась с сидения, а стул с грохотом рухнул. Метнулась к двери, рванула ручку, дверь распахнулась, и я вылетела в коридор…

— Ты что, дверь не запер? — прижимая ладони к отшибленному животу, прохрипел инспектор Баррака. — Держи эту дрянь, что встал!

Заремба ринулся следом и… с размаха врезался всем немалым весом в… запертую дверь. Что-то хрястнуло, хрупнуло… дверь снесло с петель, и она с грохотом вывалилась прямиком в коридор, а сверху выпал Заремба.

Моя иллюзия рассыпалась, а я метнулась из угла за дверью, промчалась по спине Зарембы… тот заорал, не понимая, кто по нему топчется. И со всех ног рванула по коридору!

Бегом-бегом-бегом… Мимо неслись двери кабинетов — из них уже выглядывали встревоженные, любопытные, испуганные лица… Мимо! Впритирку по стене — обойти топчущуюся посередине коридора мамашу с ребенком на руках, вильнуть — проскочить мимо растерянного мастерового, ступеньки — кубарем! Входная дверь начала открываться и словно вода из громадного ведра, на пол полицейского участка выплеснулся золотистый солнечный свет… сперва тонкой струйкой, потом все больше и больше…

Туда! Я побежала со всех ног, не обращая внимания, как дежурный полицейский за стойкой вскинул голову на топот, и посмотрел сквозь вделанную в прозрачную перегородку круглую линзу…

— Иллюзор! В участке иллюзор! Проникновение… Побег… Иллюзор!

И пронзительный, как у недорезанной свиньи, визг сирены расколол мир на хрупкие осколки.

— Тревога! Тревога! Иллюзор!

Бабах! Бабах! Бабах! К визгу сирены присоединяется грохот падающих на окна щитов. Бабах! С каждым намертво запечатанным окном в участке становится все темнее, темнее… Я бежала. Сквозь сгущающийся сумрак, сквозь мельтешение людей, сквозь бьющие в спину крики — я мчалась к последнему светлому пятну. Дверь-дверь-дверь! Дверь как раз открывают, на нее не смогут опустить щит, если я успею, если я добегу…

Дверь распахнулась во всю ширь, в бьющем с улицы, ярком, как золотой пожар, солнечном свете нарисовались два угольно черных силуэта: высокий, поджарый мужской, и расходящийся книзу широкой юбкой женский…

Я рванула вперед… Кажется, я оторвалась от пола, кажется, оставшийся ярд я летела в прыжке…

Дверь захлопнулась, отрезая поток солнечного света и тут же слегка проржавленный железный щит рухнул перед ней, отрезая выход и превращая полицейский участок в намертво замурованную коробку.

Я… не добежала.

Взявшее разгон тело всем весом врезалось в того самого мужчину-силуэт… На ногах он удержался только потому, что за спиной у него был железный щит! Загудело…

— Попалась, дрянь! — заорали сзади и в мои волосы уже привычно вцепился Баррака.

— Что здесь происходит? — рявкнул где-то позади жирный начальственный голос.

— Леди Летиция? — вопросительно протянул другой голос, знакомый.

Крепко держа меня за плечи и покряхтывая от боли в ушибленной спине, на меня смотрел командор-северянин из поезда.

— Здравствуйте, лорд Улаф. Вы вовремя.

Какой он милый — сам пришел, искать не пришлось…

Я выдохнула и… уткнулась лицом ему в плечо, орошая слезами тонкое сукно летнего мундира.

— Я спросил: что здесь происходит? — повторил начальственный бас.

— Подозреваемая пыталась… — начал в ответ Баррака…

Э, нет, инспектор, вот вы ничего объяснять не будете… Точнее, будете обязательно, но не здесь и не сейчас!

Я выпустила лацканы офицерского мундира и круто повернулась на каблуках:

— Он! — звенящим от слез голосом выдохнула я, тыча в Барраку пальцем. — Он велел принести ножи! И щипцы! Сказал, если я не сознаюсь… он сделает со мной… сделает… — меня пробило на икоту. — Я пообещала сказать, все, что от захочет, но он все равно, все равно… — и я уткнулась лицом в ладони.

Глава 8. Кто такая Гортензия Симмонс

— Итак, господа и лорды… и дамы… и ле… и дамы! Давайте разберемся.

Обладатель жирного начальственного баса и впрямь оказался начальником — полиции Приморска, и фигуру имел тоже весьма… пухлую. Да попросту походил на булку в сюртуке, и выглядел бы уютно и даже добродушно, если бы не выглядывающие из пухлых щек глазки-буравчики. Будто мышь или даже хорек залезли внутрь булки и теперь выглядывают в прогрызенные дырочки.

С трудом переплетя толстенькие, как колбаски, пальцы, господин начальник полиции один за другим водрузил на них все три подбородка и по очереди испытывающе воззрился на всех нас — Барраку, Зарембу, командора, меня…

— Разберемся?

На мамаше-южанке из поезда взгляд дал сбой — дама подпрыгнула на скрипучем стуле и ее голос, и без того пронзительный, достиг нестерпимого крещендо:

— Да если бы я не забеспокоилась, что нашей спасительницы нет среди пассажиров… Если бы не разыскала лорда командора Рагнарсона… Было бы поздно! Боги знают, что могло случиться… даже самое страшное! — южанка задохнулась и крепко прижала ладони к обширной груди.

Троица полицейских и даже командор Рагнарсон взирали на эту грудь с немалым интересом.

Я тоже… покосилась. На появление командора я надеялась… рано или поздно. Но было бы скорее поздно… если бы не эта дамочка. Надо же, беспокоилась, разыскивала… Что ж ее подвигло на такие хлопоты? Благодарность за детишек? Все может быть, конечно…

— Леди Летиция, вы уверены, что эти негодяи не сделали ничего… непоправимого? — она повернулась ко мне.

Конечно, сделали! Чулки порвали и это уже не поправишь.

— Я… я не могу об этом говорить! При мужчинах! — прижимая ладонь ко лбу, выдохнула я.

Конечно, не могу: разве они оценят трагедию порванных чулок по достоинству?

— Госпожа Влакис… — инспектор Баррака поглядел на нее с высокомерной снисходительностью, которую тем не менее старательно маскировал под уважение. — Мне жаль огорчать вас, но эта… особа… — последнее слово он обронил через губу. — Всего лишь мошенница, пытающаяся выдать себя за леди! Может, с такими наивными, доверчивыми дамами как вы это бы и прошло…

Инспектор переоценил наивность госпожи Влакис — та сразу поняла, что ее назвали дурой. Глаза ее блеснули.

— Но я — инспектор полиции! — Баррака приосанился. — Мне не составило труда выяснить, что ее зовут Гортензия Симмонс…

Брови гарнизон-командора медленно поползли вверх, начальник полиции закашлялся, а госпожа Влакис… похоже, у госпожи Влакис тоже была бабушка, и ее тоже учили взгляду «Сударь, вы идиот!»

— Как в оперетте? — сладким голосом поинтересовалась южанка.

— Какой… оперетте? — растерялся инспектор.

— Модной… Столичной… — все еще кашляющий господин начальник потянулся к графину с водой.

— «Гортензия Симмонс» называется: о мошеннице, выдающей себя за леди. — мягко закончил командор.

Инспектор похлопал глазами как разбуженный филин, а потом перевел на меня взгляд, пылающий черным пламенем Междумирья.

Я вскочила, и с визгом метнулась в угол:

— Не подпускайте его ко мне, умоляю!

— Эта дрянь снова соврала! — инспектор ревел как левиафан в тумане.

— Не смейте кричать на бедную леди! — верещала южанка.

— Молчать! Всем! — от рыка командора содрогнулись стекла в окне.

Привставший было начальник полиции плюхнулся обратно в кресло.

В приоткрывшуюся дверь сунула чья-то перепуганная физиономия — и тут же спряталась.

В кабинете стояла тишина.

— Леди… — убедившись, что все молчат, начал командор Рагнарсон… Подумал и исправился на нейтральное. — Сударыня… Вы сказали инспектору, что вас зовут Гортензия Симмонс?

— Он обещал мне всякие ужасы, если я еще раз назовусь леди Летицией де Молино. Что мне оставалось делать? — жалобно протянула я.

— Она самозванка! — вскипел инспектор, поймал ледяной взгляд северянина и тут же умерил тон. — То говорит, что маг, то — что леди, то вдруг горничная…

— Что леди — маг, мы все имели возможность убедиться. — напомнил командор.

Инспектор вдруг замер, приоткрыв рот. Посмотрел на меня дико, облизал губы…

— Вы можете как-то подтвердить свою личность? — обернулся ко мне гарнизон-командор.

Я глубоко, даже мучительно задумалась. И наконец пробормотала:

— Документы подойдут?

— Нет у нее никаких документов! — заорал инспектор и… начальник полиции кивнул. Почти кивнул. Едва-едва удержался, в самый последний момент…

Я в ответ удивленно похлопала глазами… запустила пальцы за корсаж… и вытащила. Документы.

— А ну дай сюда! — инспектор рванул бы ко мне, но до того безучастный и неподвижный Заремба все также плавно скользнул следом… и мгновенно скрутил его, с силой приложив об стенку.

— Эммм… Позволите взглянуть? — и начальник полиции потянулся за моими бумагами. Натолкнулся на мой изумленный взгляд, вздрогнул, точно опомнился… торопливо заложил руки за спину и уже смотрел как положено, из моих рук.

Я звонко щелкнула ногтем по артефактной печати, отзывающейся только владельцу, и по бумаге побежала радужная надпись:

«Летиция-Ингеборга-Маргарита-Агнесса из рода де Молино, отец — Криштиан, лорд де Молино, мать — Ингеборга, урожденная Тормунд…»

— Но… почему вы не предъявили свои документы инспектору? — вскричал начальник полиции.

— А вдруг он тоже поддельный полицейский, как тот, что собирал документы у пассажиров третьего класса? — похлопала глазами я.

В кабинете снова воцарилось молчание…

— Почему вы решили, что полицейский — поддельный? — осторожно спросил начальник.

— Но он же никому не дал справку об изъятии! Не мог же настоящий полицейский не знать, что никто, даже полиция, не имеет права забрать документы имперского подданного, не выдав соответствующей справки?

— Не мог… — убито согласился начальник.

— Я испугалась, что этот не-полицейский может быть замешан в катастрофе с поездом! — с видом серьезной озабоченности сообщила я.

— И прикрылись иллюзией! — вместо меня закончил командор, поглядывая на начальника полиции с кривоватой усмешкой.

— Ну что вы, лорд Улаф, там же вокруг люди! Я слабосилок, на многостороннюю иллюзию меня не хватит. — покачала головой я. — Я просто сунула ему вместо документов свой носовой платок.

Господин начальник полиции бросил быстрый взгляд на осанистый шкаф с перекошенными дверцами. Хочет проверить, лежит ли среди изъятых у третьего класса бумаг женский носовой платок?

Командор едва заметно кивнул: сообразил и почему я работаю горничной, и зачем мне нужна была кровь его людей для пентаграммы. Увы, что бы ни говорил в свое время отец, слабый дар не исправить даже самым лучшим образованием.

— Что ж вы… не сообщили? Не пожаловались? — процедил наконец начальник полиции.

— Кому? — удивилась я. — Господину инспектору и его… подручному, — я скользнула взглядом по Зарембе, тот остался невозмутим. — …которые собирались меня пытать?

— Они не собирались! — вяло возразил начальник.

— А ножи и щипцы принесли, чтоб омара разделать? Если мы сейчас зайдем к инспектору в кабинет, то найдем там множество омаров. Так и кишат! — фыркнула я. — Я решила, что у вас тут все полицейские — не полицейские! Тем более, про прорыв меня почти и не спрашивали — только как меня зовут!

— Ты сбежала! А потом несла невесть что! — взвыл инспектор.

— А вы хотели, чтобы леди молча терпела ваши издевательства? — ринулась в бой госпожа Влакис.

— Да не сейчас! — отмахнулся инспектор. — Раньше! Когда мы разобрались, откуда начался прорыв, оказалось, что ни одного пассажира из того купе нет: ни старухи, ни коммивояжера, ни этой вот… леди… — как худшее из ругательств выплюнул он. — Пропали! Что мы должны были подумать?

— Что ваши люди отправили меня на склад багажа, к пассажирам третьего класса? Где вы меня и нашли? — кротко предположила я. — В гостевой дом ко второму классу меня не пустили… уж не знаю почему.

Господин инспектор изволил открыть рот. Ему очень надо было отвести душу, и он собирался сказать гадость — уже привычную, про горничную и ее место. И его даже можно было понять: но можно — не значит обязательно так и делать, я и младшим Трентонам так всегда говорю.

— Ох, надо же еще компенсацию с дорожников стребовать! — озабоченно нахмурилась я. — Не обеспечили сервис согласно купленному билету.

— Они-то не виноваты! — мягко напомнил командор.

— Не моя печаль! — отмахнулась я. — Заплатят мне, а потом сами разберутся, кто за это… заплатит им.

Начальник полиции пальцем оттянул врезавшийся в складки шеи воротничок сорочки: служащие дорожной гильдии были известны — сказала бы, печально известны, но мне-то чего печалиться? — тем, что совершенно не выносили убытков! Виновников этих убытков, их да, случалось, выносили… ногами вперед. Рассказывали страшилки про людей, умерших от голода, пытаясь выплатить гильдии ущерб. Начальнику полиции немножко поголодать только на пользу, но в остальном я ему не завидовала: дорожники и так скоро примчатся из-за прорыва, а тут еще и я!

— Сударыня, естественные подозрения… — он нервно отер пот широким, как одеяло, клетчатым платком. — Мы не знаем, как произошел прорыв, а вы…

— Я тоже не знаю! — перебила я, удостоилась нового бешенного взгляда от Барраки и мило улыбнулась. — Я хоть и магистр, но не дорожник, а иллюзор! Могу только рассказать, что видела.

Я ведь не обещаю рассказать всё, что я видела!

— …Если этим, наконец, хоть кто-то заинтересуется. — не удержалась от шпильки я. Хотя почему — не удержалась? Этих, как степных баранов, постоянно тыкать надо, желательно палкой с гвоздем, чтоб шли куда следует, а не тупо кружили на месте.

— Я весьма интересуюсь! — немедленно отрапортовал гарнизон-командор.

— Вы, командор, человек военный, вот и занимайтесь своими военными делами, а расследование оставьте… — немедленно ощетинился инспектор.

— Имперским дознавателям? — невинно поинтересовался командор. — Они наверняка скоро прибудут.

Тоже знает толк… в палках с гвоздями. Эк господ местных полицейских перекосило-то знатно!

— Мы вас со всем вниманием слушаем, сударыня! — не давая разгореться новой перепалке, прогудел Заремба.

Я поглядела на него подозрительно — ножом не грозит, вон, даже улыбнуться пытается… Жуткое зрелище!

— Про старуху я уже рассказала…

Кажется, неукротимый инспектор хотел заставить меня повторить, но Заремба пнул его в лодыжку — из открытого рта Барраки вырвался только сдавленный сип.

— Безликие начали просачиваться внутрь, я и попутчик выскочили в коридор. Я заблокировала дверь купе артефактами из саквояжа.

— Саквояж был у коммивояжера? — морщась от моего монотонного рассказа, перебил инспектор.

— Нет, у меня.

— Почему?

— Потому что коммивояжер его бросил, а я схватила.

— Зачем? — процедил Баррака.

— Затем, что на безликих запертая дверь действует также сильно, как табличка «Не входить!» — вежливо пояснила я.

— А табличка действует? — заинтересовалась госпожа Влакис.

— Нет. — отрезала я.

— Вы не в том положении, чтобы язвить, сссударыня! — инспектор стремительно зверел.

— Для дам в положении путешествия через Междумирье категорически запрещены. — чопорно поджала губы я.

Инспектор на миг застыл с полуоткрытым ртом… и вдруг принялся краснеть, как гимназист в бане. Начальник полиции снова мучительно закашлялся.

— Инспектор… просто… удивляется… вашей сообразительности. Неожиданно для дамы в таком положении… э-э, в такой ситуации… еще и подумать об артефактах…

— Инспектору просто никогда не приходилось организовывать прием на двести персон: учишься думать быстро и обо всем сразу. — снисходительно кивнула я. — Я понимала, что артефакты плохонькие и долго не продержатся, поэтому побежала в соседнее купе…

— Почему тогда не поставили хороший артефакт — если понимали? — въедливо поинтересовался Баррака.

Я поглядела на него недоуменно.

— Не прикидывайтесь! — инспектору очень хотелось пристукнуть кулаком… хотя бы по ручке кресла, если уж по мне нельзя. У него даже рука дернулась, но под заинтересованными взглядами командора и госпожи Влакис он сдержался. — На детей Влакисов вы надели долговременный артефакт личной защиты…

— На мою дочь. — враз насупившись буркнула госпожа.

— Дети маленькие, защитного поля должно было хватить на двоих! — поспешила заверить я. Поэтому я и выбрала ту девочку, а не ее старшую сестру.

— А такой же блокировочный оставили валяться на полу в купе, утащив вместо этого саквояж с дешевками! — не дал сбить себя с темы инспектор.

Там был нормальный блокирующий артефакт? Вот же клятые демоны, могла б и догадаться! Старуха меня убить собиралась, а не себя, значит, кроме личной защиты у нее был и блокиратор на дверь. У нее или у коммивояжера? Стоп! Раньше об этом надо было думать, не сейчас, тогда б и геройствовать не пришлось.

— Поверьте, инспектор, если б я знала, что в купе есть нормальный артефакт, им бы и воспользовалась! А так пришлось брать, что дают. — я развела руками.

— То есть, вы утверждаете, что артефакт личной защиты вам тоже… дали? — мягко поинтересовался Заремба.

— Дали — это из рук в руки. — педантично уточнила я.

А не рывком с шеи…

— Я нашла его в купе. Надеюсь, вы больше не станете спрашивать, откуда я знала, что это именно артефакт личной защиты? Учебник артефакторики пятого года обучения, картинка на весь разворот, до сих пор помню.

— Вы героически спасали пассажиров… — ядом в голосе инспектора можно было отравить все южные герцогства разом.

— Вообще-то я армейцев искала. — перебила я. — Чтобы сообщить им о прорыве.

— К вам с невнятными криками ввалилась какая-то девица и вы тут же побежали за ней? — инспектор перевел взгляд на лорда Улафа.

Я потупилась: просто я умею разговаривать с армейцами.

— Как вы верно заметили, инспектор, я — человек военный. При крике «Прорыв!» — кстати, вполне внятном — мы первым делом закрываем прорыв… а не проверяем документы того, кто кричал. — поднял бровь командор.

— Я так понял, что прорыв закрывала как раз леди? — саркастически хмыкнул инспектор.

— Ни я, ни мои люди Академию не заканчивали. — пожал плечами командор. — Самоподдерживающая пентаграмма — это уровень магистра.

— А если бы у нее не вышло? — продолжал наседать инспектор.

— То леди бы сожрали вместе с нами — шансов удержать безликих у нас все равно не было. — командор пожал плечами с равнодушием человека, не собирающегося переживать по поводу просвистевшей мимо беды.

В кабинете снова примолкли.

— Я все равно настаиваю, чтоб эту женщину задержали. — откидываясь на спинку, так что стул качнулся на задних ножках, сухо объявил инспектор. — История ее неубедительна, а личность — сомнительна.

— Поддерживаю. — важно объявил начальник полиции. — Вы должны понять, сударыня! — в его голосе появились нотки доверительности. — Ваш попутчик исчез…

— И как его искать, вы понятия не имеете! — подхватила я. — А я осталась, поэтому буду отдуваться за всех. Дайте-ка мне бумагу, господин начальник полиции!

— Вы готовы написать признание?

— Заявление. Угрозы, пытки, попытка изнасилования со стороны инспектора Баррака и кто-он-там-есть Зарембы…

— Да кому ты нужна! — вопил как всегда инспектор, Заремба по-прежнему молчал.

— Задержание без предъявления обвинения…

— Имеем право на сутки!

— Задержать — имеете, отказаться принять заявление — нет. — под гневным взглядом начальника полиции я деловито извлекла из его роскошного бювара несколько листов неприлично дорогой веленевой бумаги, и заскрипела пером. — Каковое надлежит передать в вышестоящие инстанции тоже в течении суток. А чтоб оно не потерялось… а то инспектор вот, когда нервничает, по полу бумаги расшвыривает, вдруг вы тут все такие… нервные…. Копию я отдам госпоже Влакис и лорду командору, и попрошу переслать секретарю дома Трентонов, госпоже Лукреции Демолиной.

— Очень нужно Трентонам… — презрительно начал инспектор.

— Значит, вам не о чем волноваться… — не прекращая писать, обронила я. Почему-то после этих слов Баррака заметно встревожился, а начальник полиции вытер побагровевшую лысину платком. — Также прошу вас, лорд командор, и вас, госпожа, свидетельствовать, что я не собираюсь брать на себя вину за нападение безликих на поезд, и если завтра вдруг заявлю что-то подобное, значит, меня заставили!

— Я не оставлю вас тут ни на минуту! — решительно объявила госпожа Влакис.

— Не волнуйтесь: убить они меня — не убьют, да и следов физического насилия оставить не посмеют… иначе имперские дознаватели решат, что местная полиция просто пытается скрыть побег настоящего преступника. — Я подняла голову, полюбовалась на перекошенную физиономию начальника, и на всякий случай напомнила. — Коммивояжер-то у вас сбежал. Но доктора вы привезите, пожалуйста… будем фиксировать повреждения! — я с шиком расписала внизу листа… и начала деловито снимать с него копию.

Начальник, инспектор и Заремба переглянулись у меня над головой.

— Я думаю, мы можем отпустить леди в гостевой дом, к другим пассажирам второго класса… — начал начальник полиции.

Я простонародно хрюкнула:

— Угу, чтобы ночью я оттуда исчезла, а инспектор Баррака скорбно качал головой, рассказывая, как он сразу меня заподозрил, но его не послушали и вот, пожалуйста — сбежала!

— Куда бы вы хотели отправиться, леди? — в голосе начальника полиции звучало не меньше ненависти, чем у Барраки. Что ж поделаешь, на уважение и взаимопонимание мы с ним с самого начала рассчитывать не могли.

— Куда и собиралась — в поместье к брату! — пробормотала я, не отрываясь от переписывания. Самое время снова стать леди и деликатно не мешать им переглядываться.

— Хорошшшшо! — Баррака шипел как змея, которую завязывают бантиком. — Я сопровожу эту… Эту! В поместье!

Какая прелесть! Опасения О’Тула подтвердятся — я и вправду приеду в поместье с полицией.

— И если… Если! — продолжал Баррака. — Лорд де Молино подтвердит, что она вправду его сестра… И как глава рода возьмет на себя ответственность, что она явится в полицию по первому требованию…

Вот еще счастье: я от этой «ответственности главы рода» пятнадцать лет назад сбежала!

— В моей коляске! — холодно объявила госпожа Влакис. — И с моим кучером! И если ему только покажется, что вы, господа, снова ведете себя неподобающе… — она одарила полицейских весьма многозначительными взглядами.

— Я, пожалуй, тоже составлю компанию. — командор поднялся.

— Спасибо, лорд Улаф! Госпожа Влакис… — я направилась к дверям.

— Сударыня! — возмущенный возглас ударил мне в спину.

Я обернулась. Начальник полиции приподнялся, навалившись на стол изрядным животом, и многозначительно постукивал пухлым пальцем по моему заявлению.

— Вы ничего не забыли?

— Ох, ну конечно! Какая же я глупая! — я метнулась обратно к столу, и повернулась к командору, протягивая ему перо. — Засвидетельствуйте заявление, командор!

— А… вы не собираетесь его забирать? — пробормотал начальник.

Поверх затылка склонившегося над бумагой командора я изумленно воззрилась на начальника полиции:

— И зачем бы мне это делать?

Глава 9. Приданое и долг госпожи Влакис

— Красавцы! — восторженно выдохнула я.

Запряженная в открытую коляску пара и впрямь была чудо как хороша!

— Удивительно… — зачарованно выдохнула я, не сводя взгляда с двух лошадок изабелловой масти. — Они такие… соразмерные!

— Разбираетесь в лошадях? — поглаживая по носу потянувшуюся к ней лошадь, оживилась госпожа Влакис.

— Умеренно. Не заводчик. — не стала преувеличивать я. — Но тут и разбираться не надо — они великолепны!

— Великолепны. — как нечто само собой разумеющееся подтвердила госпожа Влакис. — У меня других не бывает.

— Господину Влакису принадлежит лучший конный завод в империи! — поторопился вмешаться инспектор.

— «Золотая молния Альгейро». — с усмешкой сказала госпожа Влакис.

— О-о-о-о… — уважительно протянула я. Насчет лучшего конного завода империи инспектор преувеличил, но… Альгейро — солидное имя, уважаемое, хоть и не аристократическое. А про Влакиса впервые слышу.

— «Молния» — мое приданое. Мне всегда нравилось возиться с лошадьми, вот родители и отдали. — госпожа Влакис привычно разломила яблоко, протягивая половинки лошадям на раскрытых ладонях, и строго скомандовала кучеру. — Будешь при леди де Молино, пока она тебя не отпустит.

— Сделаем в лучшем виде, хозяйка, не сумлевайтесь! — пробасил кучер, взбираясь на козлы.

— Вот вы где! — громкий девичий голосок заставил оглянуться — к нам, подхватив юбки, бежала старшая из барышень Влакис, которая в поезде застряла в купе вместе с папашей. В лицо я ее не запомнила, больше по кружевам панталон, торчавших из-под юбки, когда степняк-ротмистр ее на плече тащил. — Нас наконец отпускают! — запыхавшаяся барышня прижала руки к бурно вздымающейся груди. — Можно грузить багаж в коляску…

— Грузите… — согласилась госпожа Влакис, и ехидно добавила. — Если вам есть — куда. — и снова повернулась к кучеру. — И чтоб никуда, пока не убедишься, что с леди Летицией все в порядке. Жди сколько потребуется, потом мне доложишь. Все, езжайте!

— Куда — езжайте? Как? — барышня растерянно посмотрела на кучера, потом перевела взгляд на остальных — на кого угодно, кроме госпожи Влакис. — Что здесь происходит?

— Видите ли, госпожа Влакис… — неожиданно смутившись, забормотал Баррака.

— Старшая госпожа Влакис! — барышня вдруг стиснула кулачки и топнула ногой, зло глядя на инспектора. — Извольте называть меня как положено — старшая госпожа Влакис!

Инспектор на миг прикрыл глаза, кажется, спрашивал, за что ему все это.

Я могла бы рассказать, но меня он не спросил.

— Конечно, старшая госпожа Влакис! Госпожа Влакис… Я имею в виду, вот эта госпожа Влакис…

— Младшая! Младшая госпожа Влакис! — выкрикнула барышня и топнула ногой.

Вот я глупая: барышня, папаша… Совсем в столичной жизни погрязла, если умудрилась позабыть о милом нюансе в законах южных герцогств. Мужчина, в течении десяти лет не получивший от жены наследника мужского пола, имеет право жениться второй раз. Если вторая жена с успехом выполняет «главное предназначение женщины», родив сына, именно она становится законной супругой и хозяйкой дома, а первая должна убираться вон, или… с разрешения супруга и новой хозяйки может остаться на правах младшей, практически бесправной жены. Правда, новые имперские законы внесли в эту идиллию некоторые… изменения. Отменить право на вторую жену Его Величество и Имперский Совет не рискнули: в отношениях с южными герцогствами после войны возникло напряжение, а главное, в северных, наиболее пострадавших от войны провинциях тоже имелись изменения деликатного свойства, заставившие Его Императорское Величество счесть старый закон полезным в новых условиях. Но теперь, с правом женщинам владеть имуществом, выставить первую жену из дома можно было… только с полным возвратом приданого.

Конного завода «Альгейро», например…

— …Госпожа Анита одолжила нам свою коляску! — выкрутился инспектор.

— Одолжила? Нашу коляску? — возмутилась младшая… то есть наоборот, старшая госпожа Влакис.

— Вашу, деточка? — сладенько удивилась младшая госпожа Влакис. — У вас есть своя коляска, Мариэлла? Как замечательно! Вот в нее вещи и грузите, а свою я одолжила нашей спасительнице. Поезжайте, леди! Вы уже на ногах не стоите — еще бы, после таких-то потрясений.

— Но… Там Хуан… мой кузен… он приехал нас встречать, и ждал, и устал очень, и теперь хочет уже отдохнуть… Он злится! — кажется, для Мариэллы это был последний, отчаянный аргумент.

Увы, Анита была безжалостна!

— О, так господин Хуан Горо вернулся из столицы? Так это же великолепно, значит, я могу вовсе не беспокоиться — брат обязательно позаботится о своей дорогой сестре, верно же, Мариэлла? — сладенько пропела она.

Выражение лица Мариэллы стало совершенно несчастным, а я как-то засомневалась, что этот неизвестный мне Хуан Горо и впрямь готов позаботиться о своей кузине. Скорее, ждет заботы от нее. И кажется, способен здорово испортить девочке жизнь, если этой заботы не получит. Ну что сказать… Занятно живет городок моего детства! Впрочем, выводы делать еще рано — слишком мало информации.

— Вы… очень любезны, госпожа Влакис-старшая и младшая! — я не стала уточнять, кто есть кто. — Буду рада видеть ваше семейство в имении де Молино!

— Уверены, что можете приглашать? — скривился в мою сторону инспектор.

— Обязательно буду! — младшая госпожа Влакис… которая старше… Анита! Анита Влакис возвысила голос. — Завтра же! И проверю… как вы добрались и устроились! — в ее голосе и брошенном на инспектора взгляде угадывалась угроза. Подумала мгновение… и вдруг обняла меня, прижав к пышной груди.

— Я могу нанять извозчика до имения, у вас дети и вещи… — шепнула я ей в ухо.

— Моих девочек… и мальчишку тоже! — я отправила домой еще три часа назад. — также тихо ответили мне. — А коляска — самое малое, что я могу сделать для женщины, которая защитила не только его сына, но и мою дочь. — меня стиснули так, что я поверила — это милая толстушка может управиться и с конем, и с конным заводом, и… с чем угодно.

— Храни вас боги, леди! — она почти забросила меня в коляску, махнув кучеру — трогай! Так что инспектору и командору пришлось запрыгивать почти на ходу.

— Но… но как же? — донесся до меня растерянный голос юной госпожи Мариэллы. — Роланд тоже очень устал!

— Наш с вами супруг, деточка, взрослый мужчина и как-нибудь потерпит. — отрезала Анита.

— Я имела в виду маленького Роланда! Бедный мой малыш уже весь извелся!

— Да неужели? И давно вы его видели, такого бедного?

Извернувшись в коляске, я смотрела как юная Мариэлла вдруг принялась оглядываться, будто отыскивая потерянный багаж, судорожно вскрикнула и снова подхватив юбки, со всех ног кинулась обратно. Довольно ухмыляющаяся Анита неторопливо проследовала за ней.

— Совсем управы на подлых баб не стало! — проворчал инспектор, неодобрительно глядя ей вслед.

— И в чем же заключается подлость госпожи Влакис? — лениво спросила я. Я вот тоже устала. Сперва даже не заметила насколько, я сейчас почувствовала как сильно. Особенное пакостное состояние, знакомое только слабосилкам: отданные в поезде до последней капли силы восстанавливались теперь тоже по капле. Под грудью чувствовалась холодная пустота, будто я проглотила колючую горькую льдину, руки и ноги ломило, а тело отзывалось противной выматывающей слабостью. Да и пользу сна на полу в багажном отделении я переоценила. Хотя десять лет назад и под кустом умудрялась великолепно выспаться. Старею, не иначе… Немедленно захотелось покряхтеть, растирая поясницу, и прошамкать, прищелкивая вставной челюстью: «Третий дён суставы крутить, не инако — к дождю!» Даже жалко на минутку стало, что челюсть натуральная.

Инспектор поглядел с сомнением, решая, стоит ли вступать в беседу с подозрительной мной, но ценное собственное мнение распирало, отчаянно желая выйти в мир.

— Она не выполнила свой долг и не желает принимать последствия! — отчеканил он.

— Долг — это родить сына? — уточнила я — разговор поддерживать надо, а то ведь засну.

— Безусловно! Она лишила супруга возможности оставить след в потомстве, и что же? Не просто осталась в его доме, но по-прежнему ведет себя как хозяйка. Бедный муж даже коляской по своему усмотрению распорядиться не может! — инспектор стукнул кулаком по бортику той самой коляски.

У меня создалось впечатление, что распоряжаться там пытается даже не муж, а кузен жены, ну а в действительности кто знает, чужая семья — потемки, да и не мое дело. Хотя Анита мне симпатична.

— Госпожа Влакис не родила сына… четырех дочерей я так понимаю, мы не считаем… — я потёрла глаза в надежде разогнать дремоту.

— Девчонки! — инспектор отмел их легким взмахом руки.

— Господин Влакис взял вторую жену, та ему сына родила, и он того… наследил… в потомстве. — инспектор поджал губы — что-то в моей формулировке ему не понравилось — но кивнул. — А коляска причем?

— При том, что младшая госпожа Влакис, вот эта вот Анита! Имеет теперь в доме даже больше власти, чем раньше! А если ей осмеливаются возражать, сразу же предлагает господину Влакису выгнать ее из дома! И все это — из-за нелепого указа о возврате приданого! У нее уже и опись есть, что она заберет! У законника лежит! Там и конный завод, и дом и… даже эта вот коляска! — он снова стукнул по ни в чем не повинному бортику. — Вот как, скажите, как? — он повернулся к командору. — Как могли господа из Имперского Совета согласиться на подобную ересь? Они же мужчины!

— Так они ж старые все! — хмыкнула я.

— Причем тут возраст?

— Им уже самим не жениться, им дочерей замуж выдавать, а то и внучек. — дремотное состояние и не думало отступать. — Если б у вас была дочь, вы б хотели, чтоб какой-то совершенно посторонний мужчина жил за ее деньги? А у нас на юге еще и содержал другую женщину и ее ребенка?

— У меня дочерей нет. Я, к счастью, вообще не женат. — оскорбленно процедил инспектор.

— Сами, добровольно, отказались оставлять свой след в потомстве? — я одобрительно покивала. — Очень, очень взвешенное решение…

Его губы сжались в тонкую злую нитку.

— Сейчас вообще указ о раздельном имуществе супругов готовится. — решил поддержать разговор северянин.

— Как это? — инспектор подпрыгнул на сидении так, что меня чуть за борт коляски не выкинуло, пришлось за бортик схватиться.

— Я не большой знаток законов, но вроде бы все, что было у любого из супругов до брака, в браке остается в их собственности. Приданое, например, остается женщине и после свадьбы.

— То есть, та же госпожа Влакис вовсе не должна будет передавать управление своим конным заводом мужу? — инспектор глядел на северянина в священном ужасе.

— А она передавала? — искренне удивился командор. — Ох ты! Теперь я понял, почему она все договоры на поставку лошадей в гарнизон, с собой забирала, а потом присылала с курьером уже подписанные! Их подписывал муж! А я-то все гадал, что за странный южный обычай: в храм она их носит, на удачу, что ли? У нас на севере женщины всегда имуществом владели, вот я и не думал…

— Поэтому вы так и живете! — огрызнулся инспектор.

Лицо северянина словно оледенело:

— Что именно вас смущает в жизни севера империи, инспектор? Уж не то ли, что даже деньги на строительство вот этой дороги ваше герцогство заняло у нас?

Коляска подпрыгнула на выбоине так, что у меня лязгнули зубы.

— Извиняюсь, что лезу в господский разговор, лорд гарнизон-командор, только дюже любопытно: много заняли-то? — извернулся на облучке кучер.

— Изрядно.

— Значит, покрали половину. — заключил кучер. — Ну и как тут коляску-то сбережешь: то рессора полетит, то вовсе колесо пополам треснет.

Нас тряхнуло снова.

Я потянулась к локтю кучера, показывая на уходящую в сторону от основной дороги узкую колею. И тихо шепнула:

— По этой дороге тоже можно доехать, она получше будет…

Кучер кивнул и аккуратно выбрал вожжи, уводя коляску с главной дороги.

— Юг так обнищал из-за войны! — увлеченно продолжал инспектор.

— Юг. Обнищал. Из-за войны. — повторил северянин, а я приготовилась вытолкнуть инспектора из коляски, если северянин кинется его убивать.

Наступление алеманцев удалось остановить только через неполный год от начала войны. За это время они взяли весь север, половину центральных провинций и вышли на окраины степей. Еще почти год их выбивали с занятых позиций, и только на третий они покатились обратно в Алеманию, цепляясь за каждую пядь земли и яростно огрызаясь. Центр империи и даже степи сильно пострадали, а вот север… На севере не осталось городов — только руины, на севере не осталось лесов — только поля черной золы, схваченные коркой не тающего даже летом льда. На севере не осталось семьи без покойника. Погибшие в уличных боях, загнанные алеманскими егерями в лесах, сгоревшие во взрывах и задохнувшиеся под руинами, расстрелянные, повешенные, замерзшие насмерть, умершие от голода…

— До нас, конечно, враг не дошел. — инспектор все-таки слегка смутился. — Так он и до столицы не дошел, а кто после войны там дело открыл, два года без налогов получили! А из Юга всю войну только и знали, что соки тянуть! Нам, чтоб вы знали, во время войны тоже нелегко пришлось.

— И какая у вас была дневная норма? — поинтересовалась я.

— Дневная… что? — растерялся инспектор.

— Норма. Еды. Хлеба обычно, больше-то все равно ничего не оставалось.

— Двадцать унций, верно? — криво усмехнулся командор.

— Пока двадцать было, еще ничего, справлялись. Перед нашим «Большим прорывом» стало десять — все шло на армию. — покачала головой я. — А бомбардировки усилились… Помню, с юга дирижабль с фруктами пришел, мы ребят-магов, которые на крышах защиту держали, как раз соками… — я покосилась на Барраку. — …и отпаивали. Жевать они не могли, от перерасхода сил зубы выпадали. А выжимки детям растаскивали, сосать. У моей соседки трое было: у них такие мордахи удивленные стали, когда им апельсиновый жмых сунули… они за два года и забыли, что такое фрукты, маленькие ведь… пальцы облизывали… А мы с соседкой только нюхали: запах был такой, что голова кружилась! Она еще все плакала и бормотала: хорошо, что Юг есть, хорошо, что хоть там по-людски живут…

На инспектора было занятно смотреть: наверное, так бы выглядел ученый-астроном, если б ему не просто сказали, что земля плоская и стоит на слонах, но еще и познакомили с человеком, который лично спускался с края на веревке — слонов брюквой кормить.

— Выжили? — спросил командор.

— Только дети. Соседка задохнулась под завалом на следующий день. Я на работе была, старшие дети в школе, а младшего она в окно выбросить успела. — равнодушно ответила я. — В этом году старший в училище механики поступает. Как военный сирота имеет право на дополнительные баллы — что, конечно, уменьшает шансы талантливых южных юношей. — покивала я инспектору.

— Вы… Я… — пробормотал он. — Э, погодите, а где это мы? Дорога к поместью в другой стороне… Ты куда свернул, а?

— Успокойтесь, это я попросила. — рассеяно обронила я. Слабость не отпускала, но сонливость удалось стряхнуть. Сейчас мне лучше быть внимательней, если я хочу хоть что-то понять прежде, чем меня возьмут в оборот в поместье. А что там меня не ждет ничего приятного, я не сомневалась.

— И зачем это? Все-таки надеетесь сбежать? Или с сообщником встретиться? — явно накручивая себя, вскричал инспектор — ему сейчас было просто необходимо, чтоб я оказалась хоть в чем-нибудь виновата. Чтобы не чувствовать себя виноватым самому: то ли передо мной, то ли перед моей погибшей соседкой и ее детьми, то ли… непонятно, в общем, но неприятно, и очень хочется избавиться от странного мерзкого чувства.

— Отсюда тоже проезд есть. По дороге на фабрики де Молино посмотрим. — мирно сообщила я.

— У лорда де Молино есть фабрики? — удивился северянин.

— Скобяную фабричку еще дедушка поставил.

— Хотите сказать, что старый… самый старый лорд де Молино занимался… скобами всякими? — с ироничной брезгливостью поинтересовался Баррака.

— Самый старый лорд де Молино жил шестьсот лет назад и занимался пиратством. — отмахнулась я. — А фабрику поставил дедушка Тормунд.

— Тормунд? — вскинулся северянин.

— Шестой сын из прибрежных ярлов Тормундов. — важно пояснила я.

— У меня сестра вышла замуж за младшего сына третьего брата нынешнего ярла Тормунда! — вскричал командор. — Вот уж не думал, что такую близкую родню тут встречу! — и радостно протянул мне руки. — Кузина Летиция!

— Кузен Улаф! — не менее радостно откликнулась я.

— Близкую? — озадаченно повторил инспектор.

— Для севера — достаточно! — отрезал Улаф и взгляд его вдруг стал не по хорошему задумчивым. — Выходит, если бы мы с госпожой Влакис не явились вовремя, вы, инспектор, подвергли насилию мою кузину? — голос его становился все холоднее и холоднее, в раскаленном воздухе вдруг отчетливо дохнуло метелью и кажется, где-то далеко-далеко, на пределе слуха, взвыли волки.

— Да не собирался я ее… ничего не собирался! — взгляд инспектора заметался — кажется, теперь он и сам был готов выпрыгнуть из коляски. — Припугнуть хотел.

— Теперь я понимаю, почему вы отказались «следить в потомстве»! — я жалостливо поглядела на инспектора — надеюсь, хорошо видно, как я ему сочувствую. — Если вашим… э-э, мужским естеством… только пугать… — я поцокала языком. — При всей неприязни к вам, инспектор, не могу не одобрить столь взвешенное… мужественное даже решение… если можно так сказать в эдакой ситуации…

Инспектор замер, глядя на меня с приоткрытым ртом, и глаза его от изумления распахивались все шире и шире… Улаф, только что разрывавшийся между долгом армейского командора поддерживать порядок, и долгом немедленно наказать за оскорбление родички, посмотрел на меня, на него… и вдруг сдавленно хрюкнул, отчаянно давя прорывающийся хохот.

— Вы… Вы… — задохнулся Баррака. — Вы — никакая не леди! Ни одна леди не позволила бы себе…

— Правнучка ярла — всегда леди! — мгновенно прекратив хохотать, отрезал командор. — И как вы, кузина, попали к этим южным варварам, не способным узнать леди?

«Даже заглянув к ней под юбку». — мысленно закончила я.

— Мы варвары? — у Барраки был день потрясений.

— Родилась я здесь. Это все дедушка Тормунд! — я без зазрения совести свалила вину на покойного родича. — Решил, что на севере и без него мастерских хватает, и надо плыть в новые воды.

Улаф кивнул — такой резон любому северянину понятен.

— А тут как раз лето жаркое, у отца виноградники выгорели…

У дедушки Тормунда были опыт, деньги и дочка, у недавно овдовевшего отца — обаяние, банкротство и маленький сын, у мамы — сильная магия, и такая же сильная влюбчивость. В общем, все удачно нашли друг друга.

— Мама вышла замуж за папу, и они с дедушкой поставили сперва скобяной цех, потом инструментальный.

— Передовой лорд был ваш батюшка. — неохотно процедил инспектор Баррака.

— Причем тут отец? — удивилась я. — Он природником был, куда ему фабрику? Это мама с дедом — маги-металлисты.

Пока фабрика строилась, мама забеременела мной — и вот тут родители и дедушка провернули исключительно дерзкий фокус. Дедушка Тормунд ведь не с пустыми руками из рода ушел. Тормунды — род разветвленный, многочисленный и славный, могут позволить отделить малую искру от родового алтаря. Но дедушка Тормунд не стал основывать род южных Тормундов, чтобы медленно, поколение за поколением напитывать новый родовой алтарь, а по соглашению с отцом слил свою искру с древним алтарем де Молино. Во время беременности женщина еще не отторгнута родительским алтарем, но уже почти принята алтарем мужа — мама смогла это сделать. Алтарь де Молино изменился, сила его умножилась многократно, так что хватило и поместью, и фабрику запитать, и даже продавать энергию могли, мэрия Приморска у них покупала.

Все это я, естественно, рассказывать не стала, алтарь силы рода — не тема для разговоров даже с неожиданно обретенным кузеном.

Глава 10. Имение де Молино

— Я так понимаю, со времен ваших родителей мало что изменилось. — Улаф огляделся по сторонам.

Дорога обогнула старую оливковую рощу и снова потянулась меж виноградниками, такими же пожухшими под лучами солнца, как и в год, когда семейство Тормунд сошло на берег в Приморске. Да и дорога была… такая же. Кажется, за прошедшие пятнадцать лет никого не заботили ни выпавшие камни, ни размытая дождями обочина, ни ямы от одного края дороги до другого. Даже перед кучером неудобно, обещала ведь дорогу получше.

Виноградники сменились пыльными пустырями, дорога вильнула снова и потянулась мимо утыканного ржавыми пиками кирпичного забора. Над забором торчали трубы с едва-едва курящимся над ними дымком. В заборе имелась калитка, замкнутая на тяжелый висячий замок, и дырка в половину человеческого роста — наскоро прикрытая подгнившими досками. Наконец забор кончился.

— Останови! — скомандовала я кучеру и пока инспектор решал — ловить меня или не стоит — выскочила из коляски.

В полосатой будке у ворот, где обычно сидел сторож, сейчас никого не было, да и сами ворота стояли нараспашку.

Я шагнула в пустой двор.

— Шшшшурх! Шшшурх!

Вокруг царила сонная летняя тишина, перемежавшаяся только протяжным скребущим звуком:

— Шшшшурх!

Что-то металлически брякнуло и снова тишь. Ни ветерка, ни звука, ни шевеления, разогретый сухой воздух царапает легкие. По спине под слишком теплым для здешней погоды платьем потекла струйка горячего пота. Стараясь не стучать каблуками ботинок, я обогнула штабель старых ящиков — очень старых, некоторые по низу мхом поросли.

— Дамочка! Эй, дамочка! Вам чего тут?

Окликнувший меня звонкий голос заставил вздрогнуть — я стремительно обернулась, аж юбки взвихрились. Ну, хоть какой-то ветерок! Позади меня, вытирая руки промасленной ветошью, стоял молодой парень в рабочем комбинезоне.

Не будь я сама иллюзором, подумала бы, что его окрик разбил иллюзию: в только что пустом фабричном дворе оказалось множество народу! Над штабелем ящиков высунулись головы в кепках — я пробежалась взглядом по любопытствующим физиономиям. Из темного зева фабричных дверей — тоже открытых, дохнуло жаром, как из раскаленной печи. Высунулась старуха с подвязанными пестрым платком черно-седыми кудрями и метлой наперевес — и поглядела на меня хмуро.

— А… фабрика не работает? — неуверенно уточнила я.

— Почему не работает, очень даже работает! — возмутился парень в комбинезоне.

— Мы вот не работаем! — белозубо ухмыльнулась одна из голов-над-ящиками. Остальные «головы» дружно захохотали.

— Жара. — густым басом пояснила другая голова. Исчезла и появилась снова — при голове обнаружилось тело, из-за ящиков выбрался вполне целый немолодой дядька в рабочем комбинезоне. — Вот спадет еще малёхо и снова часок поработаем.

Когда я уезжала… удирала из дому, на фабрике даже самым жарким летом стояла прохлада. Боги, да тут всего-то три цеха и склад, было бы о чем говорить!

— Я хотела бы повидаться с лордом де Молино.

— Эх, везет же этим лордам! — свистящим шепотом сообщила другая «веселая голова», остальные заухмылялись. — С нами такие крали ведаться не желают…

— С тобой, болтун поганый, даже я, старая, вязаться бы не стала! — проскрипела выбравшаяся во двор старуха. — А ну марш работать, а то вам дай волю, вы тут и до вечера просидите! Марш, кому сказала! — метла выдвинулась вперед в почти фехтовальном выпаде, едва не стукнув весельчака по носу. Тот ойкнул и исчез за штабелем. Стукнуло-грюкнуло, снова раздался ойк и обиженный голос весельчака проныл:

— Вы бы, мамаша Торрес, поосторожнее! Покалечите — кто вам работать станет?

— Да с безрукого лучший работник, чем с тебя, обалдуя! — отругнулась мамаша Торрес. — Пошли, пошли! — метла снова свистнула, сгоняя работников с ящиков — торчащие головы исчезли одна за другой.

— К лорду, это вам, дамочка, в поместье надо ехать. — пояснил парень с ветошью, продолжая сосредоточенно вытирать измазанные машинным маслом пальцы.

— Он тут не бывает? — уточнила я.

— Почему не бывает, очень даже бывает! — возмутилась мамаша. — Вчера наезжал! — задумалась и неуверенно уточнила. — Или третьего дня?

— Если вам скобы нужны, или петли, или еще какой заказ, так вон, с Рикардо обговорить можно. — она ткнула метлой в сторону парня с ветошью.

— Вы управляющий? — уточнила я.

— Лорд де Молино управляет фабрикой сам. Я мастер. Рикардо Лангес, к вашим услугам.

Я кивнула — больше своим мыслям, чем его словам.

— Могу я осмотреть фабрику?

— Исключено. — отрезал он, глядя на меня настороженно, а мамаша Торрес немедленно перехватила метлу в боевую позицию.

— А может, я хочу сделать большой заказ? Не ждете же вы, что я его подпишу, не ознакомившись с условиями производства? — я склонила голову к плечу.

— Я, сударыня, вообще ничего не жду. — отрезал Рикардо Лангес. — Велит лорд Тристан показать вам цеха — выполню, не велит… — он развел руками, едва не мазнув мамашу Торрес ветошью по носу.

Я покладисто кивнула:

— Тогда я поговорю с лордом. — и повернувшись на каблуках, направилась обратно к коляске.

— А и поговорите… леди. — бросила мне в спину старуха.

Я не остановилась и не обернулась. Даже если она узнала меня, я ее совершенно не помню! Я запрыгнула в коляску раньше, чем Улаф успел сорваться с места, чтобы подать мне руку. И махнула кучеру — трогай!

— Надо быть совершенно… — инспектор пожевал губами и процедил. — …совершенной …женщиной, чтоб думать, будто вас вот так возьмут и пустят! Все хранят свои коммерческие секреты!

— Вы совершенно правы, инспектор! — торжественно согласилась я. — У нашей семьи всегда был свой, совершенно особый метод накидывания скобы на ушко. Упаси боги, конкуренты узнают!

Инспектор поглядел на меня подозрительно. Улаф почему-то тоже. А я что — я ничего!

— Хотела бы я знать, где вторая фабрика… Перед моим отъездом для нее как раз фундамент заложили…

— Эта? — кивнул Улаф.

Я приподнялась в коляске — и поняла, что да, она. За кустами и плющом, разросшимися буйно, как в дождевых лесах Ганглии, прятались фундамент и даже нижняя часть стен с намеченными оконными проемами. Не очень-то они за пятнадцать лет продвинулись.

Мы молча поглазели на то, что должно было стать второй фабрикой де Молино. Кучер негромко цокнул языком, и коляска покатила дальше.

Я делала вид, что любуюсь обочиной, мне не верили — в неопрятных кустах и обломках кирпича не было ничего живописного.

— Я вот думаю, что лорд Тристан скажет, когда узнает, что вы тут шастаете. — неприязненно покосился инспектор.

— Странный вы. — я рассеяно мазнула по нему взглядом. — Думаете, что лорд Тристан скажет мне, вместо того, чтоб думать, что агенты имперской безопасности скажут вам.

— Так это когда еще будет! — инспектор неожиданно дерзко ухмыльнулся. — Им ведь дирижаблем почти неделю добираться — пока мы тут не разберемся, что случилось, дорожники поезда не запустят. А имение де Молино — вот оно! — и он торжествующе указал на невысокие воротца в живой изгороди, неожиданно ухоженной после разрухи вокруг фабрики.

— Вот теперь-то мы и узнаем, что вы за леди и какой ярл вам прадедушка! — с явным торжеством в голосе воскликнул Баррака.

Глава 11. Тристан и Марита

Ворота, в отличии от фабричных, были свежепокрашенными и запертыми. Зато новехонькая будка сторожа пустовала. Перегнувшийся с облучка кучер толкнул створку — та только глухо брякнула, ворота не открылись.

— Эй! Есть тут кто? — кучер привстал, вглядываясь в густые кусты вокруг узкой подъездной аллеи.

— Вы нас специально сюда завезли. — с явным удовлетворением объявил Баррака.

— Конечно, специально. — удивленно поглядела я. — Это же боковой въезд, случайно сюда попасть, это еще исхитрится надо! — и подобрав подол, выбралась из коляски. Лучше б не подбирала — хоть не видела, какой он грязный! Месячное жалованье за возможность переодеться. Хотя во что — саквояж-то в полиции остался… Ну хоть помыться!

Я оглядела прутья ворот — покрашенные-то они покрашенные, но если присмотреться, то прямо поверх ржавчины, так что… Я собрала пальцы в горсть и просунула руку между прутьями. Теперь вывернуть кисть до предела и… кончики пальцев прижали край защелки. Та звучно клацнула и засов подскочил вверх. Створка со скрипом открылась.

Я махнула кучеру, чтоб заезжал.

— Ничего не изменилось! — хватаясь за протянутую руку Улафа, выдохнула я. И рука у меня все такая же тонкая, и ворота за прошедшие пятнадцать лет разве что красили. Губы невольно тронула слабая улыбка, при взгляде на хмурого Барраку превратившаяся в сильную. Прям-таки в ухмылку.

— Эй! Стойте! Кому говорю! Стрелять буду! — завопили вслед коляске.

Баррака взвился на ноги. Толчок, рывок, поворот, пистолет в руке, ноги широко расставлены, чтоб не пошатнуться, и вот он уже стоит в коляске, целясь в кто-там-орет. А с другой стороны и чуть сбоку, чтоб не перекрывать обзор, с оружием наизготовку вскочил Улаф.

Орлы. Герои. Горжусь. Почти…

На дороге, придерживая обеими руками штаны, замер молодой парень. И потерянно моргал, глядя в нацеленные на него дула огнестрелов.

— Сссстрелять, значит, будешшшь… — прошипел Баррака.

— Буду. — поддергивая норовящие свалиться штаны, угрюмо процедил парень. — Вот только до сторожки доберусь!

Стрелять, это вряд ли. Двустволка у него хоть и есть, но в углу стоит и курки «сброшены» — я посмотрела, когда ворота открывала.

— Потому как сторожу я здеся, чтоб кто попало в поместье не впирался! Прям вот всеми четырьмя колесами! — он неодобрительно окинул взглядом коляску.

А на велосипеде, выходит, можно — у него всего два колеса.

— Где ж ты был, сторож? — гулко хмыкнул кучер.

— В кустах. — еще угрюмей пробурчал парень.

— Вы еще спросите, что он там делал. — Улаф вернул огнестрел в кобуру. — Будто так не видно…

У парня вспыхнули щеки, он бросил быстрый вороватый взгляд на меня, и принялся торопливо застегивать штаны.

— Увлекся, видать. — негромко, но так, чтоб слышно всем, посочувствовал кучер. — Уж мы орали, орали…

Пальцы у бедного парня задрожали, не справляясь с завязками, а уши теперь пылали как глаза оборотней во мраке.

— Поехали, не будем смущать юношу. — махнул Улаф.

— Куда поехали? — больным драконом взревел наконец справившийся со штанами юнец, и ринувшись вперед, ухватился за борт коляски. — Не можна так!

— К лорду де Молино. — хмуро бросил Баррака, тоже убирая револьвер. — Если тебе надо сообщить — давай. Скажешь, что к нему инспектор Баррака из полиции Приморска.

— А вы кто будете? — спросил сторож, глядя исключительно на меня, Улаф не вызывал у него ни малейшего интереса.

— А мы при нем, при инспекторе. — промурлыкала я.

— Господин военный, может, и при инспекторе, военные с полицейскими завсегда парочкой ходють…

Лица у Барраки и Улафа вытянулись одинаково — похоже, впервые услышали о таких своих занятных привычках.

— …а леди в полиции делать нечего!

«Да ты мудрец, парень!» — я насмешливо покосилась на Барраку.

— Говорите, кто такая есть!

— Леди Летиция де Молино. — представилась я, и лицо парня тут же вспыхнуло торжеством:

— А вас таки пускать не велено, потому как нету у нас тут таких! Заворачивайте оглобли, леди, хоть разом со всей коляской, хоть сама по себе!

Улаф сдавленно хрюкнул и уткнулся лицом в ладонь, я поглядела на веснушчатую физиономию сторожа почти влюбленно и пропела:

— Что надо спросить, господин инспектор?

— Откуда знаешь, что леди нельзя пускать, если у вас таких леди нет? — покорно пробурчал нахохлившийся как ворон Баррака.

Сторож в ответ снисходительно улыбнулся:

— Знать, сударь полицейский — то дело не мое! Велели такую леди не пускать — вот я и говорю, что пускать не велено!

— Сказал — и молодец. — ломким от смеха голосом выдавил Улаф. — Или тебе от леди отстреливаться велели, как на Последнем Рубеже?

Сторож явственно призадумался, а все еще похрюкивающий от смеха Улаф выдавил:

— Поехали! — и коляска в очередной раз тронулась.

Я извернулась, опираясь локтями на сложенный верх коляски и спросила:

— А кто не велел?

— Никто не велел! — довольно объявил сторож и повернул обратно к воротам.

— Да не отстреливаться! Не пускать! Лорд или жена его? — уже прокричала я — фигура сторожа неторопливо удалялась.

— Так хозяйка! — сложив ладони рупором, протрубил сторож. — Еще третьего дня Тита, ейная горничная значит, прибегала!

— Понятно. — прошептала я, возвращаясь на сидение.

Одуряющий запах магнолий плыл над аллей, тяжелый жаркий воздух начал пошевеливать легкий ветерок. Коляска выкатила из аллеи и принялась огибать широкую стриженную лужайку. Навстречу медленно выплывал дом с колоннами и широко раскинутыми крыльями пристроек, томно-белый на фоне заходящего солнца. А позади играло полосами заката… море. Море!

— Растрогались, леди? — пробурчал Баррака, то ли недовольно… то ли… сочувственно?

— Море… — улыбнулась я. — Я так давно его не видела… и не слышала… — сморгнула невольно навернувшиеся слезы.

Придерживая кепку, через лужайку напрямик мчался… мастер с фабрики. Как его, Рикардо? Я провожала его взглядом, пока он не скрылся за углом дома. В общем-то, ожидаемо… Да и не все ли равно?

Я прикрыла глаза, отдаваясь тихому, но когда-то такому привычному рокоту волн. Шшшурх… Шшшурх… Я тоже раньше думала, что море на таком расстоянии не услышишь. Но стоило расстаться с ним на каких-то пятнадцать лет, и понимаешь, что здесь, в этом доме его звук — везде. И ветер над лужайкой доносит тихие вздохи, и гравий под колесами шуршит совсем не так, как в столице, а будто камешки на пляже перекатываются. И даже в нахмуренном дворецком, слишком легко для его возраста сбежавшем по ступенькам навстречу коляске, было что-то неисправимо моряцкое. В общем-то, и было…

— Здравствуй, Костас! Я вернулась! — выдохнула я, в ворохе юбок почти вываливаясь из коляски прямиком ему на руки.

— Су… сударыня?

Он меня едва не уронил!

— Это Костас! Служил юнгой на корабле, его еще дедушка де Молино забрал с собой, когда уходил в отставку. Ну же, Костас! — я повернулась к застывшему как статуя дворецкому. — У меня что, появился обезображивающий шрам через все лицо? Только в этом случае вы сможете сделать вид, что не узнаете меня, мой старый… друг.

Костас едва заметно дрогнул, по лицу его как в калейдоскопе замелькали: испуг-растерянность-неуверенность-безнадежность-смирение-злорадство-радость-гнев… и он коротко поклонился, прикрывшись положенной по должности невозмутимостью.

— Прошу вас! Лакеи заберут багаж.

— Завтра заберут! Как только полиция его сюда доставит. — я просунула руку Улафу под локоть — поддержка не помешает. Во всех смыслах.

Следом за Костасом мы неторопливо двинулись вверх по лестнице. Я привычно поддернула юбку, чтоб не зацепиться подолом за старую выщерблину в мраморной ступени, и уже вздрогнула сама. Я не ожидала, что помню даже это!

— Полиция вам не курьерская служба, чтоб вещи таскать! — мне в спину проворчал нагнавший нас Баррака.

Я задумалась: пусть его или не давать инспектору спуску? Что-нибудь вроде: «Вы у всех задержанных вещи присваиваете или только мои платья приглянулись?» Как-то мелко это… Пока думала, выбор закончился — я уже промолчала. Костас распахнул дверь.

У ведущего меня под руку Улафа невольно вырвался облегченный вздох, когда тяжелый жаркий воздух сменился прохладным полумраком. Да что там, и меня проняло! Я запрокинула голову к потолку, позволяя сквознячкам, юркими змейками снующими между искусно прорезанными окошками, охладить разгоряченное лицо. Высокий свод, выложенные сине-зеленой, прохладной даже на вид, мозаикой, точно парил над головой. Парадная лестница, не тяжеловесная, как в столичных домах, а прихотливо изогнутая, будто виноградная лоза, невесомо взмывала к портрету юной бабушки де Молино в летящем белом платье, и дедушки в пузырящейся на ветру рубахе…

В глазах опять предательски защипало.

Я и забыла уже, как красив мой дом.

— Кто вы такие? Костас, кто это? — раздался… нет, не визгливый, леди не визжат… почти-визгливый женский голос.

А, нет, уже давно не мой…

Я торопливо сморгнула.

Опираясь округлой рукой на широкие мраморные перила, на изгибе лестницы застыла темноволосая леди со зло поджатыми губами. Она всегда была полновата, а с возрастом обещала располнеть еще больше… и надо же, взяла, и не сдержала обещание! Так и осталась знойной южной красавицей с приятными округлостями. Разве что постарела… Немножко. Совсем немножко. Будто не пятнадцать лет прошло, а пять. И ведь не маг ни капельки, даже обидно!

— Добрый вечер, Марита! — тон у меня вежливый, а слова — издевательские. Вечер я ей безнадежно испортила, по глазам видно.

Марита изобразила фальшивое удивление — брови демонстративно поползли вверх…

— Не стоит. — я покачала головой. — Ты начнешь восклицать, что впервые меня видишь, а у меня документы с собой. И вообще я тут с полицией. — я кивнула на Барраку. — Неловко потом будет… перед родственником. Позволь представить тебе — лорд командор Улаф Рагнарсон. А это, дорогой кузен, леди де Молино. Жена моего старшего брата Тристана.

— Рагнарсон? У де Молино нет таких родственников. — мазнув по коротко поклонившемуся Улафу невидящим взглядом, процедила Марита.

— А у Тормундов есть.

Некоторое время она еще боролась с собой — взгляд ее метался между Барракой, Улафом, мной. Прикидывала: полиция ведь… и родственничек этот… нежданный… И наконец сдалась. Лицо ее дернулось от ярости, Марита вцепилась обеими руками в перила и подалась вперед, точно хотела ринуться на меня сверху лестницы, как орлица на добычу.

— И досстало же наглости явиться! После стольких лет! Еще и с полицией!

Костас едва заметно расслабился — в глазах его мелькнуло облегчение.

— Как же я могла пропустить похороны моего дорогого старшего брата! — сладко-сладко протянула я.

Костас напрягся снова — и не только он: дернулся Баррака и даже Улаф поглядел удивленно.

— Похороны? Какие… Что ты говоришь? — вот теперь Марита в самом деле взвизгнула — пронзительно, как укушенный поросенок. — Ты… ты…

Наверху хлопнула дверь, послышались торопливые шаги:

— Марита? Что здесь происхо…

— А вот и он! — я подхватила юбки, вихрем взбежала по лестнице и прежде, чем Тристан успел хотя бы слово сказать, с размаху пала ему на грудь.

Брат пошатнулся и обхватил меня за плечи, не столько обнимая, сколько стараясь удержаться на ногах.

Я тут же отстранилась, вглядываясь ему в лицо, и с чувством выпалила:

— Удивительно хорошо выглядишь… для того, кто лежит при смерти!

— Тристан, о чем она говорит? Что значит… при смерти? — завопила Марита, уже позабыв о манерах вовсе, и кажется, даже попыталась оторвать меня от шеи Тристана.

— Ой! Я не должна была говорить? Вы это скрываете? Знаешь только ты и О’Тул? — старательно засмущалась я, а сама всмотрелась в брата еще раз, уже осознанно и без злости.

А ведь он и правда… сдал. Облысел, как отец, и морщинами обзавелся, каких у отца до последнего его дня не было. Мешки под глазами — будто Тристан много и часто колдовал, не давая себе восстановиться. Под ладно скроенным сюртуком чувствовался вислый животик — будто не колдовал вообще! Магия, она ведь энергию тянет, заставляя есть… простите мой франконский, жрать все, что не успело сбежать от наколдовавшегося до спазмов в желудке мага. Регулярно колдующие маги толстыми не бывают! За исключением моего брата Тристана, не самого слабого природника… который в свои сорок пять выглядел шестидесятилетним!

Меня словно варом изнутри обдало. А если… я угадала? Если лепрекон не соврал, Тристан и впрямь умирает, они не говорят никому и… Я снова приникла к груди брата. Диагностических чар я знаю немного, но те, что знаю, у меня работают неплохо — пришлось в свое время натренироваться. Сейчас я не чувствовала ничего особенного: сердце билось чуть учащенно — тук-тук, тук-тук — но спишем это на нашу встречу… Ток крови… да тоже нормальный! Пот пахнет слабенько и правильно, но… Я слабосилок! Вымотавшийся слабосилок-иллюзор, а не целитель, и болезни бывают разные, хотя если я ничего не чую, с моим-то опытом, значит, она только начала развиваться, и в столице наверняка…

«Стоп! Стоп! — мысленно заорала я. — С ума сошла? Он — лорд де Молино, у него хватит влияния и денег на лучших целителей, для этого ему вовсе не нужна моя помощь!»

— Да отпусти же ты меня! — пропыхтел Тристан, отчаянно вырываясь из моих рук.

Мне нужна пауза. Мне очень-очень нужна пауза — слишком уж стремительно все происходит после моего отъезда из столицы!

Я замерла, глядя поверх плеча брата остановившимся взглядом. Высвободилась…

— Что такое? — Тристан нервно оглянулся.

— Инсссспектор! А идите-ка сюда!

Баррака дернулся — ага, не только он шипеть тут может! Вышло не хуже, чем у королевской кобры. Инспектор неспешно поднялся к нам…

— Добрый вечер, милорд!

— Добрый, инспектор. — ошарашенно пробормотал Тристан. — Могу я узнать, что случи…

Я простонародно ткнула пальцем в портрет на стене, походя едва не угодив братцу в глаз — Тристан отпрянул.

Отлично видный со ступенек, на стене над поворотом лестницы висел портрет статной длиннокосой блондинки — типичной северянки — в зеленом костюме для верховой езды.

— Как вы тогда сказали: нет тут никакого портрета? Зачем же так врать? — у меня мелко задрожали губы. — Вы хотели меня оклеветать? Или брата — передо мной? — я судорожно всхлипнула.

— Я… Я… Клянусь… — инспектор перевел растерянный взгляд с меня на портрет и обратно. Его даже было немного жаль: сказать, что еще недавно портрета здесь не было — так Тристан слышит, сказать, что был — так я здесь, и под локоток меня держит взлетевший по лестнице Улаф. — Милорд, неужели эта… дама… и вправду ваша сестра? — в отчаянии выпалил он.

— Эта леди, безусловно, моя младшая сестра, Летиция де Молино. — кивнул брат. — А что, собственно…

— Значит, ты и правда ее вызвал? — скрежетнула Марита.

— Да, я ее вызвал. — подтвердил Тристан — в голосе его отчетливо перекатывалось раздражение.

— Леди… Летиция… — титул дался инспектору с немалыми усилиями. — Будет жить здесь? Скажу точнее: можете ли вы поручиться, как глава рода, что ваша сестра не покинет Приморск без разрешения властей?

— Что она успела натворить? — взвилась Марита.

Я поглядела на нее почти одобрительно: не видела меня пятнадцать лет, но до сих пор точно знает, что натворить я могу!

— Скормила демонам Междумирья беззащитных пассажиров поезда. — покаянно вздохнула я.

— Это невозможно! — Тристан поглядел на меня дико, я на него — задумчиво. Вот всегда он был формалистом — никакой инициативы и творческого подхода.

— Леди… несколько преувеличивает. — выдавил Баррака.

«Чуть-чуть… — мысленно признала я. — Всего одну пассажирку».

— Она нас всех ночью убьет! — твердо объявила невестка и прошлась взглядом по лестнице — получится упасть в обморок или нет. Но мы все стояли на ступеньках и Марита передумала.

— Мне кажется, ваши другие родственники… вам не слишком рады, кузина? — дотрагиваясь до моего локтя, негромко поинтересовался Улаф. И решительно заключил. — Лучше вам поехать со мной в гарнизон. Гюрза будет рада вашей компании.

На лице Мариты было написано, что да, со змеями мне самое место.

— Да. Моя личность подтверждена, с братом все в порядке… — я окинула Тристана взглядом. Не все, но ведь и не умирает? Или все же… Я тоже решительно подвела итог. — В гарнизоне мне будет лучше. — взяла Улафа под руку, и мы просто пошли вниз по лестнице.

Вслед мне донесся облегченный вздох Мариты.

— Стойте! — крик брата догнал нас уже почти внизу. — Леди де Молино не может жить… в гарнизоне! Неизвестно с кем…

— Я — родственник Тормундов, госпожа Гюрза — офицер медицинской службы и респектабельная замужняя дама.

— А за кем она замужем? — немедленно заинтересовалась я.

— За ротмистром Ка Хонгом. — удовлетворил мое любопытство он. — Все приличия соблюдены. — и повел меня дальше.

— Но… Я в любом случае более близкий родственник! — завопил Тристан… и входная дверь с грохотом захлопнулась у нас перед носом, полыхнув сине-зеленой искрой.

Банг! Банг! Банг! Распахнутые окна принялись захлопываться одно за другим, стреляя под мозаичные своды яркими искрами. Обширный холл рухнул в сумрак и тут же засверкал от вертящегося под потолком хоровода искр — по полированному мрамору стен заметались гибкие зловещие тени, а дом наполнился стонущим гулом, будто где-то гудела громадная морская раковина. Тристан черным зловещим силуэтом застыл наверху лестницы, озаренный переливающимся сине-зеленым ореолом — короткие злые протуберанцы то и дело разлетались в стороны и снова втягивались во тьму.

— Летиция из рода де Молино останется в резиденции своих предков и не покинет ее, пока не получит дозволения властей и главы рода! — голос брат, вдруг ставший пронзительным, как полковая труба, и тяжелым, будто гробовая плита, рокотал под сводами дома де Молино, и стены отзывались ему тягучей дрожью. — В чем ручаюсь, я, Тристан, лорд де Молино, естественный глава рода, защитник и покровитель! Все ли слышали волю мою?

— Слышииим! — вздохнуло море вдалеке. И деревья в саду. И стены дома. И гравий на дорожке. И Костас. И Марита. И… и я.

— Исполнять! — громыхнуло громовым раскатом.

Мгновение стояла оглушительная тишина — лишь искры трещали пронзительно, как цикады в саду. Свечение вокруг Тристана начало медленно гаснуть, а темный силуэт, наоборот, набирать красок, из пятна непроницаемой мглы превращаясь в человеческую фигуру. Искры под потолком рассыпались беззвучным фейерверком, а потом медленно и тихо отворились окна. Внутрь деликатно вползли сумерки.

— Мнеэ-э-э… — только и смог протянуть бедняга Баррака.

Я лишь тихонько вздохнула. Каким бы сложным ни было мое настоящее, аристократического прошлого достаточно, чтоб понимать, когда сделать уже ничего нельзя и остается лишь одно — держаться с достоинством.

— Мои вещи. Завтра с утра. Надеюсь, ночи вам хватит, чтоб завершить все проверки. — напомнила инспектору я. — Кузен Улаф… Благодарю за заботу, если бы не вы…

— Если бы не вы, меня и моих людей бы сожрали. — отрезал он. — Я слишком высоко ценю свою и их жизни, чтоб считать ценой благодарности разговор с полицией, и прогулку в экипаже!

Я кивнула: ответ был ожидаемым, но приятным, а благодарить дальше означало намекать, что северянин ценит свою жизнь слишком дорого.

— Тогда жду вас к завтраку! Вместе с Гюрзой, Ка Хонгом и всеми, кто захочет повидаться!

— Она что теперь: будет приглашать в наш дом гостей? — прошептала Марита.

— Если уж брат так хочет, чтоб я осталась здесь, что правом главы рода запер меня в четырех стенах, то по закону должен заботиться о моих нуждах. — хмыкнула я. — А я очень, очень нуждаюсь в друзьях.

У Мариты вытянулось лицо. Занятно… Она хоть и купеческая дочь, но неужели за годы брака так и не разобралась в родовом праве?

— Зачем же в стенах… По поместью можешь гулять… Оно же тоже — резиденция…

Тристан был смущен и раздосадован: то ли тем, что сделал, то ли тем, что ни запереть меня в комнате, ни тем более прикопать под кустом не получится — завтра сюда явится и полиция с моими вещами, и армия с благодарностью за спасение.

— Ну милочка, ведите! Где тут теперь моя комната? — скомандовала я выглядывающей из-за перил бледной горничной.

И пошагала вверх по лестнице. Мимо вжавшейся в стену Мариты. Мимо брата, метнувшегося с моей дороги так стремительно, что чуть через перила не перелетел! Поднималась по с детства знакомым ступенькам, и вспоминала, как у отца с мамой, особенно если вдвоем, не искры, а целые световые ленты из ореола разлетались, а ГОЛОС гремел так, что барабанные перепонки лопались! Тристану родовой алтарь отзывался откровенно слабо.

А комнату для меня не приготовили.

Глава12. В гостях у себя дома

Горничная вставила ключ в замок. Из распахнутой двери дохнуло застоявшимся воздухом, и запахом прели — будто в комнате ворох мокрых тряпок забыли. Примерно месяц назад. Там они и сгнили. Осветительный шар под потолком не вспыхнул, как положено, а начал медленно разгораться, щелкая, и то и дело затухая, словно раздумывая, а не погаснуть ли совсем. Я остановилась на пороге, оглядывая скудно обставленную комнатушку и демонстративно зажимая нос. Щадить самолюбие дорогой невестки было бы напрасной и вредной благотворительностью.

— Откройте окна, Тита! — из-за спины отрывисто бросила Марита. — И поторопитесь, пока наша дорогая Летиция не посчитала вас копушей… с высоты собственного опыта. Шутка ли, в столичном особняке служить. Там горничных муштруют не в пример нашей провинции — чуть где пыль найдут, сразу оплеуха! Верно… дорогая?

Я медленно обернулась.

Марита впилась взглядом мне в лицо, словно надеясь найти на нем следы всех полученных мною в жизни оплеух.

— Раз даже Марита знает, что я — горничная…

Возившаяся с наглухо запечатанными ставнями Тита покосилась на меня и насторожила уши.

— Что значит — даже… — Марита вскинулась как конь, заслышавший боевую трубу. Как кобыла. Ну правда, есть в ней что-то лошадиное — в изгибе шеи, в вытянутой физиономии… Или я просто не люблю Мариту?

— То мастер О’Тул с вами связывался и что я приезжаю — сообщил. — продолжала я, переводя взгляд на переминающегося рядом с ней брата. Вся величественность, окутавшая его при обращении к алтарю, свалилась, как упавший с плеч плащ — теперь это был обычный немолодой мужчина с брюшком и плешкой, похожий и одновременно не похожий на того брата, которого я помнила. — Но меня даже не встретили. — я горестно покачала головой.

— Я отправил коляску. В Мадронгу. Заранее. Мы же не знали каким именно поездом ты приедешь. — проворчал брат. И с упреком добавил. — Но ты не приехала!

— Вместе с поездом. — теперь я покивала — для разнообразия. — А выяснять и разыскивать вы не стали.

Род де Молино, конечно, не самый значимый на юге, но и не из последних. Начни Тристан меня искать, это изрядно облегчило бы мне жизнь. Уж точно избавило бы от неприятных минут в обществе Барраки и Зарембы.

— Неужели нельзя предоставить моей сестре что-то… поприличнее? — вместо ответа брат накинулся на Мариту. — Вы же готовили сегодня какие-то комнаты — недаром весь день пыль столбом!

— Комнаты — для гостей! — Мариту откровенно перекосило. Похоже, брат нечасто выводит ее в свет — совсем не умеет держать лицо. Или просто не считает нужным со мной?

— Да-да, Летиция — член семьи! — поторопился сгладить неловкость Тристан.

Мариту перекосило еще больше. Горничная принялась перетряхивать постель. Кажется, у нее даже чепчик шевелился от желания не упустить ни слова из господского скандала.

— Семьи — сомневаюсь… — я задумчиво уставилась на желтую от старости простынь. — А вот рода — несомненно. Раз ты смог воздействовать на меня через алтарь.

— Тита! — Марита взвизгнула так, что напуганная горничная выронила простыню. — Выйди вон!

— Леди, но я… — Тита растянула на руках еще не перестеленную простынь.

— Пошла вон! — рявкнула Марита и уже сквозь зубы процедила. — Дорогая Летиция сама справится, она умеет…

Горничная торопливо присела в книксене и вылетела вон, напоследок одарив меня очередным любопытным взглядом.

Марита обернулась ко мне и лицо ее стало откровенно страшным.

— Изззздеваешшшься? — прошипела она. — Радуешься, что я так и не вошла в род? Потому что мой ребенок… мой мальчик… умер, едва успев родиться! Что же ты за дрянь такая, ты… — она вдруг слепо кинулась на меня, норовя достать ногтями глаза.

Не добежала — Тристан сгреб ее в охапку, прижал к себе:

— Ну тихо-тихо! Тихо, милая…

— Тихо? — Марита забилась в кольце его рук. — А она как радовалась, когда узнала? Тоже тихо? Или прыгала от счастья, что у нас горе? — из глаз ее градом катились слезы. — Радовалась ведь, да? Радовалась, что я больше не могу иметь детей, что у рода нет наследника? Что меня так и не принял родовой алтарь? Что ты по-прежнему единственная настоящая леди де Молино, а я только на казенной бумаге, а не перед родовым алтарем?

— Марита, успокойся… Марита… — Тристан с неожиданной силой прижал ее голову к своей груди, запустил руки в волосы — выпавшие шпильки посыпались на ковер. Поверх растрепавшейся головы супруги бросил на меня тяжелый взгляд — как камнем швырнул.

— Мне… Мне очень жаль, что ваш сын умер. — аккуратно подбирая слова, сказал я. Их и впрямь было жаль — как было бы жаль любого, пережившего настоящую трагедию: на мгновение болезненно сжимается под грудью и тут же мелькает эгоистичное «Только бы не со мной!». Нет-нет, мне вполне достаточно своего! — В каком году это произошло?

— Мой сын родился и умер в конце травокоса шестьсот пятьдесят третьего от Первого Обретения Алтарей. — сквозь зубы процедил Тристан.

— Не делай вид, что не знаешь! — снова пытаясь вырваться, выкрикнула Марита.

— А что еще произошло в конце травокоса пятьдесят третьего? — со злобной ласковостью спросила я. — Намекаю, со всей империей произошло.

— Алеманцы вторглись в северные провинции. — раздраженно рыкнул Тристан. — Причем тут…

— А где я была в травокосе пятьдесят третьего, когда алеманцы вторглись в северные провинции? — еще злее и ласковее пропела я.

Кажется, он, наконец, понял. Кажется, Марита тоже поняла — она вдруг замерла, прекратив вопить и вырываться, и извернулась в руках брата, пытаясь посмотреть на меня. А он стиснул пальцы на ее плечах, не отрывая от меня взгляда, и быстро выпалил:

— В Академии, в столице.

— В Академии. — кивнула я. — Но не в столице, а в Северной. Как раз заканчивала…

Даже закончила уже. Мы собрались в зале, чтоб получить наши магистерские дипломы, и впервые за два года со времени побега из дома, на мне была не казенная форма, а платье. Денег на него не было совсем, но моя единственная столичная подруга Матильда тряхнула матушку, тетушек, подружек и прислала мне отрез ткани, совершенно изумительной, мягкой, как масло, и роскошной, как солнечные лучи сквозь летнюю листву. Шилась она легче легкого — низ обработать, да на плечах присборить, — и украшений не надо. Чувствовала я себя в нем совсем как раньше, на первом моем домашнем балу — даже лучше, чем раньше! — потому что все это было только мое. Я сама справилась со всем: с неприятием чужачки, получившей стипендию в обход настоящих северян, со снисходительным презрением к иллюзору и слабосилку, с программой, здорово отличающейся от столичной, особенно по части специфической, чисто северной магии. Когда справилась с магией, стало полегче: слабосилком я быть не перестала, но во мне хотя бы признали северную кровь, а дальше я два года выезжала на безумных сочетаниях северных и южных приемов, и отточенной в столичной Академии теории. Еще я знала, что теперь я магистр, а значит, никто не сможет меня ни к чему принудить помимо моей воли, даже власть главы рода надо мной теперь весьма условная. Особенно если в доме не показываться, но зачем бы мне? Вся жизнь передо мной, все дороги, все возможности, и Ярвуд с потока боевиков, воздушный маг (дипломированный уже!), пригласил меня на этот бал, и…

На сцену парадного зала поднялся бледный, как свежеоштукатуренная стена, ректор и сказал, что алеманцы перешли границу. Что от наших полков на передовой ничего не осталось. Что их авангард уже на подступах к городу.

— Так что, Тристан, в последних днях травокоса пятьдесят третьего года я не только никак не могла узнать о вашей беде, но мне еще и хватало собственных. Радоваться вашим не было ни причины, ни желания, ни возможности. — язвительно процедила я. — Я и вовсе тогда думала не о вас!

Только вернувшись в столицу, я узнала о его беде и… уже не смогла опечалиться. Слишком много всего произошло с тех пор, и продолжало происходить: и все три года войны, и после, а когда жизнь хоть как-то устоялась и успокоилась, выражать соболезнования было уже по меньшей мере глупо, а то и оскорбительно. Впрочем, что это я? Они вот даже не знали, где я во время войны была!

— И… как же ты? — на лицо брата можно было смотреть как в калейдоскоп в нетерпеливых детских руках. Одно выражение сменяло другое с такой стремительностью, что и не разберешь: смятение, и злость, и кажется вина, и раздражение, и стыд, и вроде бы пренебрежение, и снова злость…

— Как? Плакала каждую ночь: все надеялась, что придет мой сильный, смелый и влиятельный старший брат, и вытащит меня оттуда! К шагам прислушивалась — не идет ли…

Тристан… покраснел. Совсем чуть-чуть, кончики ушей вспыхнули, но было, было…

Да, я злая, циничная и как почувствовала слабое место — так сразу и ударила, и пусть лежачих не бьют, зато их… добивают. А то ведь встанут потом, пожалеешь.

Я ведь и не вру. Почти. Я действительно очень ждала Тристана — в первый год в Северной Академии. Мечтала о том, как он приедет, как скажет, что все понял, и больше никогда-никогда не станет меня принуждать, и я могу вернуться домой. А Марита, вот эта самая Марита клянется если не заменить мне мать, то стать старшей сестрой… Потом приходила в себя от мечтаний, и понимание, зачем был заключен мой брачный договор, заставляло меня не ждать, а содрогаться от ужаса — вдруг Тристан и впрямь приедет! Даже в выходные в город не выходила, ведь с территории Академии меня точно не могли забрать. А потом пришла война и принесла с собой такой непревзойденный ужас, что все другие страхи мгновенно превратились в милые воспоминания.

Марита посмотрела на меня, на Тристана, всхлипнула, вырвалась из его объятий и подхватив юбки, кинулась прочь.

— Поздно уже, ты наверняка устала. — торопливо пробормотал брат. — Ты сегодня тут переночуй… уж как-нибудь… а завтра мы все решим… Марита! Марита, стой!

Я проводила его взглядом — а ведь эти двое пока еще никакие не лежачие! — послушно шагнула в комнату и позволила двери захлопнуться у меня за спиной.

Глава 13. Леди на карнизе

В комнатке по-прежнему воняло прелью. Осторожно ступая по мерно поскрипывающим половицам, я обошла ее всю. Хотя обходить там было нечего.

Раз — кровать, с содранной, но не заправленной верхней простыней. Набитый конским волосом матрас, перину, шерстяные одеяла, переложенные верхними и нижними простынями, не проветривали… долго, в общем. Судя по запаху и омерзительному ощущению от одного прикосновения — очень долго. Фестоны на когда-то нарядной наволочке печально поникли.

Два — толстопузый комод на гнутых ножках. Шкафа нет, но мне и в комод нечего положить — саквояж остался в полиции. У меня ни сменного платья, ни ночной рубашки, ни свежего белья. Панталоны выехали на мне из столицы, почти побывали со мной в Междумирье, переночевали на полу багажного отделения Приморского вокзала и пережили визит в полицию. Если бы Баррака все-таки залез ко мне под юбку, они бы там встретились — инспектор и панталоны. Буду считать, что у Барраки передо мной долг жизни. За то, что я сбежала и спасла его от этой встречи.

Но сейчас нам с верными панталонами уж точно пора расстаться и… никак. Если в поместье за прошедшие пятнадцать лет и обустроили ванные, к этой комнатке пристраивать не стали. Но и ширмы, за которой по старинке прячутся кувшин для умывания и таз, не оставили. Кувшина и таза без ширмы — и тех нет! Я даже на месте покружила и… нет. Раньше, в пору моего детства, гости звонили, и прислуга приносила небольшую сидячую ванну. Специальный красный ковер раскладывался перед разожжённым камином, слуги ведрами натаскивали воду… Да-да, я подглядывала! Один раз, в детстве. К нам завернули лорд де Орво с сыновьями: они на охоте умудрились провалиться в болото, а наше имение было ближе всего. Помню, как я испугалась, когда они ввалились на лужайку перед домом: если самого лорда и его старших сыновей присохшая болотная жижа покрывала кого по пояс, а кого — по плечи, то младший, одиннадцатилетний Криштоф тогда ухнул в топь с головой. И мне очень хотелось удостовериться, что под этой жуткой зеленой коркой и впрямь скрывается мальчик, а не выползшее из тины чудовище!

Мальчик был и даже очень симпатичный — типичный яркоглазый и черноволосый южанин, мой идеал тех лет. Я так надеялась, что утром встречусь с ним за завтраком, платье с кружевом велела достать, позволила горничной повязать бант, хотя обычно их терпеть не могла. А де Орво взяли и уехали ночью, и он даже не узнал, что мне понравился! Через месяц мне тоже исполнилось одиннадцать, и я уехала в столицу, на подготовительный курс Академии. А к восемнадцати я уже соображала достаточно, чтоб понимать — девушкам от де Орво лучше держаться как можно дальше. Даже от тех из них, кто в отмытом виде вполне симпатичные.

Так, что это я тут замечталась об отмытых де Орво, когда собиралась отмыть себя! Переносная ванна и красный ковер недоступны, потому что звонок в эту комнатенку не провели. Сразу было понятно, что комната не гостевая, интересно, кто тут отказался жить — экономка или старшая горничная? Обычную прислугу по двое селят… хотя не интересно. Ладно, если ванна не идет к грязной мне, грязная я пойду искать ванную! И пусть Тристан с Маритой не обижаются, даже если я найду ее в их супружеской спальне!

Я схватилась за ручку двери… дверь не шевельнулась. Толкнула еще и еще — замок едва слышно лязгнул. Меня попросту заперли.

Я отступила, и посмотрела на дверь укоризненно — будто та могла усовеститься и открыться. Вот как так можно? А если мне не помыться надо, а… Я круто повернулась на каблуке и ринулась к кровати. Рухнула на колени, торопливо перебирая свисающие «хвосты» простыни, и заглянула под кровать. Плюхнулась на давно немытый пол и простонародно хрюкнула от смеха. Под кроватью ничего не было! Леди, конечно, положено делать вид, что она не испытывает низменных физиологических потребностей… но похоже, в доме брата думают, я настолько леди, что и впрямь их не испытываю!

Я подошла к распахнутому окну и на миг замерла, рассматривая сплошную россыпь крупных, мохнатых звезд на черном бархатистом небе. Как же их много, совсем не то что в столице! И воздух пахнет йодом и ночными цветами, цикады стрекочут… Хорошо! Я еще раз вдохнула полной грудью и перегнулась через подоконник, прислушиваясь к отдаленному гулу голосов. Наверняка меня обсуждают. Избаловались они тут, привыкли к леди. Иначе не стали бы запирать дверь при открытых окнах всего-то на втором этаже.

Я вернулась к кровати, вытащила наверх выглядящие посвежее нижние простыни, стянула чулки и туфли, и рухнула на кровать. Комковатый матрас был не многим лучше пола в багажном отделении, но часик придется подождать, пока обитатели дома хотя бы разбредутся по комнатам. Будем надеяться, что свалявшиеся до плотности булыжника комки не дадут мне уснуть.

Я еще поерзала, пытаясь пристроить многострадальную себя на этом пыточном ложе, поняла, что безнадежно — если отползти от твердого и бугристого, как кулак, комка под спиной, сразу несколько упрутся в плечи и бедра. Зато никто не допрашивает, не надо драться, бежать, ехать, мчаться… Самое время подумать.

Итак, что мы имеем? Пятнадцать лет братец жил, нимало не интересуясь, где обретается вторая представительница нашего маленького рода. Что я жива, он знал — по родовому алтарю такое сразу становится понятно. Еще одно преимущество аристократии: алтарная кровь дает не только магию, но еще и выносливость, большую, чем у любого простолюдина. А сам алтарь — возможность выжить там, где неизбежно умрут другие. В войну через алтари даже смертельно раненных вытаскивали. Если в полевом госпитале очередной полутруп вдруг начинает оживать, значит, где-то в родовом особняке родичи к алтарю сбежались и родной кровью поливают. И один раз… да, один раз и Тристан сделал это для меня. Я помню тот неожиданный, резкий прилив сил, когда перед уже затянутыми пеленой глазами мир словно вспыхнул, став ясным и отчетливым, а в жилы хлынуло тепло. Если бы не это, я бы тогда не выжила. Если бы не это, я бы сюда не поехала. Вру. Поехала бы… Ладно… Оставим сентиментальщину… Крови Тристан в тот раз не пожалел, жизнь мне спас, но больше мной не интересовался — когда через год после войны я подыхала на больничной койке от воспаления легких, никакого особого прилива сил так и не случилось. С постоянным недоеданием, не проходящей усталостью, и нехваткой лекарств мне бы кровная помощь ох как пригодилась. Так, и это оставим, вернемся к делу… Не интересовался, не интересовался, и вдруг так заинтересовался, что О‘Тул, бессменный поверенный рода еще со времен прадедули де Молино, принялся разыскивать меня не просто по всей империи, а даже до Матильды во Франконии добрался. Нашел, вломился в особняк члена Имперского совета и… наврал, что Тристан умирает. Лишь бы затащить меня сюда.

Нет, зачем, я догадывалась — не зря же на фабрику заезжала. Члены старых родов чаще всего сильные маги, но могут и оказаться слабосилками, вроде меня — такое случается сплошь и рядом. Почему — никому неизвестно! Если появление слабеньких магов среди обычных людей объясняют дальним родством с алтарными фамилиями и пробудившейся кровью, то почему у двух слабых алтарных магов вдруг рождаются дети неслыханной мощи, и наоборот — один алтарь знает! Но молчит, зараза такая… Исключением всегда был лишь глава рода, который силен… скажем так, по должности. Ведь в его распоряжении вся магия алтаря… если, конечно, алтарь им доволен.

Похоже, наш родовой алтарь посадил Тристана на «сухой паек». Звание главы рода штука не простая… Власти над родичами много дает, но и спрашивает изрядно, а пригодность главы измеряет благополучием рода и довольством родовичей. Сказать просто, а попробуй, добейся! Хрестоматийный случай столетней давности, во всех учебниках по родовому праву записан, когда глава Стилвудов беспутного племянника в армию отправить пытался, а то видано ли дело, пьески кропает, род позорит! Силой везли, только тот все равно сбежал. Через пять лет пьесы Артура Стилвуда по всему миру ставили, говорят, алтарь у них тогда сиял, что глазам больно, а вот бывший глава доживал свой век без доступа к магии. Или вот степные Ка Муанги, которые повадились девиц своих замуж выдавать, не спрашивая их мнения, зато во благо рода — как они его, это благо, понимали. Пока такая невеста поневоле была одна, ну две, алтарь сиял: горячую ярость степнячек перекрывала выгода для остальных родовичей. Но потом Ка Муанги разгулялись, и недовольных невест можно было считать десятками (да-да, девиц у рода был явный избыток!). И прежде, чем они успели родить своим мужьям детей и привязаться к новым алтарям, у Ка Муангов — хлоп! Их собственный родовой алтарь погас. Как уж они там его разжигали, история умалчивает, но род за пятьдесят лет так толком и не оправился. А у нас все и вовсе просто и печально — раз Марита к алтарю не привязалась, де Молино всего двое — Тристан и я. А значит, ровно половина рода главой недовольна!

Результат — энергии не хватает даже на одну фабрику. Но почему он принялся искать меня именно сейчас? Если судить по состоянию фабрики, упадок начался не вчера. И даже не пять лет назад. Но Тристан все это время мной не интересовался. На что рассчитывал? Что Марита все же родит и вслед за ребенком войдет в род? Появится наследник и ситуация сразу изменится в пользу Тристана? Возможный вариант.

Брату я нужна, чтоб усилить алтарь. Как он собирается со мной договариваться — не знаю, и гадать не буду, сам скоро скажет. Он меня ищет, я к нему еду и… и старуха с ножом нападает на меня в купе. Брата подозревать глупо. У него проблемы, но не настолько же он отчаялся, чтоб покончить с собой самым болезненным из возможных способов: как глава, виновный в уничтожении половины рода.

Но старуха была и напала. Марита моему приезду явно не рада, но… с комнатой подгадить или сторожу велеть не пускать — это ее уровня пакость. Но где бы так и не вошедшая в род купеческая дочка, леди только по бумагам, отыскала убийцу, которая знает, что кровь мага может разрушить особое стекло поездов Междумирья? Я уровень секретности этих сведений даже вообразить боюсь! Если кто и знает, так лично Его Императорское Величество, вряд ли ниже, и… маги-дорожники.

Или я тут и вовсе не при чем, уничтожить хотели поезд, а я просто со свойственной мне удачей оказалась рядом? Да-да, и так не понравилась убийственной старушке, что та только глянула — и тут же решила меня зарезать! При этом точно зная, что я маг и моя кровь разрушит стекло.

Я еще немного покрутила такой вариант, и поняла, что с размышлениями надо заканчивать — фактов, чтоб до чего-то толкового додуматься, у меня не хватает, а обременять голову бесполезными мыслями мне по статусу не положено: и как леди не положено, и как горничной не положено, и вообще… от меня воняет и мне это надоело! Если кто в доме еще не спрятался, я не виновата.

Я решительно спрыгнула с кровати — та длинно и протяжно заскрипела, так что я от испуга замерла, балансируя на одной ноге. Вот спасибо дорогой невестке, а если бы во сне так? Поседела бы от ужаса! Бурча, как старая бабка, я заправила подол юбки за пояс — здравствуйте, дорогие мои панталоны, потерпите еще немного, я все делаю, чтоб мы с вами наконец расстались! — подхватила ботинки и… ступила на тянущийся вдоль всего второго этажа узкий каменный карниз. Я тут в детстве лазила, и сбежала из дома тоже через этот самый карниз, только из во-он того окошка, и… а-а-а, и это было пятнадцать лет назад!

Клятые демоны! Или нога у меня выросла, или карниз стал ýже — я на нем не помещаюсь! Я широко раскинула руки и попыталась распластаться по стене… грудь спружинила, и меня чуть не опрокинуло навзничь. Внизу, конечно, кусты. Не везде. С моим везением как раз подо мной никаких кустов не окажется, полечу спиной на белые плиты дорожки. Немедленно захотелось посмотреть вниз, сдержаться удалось только усилием воли.

В своей самоуверенности я так шустро выбралась на карниз, что теперь возвращаться обратно так же опасно, как и идти вперед! Не отрывая ноги от камня, еще теплого после долгого солнечного дня, я сделала крохотный шажочек вперед… Ра-а-аз… Платье прошуршало по стене как змеиная шкурка. Ветерок, которому я так радовалась из комнаты, легонько толкнул меня в бок — как кот лапой. Я со свистом выдохнула и снова попыталась всем телом прилепиться к ноздреватому камню. Спокойно, спокойно… Я же по горам лазила… ага, десять лет назад! И веду активный образ жизни… два-а-а… я не какая-нибудь изнеженная леди… трии-и-и… хожу много… по лестницам… вверх-вниз… Ой, нет, только не вниз, не смотри вниз, не…

Все. Я больше не могу, я дальше не пойду, я боюсь!

Оторвать прижатые к стене ладони невозможно, сделать шаг невозможно, ветерок налетел сильнее и боднул в бок, я открыла рот, намереваясь заорать… И закрыла. Представила, как на мой крик из дома выбегают люди… и Марита, запрокинув голову, любуется моим грязными панталонами. Пока меня снимают с карниза как застрявшую на крыше кошку.

Я рванула вдоль карниза с такой скоростью, что снова налетевший ветерок только и успел слегка подтолкнуть… и вот я уже цепляюсь за проем соседнего окна, с размаху бью ладонью в раму… удерживающий ее крючок с негромким хрустом разломился, створка распахнулась, и… хрипло дыша я перевалилась через подоконник внутрь соседней комнаты! Фффууух!

Я еще посидела на полу, разглядывая излом валяющегося рядом оконного крючка. Надеюсь, это не на фабрике де Молино такие хлипкие производят? Зря надеюсь, вот клеймо. Я тяжко вздохнула и цепляясь за подоконник, наконец, поднялась, обводя взглядом комнату. Мою, между прочим, бывшую детскую! В которой теперь мне места не нашлось. А нашлось… кому-то другому. Потому что комнату явно готовили.

Пахло паркетным воском и свежестью. Из-под покрывала на кровати выглядывал край свежего белья. А кровать мояяяя! Нет, правда, моя-моя-моя, изголовье с мишками, вот этого я всегда гладила перед сном, чтоб страшного ничего не приснилось! Я провела кончиками пальцев по отполированной моими детскими ладонями спинке забавного резного медвежонка, и неожиданно всхлипнула. Здравствуй, Мишук, хранитель моих снов! Что ж ты здесь, когда был так нужен мне там… тогда… во время войны… да и после… и… Капля ляпнулась медвежонку прямо на задранный нос.

Я ухватила белоснежный край простыни и решительно вытерла глаза. Все, хватит-хватит! Ну и кого это собираются поселить в моей спальне? Марита сказала — гости, но на моей девичьей кровати больше одного человека не поместится… А, поняла! Агата!

Когда Тристан объявил, что женится, отец был в ярости. Наследник рода, и… вдова купца. С маленьким ребенком! Девочкой! А значит, из наследства по тогдашним законам им не доставалось практически ничего, все прибрала родня. К счастью, отец самой Мариты, тоже купец, оказался человеком не бедным и понимающим, какая честь оказана его дочери. Да и мама всегда поддерживала приемного сына — даже против отца. В конце концов, все утряслось, приданое Мариты влилось в семейное дело, а сама Марита перебралась в поместье вместе с трехлетней Агатой.

Я была в Академии и за великими переменами следила только по маминым письмам. Я и Мариту видела всего три раза: на свадьбе, потом на маминых похоронах, и наконец, на папиных. Агату не помню совсем… Сейчас ей должно быть около восемнадцати? Столько же, сколько мне в год побега. Ну и почему нежное дитя не в своей комнате? И похоже, вообще здесь не живет… потому что шкаф зиял вопиющей пустотой. Если не считать стопки полотенец… И… Я застонала от восторга: новехонького домашнего костюма южанки! Немножко чересчур вычурного и яркого, такие приезжим из столицы обычно нравятся, соответствует их пониманию истинного южного стиля: юбка на корсаже широченная и ярко-алая, блузка с чересчур пышными рукавами и изобилием бессмысленной вышивки. Но они чистые! И мы поменяемся по-честному! Я торопливо содрала с себя платье, нижнюю рубашку, корсаж… и да! Мы расстаемся с вами, мои старые, верные друзья-панталоны! Мне будет вас не хватать, серьезно будет… но я надеюсь, завтра полиция все же вернет саквояж, и я найду вам замену.

Я бросила грязные вещи на дно шкафа — надеюсь, с одеждой гостей здешняя прислуга управляется лучше, чем с комнатами… и ринулась в ванную, мою старую, привычную ванную, с до умиления знакомым дельфином на стене, и… Тристан все-таки провел водопровод! Я захлопнула за собой дверь, чувствуя, что улыбаюсь, как безумная.

Глава 14. Все сплетни родового гнезда

Я затянула корсаж юбки. Блузка на спине слегка подмокла от влажной косы, но что поделаешь, сушилки в ванной не было. Не удивительно, стоит этот новомодный артефакт изрядно, с жалования горничной точно не купишь, а сюда, в провинцию, сушилки могли еще и вовсе не дойти. Напоследок еще раз прошлась полотенцем по слабо заплетенной косе. Я готова на подвиги! А подвиги будут, встречаться с Тристаном не подготовившись — по меньшей мере глупо, по большей… вот не знаю, что может статься по этой самой большей мере, но точно какая-нибудь пакость.

Дверь была заперта на обычный поворотный замочек, спокойно открывающийся изнутри. А вот внутреннего засова не было совсем, запирайся-не запирайся, комнату всегда можно открыть снаружи хозяйским ключом. То есть, кто б тут ни жил, к нему можно вломиться в любой момент. Забавно…

Я тихонько распахнула дверь, огляделась… пара светильников с приглушенными почти до невидимости огоньками, не столько рассеивали, сколько сгущали мрак. Но на первый взгляд вроде бы никого… Я выскользнула в коридор, привычно накидывая на себя иллюзию… и тут же торопливо ее сбросила. У меня отчаянно зачесался нос.

Анти-иллюзорный артефакт! Предельно дешевый, намного хуже того, что был в полицейском участке. Только от дешевки бывает такая вот почесуха. Удобно — для меня: иллюзию я успела сбросить раньше, чем артефакт хотя бы звякнул. Но неприятно: я потерла засвербевшие ладони, поскребла щеку. Ну и где эта гадость? Над соседней дверью — той самой «кладовки», где меня поселили — притолоку украшала гипсовая раковина. Если учесть, что никакой другой лепнины в коридоре не было… мдаааа… Зато не могу жаловаться, что к моему приезду не готовились. Готовились, просто не совсем так, как мне бы хотелось.

Я еще раз огляделась — артефакт мог быть не один. Что ж, обойдемся без иллюзий. Я двинулась по полутемному коридору на звук доносящихся издалека голосов.

Когда-то за этой дверью был рабочий кабинет отца, а теперь, видимо, Тристана. Медленно ступая босыми ногами по слегка протершейся и не очень хорошо выметенной ковровой дорожке, я замерла у тонкой полоски света, падающей из-за плохо закрытой двери, и прислушалась к доносящимся изнутри голосам.

— Марита, я клянусь, со мной все в порядке! Я не болен, и ничего от тебя не скрываю! Наверняка это O’Тул придумал, чтоб Летиция приехала!

Спасибо, дорогой братик, ты успокоил все мои сомнения! А с мастером O’Тул я потом разберусь.

— А она и счастлива! Примчалась, стервятница! Небось, рассчитывает на наследство! — голос Мариты звучал приглушенно, видно, она сидела на другой стороне кабинета. — Еще и приглашает к нам каких-то… Чем я стану их завтра угощать? Почему ты ей не запретил? Почему она вообще ведет себя как… как у себя дома! — выпалила Марита и это был истинный крик души. — Если твоя сестрица-горничная так тебе нужна… держи ее хотя бы подальше от приличных людей! Для твоего же собственного блага!

— Хватит, Марита! — голос Тристана зазвучал устало. — Если бы о приезде Летиции не знал никто, кроме нас, я бы еще мог попробовать… слышишь, попробовать держать ее в доме! И то сомнительно, нас сдала бы хоть горничная, хоть кухарка… разве что мы бы Летицию в подвале прятали, как в твоих любимых криминальных романах!

Как интересно…

— А она приехала с полицией!

— Баррака тебя уважает… — пробубнила Марита.

— Настолько, чтобы покрыть преступление? Не говори ерунды… — явно отмахнулся брат. — Я и так по краю закона хожу! Указом Его Величества власть главы рода на ограничение передвижения можно применять только к несовершеннолетним и больным родовичам, да и то потом придется доказывать специальным инспекторам, что это было сделано для их же блага. Летиция на нас уже завтра может в суд подать.

Могу…

— Кто ей позволит! — презрительно фыркнула Марита.

— Баррака и позволит, со всем ко мне уважением. — саркастически хмыкнул Тристан. — А военный, с которым она в поезде познакомилась, еще и поможет.

— Шлюха! — яростно выплюнула невестка.

В кабинете помолчали, и наконец Тристан процедил, явно сдерживая откровенную злость:

— Дорогая, я надеялся, что ты уже избавилась… от издержек купеческого воспитания. Называя шлюхой члена твоего рода, ты позоришь нас всех. Включая собственную дочь!

— А я что, я молчу! — испуганно выдохнул кто-то так близко от приоткрытой двери, что мне потребовалось усилие, чтоб не отшатнуться.

Это Агата? Она все-таки живет здесь, и… для кого же тогда готовили комнату с пустым шкафом и запором, который легко открывается снаружи?

— Вот и дальше молчи! — решительно отрезала ее маменька. — Чтоб наши грязные купеческие языки не замарали единственную истинную леди де Молино! Которая прекрасно успела замараться и без нас! Удрала из дома, вместо того, чтоб как все порядочные женщины слушаться главу рода и выйти замуж! Шлялась невесть где, и нате вам, вернулась! Думаешь, твои завтрашние гости не узнают, что у тебя сестра — горничная? Да еще, оказывается, на войне была! Небось со всем полком там…

Раздался звонкий звук оплеухи. Рядом с дверью громко ахнула Агата.

В кабинете снова повисла тишина, а потом неверящий голос Мариты спросил:

— Ты… Меня ударил? Ты ударил меня! Из-за нее!

— Из-за твоей дурости! — голос Тристана звучал одновременно зло… и виновато. — В этом ведь все дело, так? В гостях, верно? Сколько можно повторять — у нас нет другого выхода! Род должен жить!

— А я должна теперь всю жизнь терпеть в своем доме какую-то… какую-то… — голос Мариты прервался и она бурно зарыдала.

Я озадаченно похлопала ресницами. «Всю жизнь терпеть в доме какую-то…»? Брат хочет, чтобы я… осталась тут? Ерунда какая…

— Марита, ну что ты… — виновато забормотал Тристан. — Не надо плакать! Для тебя ничего не изменится… Как была хозяйкой в доме, так и останешься…

— Это ты так говоришь! А она… — сквозь слезы прокричала Марита.

— А что она, ничего она, подумаешь — она… Самая лучшая — ты! Самая умная… самая замечательная… самая красивая… Прости меня, дурака, я не должен был… Прости… — судя по паузам, утешения перемежались поцелуями.

Если Марита от Тристана сейчас не сбежит, то Агату точно выгонят. Я рванула к лестнице. Оглянулась на скрипнувшую дверь…

Прямиком над притолокой кабинета висела еще одна гипсовая раковина. Я уцепилась за перила и почти скатилась вниз по ступенькам, на бегу давясь от смеха. Это гениально! Развесить по всему дому анти-иллюзоры… и ругаться при фактически открытой двери в кабинет!

Хотя да, меня же на ключ заперли, как я могла забыть!

По застилающему ступеньки полотну я бесшумно сбежала на первый этаж и скользнула в сторону кухни. На меня привычно дохнуло, кажется, въевшимся в пол и стены запахом щелока, и витающим в воздухе ароматом выпечки. Все кухни пахнут одинаково.

— Как это леди… и вдруг горничная? Может, леди Марита того… выдумывает? Видно же, что она эту… сестру лорда… зубами порвать готова! — раздался недоуменный девчоночий голосок.

Темный коридор разрезался надвое светом, падающим из настежь распахнутой двери кухни. Оттуда умиротворенно расползались клубы пара — не иначе, посуду кипятили — и слышался стук тарелок. Слуги ужинали и сплетничали о господах. И конечно же, главной сплетней дня была я! Хоть бы дверь прикрыли… их не услышат и мне удобнее, а то вот как я на другую сторону коридора теперь проскочу? А мне туда надо!

— А что ей, бедняжке, оставалось делать? — раздался воинственный ответ. Я не видела, но была уверена, что его обладательница решительно уперла кулаки в тугие бока.

На глаза опять навернулись слезы, так что даже губу закусить пришлось. Я этот голос сразу узнала. Флоренс! Она все еще здесь, в доме!

— Что они умеют-то, молодые леди, после своих Академиев! Росла ведь, как цветочек на окошке! — Фло шумно вздохнула. — Леди Ингеборга, благослови боги покойницу, дочку обожала, отец баловал, да и братец тогда тоже, казалось… Вместе-то они особо не жили: она маленькая была — он в столице учился, он вернулся — она учиться уехала, но на каникулах вроде как ладили, он ее гулять брал, пирожными кормил… И тут нате вам — брачный контракт! Она в ту же ночь в бега и кинулась, даже еды с собой не взяла! — в голосе кухарки прозвучало настоящее возмущение.

— Так ее что, замуж выдавали? — в резком голосе третьей женщины было возмущение. — Из-за этого она из ледей в убиралки подалась? Вот же ж дура!

— Замуж за де Орво. — внушительно ответила Флоренс… и в кухне повисло молчание.

— Правда, что ли? — наконец недоверчиво переспросила та самая, с резким голосом. — За ненормальных-то?

— Ну не за всех разом! — хмыкнула Флоренс. — За лорда Криштофа. Он тогда у де Орво меньшим был.

А теперь нет? — озадачилась я.

— Это чем же она так перед своим семейством провинилася? — протянула та, что с резким голосом.

— А тем, что когда молодая леди, Ингеборга которая, за старшего лорда де Молино замуж шла, они алтари-то того… объединили. — с авторитетностью королевского герольдмейстера провозгласила Фло. — Без этого старый Тормунд, папаша ейный, в земли де Молина и гроша б не уронил, не то что фабрику строить. Ну и выходит, что лорд Тристан наш, хоть и кровный де Молино, а алтарю ихнему теперича не совсем родной. Леди Ингеборга его вроде как усыновила, даже главой рода после смерти отца смог стать, а все ж приемный сын пожиже кровного дитяти будет. — напевный рассказ Фло сопровождался мерным постукиванием ложки, в воздухе все сильнее пахло специями.

— А как старый лорд помер, от сестрицы, значится, избавиться решили. — деловито заключила та, что с резким голосом. — Потому как она по обеим сторонам наследница выходит.

Вот такая я равносторонняя леди.

— Почему — избавиться? — с любопытством спросил молодой голос. — Лорд Криштоф красивый. И добрый. — стеснительно добавила она.

— Хлоп!

— За что? — вскричала девчонка, которой только что явно досталось полотенцем.

— За лордову доброту! — рявкнула Фло. — От которой у горничных навроде тебя живот на нос лезет!

— Не было ничего! — возмутилась девчонка. — Когда в том году бал давали, он приезжал! Обходительный… — в голосе ее появились мечтательные нотки и сразу последовал новый хлопок полотенцем. На сей раз девчонка промолчала.

— В полюбовницы к де Орво еще можно — не хуже, и не лучше других. — хмыкнула «резкая». — А вот в же-е-еныы… То не дайте боги!

— Да что такого-то? — вскричала девчонка.

— А то! Видала как нынешние леди де Орво, вдовы старших наследников ходят?

Вдовы? Сыновья лорда де Орво умерли?

— Видала — как нищенки! И глаза всегда в пол! — хихикнула девчонка. — Я думала, это потому, что вдовы! Мужей нет, вот и заступиться некому, а старый лорд де Орво, он… ну…

— Старый лорд, он, конечно, того… — я не видела, но была уверена, что обладательница резкого голоса покрутила пальцем у виска. — …истинный южный лорд и хранитель устоев! По-ихнему баба, даже ежели из аристократок — навроде ребятенка полоумного или пуще того, собачонки. Воспитывать да дрессировать надо, и воли не давать. По нынешним временам старшего де Орво еще поприжали, он невесток разве что оплеухами потчует. А папашка его, тоже истинный и хранитель… — судя по выразительной паузе «резкая» много чего хотела сказать, но не сказала. Или сказала, но про себя, а не вслух. — …женушку и кнутом, случалось, угощал и голодом морил.

— А до него так его папаша делал, и дед, и прадед, и все де Орво, сколько их в людской памяти осталось. И живут их жены недолго, вон, мать нынешнего лорда Криштофа померла — тридцати не исполнилось. — буркнула Фло. — А наша маленькая леди и в столице живала, и образование имела! И вот ее — да в эту семейку?

— При таком раскладе и правда лучше уж в горничных! — встряла «резкая». — Мы, ежели хозяин дерется, в суд подать можем, а невестки старого лорда-сволочуги только приседают да благодарят за науку, когда он оплеухи отвешивает! И жалованье горничным на руки выдают, а свое приданое невестки де Орво разве что в день свадьбы видели, а потом все, тю-тю, на что старый хрен лапу наложил, считай, пропало!

Приданого не было. Странно, после всего, что сталось со мной в жизни, я отчетливо помню тот вечер, и брачный договор, составленный О'Тулом и уже подписанный братом. Это показалось мне тогда по-особенному, отвратительно обидным: что брат не дает за мной приданого и что выдают меня за младшего де Орво, хотя у старого лорда еще наследник и второй сын не женаты. Я всегда знала, что я уж точно не хуже, а может и получше других девушек: и пусть дар маленький, но ведь не сплетничаю да тряпки перебираю, а учусь. Так папа говорил. Гордился, что у меня первое место в Академии по магометрии. И по теории магии. Хвастался. А тут… будто я какая-то… настолько ничтожная, что не заслуживаю даже того, что есть у дочери любого поденщика… мамина горничная с приданым замуж выходила, а я…

Это уже потом, в темноте своей комнаты — пусть думают, что наревелась и уснула! — утрамбовывая вещи в сумку, я сообразила, что невеста без приданого полностью переходит под власть главы рода мужа — был тогда такой милый закон, а законы я знала не хуже магометрии и теории магии. И понимала, что положение младшей невестки-бесприданницы в такой семейке как де Орво может оказаться хуже, чем у поденщицы на кухне. А в кабинете Тристана я просто скользила глазами по строчкам и думала: как он может! Папу же только похоронили, какая свадьба, какой брачный контракт и с кем — с де Орво, и… даже шкатулку с драгоценностями бабушки Тормунд в договор не включил! И очень хорошо, что не включил, без этого я бы, может, так быстро сбежать не решилась. И еще без его гримасы, когда я принялась лепетать, что хочу доучиться, и мама хотела, и папа обещал… Засевшая у стены в полумраке Марита на это звучно фыркнула, а у Тристана так искривились губы… что отправляясь к себе с наказом подумать до утра и перестать дурить, я уже просчитывала, удержу ли иллюзию до сейфа в старой маминой комнате.

И ведь удержала же, на одной злости удержала! Те украшения меня потом ох как выручили, без них бы я до Северной Академии и не добралась. Да и сейчас бы не помешало дальше двигаться, а не предаваться печальным воспоминаниям под дверью, рискуя, что в любой момент на кухню может явиться дворецкий, и меня увидят!

Думать вредно! Во всяком случае мне! В тишине вечернего дома отчетливо послышались тяжелые мужские шаги — кто-то шел со стороны парадной лестницы. Топ-топ-топ…

— Не буду ей пакостить, на чтоб там хозяйка не намекала. — вдруг как всегда резко объявила «резкая». — Горничная все-таки… своя… хоть и леди…

Спасибо, конечно, это очень мило и приятно… но замершие было шаги, вдруг снова затопали — топ-топ! И направлялись они прямо сюда! Кто б там ни шел, свернет к кухне — а тут я у дверей торчу!

Я бессмысленно засуетилась у прикрывающей меня створки: проскочить полоску света — увидят! Накинуть иллюзию — а если снова артефакт?

Скрааап-скрап… Половицы заскрипели совсем-совсем близко!

— Шоколаду, дорогая Тита? — явно одобрительно спросила Фло.

— Не откажусь! — залихватски согласилась «резкая».

— Ой, и мне! — пискнула девчонка, судя по звуку, придвигая чашку. На плите что-то пшикнуло…

«А вот теперь бегом!» — и я тенью мелькнула мимо распахнутой двери.

— И мне… — и тут же густой мужской бас удивленно протянул. — Видели? Кто это там бегает?

Да что ж ты глазастый такой!

— Кому тут бегать? — фыркнула Фло.

Бесшумными скачками я неслась по коридору.

— Да уж не знаю кому, а бегает — слышите, как топает? — возмутился мужик.

И ушастый вдобавок!

С грохотом отодвинулся табурет и этот самый глазастый-ушастый ринулся к кухонным дверям. В вихре взлетевшей юбки и колотящей по спине мокрой косы я метнулась за поворот. За спиной загрохотало — глазастый-ушастый выскочил в коридор, судя по топоту следом за ним высыпали остальные.

— Слышите, ну? Там он! — азартно заорал мужик и ринулся по коридору.

Уже не пытаясь сохранять тишину, я просто рванула со всех ног. Скачок — острая боль пронзила подвернувшуюся щиколотку. Я зашипела сквозь зубы… Мужик топотал. Мужик приближался. Я снова ринулась вперед по коридору. Еще один прыжок… еще два… Сейчас он добежит до поворота… сейчас повернет и… меня увидит!

Выбросив вперед руки, я с размаху впечаталась в заканчивающуюся тупиком коридорную стену.

Пшикнуло-мигнуло-сверкнуло… И на обклеенной дешевыми обоями стене словно под росчерком невидимого пера возник контур двери. Я распахнула эту будто нарисованную дверь… И в последнее мгновение нырнула в распахнувшуюся за ней жаркую темноту. Дверь за мной захлопнулась и тут же исчезла, снова растворившись в стене.

— Здесь он! — с победным воплем погоня вырвалась из-за угла.

Грохот, топот… и тишина. Я прижалась лбом к дверному косяку, прислушиваясь к звукам по ту сторону невидимой для слуг двери.

— Нет тут никого! — раздраженно буркнула Фло. — Вечно ты, Фредди…

— Ну, я же слышал! — растерянно пробубнил Фредди.

— Это у тебя в ушах звенит! Пить надо меньше! — фыркнула Тита.

— Я не пил!

— Тогда больше. — покладисто хмыкнула горничная. Хихикнула девчонка.

— А может он того… в погребе спрятался? — Фредди все не сдавался.

— Что здесь происходит? — раздался возмущенный голос Костаса.

— Фредди люди в пустых коридорах чудятся! — съехидничала Тита.

— А может, и не чудятся! — вдруг вступилась девчонка. — Леди-то это… которая сестра хозяина… она маг-иллюзор! Я сама слышала! Может, она прямо тут, перед нами, прячется! Под иллюзией!

— Если уж вы, моя милая, так много слышите, так может, и видите хорошо? — ядом в голосе дворецкого можно было очистить подвал от крыс на ближайшие сто лет. — Извольте взглянуть во-он туда! Да-да, на вон ту стенку! Что там висит?

Артефакт там висит, анти-иллюзорный, мне даже и смотреть не надо — так все чешется, что сейчас взвою!

— Ни одна иллюзия тут и минуты не продержится! Никого тут нет! А если у вас так много сил, что хватает бегать по коридорам и лезть в дела хозяев, так я вам завтра работу найду! — закончил выволочку дворецкий. — Извольте отправляться спать! Все!

— Да, мастер Костас. — ответили ему в унисон и унылые шаги зашаркали обратно в сторону кухни.

Последними слышались ровные размеренные шаги дворецкого. Замерли на мгновение у поворота коридора… снова затопотали и стихли.

Я почесалась, постанывая, как скребущая когтями за ухом собака.

Костас прав, под артефактом, даже таким плохоньким, мои иллюзии не проживут и минуты. Только дверь в тупичке за кухней скрывает вовсе не иллюзия, а кровь.

Никто, кроме настоящих де Молино не мог ее ни увидеть, ни открыть.

Я медленно повернулась, вглядываясь в настороженно поджидающую меня темноту. Постояла на пороге, глядя как во мраке медленно, по одному начали разгораться слабые голубые и зеленые огоньки. И когда эти огоньки вдруг засверкали, наконец решилась и шагнула навстречу.

— Ну… здравствуй! Вот я и вернулась! — сказала я и голос мой дрогнул.

Глава 15. Возвращение к Алтарю

Шестьсот лет назад мир для людей был огромным и страшным, но были и те, кто отважно отправлялся в неведомое на поиски лучшей доли: бедняки, которым нечего терять, разбойники и авантюристы всех мастей, младшие сыновья, лишенные наследства… Кто-то нашел верный заработок, кто-то — ничего, многие попросту сгинули. Но некоторые… некоторые исчезали, надолго, так что в родных землях о них и думать забывали, но потом вдруг возвращались, привозя с собой очень странных жен, с не менее странным приданым — искрой! Искрой, которые первые главы родов помещали в алтарь, обязательно сделанный собственными руками. Наш алтарь первый лорд де Молино, похоже, делал под руководством корабельного плотника — больше всего тот напоминал матросский сундук! Светящийся матросский сундук.

Алтарь ощутимо обиделся.

— Ну прости… Красивый ты, красивый… — я медленно двинулась к нему, аккуратно, бережно, плавно протягивая руку. Как к большой собаке. Или только что обретшему силу маленькому магу.

Невозможно объяснить, что такое алтарь тому, у кого его нет. Невозможно рассказать, невозможно описать то, с чего началась человеческая магия, позволившая людям выжить, встать на равных с другими расами нашего мира, а потом и превзойти их.

Алтари не мыслят, их ни в чем нельзя убедить, как бессмысленно доказывать луже на мостовой, что на траве в парке гораздо веселее будет ей и удобнее окружающим. Сколько ни говори — а лужа как была, так и останется поперек дороги. Но лужу на траву можно перенести силой — любой маг-водник, одним движением брови. К алтарю тоже можно применить силу… если ты такой рисковый и слегка сумасшедший. И чем демоны не шутят, пока боги спят, алтарь даже может подчиниться — если сам захочет. Потому что алтари, вне всякого сомнения, умеют хотеть. И хотят они блага рода. А вот как они понимают, что для рода благо, это уже другой вопрос, потому как… смотри выше — думать алтари не умеют!

Обычно благом считаются вещи достаточно простые: чтоб живы, здоровы, народу побольше, и богатств (вот откуда алтарь знает, сколько у рода на счетах в банках? А ведь знает же, при каждом существенном пополнении начинает нежно переливаться и всячески излучать довольство, а при потерях — шелушиться и трескаться!). Странно, но ценится такая нематериальная вещь как слава. Материи еще более тонкие, вроде счастья и уважения, на первый взгляд кажется, нет, что и приводит иногда к фокусам вроде раздачи девушек рода «в хорошие руки». Но потом вдруг — хлоп! Внешне успешный род с несчастными и обиженными родовичами начинает стремительно хиреть, а алтарь тускнеть и покрываться чем-то вроде темной плесени. В одном таком роду, из мелких центральных баронов, единственная уцелевшая женщина взяла сына и уехала в имение — просто жить и радоваться. Алтарь очистился и потихоньку начал светиться снова.

Алтари — самая насущная и потому самая обсуждаемая загадка нашего мира. Распространенная идея, что в алтарях частицы души, или разума, или магии, или вот еще крови основателей рода. Волосы и обрезки ногтей как-то не упоминаются, хотя почистить щетку для волос на алтарь или постричь на него ногти — дело привычное (просто мы это не обсуждаем). Еще на алтарь можно… так, мы это не обсуждаем! Много чего можно на алтарь, и он примет это с радостью и удовольствием если ты — член рода. Гхм… да… Что-то меня на пошлости потянуло… Новых родовичей алтарь тоже принимает, не одних лишь женщин, мужчин тоже, но только через ребенка! Зачать недостаточно, ребенок должен родиться и быть принесенным на алтарь, и только тогда в род может вступить родитель, не раньше. То, что провернули мои родители с Тристаном — совершенно уникальный фокус, возможный лишь при слиянии алтарей. Да и то усыновить его мама смогла (и захотела!) когда родилась я, и мое рождение сплавило наконец зелень де Молино с льдистой голубизной Тормундов.

Словно в ответ по тускло светящемуся алтарю пробежали цветные сполохи: сочная зелень виноградных листьев сменилась холодной синевой замерзшего металла и снова утихла.

Я родилась девочкой: как известно, алтари девочек не любят. Потому что мы уходим — в другие роды, рожать детей для других алтарей. Ожидать, что у моего немолодого отца получится еще один ребенок было рискованно, требовать от агукающей в колыбели меня привести мужа, согласного войти в род — долго, поэтому Тристана тоже сделали немножко Тормундом. Явно недостаточно.

Я снова окинула алтарь задумчивым взглядом: зелени много, голубизна едва проблескивает, отчего алтарь выглядит как пес, которому оторвали лапу. Скособочился, бедный…

Алтарь печально нахохлился — свечение почти погасло, мерцая слабенько-слабенько, как прикрученный ночник в детской спальне.

— Несчастный ты мой… — мне стало до слез, до кома в горле его жалко.

Ребенок Мариты так и не пришел сюда — а ведь он так его ждал, так хотел светить, хотел нравиться! Хотел, чтоб зелено-голубое свечение отразилось в маленьких, пока еще почти бессмысленных глазенках, и малыш загукал, жмурясь от яркого света и суча ножками. Алтари маленьким нравятся, а уж как маленькие нравятся алтарям! Марита тоже не пришла: он знает, что она есть, ходит совсем рядом, за стеной, но не способна увидеть ведущую к нему дверь, точно также, как слуги. А я… пусть я и осталась его частью, но я так далеко, и ничего, ничего от меня! Только всплески боли и потеря сил, когда он тащит меня обратно к себе, к свету, из постоянно норовящих засосать черных воронок. Он вытаскивал, а я все равно не приходила! Не приходила и не приходила, один только Тристан, с каждым годом все более уставший и недовольный, являлся и… требовал, требовал, требовал! Силы для себя, энергии для шумной и вонючей фабрики, брал, и снова уходил, бросал одного, никому не нужного, никому до него нет дела…

Под невысокими каменными сводами стало невыносимо, жутко, непроницаемо темно, и трудно дышать, и только тоненький, жалобный, горький, как отвар полыни, скулеж несчастного, одинокого, заброшенного существа заставлял безнадежно дрожать сгущавшийся воздух. Я слышала его стон не ушами, а током крови в своих жилах. Ему было плохо-плохо-плохо, бросили-бросили-бросили!

И тогда я пошла на свечение — слабенькое, как угли под пеплом погасшего костра, но такое родное! Мое!

Я шла, и шла, и шла, и дорога сквозь темноту в крохотной алтарной комнате все тянулась и тянулась, и мерцание было все дальше и дальше, мелькало обманным огоньком на болоте, ускользало… Угасало.

— Подпусти меня. — прошептала я — слова сорвались с моих губ облачками морозного пара. Влажная коса стала хрусткой от прихватившего ее инея. Я вытянула руки — мои ладони погрузились в сплошной чернильный мрак и пропали, я их не видела, лишь чувствовала. Я сделала шаг — и пошла вперед. Каменный пол обжег босые ступни ледяным холодом. Я тихо вскрикнула — больно! И сделала еще шаг. — Подпусти…

Воздух размашисто ударил меня по лицу. Меня отшвырнуло, приложив спиной об каменную стену, так что с маху вышибло дух, а тьма надо мной вскипела яростью, обидой, болью, почти ненавистью… «Ты не хотела ехать…», «Я тебе не нужен…», «Тебе все равно… Все равно! Все равно! Все равно!» С каждым неслышным беззвучным вскриком тьма лупила меня по лицу точно мокрым холодным полотенцем!

— Не все равно. — прохрипела я, вытирая кровь из разбитой губы. — Я просто не могла! Меня бы не приняли! Ты бы меня не принял — Тристан велел, и ты бы не принял, что, неправда?

Тьма взбесилась. Слабенький зелено-голубой свет полыхнул неистовой вспышкой и погас совсем. Мрак обрушился на меня гранитной плитой, вдавливая в стену, потом отскочил, ударил снова, едва не размазав по камням, и снова…

— Прекрати! — прохрипела я. — Прекрати, или подарок не получишь!

Меня еще раз вдавили в каменную кладку так, что ребра заскрипели по камням… и зелено-голубой свет замерцал снова. Потянулся, точно принюхиваясь к моей протянутой руке и… невидимый язык попытался слизнуть кровь с ладони…

Я быстро отдернула руку.

Свет полыхнул снова. Свет орал — без слов, какие слова, но и так все было понятно… «Дай!» «Дай-дай-дай-дай!»

— Подпусти! — упрямо набычившись, крикнула я. — Подпусти и получишь! Подарок! Тебе! Подпусти!

От беззвучно визга заложило уши, кровь в моих жилах вскипела, кажется, норовя сварить меня изнутри… и давление исчезло. Я хлюпнула носом и шагнула вперед, потом еще и еще. Свечение усиливалось и на подгибающихся ногах я, наконец, доковыляла до настороженно поджидающего меня алтаря. Сунула руку в кармашек под юбкой… и принялась вытирать с алтаря прячущуюся под свечением пыль тоже не особо чистым платком. То и дело поглаживая его окровавленной ладонью… как гладила бы озлобившегося, голодного, нечёсаного, но отчаянно тянущегося к людям пса.

Всё замерло. Застыл свет, точно замороженный, замер воздух, неподвижный настолько, что не вдохнуть, исчезли звуки, запахи, чувства. Единственное, что я ощущала — камень под ладонями. Теплый, как лучи солнца поутру. И прохладный, как вечерний ветер с моря. Сухой. Влажный. Гладкий. Колючий. И даже немножко пушистый! Живой.

Словно жесткий, как терка, язык прошелся по моим ладоням, слизывая кровь и… я ощутила безграничное, почти человеческое изумление и разгорающееся под ним робкое счастье.

Да что там разгорающееся — как полыхнуло! Зелено-голубое пламя взвилось костром, ударило в сводчатый потолок, заметалось, облизывая стены. Воздух над алтарем задрожал от напряжения, предвкушения, надежды…

«Это что, мне?» — звука не было, связных слов не было, но звучало… чувствовалось именно так.

— Тебе, тебе… — проворчала в ответ я.

А кто-то меня, между прочим, даже подпускать не хотел!

Это самый «кто-то», кажется, даже хотел извиниться — ну, насколько это вообще возможно для алтаря. Но не смог — от жадности. Скорее, как можно скорее, схватить, завладеть, присвоить, удержать…

Двухцветное пламя налетело на меня горячим вихрем, обернулось тугим коконом, и я вспыхнула вся, от кончиков босых ног до влажных волос. Меня обжигали, холодили, передо мной танцевали — внутри и снаружи — кажется, меня кусали и облизывали, прыгая и скуля от счастья. И я сама уже шагнула навстречу и обняла алтарь обеими руками, прижимаясь к нему всем телом.

Было немножко больно — он очень старался быть аккуратным! А потом стало совсем хорошо — и я словно почувствовала в своих ладонях маленькие детские ладошки, теплые, спокойные и доверчивые, и прижалась к алтарю еще крепче, и он прогнулся как каучук, будто впуская меня в себя. И это длилось, длилось и длилось, а потом раз — и закончилось!

Я отвалилась от алтаря и плюхнулась на пол, кашляя, чихая, обливаясь потом и тяжело, с присвистом дыша.

— Ох! Фух! Однако…

Как-то тяжело мне все это далось!

Я огляделась. Комнатка снова была маленькой, только кирпичные стены и своды больше не казались мрачными, никакой грязи, пыли, плесени, наоборот, они сияли чистотой и просто сияли — немножко. А алтарь посредине сиял отчаянно! Ярко, с переливами и завихрениями, точно красуясь — вот какой я! Смотри, и так могу, и этак! В сердцевине закрутился особенно лихой двухцветный протуберанец.

— Вижу, вижу, просто красавец! — пробурчала я, со скрипом, как столетняя бабка, поднимая себя с пола. И ежась от боли в словно занемевшем теле, поковыляла к стоящему в уголке дивану. В этом был весь дедушка Тормунд, который даже такую непростую штуку как алтарные бдения пытался обставить с максимальным удобством и комфортом.

Пружины едва слышно скрипнули, когда я вытянулась на диване и хрипло выдохнула. Голову слегка «вело», подташнивало, все болело, под веки точно песка насыпали… что и не удивительно, после всего.

Алтарь с торопливой предупредительностью пригасил свечение и меня окутала тьма — теплая, бархатная. Кажется, даже укачивать пыталась. И урчал, как большой кот.

— Разбудишь меня, ладно? Я утром еще поплавать хочу… Как раньше… Пятнадцать лет не… — успела пробормотать я, падая, наконец, в долгожданный сон.

Алтарь согласно мигнул.

И правда, разбудил на рассвете, как самый лучший в империи будильник!

Глава 16. Нежданное знакомство на пляже

Утреннее солнце золотило еще прохладные после ночи плитки дорожки. Сперва я пыталась идти солидно и спокойно, как подобает взрослой даме, но потом взвизгнула, как в детстве и широко раскинув руки, помчалась навстречу розово-золотому рассвету.

«Как в детстве… как в детстве…» — мои босые ноги шлепали по терракотовым плиткам. И пусть плитки не выметены дочиста, как когда-то давно, когда все слуги знали, что маленькая леди Летти каждое утро бегает тут босиком, пусть то и дело приходилось подскакивать на болюче-колючих камешках, все равно… все равно… Это был юг, юг, юг! С его прохладным утренним ветерком, играющим моей широкой юбкой, с солнцем, вылетевшим из-за горизонта в единый миг, как мячик лаун-тенниса, подброшенный ракеткой. С аллей старых магнолий, красно-розовыми лепестками, осыпающими мои волосы. С пронзительным, острым запахом соли и водорослей, летящим мне навстречу вместе с нарастающим шорохом прибоя.

— Юууууг! — с дикарским воплем я промчалась по аллее, оставляя за собой разлетающиеся вихри лепестков, и с размаху врезалась в запечатывающие выход клубы серебристого тумана.

На миг меня обдало жаром, как от горячего пара, ослепило и оглушило, туман, тяжелый и душный, как зимние одеяла в столице, надвинулся грозно, норовя вытолкнуть вон… шумно выдохнул и рассыпался с тонким металлическим звоном.

Я с разбегу вывалилась прямиком в отгороженную магической завесой крохотную бухточку в полукружье скал. Да так и замерла, сидя на золотистом песке и прижимая к груди руки.

— Мама… Море… — прошептала я, глядя на барашки белой пены, закручивающиеся каждый раз, когда зелено-голубая волна с шумом вкатывалась в бухту, облизывала кромку песка и тут же удирала обратно в море, чтобы через мгновение вернуться снова.

Когда-то в этой бухте купались все, но мама объявила его местом «только для девочек де Молино», велела поставить плетеные навесы, кресла и даже бочку для пресной воды, чтоб смывать песок и морскую соль. И зачаровала вход так, что попасть сюда могли только она и я, несмотря на все отцовские «вдруг что случиться, вам даже не поможешь!» Когда созданная маминой магией завеса закрывалась, попасть в бухту можно было разве что со стороны моря, но для этого пришлось бы проплыть в узкий проход между скалами, где постоянно кипел прибой. Бухта стала нашим крохотным миром: что-то плохое могло случиться снаружи, а здесь… здесь все мое детство, и все каникулы, когда я приезжала из Академии, были лишь я и мама. Нас охраняло все: и полукольцо острых, как иглы, кирпично-красных скал, замыкающих бухту, и узкая полоска золотого песка, и даже море, огромное, властное, капризное и безжалостное. Здесь, в этой бухте все было нашим, только нашим!

В последний раз мы были тут вдвоем, когда я приехала к Тристану на свадьбу. Провели на пляже все утро, купались мало — мама уже начала быстро уставать, хотя и сама еще не понимала, что это примета стремительно развивающейся болезни. Больше лежали на песке и болтали: обо всем. Об Академии, мальчиках, фабрике, отце, Тристане, столичных модах и векторах силы в пентаграммах… И это был наш последний пляж на двоих.

Через день после свадьбы мама дала пропуск на пляж Марите с дочерью. «Детям нужно море и солнце!» — словно извиняясь, сказала она мне, а я лишь плечами пожала, и даже подумала, что неплохо, если у мамы будет компания, пока я в Академии. Если бы я знала, что больше мы с ней не придем сюда!

— Мама… — повторила я, вытирая глаза — это все песок и солнце, только они. Пошла к морю, оставляя на пока еще прохладном песке следы — впервые за долгие пятнадцать лет. Остановилась на самой кромке воды. И опустила глаза, разглядывая как мои пальцы зарываются в песок. Будто никогда ничего подобного не видела!

— Я… не могла приехать раньше… меня бы не приняли… — наконец пробормотала я, опуская голову, как оправдывающийся ребенок.

Разогнавшаяся ко мне волна вдруг словно застопорилась и уползла обратно, не дотянувшись до ног. Морю нет дела до людских глупостей.

— Я… у меня было много дел! Важных! — вторая волна подползла чуть ближе, но тоже отхлынула. Морю не важны дела.

И тогда я запрокинула голову и закричала и этому отчаянно-синему небу, и морю, и планирующей над волнами чайке:

— Я скучала! Я никогда не забывала!

Волна с грохотом ворвалась меж скалами, со скоростью разогнавшегося экспресса ринулась прямиком ко мне и с размаху врезалась в берег. Разлетевшийся пенный гребень обдал меня брызгами с ног до головы, а длинный соленый язык облизал ноги. Я счастливо завопила, и на бегу срывая блузу и выпрыгивая из юбки, ринулась в прибой.

Волна обняла меня — всю, целиком, от пальцев на ногах и до самых кончиков недавно промытых волос. Коса рассыпалась, пряди поплыли по волнам, а море гладило меня тысячей прикосновений, враз смывая прошедшие пятнадцать лет. Я зажмурилась и кувыркнулась, уходя под воду: вслепую, ведомая только оставшимся чутьем — если оно еще уцелело, и памятью — если она осталась. Мгновенная тьма, обернувшийся вокруг тела холод, пальцы, скользящие по шершавому боку скалы и вот уже открытые ладони впечатываются в донный песок — да, я здесь, я и впрямь вернулась! Я сгребла песок в горсть, и яростно работая ногами, поплыла обратно, к поверхности.

— Афффух! — я взмыла над волнами, свет вспыхнул за плотно зажмуренными веками, брызги и ветер хлестнули по лицу, волна потянула меня за собой… и я поддалась, вместе с ней проскальзывая меж ограждающих нашу бухту скал — прямиком в открытое море.

— Море! — снова прошептала я, поднимаясь вместе с волнами.

Море-море-море, такое огромное, такое сияющее, такое позабытое и враз, сходу вспомнившееся, будто не было всех этих лет!

Только сейчас я поняла, как по нему тосковала! Пятнадцать лет, это же… целая вечность! Нет, я конечно бывала на море… в чинном аристократичном Бриттоне, с его серо-свинцовыми волнами, накатывающими на закованную в гранит набережную, по которой респектабельно прогуливаются леди и лорды. Семейство лорда Трентона как-то выезжало туда на месяц, со всеми лакеями и горничными, кухарками и камердинерами, и двумя секретарями — для леди и для лорда — ведь дела, как известно, не ждут. Они и не ждали, дела… Вот даже и не помню, удалось ли мне в тамошнее холодное море хоть окунуться. Ну, кроме того случая, когда прыгать пришлось прямиком в одежде — господа младшие Трентоны изволили любопытствовать, как оно — немножко утонуть.

— А-а! — я взмыла на гребне волны и тут же рухнула в темный провал, будто море, ревнивое, как все южанки, почуяло, что я думаю не о нем!

— Разве ж то — море! — я вынырнула, отплевываясь. — Море только тут! — я сделала несколько размашистых гребков, врезаясь в неторопливо проплывающий над подводными скалами косяк пестрых, как флажки на празднике, рыбок. Рыбки покосились на меня с видом чинных дам, потревоженных излишне шаловливыми детишками, но место дали. Я перевернулась на спину, и раскинулась на воде, подставляя грудь и чуть выглядывающий живот горячим поцелуям солнца. Прикрыла глаза, целиком отдаваясь мягким покачиваниям воды. Тепло и прохлада, скользящие по коже лучи, и скользящие мимо рыбки…

Я не знаю, что я почувствовала первым — как волны плещут обо что-то, чего вот только что не было… или взгляд, заинтересованный такой, ощутимо скользящий по торчащим из воды вершинкам моих грудей…

Я по-рыбьи извернулась, уходя под волну. Прямо над моей головой промелькнул бесшумно и стремительно надвигающийся борт лодки. Рывок, еще рывок, вперед, не выныривая, насколько хватит воздух, пока ребра не затрещать от попытки удержать вдох… Надеюсь, я не ошиблась в направлении. Я пробкой выскочила из воды, бросила один быстрый взгляд — клятые демоны!

Лодка была у меня за спиной и двигалась так быстро, что не оставалось сомнений: глядящий на меня с носа молодой… и полуголый мужчина в одних лишь закатанных до колен штанах — маг-водник. Тот-то я лодку не заметила, когда вынырнула!

А до нашей бухты не близко!

Мужчина на носу лодки замахал руками…

— Сударыня! Сударыня, что вы… не… — донеслось до меня сквозь грохот волн, и я тут же снова ушла под воду.

Я слишком расслабилась, отдалась воспоминаниям и морю, сплошные чувства и мечтания, никакой бдительности. А незнакомый водный маг на лодке в открытом море — разве что сиренам радость. И как назло — рядом ни одной, а только совсем не радостная я.

— Стойте! Я…

За спиной плеснуло — кажется, он прыгнул за мной в воду!

Вот это мне не понравилось вовсе! Я — идиотка! Пятнадцать лет не плавать… мелкие инциденты не в счет… могла бы и сообразить, что для местных, не вылезающих из воды, догнать меня — как русалке хвост намочить! Вот какого клятого демона меня, дуру, в открытое море понесло? Теперь плыви, шевели ногами…

Я снова вынырнула и чуть не завопила… от радости! Не забыла за столько лет, не ошиблась, не промахнулась, вот он проход в бухту-то! И я с размаху кинулась прямиком в волну.

Если он и впрямь местный, в бухту де Молино он за мной не поплывет, должен знать, что чужим там не рады ни в воде, ни на суше!

— Стойте, туда нельзя! Только не туда! — пронзительно завопил этот самый, от которого я сматывалась.

Но волна уже подхватила меня, загудела, вздымаясь диким скакуном — и ринулась прямиком в проход меж скалами.

— Держиииии…

Мужчину я не увидела — сквозь толщу воды и пену вдруг высунулась рука, которая попыталась меня схватить. И не отпрянешь даже: я слишком хорошо помнила — ошибусь, дернусь в сторону, и вместо того, чтоб внести меня в проход, волна швырнет прямиком на скалы!

Мне повезло, просто повезло — он не дотянулся! Пальцы почти уже коснулись моего плеча, когда набравшая силу волна понесла меня вперед-вперед-вперед… к проходу меж скал и открывающейся за ней бухтой!

— Куда тебя несет, идиотка! — вопль оглушил, перекрывая даже грохот воды.

Меня сгребли в охапку, прижимая к чьей-то мокрой, гладкой, крепкой, как доска, и совершенно голой груди! И в тот же миг нас завертело в воде, швыряя меж скалами как разыгравшиеся дети — мяч.

Кирпично-красный скальный бок вынырнул из белой пены, я отчаянно извернулась, вырываясь из обхвативших меня рук… На миг передо мной мелькнуло мужское лицо, перечеркнутое налипшими темными волосами… и тут же я со всей силы ударила его пятками в грудь, отшвыривая на скалы. И отчаянно работая руками и ногами, рванула вперед, к пляжу и спасительной завесе…

Пальцы клещами обхватили мою щиколотку и в вихре клубящейся пены, рокота волн и моего дикого визга нас вышвырнуло в бухту.

Я брыкнулась изо всех сил, его мотнуло, как рыбака, пытающегося удержать в руках крупную рыбину, и пальцы на моей ноге разжались. Я рванула к берегу.

— Погодите! Кха-кха… Да постойте же!

Вот интересно, когда такое орут, и вправду думают, что улепетывающий беглец сейчас остановится: «Да-да, господин, слушаю вас внимательно?» Я резко ушла под воду, вильнула влево… вправо… влево-вправо-влево! Быстрее, быстрей, если я успею выскочить на берег, успею добежать до завесы с другой стороны пляжа и вырваться в аллею магнолий раньше преследователя…

Я вылетела на берег и помчалась к завесе.

— Нет! Не надо! Я…

Мерзавец молнией просвистел мимо меня и широко раскинув руки, перегородил путь.

Я на бегу швырнула ему песок в лицо. Он инстинктивно прикрылся руками…

Я вильнула и мимо него метнулась к переливающейся завесе.

Он поймал меня в прыжке, вслепую.

Удар в плечо, и мы покатились по песку.

— Леди Летиция! Не делайте глупостей! Я не причиню вреда! Я помочь хотел! Я не знал, что это вы!

Уже подскочившая к завесе я остановилась… и оглянулась.

Трудно опознать человека, если все, что видишь — это его затылок, спину и зад, обтянутый мокрыми штанами!

Довольно симпатичный зад, надо сказать. Поджарый такой… И спина… тоже ничего. Мышцами бугрится… пока он заламывает руки… мне. Что нехорошо. И все время уговаривает не пугаться (действительно, на тебе лежит посторонний мужчина и руки крутит — что страшного-то!). Не пугаться и не выскакивать на аллею в голом виде, эпатируя гостей и слуг. Ну, это его уже несколько оправдывает… И зовет меня леди Летицией…

Я подумала мгновение, и снова направилась к возящимся на песке ему… и мне.

— Я сейчас разожму руки и отпущу вас, леди Летиция! — бормотал он. — Умоляю, только не бегите… вот так!

— Сосед, что ли? — негромко поинтересовалась я.

Мой голос из-за спины заставил незнакомца замереть. В этот момент созданный мной фантом лопнул, разбрызгавшись хлопьями пены, и мужчина с размаху плюхнулся на живот.

Полежал мгновение неподвижно… и медленно начал поднимать голову. Сперва прошелся по моим босым ногам… потом зацепил взглядом подол моей юбки…

Нет, была б нужда, я бы выскочила в аллею и голышом — жизнь мне дороже приличий. Но пока он там тискал мой фантом, у меня было достаточно времени, чтоб подобрать одежду и не шокировать соседей сверх необходимого.

— Так сосед? А, простите, лорд, который из? — повторила я.

Если даже он не лорд, надеюсь, не обидится.

Подавшийся было ко мне мужчина резко отпрянул и вновь свалился.

— Надо же, даже на ощупь казалась настоящей… — пробубнил он в песок. — Тогда вы точно леди Летиция! Она была магом-иллюзором! — и так и замер, видно, сообразив, что я не только была. Вздохнул. Гибким движением перетек в сидячую позицию. — Прошу прощения у леди за этот… инцидент… — и посмотрел на свои ладони, будто рассчитывая найти там остатки моего лопнувшего фантома.

Ужасно хотелось спросить, понравилось ли ему то, что он так детально ощупал. Но увы, увы, пора вспомнить о воспитании, мы и так с этим соседом (или кто он там?) оказались непозволительно близки.

— Исключительно глупая ситуация!

Я безмолвно подняла бровь.

— Но поймите, я даже не думал… предположить не мог! — горячо вскричал он и наконец запрокинул голову.

Лицо у него было… славное. За тридцать, примерно мой ровесник. Волосы… не понять, мокрые — всегда темные, но скорее всего, темные и есть, южанин же. Зато глазааа-а! Ах, мать моя северянка, глаза были насыщенного синего цвета в опушке длиннющих, совершенно девичьих ресниц, сейчас слипшихся в стрелки от соленой воды! Потрясающе! Смерть девчонкам и горничным за тридцать!

— …и тут я вижу в море… Клянусь, у меня сперва мелькнула мысль, что это сирена или наяда! Подплыл поближе рассмотреть… я не предполагал даже, что напугаю вас, и тем более, что вы поплывете к проходу!

Я вдруг поняла, что завороженно смотрю в его глаза, и даже не слышу, что он мне втолковывает! Да что со мной?

— Поймите, я думал, вы приезжая! Только они заплывают, куда не… — он спохватился, яростно пожевал губами, явно проглатывая все те характеристики приезжих, которые никак не предназначены для ушей порядочной леди. Ну, в сравнении с ним, в этих мокрых штанах кажущимся совершенно голым, я, в юбке и блузе, просто столп добродетели! И торчу тут тоже… как столп. А солнце уже пригревает…

— Вы поплыли в сторону бухты — а там опасно! Там кроме самих де Молино, и водников, вроде меня, никому не проплыть! Вот я и прыгнул!

— Спасать приезжую дурочку?

— Не мог же я смотреть, как у меня на глазах тонет красивая женщина!

— А была бы некрасивая — к демонам ее?

— Я глупости говорю, да? Сперва делал, теперь говорю… Но откуда я мог знать, что вы вернулись, леди? — вскричал он и даже попытался вскочить… тут же плюхнулся обратно на песок. — Это когда я понял, что вы на пляж попали из-за завесы, сообразил и кем вы можете быть! Я готов принести все возможные извинения вам… и вашему брату…

— За то, что пытались спасти мне жизнь? Думаете, Тристан вас не простит? — поинтересовалась я.

— Э… Нет, конечно! То есть, не то чтобы не простит, а вовсе не за то… — он сбился и снова завздыхал, сообразив, что извиняться вроде как и надо, а вроде как особо и не за что… Что он там успел разглядеть в воде — вопрос спорный, а на песке тискался с фантомом.

— Я принимаю ваши извинения… за что бы вы ни извинялись. — величественно обронила я.

Он снова запрокинул голову, пытаясь против солнца разглядеть, не насмехаюсь ли я.

— И думаю, что вам лучше уйти с солнца — припекает. — я была совершенно серьезна. — Приглашаю вас в дом… То есть, сперва я могу сходить туда сама и раздобыть для вас какую-нибудь одежду…

— Не стоит беспокоиться, леди! — не менее величественно обронил он, вскочил, мгновенно повернувшись ко мне … э-э, спиной, и неторопливо — настоящие мужчины не бегают даже с мокрым задом! — направился к воде. И уже зайдя по пояс, обернулся через плечо. — Я с благодарностью приму ваше любезное приглашение… как только приведу себя в подходящий для визитов вид! — он широкими махами поплыл к выходу из бухты.

Я, конечно, могла сделать так, чтоб бухта его не выпустила, но… кто я такая, чтоб вставать между мужчиной и его парадными панталонами?

Он вдруг извернулся в воде, и крикнул:

— Вы меня совсем не помните, леди?

«А должна?» — я озадаченно склонила голову, пытаясь сообразить, кем из соседей мог оказаться этот роскошный пловец.

Он не заставил меня гадать…

— Я Криштоф! Де Орво! — приподнимаясь на волне, крикнул он… и уже не оглядываясь, поплыл к проходу. Солнце блеснуло на стремительно рассекающем воду пловце… Скрылся.

Я еще постояла немного, глядя ему вслед. Наконец пробормотала:

— Надо же… Жених.

И шагнула сквозь завесу обратно на аллею.

Глава 17. Новая жена брата

— Чудоооовщно, совершенно чудооооовищно! — с явным удовольствием тянул жеманный женский голос. — Дорога — ужас, нападение — кошмар, полиция — хамы! А уж убогая здешняя гостиница, а коляска… чудовищно, просто чудовищно!

Звучно всхрапнула лошадь — ей тоже все не нравилось.

Я аккуратно выглянула из-за угла.

У парадного крыльца особняка разгружался наемный экипаж. Тоненькая, как стебелек девушка в модном дорожном туалете, и солидный господин средних лет уже стояли на земле и с любопытством изучали фасад особняка. Зато дама, судя по всему — супруга господина и мать девушки — сходить не спешила. Она возвышалась в открытом экипаже с величественностью вождя степняков на празднестве в честь лишних овец. Пухлые ручки были трогательно прижаты к отделанному блестящими камушками кружевному жабо, а разноцветные птички на широкополой шляпе подпрыгивали в такт каждому слову, будто норовя взлететь.

— У меня просто нет слов!

— Это заметно, дорогая. — обронил господин.

— О чем только думают эти дорожники? Когда платишь такие деньги, рассчитываешь на приличный сервис, а не на каких-то… демонов! И знаете, что сказал мне один из них, когда я ему это сказала? Что демоны входят в сервис! Но не на такую напал — я ему тут же ответила! Я спросила: демоны тоже брали билет первого класса? — она горделиво огляделась, явно ожидая восхищения своей находчивостью.

— Мама, демон был в вагоне второго класса. — вздохнула девушка.

— Этим вообще надо запретить ездить! Если нет денег на нормальный билет — сиди дома и не подвергай приличных людей опасности. — отрезала дама — птички на ее шляпке воинственно встопорщились.

Я уже видела эту шляпку с птичками… Сквозь вокзальное стекло Южного вокзала в столице — опоздавшее семейство с дорогим мобилем, вскочили в вагон первого класса в последнюю минуту, очень спешили… сюда?

— Дорогой, ты должен всенепременно поставить этот вопрос на Имперском Совете! Я писала вам, дорогая Марита, вы же позволите называть вас Маритой, мы же уже почти одна семья… я писала, что господин Тутс баллотируется в Имперский Совет? — дама и ее птички приосанились.

— Неоднократно, госпожа Тутс. — голос Мариты донесся с другой стороны экипажа.

— Марита хотела сказать, что вы писали, а не что господин Тутс много раз баллотировался. — тоже с другой стороны экипажа торопливо отозвался Тристан.

— Так он и баллотировался много раз, да все без толку, только денег потратили — страх сказать сколько! — простодушно сообщила госпожа Тутс. — Вы же знаете, как это тяжело, когда ты господин, а не лорд! Такая несправедливость…

— Он не знает. — сухо откликнулась Марита. — Он — лорд.

— Так не будь дорогой Тристан лордом, мы б сюда и не приехали! — еще простодушнее сказала дама.

Девушка мученически возвела глаза к небесам, господин торопливо шагнул к коляске и протянул супруге руку. Госпожа Тутс и ее птички тяжеловесно спорхнули в его объятия. Дама подхватила супруга под руку и целеустремленно потащила в обход коляски спереди, в то время как Тристан с Маритой обходили экипаж сзади. Некоторое время обе пары покружили, разыскивая друг друга — на удивление невозмутимый кучер даже головы не повернул, пока они сновали перед мордами усталых лошадей — так и сидел, надвинув цилиндр на самый нос и кутаясь в слишком плотную для здешней погоды пелерину. Модная барышня продолжала изучать фасад с таким вниманием, будто от точного подсчета окон зависела по меньшей мере жизнь.

Наконец обе пары сошлись, и госпожа Тутс немедленно вскричала:

— А еще нам не вернули багаж! Эти негодяи полицейские сказали, его так много, они, дескать, не успевают все проверить! Не знаю, что они рассчитывают там найти, но нам даже не во что переодеться!

— Как удачно пригодится наш подарок! — явно пришибленный этим потоком слов Тритан воспрянул. — Я приготовил вам сюрприз, милая Эрика… — он вдруг уронил руку Мариты со сгиба локтя и шагнул к девушке во франконском туалете. — Который поможет вам почувствовать себя настоящей южанкой. — взял ее безвольную руку и поднес к губам, не переставая глядеть девушке в глаза. — Он ждет вас в гардеробе вашей комнаты! Марита, вели проводить! Ну, и господину и госпоже Тутс подбери что-нибудь…

Я опустила глаза, разглядывая край алой юбки. Сюрприз милую Эрику, безусловно, ждет. И даже в гардеробе… А уж кем она себя почувствует, вопрос другой…

Когда я подняла глаза, вся компания уже поднималось по ступенькам: впереди Марита с напряженно сведенными лопатками, следом госпожа Тутс под руку с мужем, последними чинно шествовал Тристан — на сгибе его локтя также безвольно покоилась рука Эрики. Тристану приходилось придерживать ее пальцы, чтоб не соскользнули. Ему было явно неловко, а что чувствовала сама Эрика — не понять, обтянутая сукном дорогущего франконского жакета узкая спина не выражала ровным счетом ничего.

— Все интереснее… — раздраженно пробормотала я — мне от местных интересных дел одно беспокойство. Подаренная морем радость схлынула и мне вдруг сильно и остро захотелось домой, в столицу — к дождям, строительному шуму и беспокойным улицам.

Кучер потянул поводья, направляя коляску к конюшням. Тутсы арендовали экипаж надолго? Занятно… Костас, придерживающий дверь перед хозяевами и их гостями, тоже зашел в дом — следом за ним чинно прошествовали Тита, и вторая горничная, совсем еще молоденькая девчушка. Створка бесшумно захлопнулась. Я немного подумала… и пошла в обход дома. На конюшню.

Старая конюшня и каретный сарай никуда не делись — стояли где и раньше, на задах дома. Разве что стали еще старше. Вот заметно старше — выщербленный кирпич стен был как глубокие старческие морщины на лице того, кого ты помнишь веселым и крепким. Я озадаченно огляделась — не может же такого быть, чтоб эти стены не красили с моего отъезда? Быть не может, но выглядит очень похоже. Когда-то здесь всем заправлял дядюшка Луп — он был и конюхом для наших лошадей, и кучером, когда ради официальных визитов нам с матушкой приходилось залезать в карету, завистливо косясь на гарцующих верхом отца и Тристана. Каретником тоже был он, с помощью двух мальчишек-учеников содержа в строгости и порядке весь наш выезд. Что дядюшку я тут больше не найду, сказал мне запах. Запах конюшни нравится тем, кому нравятся лошади. Запах грязной конюшни не нравится никому, включая самих лошадей. Эта конюшня была… на грани. Конюх тут, может, и был… Но вчера. Или даже позавчера.

Я пошла осторожнее — это при Лупе можно было рядом с конюшней гулять босиком, об ученика, вовремя не прибравшего «конское яблоко» дядюшка бы лопату обломал. Запах стал сильнее и меня накрыло прохладой старых кирпичных стен. Босые пальцы больно уколола старая солома и я пошла на цыпочках. В деннике шумно всхрапнула и затрясла гривой лошадь. Я подошла поближе, остро жалея, что не зашла сперва на кухню, за морковкой или куском хлеба. Раньше Фло присылала с кухни обрезки яблок, корки и прочие не пошедшие в дело остатки, и дядюшка держал их в тазу у входа…

«Прости. В следующий раз что-нибудь принесу, старушка» — я погладила ткнувшуюся мне в ладонь шелковистую морду гнедой. Породистой, скорее всего с конезавода госпожи Влакис. Но действительно, старой. Немолодым был и слегка перекормленный мерин в соседнем стойле. Я неспешно пошла дальше, на доносящееся из полумрака шарканье щетки.

Чистящий уже распряженных лошадей кучер обнаружился в самом конце, у последних денников и дверей в каретный сарай. Что? Уже распряженных? Как это он так быс… И тут я окончательно поняла, что, вернее, кого вижу.

— Гхм… Доброе… — в горле неожиданно пересохло, да и губы пришлось облизать. — Доброе… утро?

— А я все думал — и когда вам надоест красться. — проворчал он и нагнулся, осматривая копыто коня.

— Я не кралась. — с достоинством сообщила я. — Тут просто солома колючая, а я хотела на лошадей посмотреть.

Кралась, на самом-то деле. Но для таких как он — что я кралась, что подкованными сапогами грохотала… одинаково.

— А вам можно смотреть на здешних лошадок? — ехидно поинтересовался он.

Я даже задумалась на мгновение: Марита мне бы, наверное, и дышать здешним воздухом запретила, что решил бы Тристан — не знаю, да и… не все ли равно?

— Я — сестра хозяина. — внушительно объявила я.

Он выпрямился и наконец обернулся.

— Не похожи…

Ну понятно: темно-русые волосы, карие глаза, да еще и костюм, такой южный-южный, что сразу ясно — приезжая. Типичная «столичная-мышь-с-манерами» на отдыхе. Выбивались из образа только мои босые ноги, столичные мыши, даже те, которые «без-манер», босиком не ходят. Так что на физиономии у него были написаны сомнение и недоверие. На бледной красноглазой физиономии.

— А вы похожи. На вампира. Ну и как вам здесь работать? На юге?

— Денежно. — хмыкнул он, снова окидывая меня взглядом. — Отсутствие предложения повышает спрос.

Вопреки знаменитой детской страшилке про мальчика, которому мама разрешала гулять только ночью, а он вылез в окно, чтоб поиграть днем с другими ребятами, вспыхнул как спичка, и сгорел, потому что на самом деле был вампир, а мама скрывала… На самом деле вампиры на солнце не горят… сразу. Зато обгорают так, что легче бы им сгореть сразу, на месте, чем раз за разом облазить до живого мяса. А долгое пребывание на солнце для вампира равносильно извращенному самоубийству. Так что вампир на юге — это… сильно. Они в основном на севере живут, в столице в дождь еще гулять могут, а тут, где солнце в зените прожигает насквозь даже обычных людей, а тени коротенькие-коротенькие, разве что муравью спрятаться… Но да, за свои услуги единственный вампир юга наверняка может заламывать любые суммы! Я поглядела на вампира еще раз, внимательнее: его готовность жертвовать собой ради денег вызывала невольное уважение.

— Чего господин Тутс так боится, что ему потребовался охранник? Или все-таки шпион?

Не кучером же он и вправду работает — вампир-то!

— Было бы что тут шпионить — достаточно посмотреть на конюшню и уже ясно, что ваш… м-м-м… брат… разорен. — вампир окинул конюшню презрительным взглядом. — Или почти разорен…

— А вы фабрику уже видели? — тоном профессионального осведомителя, в котором равно мешались жадность, страх и азарт, зашептала я.

— Господин Тутс сказал, что фабрика его не интересует, он и так все знает. — теперь красные глаза вампира с презрением глядели на меня.

— А про меня? — еще интимнее шепнула я.

— Что… про вас? — растерялся он.

— А хоть что-нибудь. — усмехнулась я. — Хотя бы сам факт моего существования. Но учтите… — теперь я даже не шептала, а просто проговаривала слова одними губами, зная, что он и это услышит. — Если хотите доложить ему первым, бежать надо прямо сейчас, со всей вампирской скоростью. Иначе он узнает сам. От прислуги. Или Тристан ему расскажет. — уже в полный голос закончила я.

Пару мгновений вампир соображал, а потом усмехнулся:

— Что я доложу, если даже не знаю, как вас зовут?

Я только вздернула брови — и снова он оказался сообразительным.

— Десмондус из клана Носферату. — со свойственным их племени гибким изяществом вампир поклонился — полным придворным поклоном. На конюшне. Издевка, тонкая… как северный боевой топор. И даже слегка прикрытая… как северянин на празднике первой проруби.

Никто меня в этом доме не уважает, даже залетные вампиры.

— Де Молино, Летиция. — кивнула я.

— А не соблаговолит ли леди подсказать бедному голодному трудяге — где тут кухня? — красные вампирьи глазки стали жалобными и просящими.

— Кухня? — повторила я. — То есть, докладывать не побежите?

— Что сейчас-то докладывать? Тем более, если слуги знают: за их языками даже с моей скоростью не угнаться. А вот если втереться вам в доверие, разузнать побольше…

— Разузнавать будем на кухне? — деловито уточнила я.

— Так ведь слуги же! На кухне у них самое гнездо!

— Очень профессиональный подход. — покивала я. Вампир на кухне у Фло! Я хочу это видеть! Да и саму Фло тоже хочу… — Что ж, пойдемте, покажу…

Вампир Десмондус радостно-клыкасто улыбнулся и принялся снова заворачиваться в свою пелерину. С ларя для овса подхватил цилиндр, нахлобучил его по самый нос и прогундосил из глубин своих одежек:

— Я готов!

Я кивнула и направилась к выходу. Я шла по залитому ярким утренним солнцем двору усадьбы, шла… на кухню. А по пятам за мной черной зловещей тенью скользил вампир.

Черный ход встретил нас полумраком — вампир у меня за спиной облегченно выдохнул и… сцапал меня за локоть.

— Прошу прощения! — голос его в сумраке обрел гулкость и глубину, а пальцы бесстыдно и дразняще коснулись моего локтя… и мягким, едва заметным движением потянули на себя, заставляя откинуться вампиру на грудь. Холодные пальцы, от которых мне мгновенно стало жарко. Мы замерли на мгновение… а потом он выдохнул мне прямо в волосы…

— Бочка.

— Что? — кажется, я простудилась рядом с ним — голос мой звучал хрипло и ломко.

— Бочка, говорю. Вы со света не видите…

Я тихо, рвано выдохнула. Цветные пятна, пляшущие перед глазами после яркого солнца, развеялись и я ее увидела. Бочку. Здоровенную. Еще шаг, и я вписалась бы в нее физиономией. То-то бы Марита обрадовалась! Вампир меня, можно сказать, спас. От бочки.

— Спасибо. — уже почти нормальным голосом ответила я.

— Пожалуйста… — не спеша отпускать локоть, прошептал он, щекоча дыханием мою шею.

Жаль, что легенды врут, и вампиры очень даже дышат. Потому что это вот неровное дыхание — лишнее. Во всяком случае, для меня.

Я дернула локтем — был бы человек, получил бы как раз под дых. Но клятый вампир с его реакцией только стремительно скользнул в сторону и почти беззвучно рассмеялся у меня за спиной. Я выпрямилась до хруста в спине и промаршировала на кухню — навстречу запаху свежей выпечки и кофе.

Волна теплого воздуха, не слишком приятная в летнюю южную жару, сейчас была как никогда кстати — тело, словно заиндевевшее после сцены в коридоре, мгновенно оттаяло… Неслышной (за звоном посуды) тенью, я метнулась сквозь кухонный чад…

— Тетушка Фло!

— Ай! — кухарка взвизгнула, выскользнувшая из ее рук кастрюля шмякнулась обратно на кухонный стол, разбрызгивая воду, а я крутанула ее как волчок, и сгребла в объятия, в которых она и потерялась.

Мелкая она, тетушка Фло, даже в моих объятиях потеряться может!

— Ты… Вы… — и две тощие морщинистые руки обвились вокруг моей шеи. — Девочка моя! Ты приехала! Сколько лет… — лепетание сменилось сдавленными всхлипами и тут же я получила жилистым кулачком по плечу. — Противная девчонка! Приехала и глаз не кажет! — Фло высвободилась из моих объятий и встала напротив, задиристо запрокинув голову и воинственно уперев руки в бока. По похожему на печеное яблоко морщинистому личику продолжали катиться слезы, но выглядела она при этом внушительно. И даже немножко грозно. Вот как при ее малом росте и субтильном телосложении у нее получается? — А я полночи ждала!

— Я же не знала, что ты не спишь и ждешь! — фыркнула я.

Знала, конечно, но не рассказывать же, кому я нанесла самый первый визит.

От миски со столовым серебром на нас с любопытством глазела вчерашняя горничная — Тита. Вторая служанка, совсем молоденька девчонка лет пятнадцати, косилась от лохани с мыльной водой.

— Моя маленькая леди… — стряхивая с ресниц слезы, протянула Фло. — Кто это с тобой? — она кивнула на застывшую у двери молчаливую темную фигуру.

— Это не со мной, это с господами Тутсами. — хмыкнула я.

— Привез их из Приморска. Если дамы будут так любезны… — вампир снял шляпу и поклонился. Длинные, светлые, как лен, волосы занавесили лицо. — С дороги очень хотелось бы выпить… — он выпрямился… и сверкнул в сторону горничных кровавым зрачком.

Девчонка разжала пальцы, и целая стопка тарелок с грохотом рухнула на каменный пол. Осколки брызнули во все стороны, а девчонка взвизгнула пронзительно, как придавленная колесом кошка.

Тита метнулась вперед — и звучным хлопком запечатала ей рот ладонью.

— …кофе. — закончил вампир. На блеклых губах мелькнула едва заметная довольная улыбочка.

— Ему бы еще позавтракать. — не удержалась я.

Фло и Тита побледнели… а потом дружно уставились на девчонку. Та распахнула глаза широко-широко… и кажется, собиралась снова заорать, несмотря на зажимающую ей рот ладонь.

— Я присяду, если дамы не возражают? — вампир стряхнул с плеч пелерину и под пристальными взглядами устроился у стола. Отложил шляпу, респектабельно сплел пальцы на животе и поинтересовался. — А чем тут так пахнет? — и хищно повел носом.

Девчонка судорожно сглотнула и покосилась на свежую царапину на руке.

— Никак, булочками? — невинно закончил вампир. — Тоже бы не отказался… Особливо ежели с маслицем…

— Вы разве… человечью пищу едите? — дрожащим голосом спросила тетушка Фло.

— Полагаете, из всех припасов вашей кухни меня привлекают исключительно кухарки? — вампир поглядел на тетушкину шею так выразительно, что та нервно стиснула пальцами воротник. — Ошибаетесь, сударыни, сейчас… — он выразительно подчеркнул голосом последнее слово. — …я охочусь только на ваши… булочки… — теперь многозначительный алый взгляд прошелся по бедрам Титы, у той на щеках вспыхнули алые пятна. — Но если вам, милочка, понадобятся деньги, чтоб расплатиться за разбитую посуду… — он в упор уставился на кухонную девчонку. — Найдите меня, решим эту проблему ко взаимной пользе.

— Обойдусь как-нибудь! — высвобождаясь из рук Титы, буркнула девчонка. — Сами напугали, а теперь еще и кровь пить хотят!

— Совершено не хотят. — меланхолично сообщил вампир. — Я пил всего пару дней назад, чаще раза в месяц нам не нужно. — и он все также хищно принюхался… к поданой Фло чашке кофе. Призыв оплатить перебитую по его вине посуду предпочел не заметить. Девчонка зло скривилась.

— Сытый вампир — это прекрасно! — хмыкнула я. — И зачем господам Тутсам понадобился такой прекрасный сытый вампир?

Вампир сосредоточенно намазывал булочку маслом, и отвечать явно не собирался. Но мое любопытство уже подняло голову, как атакующая змея.

— Они вас наняли тут или еще в столице? Они чего-то боятся? Зачем им нужен охранник?

Вампир выпустил клыки и со сладострастным стоном впился… в булку.

— Бесподобно! Потрясающе! — прошамкал он сквозь набитый рот. — Ваша выпечка выше всех похвал! Если бы я был вы, я бы только и делал, что пек и ел, пек и ел! — он звучно сглотнул и окинул тощую, как засушенная рыба-игла, Фло любопытным взглядом. — Вы, случаем, не из наших, сударыня?

— Фло, он не хотел тебя обидеть! — выпалила я, глядя как поджимает губы Фло.

— Не хотел. — подтвердил вампир, в холостую щелкнув зубами возле булки. — А что такое?

— А то, что нечего намеки свои грязные намёкивать! — перехватывая полотенце боевым хватом, прошипела Фло. — Нету у меня глистов! И не болею я ничем! И в тесто никакой дряни не подмешиваю! И что готовлю — сама тоже ем! А что не толстею совсем, так я в том не виноватая! Да была б я нормальная толстая кухарка, я б, может, у герцога нашего уже работала! Или в Мадронге, в само-лучшем столичном ресторане!

— Само-лучшие столичные рестораны не в Мадронге, а в столице. — хмыкнула я, отбирая у Фло уже приготовленный кофе и тоже берясь за булочки. Пока еще завтрак подадут — а тут такие ароматы! — И герцоги тоже. И не только герцоги. Я кому писала, чтоб ты приезжала, я тебе работу найду — не чета здешней? А ты мне что ответила?

— Вы переписывались? — не выдержав напора собственного любопытства, спросила Тита.

— А кто это мне девочке моей писать запретит? — Фло воинственно подбоченилась. — Я ее, почитай, вырастила! Да и выкормила, может, побольше, чем ее мать родная!

Это правда — мама меня кормила в младенчестве, а булочки с кухни Фло я таскала и в детстве, и в юности… и сейчас продолжаю.

— А ехать-то мне боязно… — враз теряя боевой настрой, Фло принялась полировать полотенцем и без того чистый кухонный стол. — Привыкла я уже тут, а туда и далеко, да еще через тоннель… чтоб меня тоже демоны поели, как бедолаг в вагоне? Шутка ли, тыщу человек за раз сожрали!

Ясно, старушка-убийца и невезучий старик из соседнего купе идут один к пятистам. Вряд ли, конечно, их это утешит…

— В одном поезде не бывает больше двухсот… ну двухсот пятидесяти человек. — не отрывая взгляд от своей чашки кофе, обронил вампир.

— А ежели б я столичным хозяйкам не понравилась? — не стала отвлекаться от важной темы Фло. — Тут-то хоть все знают, что я не какая-нибудь, а порядочная кухарка… а там поглядят на такую худущую… — Фло безнадежно оглядела свои тощие руки и плоский живот. — И погонят! И куда я денусь? Ты-то, небось, сама у хозяев живешь…

— Так это всамделешняя правда? Что вы… ну тоже… горничная? А как же… Вы ж того… леди? — теперь уже не выдержала девчонка. И она, и Тита уставились на меня завороженно, как на сцену в последнем акте самой модной пьесы сезона. Только вампир продолжал жевать так, будто кроме булочек Фло больше в мире ничего и не существует.

— После войны в столице обнаружился явный избыток леди и недостаток прислуги. Так что горничные там недурно зарабатывают. — пожала плечами я. — Побольше, чем здесь.

— Тут ледей тоже… кто б ополовинил… — проворчала себе под нос Тита. — А вот прошу прощения у леди Летиции… побольше — это примерно сколько?

— В среднем горничная зарабатывает около тридцати золотых.

— В месяц? — цифра Тите явно понравилась.

— В неделю. — обронила я и с удовольствием посмотрела как у нее расширяются глаза. — Если есть хоть немного магии, можно еще и бытовыми артефактами управлять, тогда и вовсе платят отлично!

На меня посмотрели оценивающе — вспомнили, что магичка.

— Дык, а расходы там какие! — упрямо буркнула Фло.

— Расходы выше здешних. — согласилась я. — Жилье, еда, одежда — все дороже. Но можно ведь и в господском доме жить и питаться.

— А как еще-то, если не в господском? — заинтересовалась Тита.

— В столице много дам из среднего класса: жены инженеров, имперских чиновников, торговцев или промышленников средней руки. Постоянную прислугу они держать не станут, постоянная, да еще с проживанием сейчас только у самых-самых… У членов Имперского Совета… у герцогов тоже… — я подмигнула Фло, а та насупилась — столичные герцоги у нее веры не вызывали, то ли дело свои, южные. — А вот бытовые артефакты и приходящая прислуга — это многим по карману. Берешь два, а то и три дома и ходишь к ним — сегодня у одних, завтра у других, ну а живешь у себя на квартире.

— У себя? — озадаченно переспросила Тита. — Эдак еще и замуж соберешься, и разрешения у хозяйки спрашивать не надо?

— Да пожалуйста, если захочешь, и человек подходящий найдется. — пожала плечами я.

— А вы почему не вышли замуж? — девчонка уставилась на меня любопытными пуговичными глазенками. — Раз уж там столько всяких этих… инженеров да чиновников?

— Лили! — рявкнула Фла, лупя по нахальной девчонке полотенцем.

— А чего? — Лили шустро увернулась, отгородившись от грозной кухарки лоханью. — Я тетке в пансионе ее тем летом помогала, так сама видела: одна такая леди, и без денег совсем, и на лицо вас, леди Летиция, извиняюсь, похуже будет.

— Да что ж тут извиняться. — меланхолично хмыкнула я.

— Но знатная! Приехала — едва на комнату наскребла, даже и без завтраков, а уезжала уже с женихом из торговых! Обручальное кольцо у нее вот с такенным бриллиантом! — девчонка изобразила над своими пальцами нечто размером с кулак — если камень и впрямь был таким, то зачем той леди еще и жених? Ей и кольца на всю жизнь хватит.

— А вы ж еще и магичка с образованием!

— Сколько там той магии… — пробормотала я, нервно кроша булку.

— Господа промышленники и с самым маленьким даром супругу возьмут. — не глядя, словно с кофейной чашкой разговаривал, обронил вампир. — В надежде, что дети одаренными будут. А если еще и алтарю супруги привязаться выйдет, так и вовсе… выше любого приданого ценится.

Я любопытствую про него, а он — про меня. Или не он, а все же Тутсы?

На меня пристально глядели три пары глаз… даже Фло помалкивала, больше желая услышать мой ответ, чем покарать полотенцем дерзкую девчонку. Вампир еще косится!

— Жениха не ищу, замуж не собираюсь. — я поджала губы. А еще такие вот разговоры ненавижу!

— В прислугах лучше? — возмущенная Фло ткнула в мою сторону измазанной шоколадом ложкой. — Бедная моя леди Ингеборга, счастье-то какое, не видит, какой дурындой ее дочка выросла: чем жениха искать, так она нашла у кого полы мыть! А дети как же? От мытья полов дети не заводятся!

— Смотря как мыть… — хмыкнула Тита.

— Дети — не вши, чтоб заводиться! — сквозь зубы процедила я. — Детей рожают от мужчины, с которым хочешь провести жизнь. Вот встречаешь такого мужчину и понимаешь, что хочешь за него замуж и хочешь от него детей! А просто так, потому что, видите ли, положено замуж и детей… спасибо, не надо! Обойдусь!

В кухне повисло недолгое молчание — три женщины смотрели на меня. Как на калеку убогую.

— Так и сказали бы, что хотели, да не позвал никто. — процедила кухонная девчонка, и принялась собирать испачканную посуду.

— Ты как с леди разговариваешь? Не получала давно? — Фло снова замахнулась на нее полотенцем — право разговаривать со мной так она оставляла исключительно за собой. Наглая девка только фыркнула в ответ и убралась к корыту — спина ее выражала презрение.

— Думаю, одной леди пора убраться с кухни и не мешать работать! А то скоро к завтраку позовут. — я поднялась.

Фло уставилась на меня разом смущенно, непокорно и обиженно, я кивнула и направилась к выходу, спиной чувствуя пристальный взгляд вампира. Гадает, что со мной не так, раз замуж никто не позвал?

Я обернулась от дверей — вампир и впрямь смотрел. С нежностью. Не на меня. На ватрушку. С творогом. Я примирительно улыбнулась Фло:

— А еще блинчики подать можно? С шоколадом?

Фло просияла улыбкой — ей тоже не хотелось ссориться. Но ответить не успела.

— Уже указания прислуге раздаете? — раздался дрожащий от обиды голосок. — Не слишком ли вы торопитесь?

Что это Агата я поняла сразу — она настолько походила на Мариту пятнадцать лет назад, что не ошибешься. Клятые демоны, она улучшенная версия тогдашней Мариты: моложе, изящней и красивее! Ей бы на весеннем лугу порхать, а не на летней кухне кукситься — склочное выражение лица к ее округлым щечкам и пухлым губкам откровенно не шло, и даже гневно вздымающаяся пышная грудь положения не спасала.

— Вы папе Тристану еще не жена! — отчеканило юное создание.

— Не жена. — не стала отпираться я в ответ на это странное обвинение.

— И вы… на самом деле, не намного моложе моей мамы!

— Все-таки моложе. — я почти обиделась.

— Вы не особо красивая!

Вот теперь я обиделась совсем.

— А что у вас состоятельная семья…

— Судя по всему, не такая уж и состоятельная… — задумчиво протянула я. Кто-то на кухне нервно хихикнул.

— Вот! — тут же возрадовалась Агата. — Еще неизвестно, может, Тристан на вас вообще не женится!

— Известно. — возразила я. — Не женится.

— Как же не женится, когда вы… — яростно сверкая темными, как у матери, очами, выпалила Агата… и замерла с приоткрытым ртом. — Не женится?

— Агата! — в окрике Мариты была гремучая смесь гнева и долготерпения. — Это не она!

— Как же не она, когда на ней костюм! — Агата простонародно ткнула пальцем в мои юбку с блузкой.

Марита, встрепанная и взмыленная, будто не леди, а изруганная суровой экономкой горничная, поглядела сперва просто в мою сторону… то есть, глядела-то она на меня, но видела, похоже, стопки простыней в бельевой и запасы окорока в кладовой, мысленно подсчитывая, хватит ли на всех прибывших… Потом взгляд ее прояснился — она меня увидела! Испачканные босые ноги. Не закрывающий даже щиколоток подол, отделанный слишком яркой и броской вышивкой. Стягивающий талию высокий корсаж. И наконец блузу с пышными рукавами. В глазах ее мелькнуло узнавание… А потом лицо скомкала жутковатая гримаса, зубы оскалились… Сердце у меня на миг замерло, потом глухо стукнуло — и лишь тогда я поняла, что Марита не злится, а давит хохот! Сквозь попытку удержаться от смеха проступает яростное злорадство.

— О-о-о… — шумно выдохнула я. Кто бы мог подумать, что пытающаяся не расхохотаться Марита — это так страшно! — Так вот зачем здесь Тутсы! Тристан все-таки решился…

Злая радость мгновенно исчезла с лица Мариты, сменившись злостью обыкновенной.

— Дочь совладельца «Лунного банка» — отличный выбор! — я мило улыбнулась невестке. — Тристан сможет вернуть твое приданое, если ты решишь уйти. — я кивнула ей и пошла дальше.

— Мама, о чем она говорит? — ахнула у меня за спиной Агата. — Кто она такая?

— О законе, деточка. — ответила на первый вопрос я.

— Младшая сестра Тристана. — ответила на второй вопрос Марита. И заглушая новое аханье Агаты, крикнула мне вслед. — Ты меня не выгонишь из моего собственного дома!

— Я — нет. — бросила через плечо я.

«А вот она…» — не прозвучало. Но это молчание — оно было хуже крика. Не прозвучавшие слова эхом прокатились по коридору, просочились на кухню, расползлись по комнатам, погружая весь дом в тишину. Не ответила Марита, смолчала Агата, исчезли в глубине кухни любопытные горничные…

Только и слышно было шлепанье моих босых ног. Но стоило мне свернуть за угол, скрывшись от пронзительного ненавидящего взора Мариты, как весь дом словно едва слышно вздохнул… а я остановилась, успокаивая неистово мечущиеся мысли.

«Мой брат… собирается взять вторую жену? Да еще и дочь совладельца «Лунного банка»?

Потому что я наконец вспомнила, откуда знаю фамилию Тутс. Среди владельцев «Лунного», второго по величине и влиянию банка в Империи, умудряющегося соперничать даже с принадлежащим императорской семье «Солнечным», не титулованных и не обремененных высокими правительственными должностями особ всего двое. И если я хоть немного понимаю, как в Империи дела делаются, это означало, что именно на этих двоих все и держится.

Мимо, торопливо поклонившись, пробежал дворецкий Костас — и остановился у дверей, переводя дыхание, чтоб взяться за дверную ручку уже с подобающей важностью.

— Еще гости? — поинтересовалась над ухом я — и сбила Костасу весь настрой.

Глава 18. Гости к завтраку

Я очень надеялась, что это гости! Мои гости. А еще лучше — мои вещи. Не дожидаясь, пока Костас все сделает по правилам, я проскочила мимо растерянного дворецкого — прямиком на парадное крыльцо… и единственной моей уступкой приличиям было, что я завопила:

— Анита, дорогая!

Вместо счастливого верещания «Мой саквояж!»

— Тпррр! — лично восседающая на козлах Анита Влакис натянула поводья, осаживая четверку роскошных лошадей. Изящный, точно рассчитанный разворот — и к парадному крыльцу дома по неширокой дуге вынесло самую комфортабельную и элегантную… телегу, какую мне только случалось видеть. На скамейках-диванчиках вдоль бортов сидели все Влакисы — и сам господин Влакис, и госпожа Влакис № 2, считающая, что она № 1, и юный мастер Влакис, и четыре девицы Влакис от старшей до младшей. На самом краю, тесно прижавшись друг к другу плечами и с двух сторон держась за мой саквояж, обнаружились инспекторы Баррака и Заремба, и некий неизвестный мне молодой господин.

По подъездной аллее вслед за «телегой» галопом мчались всадники!

— Господа и лорды, вы приехали! Я так рада! — завопила я, вихрем слетая навстречу и приветствуя разом и Аниту с ее пассажирами, и всадников. — У вас что, гонка?

— Да! — осаживая свое низкорослого, зато гибкого, как змея, конька в шаге от меня, проорал ротмистр Ка Хонг. — Эта баба правит лошадьми, будто она сама У Куенг Гы Комсын Коханг Дон Гу![1] Она меня обогнала!

— Она всех нас обогнала, Ка Хонг! — подскакавший следом Улаф помахал мне с седла.

— Из вас такие наездники, что вас даже птица га кукур ри сун[2] обгонит! — фыркнул степняк. — А она обогнала меня! Демонова баба, такая же как эта! — он ткнул коротким волосатым пальцем в меня, и заухмылялся во все зубы, явно уверенный, что я оценю комплимент. — Вокруг меня сплошные демоновы бабы, на одной из них я даже женат! — он захохотал. Не переставая хохотать, протянул руки, чтобы снять с седла Гюрзу.

— Заткнись, косоглазый! — отвешивая мужу подзатыльник, целительница подалась ему навстречу.

— Это ужасно… ужасно! Милый, вели ей, чтоб она больше так не гоняла! — повисая на плече у мужа простонала вторая, то есть, первая… в общем, более молодая госпожа Влакис.

— Не надо, папочка, не вели, не вели! — немедленно заверещал самый младший из Влакисов. — Я тоже хочу так гонять!

— Научу. — очень сухо бросила в ответ Анита.

Мелкий Влакис этой сухости почему-то вовсе не испугался — у него восторженно засверкали глазенки. Мариэлла Влакис недовольно поджала губы.

— Ни в коем случае! Это опасно!

— А сестры умеееют! — явно готовясь к плачу, надул губы юный мастер Влакис. — Почему им можно, а мне нельзя?

Барышни Влакис приосанились, поглядывая на него с превосходством.

— Ты — наследник фамилии Влакис, а не какая-то… девчонка! — Мариэлла презрительно покосилась на девочек.

— Папа, а можно я тогда не буду наследником? Можно, я тоже буду девчонкой? — юный Влакис выкрутился из рук матушки и мешком свалился на колени отцу. И просительно уставился ему в глаза.

Вокруг захохотали, только неизвестный юноша в «телеге» вспыхнул гневным румянцем.

— Мы с тобой это потом обсудим. — подхватывая сына на руки, старший Влакис поднялся. — Мы приехали всей семьей, чтобы поблагодарить вас, леди Летиция, за спасение…

— Вы усыновили господина инспектора? — перебила его я, кивая на продолжающих сидеть Барраку с приятелем.

— А… — Влакис обернулся, поглядел на полицейских дико и тут же торопливо помотал головой. — Нет, я имею в виду кузена моей жены…

Анита звучно хмыкнула.

— Моей жены Мариэллы… — мученически косясь то на одну, то на другую свою даму исправился старший Влакис. — Когда он узнал о происшествии с поездом, то непременно захотел с вами встретиться, леди Летиция…

— Хуанито, встань, познакомься с леди! — сладким тоном протянула Анита, а Мариэлла испуганно вздрогнула и покосилась на кузена затравленно.

По лицу юноши пробежала гримаса, но он ничего не ответил Аните, поднялся, шикарным движением плеча стряхнув легкий плащ, и отрывисто кивнул, ткнувшись подбородком в грудь:

— Хуан Горо… — и после небольшой интригующей паузы с торжеством добавил. — Маг-дорожник!

— И какой же курс? — очень-очень вежливо спросила я этого… мага.

— Я магистр! — на щеках Хуана Горо вспыхнули алые пятна. — Стал… в этом году…

— Добро пожаловать, коллега. — кивнула я.

В конце аллеи показались еще два всадника — коней они уже не гнали, шли рысью, понимая, что гонка проиграна. Я помахала им издалека и вдруг почувствовала, что я… счастлива. Я в доме моего детства. Сегодня я плавала в море, а скоро буду есть блинчики Фло. У меня новые друзья…

— Что здесь происходит?

Мда, и брат с невесткой у меня тоже есть. Даже слишком много для счастья.

— Госпожа Анита Влакис с семейством… — торжественно начал Костас, но я его перебила:

— Мои друзья приехали на завтрак! — небрежно бросила я застывшим наверху лестницы Тристану с супругой. Марита глазами пересчитала вновь прибывших… и на лице ее промелькнул ужас. Я откровенно усмехнулась, поймала ее ненавидящий взгляд… и разулыбалась сильнее. Да-а, если дом де Молино не сумеет достойно принять гостей, будет позор.

— Это вам они друзья, а мы их совсем не знаем! — выглядывая из-за спины Мариты, пискнула Агата.

Отставшая пара всадников наконец добралась до нас и… Агата смолкла, во все глаза уставившись на лейтенанта Сигурда и лежащий поперек его седла громадный букет роз.

— Но будем очень рады познакомиться. — заливаясь краской, так что и нос, и лоб, и уши вспыхнули, пролепетала Агата, не отрывая глаз от молодого северянина.

Сигурд ослепительно улыбнулся, сверкнул голубыми очами, спрыгнул с седла и держа букет на вытянутых руках… шагнул ко мне:

— Дорогая леди Летиция! Позвольте мне… нам… преподнести этот букет вам…

— Да какое там — нам-вам! — слезая с седла, хмуро буркнул ротмистр Мамовски. — Сам веник купил, все лавки перетряс — самый лучший искал, остатки жалованья на него угрохал.

— Мамочка, ты романтичен как ассенизационный обоз на марше! — одернула его Гюрза. — Не мешай мальчику ухаживать.

Лейтенант обиделся на «мальчика», Агата, судя по перекошенному личику, обиделась на лейтенанта и на меня.

— Я принимаю ваш букет, лейтенант! Он прекрасен! — торжественно провозгласила я.

— Это вы прекрасны! — пылко вскричал лейтенант, окидывая взглядом меня и мой новый наряд. И с нескрываемым восхищением уставился на мои босые ноги. — Настоящая южанка!

Агата взвизгнула и кинулась в дом. А ведь я хотела сказать, что настоящие южанки — это Марита с дочерью… Но нет, не стоит потакать своим желаниям.

— Д-добро пожаловать, господа… … — провожая падчерицу взглядом, смущенно пробормотал Тристан. — Лорд гарнизон-командор Рагнарсон… Господа военные… полицейские…

— Господа полицейские всего лишь привезли мои вещи! — я решила все-таки обрадовать Мариту — хотя бы тем, что Барраку с Зарембой я не приглашала.

Над головами у нас тут же с грохотом распахнулось окно, и перевесившаяся через подоконник госпожа Тутс пронзительно завопила:

— А наши, наши вещи привезли?

Баррака и Заремба дружно подняли глаза к окну, дружно вздохнули, и также дружно потупились, разглядывая носки своих ботинок и не делая попыток встать.

— Нет, только мои. — направляясь к не отпускающей мой саквояж парочке, сообщила я.

— А чем это вы лучше нас? — отмахиваясь от появившихся с двух сторон рук, норовящих затащить ее обратно в комнату, возопила госпожа Тутс.

— Тем, что я леди, а не госпожа, такая несправедливость… — промурлыкала я. И уже совсем тихо добавила. — И вещей у меня меньше. Костас, заберите саквояж, пожалуйста…

— Никак невозможно, леди. — солидно прогудел дворецкий. — Господа полицейские приклеились к ручке.

Молчание окутало парадное крыльцо. Замер Влакис, перестав высаживать из «телеги» своих многочисленных женщин, перестал пожирать меня глазами Сигурд… Даже госпожа Тутс в окне замерла, с интересом уставившись на полицейских.

— Мы имели право досматривать! — Баррака нервно заерзал в перекрестье взглядов. — Это вы не имеете права…

— Печать на предписании о досмотре к саквояжу прикладывали? — разглядывая их в упор, строго спросила я.

— Прикладывали!

— Осмотр производили при двух свидетелях?

— При двух… — уже менее уверенно буркнул Баррака. Ясно, свидетелей взяли таких, что даже наличие у меня в саквояже Большой Имперской Короны подтвердить готовы.

— Потом аккуратно сложили все на место, согласно «Предписанию о порядке провидения личных досмотров»? — еще суровей вопросила я.

— Сложили… как сумели… — еще сильнее заерзал Баррака, едва не спихнув Зарембу со скамьи.

Яа-а-асно…

— И ничего не повредили? — теперь мой голос был полон ехидства.

— Ну разбился тот флакончик, так что? Мы на службе, мы ночь не спали. Мы работаем, мы…

Я молча слушала его вопли.

— Мы… мы готовы заплатить! Только пусть он от нас отлипнет! — выдохшийся инспектор потряс рукой, безуспешно пытаясь стряхнуть саквояж.

Я молча протянула ладонь. Баррака вздохнул и свободной рукой потянулся за бумажником. На мою ладонь легла купюра… Ничего. Вторая… Опять ничего. Баррака злобно покосился на приятеля и уже Заремба добавил третью. И только тогда я кивнула, саквояж тихо загудел и… выпустил полицейских на волю. Дежурящий рядом со мной Костас деловито поволок багаж в дом.

— У вас там что, франконские духи… ле-е-еди? — злобно протянул инспектор, потирая красную распухшую ладонь.

Я оглянулась на него изумленно…

— Да!

— Дорогой, а почему у нас такого нет? — завопила госпожа Тутс.

— Дорогая, у тебя двадцать флаконов франконских духов! — устало откликнулся из глубины комнаты мужской голос.

— Я не про духи! Почему наш багаж так не может? Мы что, хуже других? — окно наверху захлопнулось.

— Сейчас я переоденусь и будем завтракать! — пообещала я. — Наша Фло потрясающе готовит.

— Это наша Фло! — сквозь зубы процедила Марита.

— Летиция так и сказала, дорогая! — с принужденной улыбкой пробормотал Тристан. — Прошу вас, господа… дамы… лорды… Мы так рады! Стоило сестре вернуться, и в этом доме снова собралось изысканное… и многочисленное общество!

— Оно даже более изысканное и многочисленное, чем ты думаешь! — сладко-ядовитым тоном подхватила вдруг Марита. — К нам едут де Орво.

Я обернулась — в конце аллеи показалась старинная тяжеловесная карета.

[1] В переводе со степного означает «Великая Звездная Кобылица, Которая Так Напилась Кумыса, Что Свалилась На Землю»

[2] В переводе со степного: «жареная курица, которой уже отъели обе ножки»

Глава 19. Что леди делает в комнате

Я сидела на кровати, крепко, до отпечатков ногтей в ладонях, стиснув кулаки. В давние времена девочка, что когда-то сбежала из этого дома, металась бы по комнате, немножко поплакала, в самом крайнем случае разбила что-нибудь не очень нужное, и в конце концов запила огорчительное несовершенство мира чашкой шоколада. Война убила милые девичьи привычки, приучив замирать в молчании и неподвижности, укрощая опасные неконтролируемые чувства. Жаль, особенно в том, что касается шоколада, но с другой стороны, лучше смерть привычек, чем моя.

На этой мысли я тихонько выдохнула, с трудом разжала пальцы и заставила себя хладнокровно признать то, что так бурно чувствовала: я увлеклась желанием дразнить семейство, и мне сейчас не нравится результат. Меня заперли, а я хотела к морю — и я отправилась к морю. Не знаю, явился ли бывший женишок в поместье потому, что мы с ним встретились, или он в любом случае собирался навестить Тристана и посмотреть на бывшую невесту… но тогда бы он приехал хотя бы к обеду! А сейчас… Сперва он видел меня голой… и даже почти щупал… а теперь увидит плохо одетой. И демоны с ним, что платья, одолженные у госпожи-секретаря, слишком скромные для здешнего общества, но у меня совсем вылетело из головы, что в кладовке, где меня разместили, нет ванной! А у меня соль на коже и в волосах! Сбежать от жениха, чтоб вернуться через пятнадцать лет… и увидеть в его глазах: «Какое счастье, что она от меня тогда сбежала! Как же мне, оказывается, повезло!»

Да уж, степень глупости головы обратно пропорциональны важности мыслей, которые из нее вылетают. Вот какая я молодец в формулировках, не зря математику учила! А с мытьем-то что делать? Сейчас в чужую ванную не влезешь — слуги и хозяева снуют по коридорам, да и ванные наверняка заняты! Как мне переодеться — ткань же пятнами пойдет! Я в отчаянии оттянула блузу на груди — белая легкая ткань и впрямь красовалась разводами присохшей соли.

Дверь распахнулась и внутрь не вошла, а скорее ввалилась Тита. Усмехнулась в ответ на влюбленно-восторженный взгляд, которым я уставилась на ее перекошенную фигуру… и предостерегающе буркнула:

— Я сейчас что-нибудь уроню!

Я кинулась к ней, принимая из рук сразу два кувшина — с горячей и холодной водой.

— Вот теперь верю, что вы и правда горничной работаете. — хмыкнула она, водружая на облезлый коврик зажатый подмышкой таз. — Настоящая леди не пошевелилась бы… то есть, я хотела сказать… я вовсе не думаю, что вы не настоящая!

— Я переученная леди. — буркнула я.

— Все-таки не совсем. — усмехнулась она, глядя как я, нисколько ее не стесняясь, стаскиваю блузу и выхожу из упавшей к ногам юбки. — Какое платье готовить? — спросила она, направляясь к раскрытому саквояжу.

— Синее утреннее. — ступая в таз, бросила я. — И с чего вдруг такое внимание?

— Входит в мои обязанности. — проворчала она, придирчиво проверяя пуговички у ворота и кружево на манжетах платья.

Я в ответ лишь громко и скептически хмыкнула. Горничные хорошего дома и впрямь помогают дамам, приехавшим без камеристки. Раньше помогали. В наши дни платья застегиваются спереди, а прически делают в салонах и восстанавливают парой взмахов артефактной щетки. Кстати, насчет щетки…

— Баночку с бальзамом и расческу из кармашка подай, пожалуйста…

Тита оглядела массивный флакон и принялась с интересом наблюдать как я наношу почти прозрачный крем на волосы. Теперь один взмах щеткой — и волосы легли изящной волной.

— Ого! — выдохнула Тита. — Но это же так дорого!

Я с удивлением поглядела на нее, на баночку…

— Да не сказала бы…

— Значит, в столице дешевле. — сделала вывод она. — А у нас лавка с такими бальзамами только в позапрошлом году появилась, один столичный открыл. Муж нашей Фло его ненавидит, говорит, разоряется из-за этого приезжего.

Муженек Фло и впрямь держал лавчонку с травяными сборами для умывания и мытья волос. Если у него тот же ассортимент, что и пятнадцать лет назад, удивительно, что он до сих пор не разорился.

— Что мужу Фло мешает съездить и договориться о поставках? — я наскоро обмылась над тазом и взялась за ноги. Напрасно я все-таки босиком бегала — это в детстве хорошо было, а сейчас пора бы уже солидность приобрести.

— Честной южной женщине и травок довольно, а до столичных распутниц ему и дела нет. — с преувеличенной важностью явно процитировала Тита, и хихикнула.

— Значит, и до их денег тоже. — согласилась я, принимая у нее полотенце. — Вот и нечего тут… ненавидеть. Живи себе, да радуйся.

Она снова хмыкнула, похоже, не очень и вслушиваясь, что я там ворчу.

— Об этом я и хотела поговорить. — она рассеяно пропустила мои чулки сквозь пальцы.

— О ненависти? Или о радости жизни? — я забрала чулки.

— О столичных деньгах. Эти столичные лорды, к которым ты… вы… Фло звали… им же, небось, не только кухарки нужны?

Теперь по крайней мере понятно, с чего ко мне такое внимание.

— Вы не думайте! — она заторопилась. — Рекомендации мне дадут, хозяйка… леди Марита терпеть не может отпускать слуг, но тут Костас поможет, он хоть и зануда, но справедливый… Я в горничных уже третий год, все что надо — умею. А ежели в столицах надо, чего у нас нет, так выучусь, я приметливая!

— Для начала научись в дверь стучаться. — проворчала я.

— За дверью леди не может происходить ничего такого, что ей следовало бы скрывать, стучаться — значит, намекать на неподобающее. — заучено отбарабанила Тита.

Узнаю школу старины Костаса!

— Еще как может! — ухмыльнулась я. — Например то, на чем эта леди собралась заработать пару тысяч золотых.

Физиономия у Титы вытянулась — похоже, о том, что тайны леди могут быть вовсе и не любовными, она никогда не задумывалась. Ох уж этот традиционный юг, как же я от него отвыкла!

— Хозяева должны быть уверены, что прислуга знать не знает об их маленьких коммерческих секретах. — строго сказала я.

— Быть уверены? — эхом откликнулась Тита, помогая мне уложить косу на затылке.

Неглупая девочка, на лету схватывает. Я улыбнулась.

— Ты мне лучше расскажи, когда это мой братец барышне Тутс предложение сделал? Он в столицу ездил, или Тутсы сюда приезжали? Или у них и вовсе… ухаживания по переписке?

Тита поглядела на меня с подчеркнутым сожалением — как смотрят на ребенка с его маленькими детскими хитростями — и ровным голосом отчеканила:

— Не могу знать, то дела господские. Вам, леди, какие туфли к этому платью подать, синие… или вот синие? — слегка опешила она, обнаружив кроме одной пары летних туфелек только брошенные у кровати ботинки.

— Синие. — в тон ей откликнулась я, с облегчением сунула ноги в пусть слегка поношенные, но любимые туфельки и накинула на плечи прозрачный шарф.

Гулкий гонг к завтраку заставил меня нервно вздрогнуть и невольно поискать глазами зеркало.

Тита окинула меня критическим взглядом:

— Еще бы украшения…

— Утром украшения неуместны! — строго сказала я. Ну, не могла же я отнять у госпожи-секретаря еще и ее жемчуг.

— А на вечер у вас их нет. — фыркнула эта нахалка и вдруг ободряюще улыбнулась. — Идите уж, леди. Вы и так получше этой Тутсихи с ее мелкой Туточкой выглядите. Есть в вас этот… столичный шик!

«Вот его и надену. — мысленно хмыкнула я. — Да и вообще — что это я вдруг разнервничалась?» Я кивнула Тите и побежала вниз по лестнице. У дверей в столовую важный Костас окинул меня одобрительным взглядом и распахнул передо мной дверь. Я приосанилась, унимая вдруг зачастившее сердце, и шурша юбкой, вплыла в столовую.

Глава 20. Орден Последнего Бала

— Милая, ну что же ты так дол… Ой, а вы не Эрика! Вы та дама, которой привезли ее багаж, а нам не привезли! А вы тоже из столицы, да? У вас туфельки из прошлогодней коллекции Императорского модного дома!

Госпожа Тутс извернулась на стуле, так что перо на ее модной «чалме» прошлось по носу наклонившегося с блюдом лакея, и ткнула окольцованным пальцем в мои туфли.

Лакей шарахнулся, но сидящий рядом господин Тутс ловко, как кот лапой, успел подхватить с блюда золотисто-белый кружок яичницы. Надо же, как он за годы брака натренировался!

В распахнутые на террасу двери летней столовой залетал ветерок, шевеля длинные кремовые шторы и чуть покачивая накрахмаленные до одеревенения углы скатерти. Из сада слышались детские голоса — младших Влакисов отправили завтракать в сад, под присмотр Титы. Самого господина Влакиса с женами и братцем, как самых незнатных, я ожидала найти на дальнем конце стола, но там теснились непривычно тихие Баррака с Зарембой — Тристан все-таки оставил полицейских завтракать! Влакисы восседали напротив господина и госпожи Тутс. У оказавшейся почти между ними Мариты было выражение лица, будто с одной стороны к ней подкрадываются крысы, а с другой подползают змеи. По дальнюю сторону стола, плечом к плечу, будто готовые держать осаду, устроилась компания из гарнизона — Улаф, Гюрза с мужем, и ротмистр Мамочка… Только юный Сигурд оказался в углу и судя по затравленному взгляду, туда его загнала Агата. Почти навалившись грудью ему на плечо, она что-то кокетливо шептала. При виде меня молодой северянин, дернулся и попытался отстраниться от Агаты. На губах его расползлась испуганно-виноватая улыбка, будто я была его неожиданно нагрянувшей женой.

Агата обернулась, проследив направление его взгляда, ее хорошенькое яркое личико стало еще ярче от злого румянца, она прищурилась… и тоном ласковой кобры протянула:

— Туфельки? Ой, это, наверное, леди Трентон подарила, да, тетушка Летиция? Вы ведь знаете, что тетушка работает у лордов Трентонов горничной? Леди наверняка ее ценит, правда? Раз одаривает из своих рук… то есть, со своих ног… — и она старательно похлопала пушистыми ресницами.

Ах ты ж маленькая дрянь!

Смех, скрипучий, как рассохшаяся дверь под ветром, накрыл столовую.

— Горничная? — проскрипел тощий желтолицый старик с длинными волосами, седой бахромой окружающими шишковатую лысину. — Твоя сестрица, Тристан, сбежала от моего сына, и стала… горничной? Надо же как мальчишке, оказывается, повезло!

Стол накрыло молчание. На мне скрестились взгляды: сочувствующие — от военных, откровенно торжествующий — Агаты, сложной смесью любопытства, сочувствия и брезгливости тянуло от Влакисов с Тутсами. Только женщины рядом с раздувшимся от злорадства стариком даже не подняли глаз. На первый взгляд казалось, что они близнецы, или хотя бы сестры — такими одинаковыми они выглядели. Обе лет сорока, а то и больше, на обеих серые платья с глухими воротами и длинными рукавами — я невольно передернула плечами, представив, каково им будет к полудню. Одинаковые тугие пучки волос на затылке, без единого выбившегося локона. Одинаково бесцветные лица — блеклые губы сразу заставляли вспомнить высушенных постоянным недоеданием фабричных работниц во время войны. И только посмотрев снова я поняла, что на самом деле они не старше меня, волосы у одной черные, а у второй — каштановые, одна — на полголовы выше другой, черты лица у них тоже разные, а одинаковым их делает выражение застарелой тоски. Хотя какое еще выражение лиц могло быть у невесток лорда де Орво?

Только лорд и невестки. И свободного стула рядом с ними нет — значит, больше никого из семейства не ждут. Я разочарована? Глупости какие, мне все равно!

— Да, Агата. Это — туфельки супруги лорда Трентона. — ровно ответила я. — А это, надо полагать, старший лорд де Орво. Ни за что бы вас не узнала… — я прошлась взглядом по его лысине, сосулькам седых волос, морщинам… и закончила. — Если бы вы не заговорили.

Приятно, когда твое выступление имеет успех — на щеках Агаты вспыхнули пятна, а старик де Орво покраснел весь, как рак в кипятке. И кажется, даже начал раздуваться. Обе невестки едва заметно, и тоже одинаково, вздрогнули, и полоснули свекра взглядами. Боятся скандала или надеются? На инфаркт…

— Наша семья искренне рада, что моя сестра вернулась домой после долгих лет разлуки! — неожиданно холодно и резко отчеканил Тристан… и протягивая мне руку, поднялся навстречу. — Летиция, дорогая, садись скоре… е… — и зашелся судорожным кашлем.

Единственный свободный стул был рядом с Тутсами — понятно, дочку Эрику ждут. И все.

— Да уж я вижу… как рады. — многозначительно протянул старый де Орво.

Тристан наградил своих дам взглядом, тяжелым, как чугунная плита, и теперь уже они потупились в стол — даже неукротимая Агата.

Стоим. Ждем. Я у дверей, склонив голову и благонравно скрестив руки поверх юбки — воплощенное смирение. Тристан во главе стола… воплощенная неловкость. Часы тикают. Гости смотрят. Становится все… смешнее. А держать трагизм — все сложнее. Но я стараюсь. Юный Сигурд извелся от сопереживания, в глазах Аниты Влакис пляшут чертики — если она сейчас скорчит мне рожу, я захохочу.

Наконец, бледный и шокированный до дрожи в пальцах Костас подхватил просунутый лакеем в дверь стул и торопливо приткнул его к столу. С оскорбленной миной я уселась рядом с нервно ерзающей Маритой и жестом трагической примы Императорского театра приняла у лакея блинчики. Да что там, я была лучше примы — чтобы страдать над блинчиками Фло нужен исключительный актерский талант!

— Измельчали южные мужчины! — с пренебрежительной жалостью глядя на Тристана, фыркнул старый лорд, взмахом руки подозвал лакея, и выгреб с блюда все оставшиеся блинчики. То ли любил готовку Фло, то ли просто чтоб мне не досталось. — Ничего до конца не доводят! Если уж ты запер эту… — он пожевал губами так выразительно, что ни у кого не осталось сомнения, какое слово он проглотил. — …в поместье, чтоб род не позорила… Так не мог уж и в подвал отправить, обязательно за стол усаживать? — и воздев вилку как маршальский жезл, торжествующе воззрился на меня — дескать, ну? Чего скажешь?

Ничего не сказала — только проводила взглядом шоколад, капнувший с вилки на скатерть, и едва заметно — да-да, едва, но заметно! — брезгливо поморщилась. Гюрза откровенно усмехнулась в ответ, де Орво побагровел и полоснул ее взглядом совершенно бешенным… и таким же безрезультатным. Армейская целительница гнев южного лорда, кажется, даже не заметила, она ела взбитый с фруктами творог и по-кошачьи жмурилась от удовольствия.

— Это незаконно. — выдавил Тристан.

Правильно я не стала обольщаться его любезностью. Ненадолго братца хватило.

— Имперские законы! — старик ткнул вилкой, будто рассчитывал насадить на зубцы весь Имперский Кодекс — гражданский, уголовный и административный. Слетевшие с вилки капли шоколада мелкими точками усыпали лицо ближайшей невестки — та не дрогнула, не шелохнулась, и даже не потянулась к салфетке, чтобы вытереться. — Юг силен своими традициями, а у нас сперва отнимают последнее…

Баррака согласно кивнул, и тут же опасливо покосился на Улафа.

— Император отнял? — Ка Хонгу удалось распахнуть узкие глазки до почти нормальных размеров, с преувеличенной восторженностью разглядывая человека, у которого что-то отнял аж сам император! — И чего ж ему у вас так занадобилось?

— Наша гордоссссть… — прошипел старик, окинул сидящих за столом полным отвращения взглядом и скривился. — И наши дети! — отвращение сменилось ненавистью.

Над столом повисло короткое молчание.

— Оба старших сына лорда де Орво погибли в последний год войны. — словно извиняясь, пробормотал Тристан.

— Слава храбрецам!

От дружного рева армейских глоток дрогнули стаканы и подвески люстры. Пискнув испуганной мышкой, Агата шарахнулась от вскочившего Сигурда.

— Вечная память защитникам. — как старший по званию закончил Улаф, армейцы также дружно грохнули каблуками в пол.

Остальные обменивались растерянными взглядами. Они что… впервые слышат традиционное приветствие павшим? — теперь уже растерялась я. И только сейчас — не в вагоне среди демонов, не в полиции наедине с Барракой и Зарембой, а сейчас, за накрытым столом под этими недоумевающими взглядами — я поняла, насколько в южных герцогствах… непорядок.

— Сударыни! — Улаф почтительно повернулся к серым дамам. — Я здесь всего год и заботы о вверенном мне гарнизоне Приморска не позволили пока познакомиться со всеми вдовами наших отважных воинов. Но я и мои солдаты готовы оказать любую помощь. Довольны ли вы имперской пенсией? При обоснованной необходимости можно ходатайствовать об увеличении.

— Пенсией? — одна из «серых» вдруг вскинула на Улафа глаза и оказалось, что цвет у них, как у грозового неба, совсем северные глаза. И круги под глазами тоже… как после затянувшейся зимы. — Мне что… положены какие-то деньги за Франциска?

Это значит, жена среднего де Орво, а та, надо полагать, старшего…

— Безусловно. — удивился Улаф. — Пенсия вдове, если остался ребенок — пенсия до его совершеннолетия, и льготы для военных сирот на поступление в высшие учебные заведения империи.

— Ничего им не положено! — старый де Орво одарил невестку взглядом, обещающим всяческие кары, и та немедленно потупилась в стол. — Дурам никчёмным, не сумевшим удержать моих сыновей дома, чтоб не лезли на эту поганую, никому не нужную войну, не то что денег — гнилых очистков с кухни жаль! Даже сыновей им народить не сподобились — девки, что у одной, что у второй, им учеба без надобности!

— К счастью, законы империи этого не позволяют. — хмыкнула я. — У ваших дочерей ведь есть магия? — напрямую обратилась я к серым леди.

Те дружно вскинули на меня глаза, снова потупились в тарелки и когда повисшее молчание начало становиться уже неприличным, старшая наконец ответила почти шепотом:

— Да, воздушницы…

— Ну конечно! — наконец сообразила я. — Экскурсия младших классов Южной Академии на маго-техническую выставку! Кажется, я видела ваших девочек!

Обе невестки посмотрели на меня и впервые несмело улыбнулись.

— Да уж, особый стиль семьи де Орво невозможно не узнать! — колокольчиком прозвенела Агата, и серые леди словно потухли. Лишь одна с явным отвращением одернула серый плотный рукав.

— Вы, наверное, беспокоитесь. — у Мариты хватило ума вмешаться. Она одарила дочку быстрым злым взглядом и любезно улыбнулась серым леди. — С этой аварией в тоннеле дети застряли в столице неизвестно на сколько, это так неприятно.

— Я говорил, что девки должны дома сидеть, а не по столицам шляться! Нет, заладили: «Императорский приказ! Будущие маги обязаны посетить!» — явно передразнивая кого-то, скривился старик.

— Смею думать, что дети совершенно довольны. — негромко обронил Улаф. — Младшие классы Южной Академии взяла под опеку Ее Величество. Поживут пока в общежитиях Столичной Академии, на занятия походят, новыми друзьями обзаведутся… дополнительное посещения выставки обещали.

— Ее Величество очень… — опустив глаза начала старшая из серых леди…

— Видно, чему в Столичной Академии научить могут! — старший де Орво ткнул вилкой в мою сторону. — Как семью позорить!

— Я бы не стала обобщать — все же оба имперских принца учатся в Столичной. — словно беседуя с блином на тарелке, сказала я. — Да и наследники южных герцогств почему-то предпочли столичное обучение южному.

Де Орво в ответ только гневно фыркнул и вполголоса пробурчал:

— Предатели…

Снова короткое, как вспышка молнии молчание… и оторвавшаяся от творога Гюрза, тоже глядя рассеянным взглядом в пространство, обронила:

— Потеря близких, увы, может сказаться на психике самым пагубным образом. Так меня в Академии целительства учили.

— Вот! — старика ее реплика не то, что не смутила, наоборот, он аж взвился, как готовый прянуть на добычу орел. С вилкой вместо клюва. — Бабы их, имперские, в край распустились, и наших соблазняют! — сверлящий взгляд впился вовсе не в меня, а в Аниту Влакис. — А ведь сказано: «Жена да убоится мужа своего, да подчинится воле его, како же воле отца своего или брата, ибо они суть естественные покровители ее перед людьми!» Так и было, пока Его Императорскому Величеству древние людские законы вдруг плохи оказались — свои напринимал! — титул он цедил с таким сарказмом, что Его Величеству во дворце наверняка икнулось. — У них, понимаешь ли, теперь есть права! Вот у этих! — он поочередно потыкал вилкой в мою сторону, Аниты, Гюрзы, и одним небрежным движением обмахнул невесток.

— И у меня тоже есть! — напомнила о себе госпожа Тутс, которую в этот подсчет не включили.

Старик посверлил взглядом и ее и с надрывом повторил:

— И у нее тоже! Есть! Вот скажите мне кто-нибудь — какие? Какие права они имеют на какие-то права? В честь чего?

— С точки зрения формальной логики… — господин Тутс вдруг отвлекся от яичницы — … Дамы тоже могут спросить: на каких основаниях имеют права их мужья, а также малолетние сыновья и братья? — у банкира оказался мягкий вкрадчивый голос, таким только кредит под завышенные проценты предлагать.

Госпожа Тутс наморщила лоб… и послушно спросила:

— Правда могу? А на каких?

Старик де Орво захохотал, господин Тутс уткнулся в свою тарелку, пробормотав:

— Спасибо, дорогая, я всегда знал, что могу на тебя положиться.

— А на таких, госпожа… — издевательски протянул старик. — Что вся ваша жизнь, да-а-амская, от нас, мужчин, зависит. Сами вы ни воевать…

— Скажите это воевавшим женщинам. Например, морским леди Сейлор. — процедила Гюрза.

— Простите что вмешиваюсь… но лорд де Орво совершенно прав!

Прощать влезшего в разговор молокососа старик не собирался, но последние слова его обезоружили, и он подавился набранным в грудь воздухом.

Братишка Мариэллы Влакис… как его, Хуан Горо, тонко улыбнулся, явно чувствуя себя не только великим магом-дорожником, но и непревзойдённым политиком и дипломатом:

— Воинственность морских леди Сейлор — скорее исключение, связанное с их не вполне человеческой природой. — по губам мальчишки скользнула гадливая усмешка.

Не любит ундин? Или всех не-людей?

— Рыбины! — одобрительно кивнул старик. — А туда же — ле-е-ди!

— В Дорожной Академии мы, конечно, изучали на «Истории» речь Его Величества «О женщинах, вставших на защиту Империи», с которой все началось…

— Началось все с отца нынешнего нашего императора и лордов из тогдашнего Имперского Совета, которые полагали… что империя сильна традициями.

Старик де Орво нахмурился.

— …А потому принимали в Академию исключительно детей из алтарных родов… — я выразительно поглядела на мальчишку и тот покраснел — я не поняла только, от смущения или от злости. — Ведь настоящий алтарный маг стоит троих слабосилков из плебса! — интонации моего голоса стали неуловимо похожи на склочные повизгивания де Орво. Собственно, его я и цитировала — помню, как еще до моего побега он распинался на каком-то светском рауте. — Только вот у алеманцев… что поделать, у них всегда было плохо с традициями… оказалось по пять слабых, но отлично обученных магов на каждого нашего.

Старый император, ревнитель традиций и блюститель устоев, получил сообщение об алеманском прорыве, уничтоженной Северной армии, и массовых зачистках мирного населения — алеманцы сразу и недвусмысленно заявили, что на завоеванных территориях им нужна только земля, а населения у них и своего избыток, для него и завоевывают. Император захрипел, царапая горло, и рухнул на ковер в своем кабинете. Его старшему сыну пришлось принимать регентство при парализованном отце. Наверное, только в охватившем империю ужасе и безнадежности принц-регент и смог провернуть тогдашний свой фокус: призвать в армию всех обученных магов… без различия пола. Брожение началось, когда насмерть перепуганные леди оказались в войсках — господа офицеры иронизировали насчет «леди-маг почти при смерти — она сломала ноготь!», но веселились они не долго. Ровно до того дня как сестрички леди Вальтерс, отстав от своего полка (да-да, леди искали травницу, у леди шелушилась кожа на руках!), столкнулись с наступающей алеманской кавалерией… и доказали, что настоящие алтарные маги — а также магички! — и впрямь кой чего стоят. Леди-менталистка в один миг свернула полковым магам алеманцев мозги набекрень, а леди-огневичка во главе табуна огненных коней прошла сквозь кавалеристов как пламя проходит сквозь сухой подлесок. Оставляя за собой лишь пепел и золу.

Девчонкам, конечно, повезло — с легкостью давившие наше сопротивление алеманцы расслабились. Но их маленькая победа, раздутая имперской пропагандой, вернула империи надежду… и самообладание.

— То есть, алеманцев наши женщины не побоялись, а своих мужчин должны? — едкий голос Гюрзы разогнал мои размышления.

И правда, что это я все о прошлом, когда тут такое интересное настоящее!

— Я совсем не страшный, я хороший! — прогудел Ка Хонг и даже голову наклонил, чтоб жена потрепала его по жестким, как конская грива, волосам.

Марита неодобрительно поджала губы.

— Да-да, как там было сказано: «Если женщины способны решать судьбу Империи, то и о собственных судьбах как-нибудь позаботятся…» — небрежным движением плеч мальчишка-дорожник изобразил как сильно он в этом сомневается.

Ему что, маменька денег не дает? Или девчонка на экзамене по баллам обошла?

— Мы все, конечно, понимаем, что император хотел сделать приятное милым дамам… — он улыбнулся уже снисходительно. — Но сейчас, по прошествии десяти лет, очевидно, что постулат «женщины спасли Империю», все же несколько… преувеличивает их роль в победе над Алеманией. Я безусловно отдаю должное целительницам… — братишка Мариэллы поклонился Гюрзе.

Да-да, мы все поняли, что ты — дипломат!

— …и другим дамам, самоотверженно работавшим во вспомогательных службах…

Де Орво скабрезно осклабился, давая понять, что он думает о работе во вспомогательных службах.

— Но вот вы сами, госпожа целительница, вы же не воевали?

— Мне в последний год войны шестнадцать исполнилось. Я подавала заявление, меня не взяли. — процедила Гюрза.

— Прекрасный порыв, сударыня! Хоть и бесплодный… — мальчишка покивал с видом умудренного старца. — Но лишь подтверждает мою мысль. Каждый из нас знаком с воевавшими мужчина, наверняка и не с одним! Но кто из вас, судари и сударыни, лично знаком хоть с одной женщиной, в самом деле участвовавшей в боевых действиях? — и он обвел стол торжествующим взглядом.

Старый де Орво одобрительно крякнул:

— Надо же — простолюдин, а соображает!

Сидел далеко, а то б и по голове потрепал, как притащившего тапочки пса. У мальчишки-дорожника после этой реплики даже лицо вытянулось.

— Вы знакомы. — негромко обронила я, как всегда, следуя своему главному жизненному правилу — противника надо добивать.

— Я? — он поглядел на меня растеряно. — Я ни с кем не…

— Вы знакомы со мной. — я улыбнулась — не искреннее, а так, как в бытность свою истинной леди улыбалась случайным и ненужным светским знакомым.

Молчание над столом теперь не висело, оно словно плавало, отталкиваясь от одного, переползая к другому, и наполняясь недоумением.

— И в каком же сражении вы участвовали, сударыня? — наконец разразился словами юнец, явно полагавший свой тон едким и саркастичным.

— Прибиралась там потом, что ли? — гулко и как-то фальшиво хохотнул де Орво.

— Окончила Северную Академию магии. В год начала войны. — не отрывая глаз от чашки, вдруг пробормотал Заремба.

— И что? — Баррака поглядел на него недоуменно…

А глаза Улафа и Сигурда начали расширяться, наполняясь ужасом… неверием… снова ужасом… благоговением…

— Какой же я идиот! Как же я сразу не понял… — явно насилуя враз пересохшее горло, выдохнул Улаф.

— Вы… — выдавил лейтенант. И задушенным шепотом. — Вы… Танцевавшая-на-Последнем-Балу!

Мы уходили прямо из зала Академии. Уходили, сжимая в руках новенькие, пахнущие типографской краской магистерские дипломы. Уходили как есть: парни в смокингах, девушки в бальных платьях. Ярвуд обнял меня за талию, и мы вместе шагнули в распахнутый ректором портал — прямиком в пустые окопы с ошметками тел в имперской форме. Загрохотал воздух — алеманцы ударили камнепадом, Ярвуд ухмыльнулся и проорал: «Станцуем с алеманцами, Летишенька?», а я намотала на руку шлейф. И мы станцевали, о как мы тогда станцевали под музыку чужих атакующих заклятий — Ярвуд Молот и Слабачка Летиша!

Потом много чего скажут о нас: что отправлять едва обученных магов навстречу наступающим алеманцам было преступлением, что тем же иллюзорам там было нечего делать, что все можно было решить иначе, что… Тогда мы просто знали, кроме нас — никого, пока мы держимся, через тоннели вывозят младшие курсы Академии, бегут горожане и взрывают оружейные заводы, чтоб не достались врагу. И мы танцевали, танцевали, танцевали… В ураганах. В камнепадах. В потоках воды и водоворотах пламени. В возникающем и тут же рассыпающемся на части мельтешении иллюзий.

Три дня. Мы дали три дня тем, у кого не было и часа.

Неудержимо накатывающее наступление алеманцев со всеми их солдатами, орудиями и магами споткнулось о пять сотен выпускников и две десятка преподавателей Северной Академии.

— У меня орден Последнего Бала. Первой степени. — кивнула я.

Последний Бал третьей степени дают «за исполнения долга несмотря на угрозу жизни», второй — «за долг, исполненный в безнадежных обстоятельствах», а кавалеров первой степени не бывает. Кроме нас, конечно. Четырехсот семидесяти мертвых и пятидесяти оставшихся в живых.

Я знала, что сейчас будет, но северяне даже меня сумели удивить.

Они не вышли из-за стола, а просто перемахнули его — в слаженном, почти невесомом прыжке, под испуганный вопль Агаты и почти неслышный звон чашек. Отпрянул Тристан, Марита вскочила и шарахнулась в сторону, а Сигурд и Улаф опустились с двух сторон от меня на колени.

— Моя сестра, леди, моя старшая сестра! — бормотал Сигурд и на глазах его блестели слезы. — Она рожала в тот самый день! Муж успел закинуть ее с новорожденным в Межмировой экспресс. Они спаслись, леди, потому что вы… это вы спасли их! — и он прижался лбом к моей руке.

Да. Что б ни случалось со мной потом, это то, что я повторяла и буду повторять себе всегда — в те дни мы спасли очень много людей. Мы дали… и взяли цену за каждую жизнь. И за каждую смерть тоже.

— Муж вашей сестры… погиб? — спросила я.

Сигурд кивнул, не поднимая головы.

— Вот он свою семью и спас. Своей жизнью. Он, и Улаф, и… наследники де Орво… — с некоторым трудом выдавила я. Неприязнь к старику не должна затмевать уважение к погибшим.

— Вы. — Улаф протестующе мотнул головой. — Меня на севере в тот день не было, я на востоке служил, домой попал только во время Большого Прорыва. В городок поехал, где родители и сестры жили. Не нашел.

— Родню… не нашли? — выдавил Тристан. — Соболезную, лорд командор…

Я только и смогла, что торопливо сжать руку Улафа. Они здесь просто не понимают…

— Города не нашел. — сухо обронил северянин и направился обратно к своему месту.

— Вы… я слышал, вы в столице во время войны были, а вовсе не на севере! — голос у мальчишки-дорожника дрожал от обиды, он судорожно кусал губы и смотрел на меня волком.

Даже Баррака нервно дернулся и уставился на мальчишку возмущенно. Мои глаза вдруг встретились с глазами Зарембы — полицейский едва заметно улыбался.

— Мне нельзя было оставаться, слишком много алеманцев знали меня в лицо. Все-таки я очень слабый иллюзор. — я развела руками. — Тогда готовили Большой Прорыв, к нам прилетел лорд-эмиссар Генштаба, он и вывез меня на своем драконе.

Дракон был маленький, но скоростной и маневренный, самое то, чтобы проскочить через линию фронта. Одному человеку. Второй, даже тощая девчонка, какой я была тогда, оказалась слишком тяжелой ношей для юркого зверя с темной, почти не различимой на фоне ночного неба, чешуей. Всю дорогу сквозь ветер и ночь, прижимаясь спиной к груди вцепившегося в поводья лорда-штабиста, я была уверена, что мы упадем. Но мы дотянули, правда, когда сели, оказалось, что тело одеревенело, руки и у меня, и у него свело судорогой и расцепиться мы не можем. Так нас и стаскивали с тяжело поводящего боками дракона, точно приклеившихся друг к другу. Вокруг хохотали и кричали лорду-эмиссару, что теперь он обязан на мне жениться. Он тогда обернулся — с трудом, слышно было как позвонки в шее хрустнули — и серые, как северные озера, и такие же непроницаемые глаза вдруг обожгли меня таким взглядом, что от вспыхнувшего внизу живота тепла, кажется, даже намерзшая за полёт корка на одежде начала таять. А потом кровь потекла у него из сапога, кто-то заорал и нас поволокли в лазарет.

— И сколько вы пробыли на севере? — с подчеркнутым уважением спросила Анита.

— Девять месяцев. — я не глядя бросила себе что-то на тарелку.

Я носила войну в себе, как ребенка. И ждала нашего наступления, как другие женщины ждут появления на свет первенца. А меня уволокли оттуда перед самыми «родами»! Ох как же я злилась! И стыдилась перед теми, кто остался умирать без меня. Потом в узких столичных переулках одного моего начальника разорвали в клочья, потому что он не умел убивать сразу и быстро, без раздумий, зато второй выжил, потому что я умела. Я поняла, что в столице своя война и больше мне стыдно не было.

— За это надо выпить! — сощурив глаза до щелочек, торжественно провозгласил Ка Хонг.

— За завтраком? — опешила Марита.

— Так ведь имперскую героиню не каждый день за завтраком встречаешь! — помотал косицей степняк.

— Конечно, конечно! Костас! — Тристан замахал стоящему у буфета дворецкому так, будто боялся, что тот его не увидит. — Несите наше вино!!

Между мной и Тристаном возникла «придымленная» пылью бутылка с нарисованной от руки яркой розой на этикетке и надписью «Марита». Надо же, как трогательно…

Рука Костаса в перчатке выставила передо мной бокал.

— Я… Честное слово, я не знал. — голос Тристана упал до едва слышного шепота. — Даже не думал, что ты… Я… Я не узнавал! — как в омут головой, покаянно выдохнул брат. — Я был так на тебя зол, когда ты сбежала! — и тут же торопливо отвернулся, и выхватил у Костаса обернутую салфеткой бутылку. — Я сам тебе налью! Понюхай, какой аромат. — Тристан провел вскрытой бутылкой у самого моего носа, и я с жадностью втянула воздух. С этими столичными пивом, виски и грогами я и впрямь начала забывать, как пахнет настоящее южное вино.

— Я восстановил старые отцовские виноградники — пока только для себя, а не на продажу, но мы уже третий год пьем только свое вино.

— И что, это покрывает убытки от фабрики? — качая вином в бокале, мило спросила я.

И полюбовалась как радостное оживление сбегает с лица брата. Да-да, нехорошая я, ведь он так трепетно признал вину, а я не прониклась и не растаяла. Как бы тебе объяснить, братик, что своим признанием ты вину только усугубил. Ты злился, что я уехала учиться с пользой для себя, вместо того, чтоб выйти замуж с пользой для тебя. А, никак не буду объяснять!

— Какое волшебное вино вы пьете… и даже без нашей Эрики, а ведь она больше всех имеет тут право все-все попробовать! Как будущая хозяйка! — пропела госпожа Тутс.

По гостям прошло легкое шевеление: надо же, новость за новостью!

— Барышня Эрика что-то не спешит порадовать нас своим присутствием. — сквозь зубы процедила побелевшая Марита.

— Так я ее потороплю! Должна же она познакомиться с нашей военной родственницей! — и подхватив юбки, госпожа Тутс ринулась вон.

— Какое счастье, что вы хотя бы в пожарной части не служили, дорогая Летиция! А то быть бы вам их пожарной родственницей! — сдавленно прошипела мне над ухом Марита, а я чуть не фыркнула хохотом прямо в вино. Пришлось поставить бокал и укрыться за салфеткой.

— Вы что… смеетесь? — теперь голос у Мариты был как у завязанной узлом змеи — шипит, но с трудом.

— Вы пошутили, дорогая невестка, я посмеялась. Или вы шутили, чтоб я заплакала?

За дверью столовой кто-то явно пререкался.

— Ступай немедленно, неблагодарная девчонка, и только посмей испортить все дело! — пронзительно завопила госпожа Тутс, дверь распахнулась и на пороге явилась сама госпожа. За талию она обнимала дочь… в моем платье. Которое я оставила ночью в шкафу вместо юбки и блузы.

— А вот и мы! — с торжеством заявила госпожа. — Представляете, какая глупая, не хотела одевать ваш чудный, чудный подарок, лорд Тристан! Девочка в нем выглядит так свежо!

Эрика невольно сморщила нос. Ну да, я же в этом платье в багажном отделении спала…

— Она теперь совсем как настоящая южанка, правда? Это так мило, что настоящие южанки одеваются совсем как столичные гувернантки, или там секретарши…

В наступившей тишине мой смешок прозвучал особенно отчетливо:

— Меньше слушайте лорда де Орво, госпожа Тутс — на самом деле южные герцогства еще не настолько обнищали!

Да-да, мне всегда говорили, что у меня страсть дергать тигра за усы. На службе ее постоянно приходится сдерживать, вот и стараюсь удовлетворить при любой возможности — иначе ведь лопнуть можно!

Тристан побагровел и резко отбросил салфетку:

— Довольно! Дорогая Эрика… я не буду возражать, если вы не станете носить этот… подарочек… от нашей семьи… — он с ненавистью посмотрел на меня. — Костас, подавайте чай… — поглядел на уже полупустые чашки на столе. — Кофе… Что-нибудь подавайте, Костас, а мы, с вашего разрешения, вас ненадолго покинем, лорды и леди, господа и дамы! Марита… Летиция… Извольте обе следовать за мной!

— Леди Летиция! — подрагивающий голос юного Сигурда задержал меня на пороге. — Я спросить хотел… а воинское звание у вас есть?

Я мгновение подумала, пожала плечами и сказала правду:

— Войну капитаном закончила.

И ушла, снова оставляя за собой глухую тишину.

Глава 21. Клятва лепрекона

— Не смей над ней издеваться! — прорычал Тристан, захлопывая за нами дверь кабинета.

— Это ты Марите, братец? — на всякий случай уточнила я.

— Марита не… — начал он и осекся, увидев, как вздернула бровь я, и занервничала жена.

Комната без ванны и даже без ночного горшка, стул в столовой…

А тут, в кабинете, у Тристана кресла… И вот то, у окна, мне гораздо интереснее гнева Тристана и потупленных глазок Мариты!

Кресло было повернуто к окну и казалось пустым — над резной спинкой не торчала голова, а визу не были видны ноги. Я подхватила подол платья и на цыпочках скользнула туда.

Тристан замер на миг с открытым ртом — и этого мне хватило!

— Летиция! — гневно выпалил он… но я уже с силой дернула кресло за спинку и отпрыгнула в сторону.

Бархатное кресло встало на задние ножки, как норовистый конь, а потом тяжеловесно завалилось на спинку.

— А-а-а-а! — скрипучий вопль слился с ударом кресла об пол и звоном золота в горшке.

Обхватив бесценный горшок руками и ногами, лепрекон рухнул на спину и снова завопил, чувствительно приложившись позвоночником об резную спинку кресла. Вылетевшие из горшка монеты звонко отстучали ему по лбу, он рефлекторно дернулся за ними… да-да, этому даже в школах учат, первый рефлекс лепрекона — сохранить свое золото. И тут же замер, когда мой каблук наступил ему на горло.

— Дернешься — сам себе шею сломаешь! — ласково сообщила я, любуясь, как он лежит. Отлично лежит, просто таки художественно: одна рука тянется за монетой, вторая держит горшок, глязенки гневно сверкают, рыжие бакенбарды дыбом, но главное… тощая жилистая шея так аккуратно легла на толстый деревянный край спинки, что один раз долбануть каблуком и… — Крак — и нету хитромудрого мастера О‘Тула! «Перемудрил!» — скажут другие лепреконы. И выкатят бочонок виски, чтоб лютым похмельем навсегда вколотить в головы юных лепрекончиков — играй, да не заигрывайся, особенно с магами.

— Ох уж магичка! — скаля мелкие зубёшки, зашипел лепрекон.

— Я слабая магичка и ты решил, что можешь мне врать, тварь? Рассказал мне байку, про Тристана при смерти, надавил на жалость… — я тоже надавила — каблуком, его шипение сменилось хрипом. — Молодец, выполнил приказ хозяина, без этого я бы ни за что сюда не приехала! Сам-то доволен? — горло лепрекона булькнуло под каблуком, я отпустила и придавила снова.

— Летиция, прекрати! — заорал Тристан.

— И не подумаю! — фыркнула я.

Я не обязана его слушаться, если, конечно, он не обращается к силе алтаря… а в его голосе не было и капли силы главы рода. Не обращался? Или обратился, но алтарь не послушался? Может, маг посильнее и понял бы, но увы, не я. Клятые демоны, как же плохо быть слабосилком!

Лепреконы — твари хитрые, недостаточно стать им на горло, надо еще глаз с них не сводить, а то ведь смотаются, дымом истают! Так что смотреть на братца я не могла, но шорох услышала.

— Не советую! Раньше, чем ты меня оттащишь, я успею вогнать каблук ему в горло.

— Не бойтесь, О‘Тул, она вас просто пугает! Она не сможет…

— Ты дурак? — совершенно непочтительно к мужу взвизгнула Марита. — Она воевала! Людей убивала! Что ей какой-то лепрекон!

Физиономия О‘Тула исказилась — сама, без помощи моего каблука. Не знал? Не зна-а-а-ал! Плохо подготовились вы к хозяйскому поручению, мастер О‘Тул!

— Лепреконов… алеманских, конечно… мы вообще в костер бросали. — вскользь обронила я. Кажется, О‘Тул не поверил. А зря. После того как один такой приказал целый квартал сжечь, вместе с жителями — место под строительство расчищал — это стало милой доброй традицией северных партизан.

— Мы… мы не станем тебя покрывать… если ты убьешь… — уже неуверенно пробормотал Тристан.

— Еще пообещай помянуть его лучшим домашним вином. — серьезно предложила я. — Впрочем, если мастер О‘Тул готов рискнуть…

— Чего ты хочешь? — прохрипел лепрекон.

— Того же, что и наш предок де Молино. Три желания в обмен на твою свободу, лепрекон.

— Я еще роду де Молино одно должен!

— Нет противоречия! — отмела возражения я. — Я член рода. Да я половина этого рода!

Вот теперь Тристан снова дернулся, даже смотреть не надо. Я предостерегающе вдавила каблук лепрекону в шею.

— Ладно, ладно, клянусь! Отпусти и я исполню три твоих желания…

— Без ограничений по времени и с правом передачи наследникам! — торопливо добавила я.

Он взвыл, но повторил. Я подцепила кончиком туфельки валяющуюся на полу монету и… поймала ее на лету.

— Залог! — и скакнула назад, насторожено следя за… нет, не за лепреконом. За Тристаном и Маритой.

Кинуться на меня ни он, ни она не рискнули — не шевельнулись даже. Но смотрели, ох как смотрели! Все, кто смотрел на меня так на войне, давно и плохо умерли!

Стоп, Летиция! Война закончилась, он твой брат, он не сделал тебе ничего плохого… ничего особенно плохого… другие люди делали хуже… Просто успокойся! Тихо! Дышим… дышим…

Лепрекон ворочался на полу, будто большая ожившая кукла. С кряхтеньем подобрал руки-ноги, поднялся на колени, прижимая к груди горшок, и посмотрел на меня исподлобья.

— Это незаконно! Нельзя брать лепреконов в заложники и требовать с них желания! Я судиться буду!

— Ради богов! — ласково согласилась я. — Только для этого, мастер, вам надо сперва на территорию империи выехать. Южные герцогства не подписали имперский «Билль о правах не-людских рас». Тут у нас все по старым, добрым обычаям.

Даже после победы, авторитета нынешнего императора хватило протащить через унаследованный от отца Имперский Совет что-то одно — или общеимперские права для женщин, или для не-людей. Он выбрал нас, за что большое ему спасибо. А «Лохматый билль», как назвали потом «Билль о правах не-людей», передал из Имперского совета в Советы Лордов Провинций. Многие не хотели подписывать, говорили о несдержанности оборотней, коварстве вампиров, русалочьем обмане… Но их начали навещать однополчане-оборотни и требовать клятву «явиться на похороны боевого товарища, когда крестьяне забьют до смерти без суда и следствия за разорванную волком корову». Однополчане-вампиры, те просто взбирались по стене и проникновенно глядели разбуженному среди ночи лорду в глаза. Было много криков и драк, и еще больше примирительных попоек. Парочку особенно упорствующих лордов из центральных провинций адмирал Сейлор даже прихватила на морскую прогулку с заходом в русалочьи бухты, но в конце концов подписали все. Кроме южан. У них мало кто из не-людей воевал. А из лордов и того меньше.

Из груди О‘Тула вырвался самый настоящий рык, он отвернулся от меня и принялся с муравьиным упорством поднимать опрокинутое мной кресло, походя отмахнувшись от пытавшегося ему помочь Тристана. Я танцующим шагом подошла к креслу у стола и уселась, чинно, как настоящая леди, сложив руки на коленях. Само благонравие, да-да!

Тристан прошелся по кабинету туда-сюда, то и дело кидая на меня грозные взгляды. Проникнуться, что ли? Или ну его… Я принялась разглядывать ногти. Руки у меня все-таки ужасные, особенно для леди: как обморозила когда-то в северных лесах, так с тех пор и не могу в порядок привести. Хотя куда уж, с моим образом жизни…

— Милый, может, ты сядешь? — отчаянно стараясь не рычать, как О‘Тул, выдавила Марита.

— Гхм… да… — Тристан наконец остановился, рывком выдвинул кресло — ножки проскрежетали по полу — и уселся за заваленный бумагами стол. Поднимая облака пыли, переложил пачку бумаг с места на место, и наконец процедил. — Это то, о чем я хотел с тобой… поговорить, Летиция.

— «Билль о правах»? — вежливо переспросила я.

— Твою роль в роду де Молино! — гаркнул он, снова вскакивая. И опять забегал по кабинету. Остановился передо мной, глядя так пронзительно, что если бы взглядом и впрямь можно было пронзать, меня бы пришпилило не только к креслу, но и к полу.

— Барышня Эрика… над которой ты так гнусно подшутила! — он шумно перевел дух, и старательно-спокойным голосом закончил. — Возможно… Почти наверняка… станет членом нашей семьи!

Помолчали — даже копающийся в своем горшке и ругающийся лепрекон затих в кресле.

— Так ты собираешься забрать приданое? — я с интересом покосилась на Мариту.

— Никто! — голос невестки лязгнул как тюремная решетка. — Никто не выгонит меня из моего дома! Я не собираюсь позориться и жить какой-то… разведенной женой!

— И что, Эрика Тутс согласна на такого мужа… из вторых рук? Странно…

Тристан аж поперхнулся воздухом.

— Что ты можешь понимать, горничная? — зло проскрипел лепрекон.

— Господин Тутс бывает на вечерах в особняке Трентонов. С дочерью. — уточнила я. Повидав госпожу Тутс, никто не удивится, что компанию банкиру составляет дочь. Такую супругу не примет даже самый либеральный столичный дом.

— Трентоны пускают к себе простолюдинов? — хмыкнул Тристан.

— Им же на них не жениться. — мило улыбнулась я, а он помрачнел. — Барон Трентон за единство сословий империи. Балов Трентоны не дают, они устраивают вечера со знаменитостями, и научные чтения.

И организовывает эти вечера госпожа-секретарь Демолина. Супруга барона появляется в самом начале, при «полном параде» — прическа, вечерний туалет, макияж — с видом мученицы в яме с крысами приветствует собравшихся, и удаляется к себе. Светские дамы, особенно старшего поколения, ей сочувствуют, ведь она кладет свою гордость леди на алтарь политических амбиций «заигрывающего с простолюдинами» барона. В пример чересчур современным, а потому строптивым и непочтительным девицам ставят, как образец жены, во всем послушной мужу. Даже когда он не прав. Ну, и дурой считают, не без того — ведь совсем настоящая леди всегда сумеет направить мужа на верный путь.

— Если так хочет стать леди, вполне могла найти себе кого-нибудь помоложе из промышленной аристократии. И без довеска. — я кивнула на Мариту. Невестка побагровела. — Или в этом все и дело? — продолжала задумчиво рассуждать я. — Ходили слухи, что господа банкиры хотели бы иметь собственные, полностью подконтрольные им алтари. Вроде бы даже ради этого втягивают молодых дворян в кредиты… — я побарабанила пальцами по ручке кресла, поизучала Тристана рассеянным взглядом и вскользь поинтересовалась. — Много ему должен?

— Я ничего не должен мистеру Тутсу!

— Банку, значит…

— Если так низко меня ценишь, зачем ловила? — гневно проскрипел О‘Тул. — Я держу свое слово: на имуществе де Молино нет долгов!

Наш предок, восьмой лорд, отловив лепрекона, загадал, чтоб тот заботился об имуществе де Молино, как о своем горшке с золотом, аж пока не иссякнет род. И тут же вторым желанием — покинуть мир, когда покинет его последний де Молино. Его внук, десятый де Молино, оказался достаточно умен, чтоб назначить О‘Тула бессменным управляющим с отчислениями на его горшок от всех доходов, так что нынче старый лепрекон привязан к нам жизнью, золотом и магически заверенным договором на управление имуществом.

— Долгов нет, но и доходов тоже. Вторую фабрику так и не построили… Но раз дело не в плохом управлении… — я еще посверлила лепрекона взглядом, он надулся. — Значит, в алтаре. Тутс знает, что свою долю обязательств ты выполнить не сможешь?

Я понятия не имела, какие обязательства взял на себя Тристан в брачной сделке с банкиром, но судя по тому, как братец вздрогнул — действительно, не может. А вот теперь мне стало вдвойне любопытно: алтарь, конечно, выдохся за время моего отсутствия, но одну фабрику поддерживать мог. Способ перекачивать энергию алтарей на дальние расстояния пока так и не изобрели… банкир хочет открыть производство на юге, как дедушка Тормунд? Но вряд ли его устроит одна фабрика… Что же Тристан такое ему наобещал, если Тутс согласился на сомнительное положение второй жены для своей дочери?

— Так дальше продолжаться не может! — выпалил Тритсан и для убедительности стукнул кулаком по столу.

Ой, боюсь-боюсь!

— Тебе пора, наконец, понять, что ты не можешь шляться неизвестно где… в горничных! У тебя есть долг перед моим родом!

«Какая интересная формулировка! — я даже восхитилась. — У меня — перед твоим!»

— Однажды ты уже отказалась выполнять мое решение! Решение главы! И посмотри, к чему это тебя привело! — Тристан навис над столом монументом горького, но справедливого укора. — Довольно на этом, сестра! Довольно глупого женского своеволия! Скольких страданий и бед ты могла избежать, если бы просто слушалась того, кому богами назначено видеть последствия, недоступные твоему уму! — Тристан приосанился. — Но теперь, когда жизнь так страшно и горького наказала тебя за легкомыслие и эгоизм, ты поняла, что твое место здесь, с семьей, которая о тебе позаботится!

Тонкий, похожий на далекий звон струны, отзвук раскатился по дому, заставил дрогнуть воздух, качнул подвески в люстре и закружил сорванные лепестки магнолий в пестром пахучем вихре.

Стихло. Кабинет накрыло молчание. Я сидела, прикрыв глаза и с наслаждением втягивая пахнущий морем и цветам, вкусный, как лучшее вино воздух. Сладкий-то какой! В столице такого нет!

— Летиция? — настороженно спросил Тристан, шаря взглядом по моему умиротворенно-расслабленному лицу.

— Хочешь, чтобы я как мама — привела к нашему алтарю сына Эрики? — равнодушно спросила я. — Для этого ты меня вызвал? Когда он родится, он ведь не будет Тормунд, только де Молино…

— Я рад, что ты меня поняла! — облегченно выдохнул Тристан. И похвалил. — Ты всегда была умницей.

«Братик, ты такая прелесть!»

— Нам удастся добиться даже большего, чем Ингеборге, если ты проведешь Эрику к алтарю еще во время беременности…

— Зачем?

— Чтоб алтарь быстрее привык к будущим членам рода!

— Ты не понял. — я хорошо понимала, что с замороченными чувством собственной значимости мальчиками из знатных родов надо говорить терпеливо и размеренно — на младших Трентонах натренировалась. — Я знаю, зачем беременных водят к алтарю. Зачем это Тутсам и тебе, могу догадаться. Мне все это зачем?

— Чтобы род де Молино продолжился и после стольких лет упадка…

«И кто ж виноват в этом упадке?»

— …занял подобающее место!

— Так мне для этого не нужны ни ты, ни Эрика, ни ваш ребенок! — пожала плечами я. — Наследника де Молино и Тормундов я и сама могу родить.

На этот раз тишина рухнула на кабинет каменной плитой и кажется, придавила там все живое. Не было слышно ни звука, даже дыхание, казалось, исчезло.

— Он действительно не думал об этом? — я повернулась к лепрекону как к единственному здесь разумному созданию. — Да быть такого не может! Замуж за де Орво он меня сразу сообразил спихнуть — если бы меня забрал их алтарь, нашему волей-неволей, чтоб не погибнуть окончательно, пришлось принимать что дают!

Только вот ребенок Мариты не выжил и продолжить род стало некому.

О‘Тул только нахохлился в своем кресле как большая, встрепанная, ну еще и рыжая ворона в зеленом бархате.

— Тебя выдавали замуж для твоего же блага! — первой опомнилась Марита. — И ты сама так до сих пор замуж не вышла!

— Эту проблему еще вполне можно решить. — вежливо напомнила я.

— Ни один аристократ не женится на тебе, Летти! — с мягким снисхождением умного к дурочке обронил брат. — Каким бы ни было твое происхождение, но твой образ жизни…

— Аристократу двоих придется рожать: старшего одному роду, младшего — другому. — покачала головой я. — Тут подойдет простолюдин из состоятельных, вроде твоих Тутсов.

— Ты… выйдешь замуж за простолюдина?

— Когда его примет алтарь, он тоже станет де Молино. — напомнила я. — Хотя я предпочла бы промышленника, а не банкира. Их в столице сейчас только свистни — толпа сбежится, и все мечтают не покупать энергию, а иметь собственный алтарь.

— Ты не поедешь в столицу! — заорал Тристан. — Ты вообще из этого дома не выйдешь!

— Послезавтра подам заявление — как раз твои законные три дня пройдут. Думаю, Улаф или госпожа Влакис не откажутся его отправить.

— Еще и штраф заплатим. — втягивая шею в плечи, как старая черепаха голову под панцирь, проворчал лепрекон.

Тристан беззвучно побарабанил пальцами по столу:

— Ладно! Хорошо! Я так понимаю, ты ищешь выгоды… — уголок его рта брезгливо дернулся.

«Прелесть, прелесть…» — уныло повторила я. Устала я как-то от этого представления. Оно, если честно, с самого начала не радовало, а теперь даже не веселит.

— Если долг перед родом для тебя пустой звук, что ж… Я готов платить! — в последних словах было столько мученичества, что так и виделся Тристан, всходящий на костер. Из купюр. Мелких купюр.

— Уговори алтарь принять ребенка Эрики как полного наследника и получишь… получишь часть имущества рода! О‘Тул как поверенный составит документ… — и тут же осекся, вспомнив, что О‘Тул должен мне три желания, а значит, доверять ему больше нельзя. — И убирайся, куда хочешь, и живи как хочешь! — сорвался он.

— Часть имущества рода и без того принадлежит мне. — устало сказала я. — «Положение о материальной ответственности главы рода перед родовичами». Так что единственное, за что ты сможешь торговаться в имперском суде, это за размер пени за задержку выплат — за все пятнадцать лет моего отсутствия, или за пять с момента принятия закона.

— За пятнадцать… лет…? — прохрипел Тристан.

— А я говорил! И про закон говорил, и про штрафы с процентами! Я предупреждал! А вы: ничего не будет, ничего не будет… — проскрипел О‘Тул.

— Ничего бы и не было! — завопила Марита. — Если бы вы не притащили ее сюда! Убирайся! — она повернулась ко мне — лицо ее пылало жаром, зубы скалились как у загнанной в угол крысы. — Убирайся и посмотрим, как тебе помогут имперские законы!

— Марита, замолчи!

— И впрямь, пойду, пожалуй. — согласилась я и пошла. За дверь.

Над захлопнувшейся створкой радугой вспыхнул актвированный амулет против иллюзий. Я передернула плечами — Тристан всерьез подозревает, что я попытаюсь прокрасться обратно, накрывшись иллюзией полового коврика? Да и зачем, если из угла соседней с кабинетом гостиной все и так можно прекрасно подслушать?

Из этой самой гостиной многозначительно откашлялись.

Глава 22. Перспективы брачные и внебрачные

— А если вас попросту убьют? — Анита Влакис, устроившаяся в кресле в том самом, стратегически важном углу, опустила газету и поглядела на меня поверх забавно выделяющегося на ее смуглом лице круглого пенсне.

— Что, Тристан эту стену так и не заделал? — спросила я, прислушиваясь к доносящемся сквозь перегородку гневным голосам — супруги упрекали друг друга: мной, деньгами, глупостью, снова мной, снова деньгами… О‘Тулу походя тоже доставалось. — Хоть бы шкаф придвинул… — я опустилась в соседнее кресло.

— Насколько я понимаю, леди Марита бережно сохраняет это место — оно позволяет ей быть в курсе всех дел мужа. — улыбнулась госпожа Влакис. — Во всяком случае, так барышня Агата рассказывала Мариэлле.

Агата — болтливая дура. Да и Марита не умнее, если позволяет дочери болтать о маленьких семейных секретах направо и налево. И вообще позволяет эти секреты знать!

— Наверное, мне не следовало подслушивать. — госпожа Влакис несколько неумело, зато очень старательно изобразила смущение. — Но я за вас волновалась.

— Тристан меня точно не убьет. — буркнула я. Такая продолжительная забота начинает настораживать. — Иначе сам доживет разве что до зачатия наследника рода. — за стеной орали друг на друга все громче, эмоционально, но совершенно бессмысленно. — Алтарь не позволит такому главе жить дольше.

Анита покачала головой с явным сомнением.

— Было бы гораздо надежнее, если бы у вас уже был ребенок. А теперь это превращается в гонку — кто быстрее. Во всяком случае мужа надо подобрать уже сейчас, и лучшего всего — из степняков! Столичные слишком цивилизованные, чтоб выдержать то, что тут начнется, когда вы предъявите жениха. Ну, а северяне — идеалисты, решить вопрос быстро и практично — это не про них, им любовь подавай. Хотите, я напишу своим деловым партерам в степях, они наверняка посоветуют кого-нибудь приличного? Сутки — и он будет здесь.

— Тоннель не работает. — напомнила я.

Лицо Аниты скривила досадливая гримаса:

— Верно. Вот же демоны Междумирья!

— Да-да, они самые. — покивала я.

— Привыкли мы — пара часов и ты в столице. — покачала головой она. — Демоны-демоны-демоны, да у меня ж заказ на трех кобыл! Я их алеманским жеребцом покрыть собиралась — если есть у алеманцев хоть что-то приличное, так это их жеребцы, да и подешевели они после войны… Это сколько ж мне теперь ждать?

— Спросите Мариэллиного братца, он дорожник.

— Дорожник, мордой как творожник! — зло фыркнула она. — В жизни не встречала такого наглого, самовлюбленного мальчишку! Я бы, может, и к Мариэлле лучше относилась, если б не этот ее братец! Хотя с ней он тоже так себя ведет, что даже мне его прибить хочется! Ох, как я хохотала, когда его после учебы к нам отправили — и даже не в Мадронг, а сюда, в Приморск. Он-то на столицу рассчитывал, а туда трех девчонок взяли, судя по тому, как он их грязью поливает, они лучшие на курсе.

Надо же, я угадала про экзамены!

— Дорожники все нагловатые. — кивнула я. — Деньги, своя гильдия, почти не подчиняющаяся никому из государей… Их ведь даже судят внутренним, а не имперским, судом.

— Не знаю, правильно ли это. Братец Хуанито от безнаказанности такого натворить может! В общем, у него спрашивать — только на грубость нарываться. Придется просто ждать. Не своим же ходом кобыл гнать — это страшно подумать, когда они к нам из степей дойдут! Через месяц? Через два? Я даже и посчитать не могу… Избаловали нас тоннели, избаловали… Это что ж получается — мужа придется искать здесь? На юге? — она поглядела на меня растерянно. — Так здесь же для вас ничего не найдешь! Они же все — как ваш брат. Настоящие южные мужчины. — она скривилась. — Самый приличный из холостяков — наследник де Орво! С ним бы вы поладили, он хоть на нормального имперца похож. Если б не он, старый де Орво вдов старших сыновей вовсе затравил. И с состоянием лорд Криштоф недурно управляется… Не так хорошо как я, например… — она мимолетно улыбнулась. — Но старик, тот и вовсе только тратить способен. — она скривилась. — Но вы ж за де Орво не пойдете.

— Выйти замуж за бывшего жениха — это бы выглядело странно. — кивнула я.

Не для того я от него бегала.

— Не все ли вам равно, как там и что выглядит? — фыркнула она.

А вот не всё! Сам бывший жених на узкой полоске пляжа, в насквозь мокрых штанах, и с каплями морской воды на плечах и плоском животе, выглядел… привлекательно. И ничего страшного, если я это признаю, пусть даже он — из ненормальных де Орво.

— Честно сказать, я вообще не стремлюсь замуж. — пробормотала я.

Анита посмотрела на меня насмешливо:

— Вы не поверите, леди Летиция, но и после свадьбы есть жизнь! Это я вам как глава конного завода и вторая жена своего мужа говорю. — она ехидно усмехнулась. — Но не с де Орво. — вдруг загрустила она. — Как бы ни был хорош Криштоф, старый лорд при алтаре еще не скоро помрет, а с ним никакой жизни у вас не будет. Да и рожать ребенка, который будет еще и его внуком… над двумя детьми он и так издевается в свое удовольствие, демон старый! Нет, так с ребенком поступать нельзя!

— Как вы могли так поступить!

Я чуть не брякнула «А что я — я ж ничего такого не рожала!» — столько яростного негодования было в дрожащем женском голосе. И только потом сообразила, что вовсе не о воображаемом ребенке речь.

В гостиную вихрем ворвалась барышня Тутс. Сейчас на Эрике было не мое заношенное платье, а очередной франконский туалет, на сей раз в «деревенском» стиле — с летящей юбкой заметно выше щиколоток и лифом в дырочках мережки. Отнятое у госпожи Лукреции платье тут же показалось мне неуклюжим, слишком плотным и жарким.

— Прошу прощение за происшествие с платьем. Это целиком моя вина, но я вовсе не хотела вас обидеть, барышня Эрика. Всего лишь случайность и недоразумение.

— Ах, оставьте! — она упала в кресло, швырнув на соседнее изящную соломенную шляпку с лентой в тон платью. — Я же не идиотка! Конечно, я сразу поняла, что это никакой не подарок. Зато теперь я могу говорить отцу, что Марита меня ненавидит, а Тристан не останавливает ее. Надеюсь, этого хватит, чтоб прекратить глупость с браком! — в последней фразе было много неуверенности. Демонски много. — Но вот вы! Как вы могли меня так подвести? Да что меня — всех девушек, которые хотят жить своим умом, а не делать, что скажут родители или муж! Как, ну вот как вы могли… стать горничной?

Я только хлопнула глазами — как разбуженная сова.

— Не понимаете? — она стиснула кулачки — идеальные ногти вонзились в ладони. — Вас хотели выдать замуж насильно, вы сбежали, жили сама, учились, воевали даже, звание имеете, орден… И что? Вернулись домой горничной? Знаете, что мне теперь говорят? «Вот, любуйся на свою самостоятельность, и на учебу заодно — всю жизнь будешь за другими ночные горшки выносить! Ни мужа, ни детей, ни денег!» — явно передразнила она.

— Водопровод. И канализация. Ночными горшками уже никто не пользуется. — обиженно буркнула я.

— Милая Эрика… вы позволите вас так называть? — вмешалась Анита и в ответ на кивок барышни осторожно продолжила. — Вы же должны понимать, что женщины, даже если они живут совершенно самостоятельно, вовсе не обязательно достигнут каких-то… немыслимых высот. Это сложно вот так взять и достичь чего-то… с нуля, без поддержки… Большинство просто зарабатывает на жизнь… с друзьями встречаются… в театр ходят…

— Это потом! — неукротимо тряхнула пышными волосами Эрика. — Когда все женщины уже смогут… А сейчас, те, кто решились первыми, просто обязаны быть выдающимися! Чтоб остальных не запугивали, вот как мой отец… «Посмотри, во что она превратила свою жизнь!» — снова передразнила она. — И что я могу ответить? — ее осуждение было таким острым, что хоть дрова руби. — Вот как вы умудрились? Вы же магичка, с образованием, да еще говорите, что капитан, пусть в отставке… Но это же офицерская пенсия, верно?

— Она совсем небольшая. — промямлила я.

— Плюс боевые, и наградные за орден — не знаю, сколько дают за «Последний бал», но ведь точно не меньше, чем за «Защитник Империи»?

«Защитник Империи» у меня тоже есть, но рассказывать об этом так хорошо считающей барышне я не собиралась!

— Так зачем было идти в горничные, и портить жизнь всем остальным? — Эрика воинственно уставилась на меня.

— Если бы я вернулась при богатстве… или там должности, вам бы сказали: «Зато у нее не мужа, ни детей!». — вкрадчиво начала я. — С мужем и детьми: «И вот стоило ссориться с семьей и уезжать, чтобы в конце концов все равно выйти замуж?» Но даже если бы я обзавелась разом и состоянием, и красавцем мужем с выводком детей… да хоть личной дружбой с Его Величеством, знаете, что бы сказали вам? «На такое только особенные женщины способны, а ты самая обыкновенная! Будешь в лучшем случае секретаршей, а то и вовсе… горничной!» Имперские законы, барышня Эрика… — я подалась вперед, принимая ее негодующий взгляд как удар кулаком на жесткий блок, — Дают вам право послать и родителей, и Тристана в Междумирье без экспресса. В любую минуту, как только у вас на это хватит храбрости. Но те же имперские законы позволяют им не поддерживать вас ни в каких ваших начинаниях — учеба или что еще. Имеют полное право. Что бы вы ни затеяли — добиваться этого вам придется самой, не кивая на то, кто чего добился или не добился до вас!

Мы помолчали. Наконец, она пробормотала:

— Я хотела работать с отцом. В банке… Даже пыталась… Но меня только высмеяли, говорят, глупости, женщины в банках не работают… Я им: «А как же Имперский Золотой, там принцесса Голден — председатель правления?», а они… вот точно, как вы сейчас сказали… Ты, говорят, не принцесса! Тебе замуж… Хотя откуда отцу знать, что я с финансами могу работать не хуже… принцессы? А с другой стороны — почему все сразу решили, что не могу? Потому что — барышня?

Опять помолчали.

— Я вот не очень могу… — ответила я. — Все боевые и наградные вложила в предприятие…

— Прогорели, да? — расстроенно откликнулась Анита Влакис. — Бывает… Сама два раза прогорала… ну, почти… прежде чем завод на ноги поставила… на конские… — хихикнула она.

— Не будем о грустном! Анита, пока мужчины заняты своими сигарами, приглашаю вас поплавать. Я проход на мамин пляж открою. — улыбнулась я.

— Знаменитый дамский пляж де Молино? Я о нем только слышала, еще когда совсем молодая была! Там же можно купаться даже… — она стеснительно понизила голос. — Даже нагишом!

— Обязательно. Совсем другие ощущения, не то что в купальном костюме. — кивнула я.

— А можно мне с вами? — нахохлившаяся как воробей Эрика косилась на нас несчастными глазами из-под начёсанных на лоб волос. — Я никогда не слышала про пляж леди, но я так не хочу попадаться вашему брату… и леди Марите… и папе… Я вам всякого наговорила… Но я не хотела вас обидеть, правда! Конечно, я должна была подумать… после всего, что с вами было на войне, чего вам стоило не покончить с собой, и не спиться…

— Надо же, сколько у меня было возможностей — и все я упустила! — промурлыкала я.

— Вот я опять дура, да? — ее мордашка стала совсем несчастной. — Наверное, поэтому отец мне и не доверяет. — совсем понурившись, она поднялась и потянула шляпку за ленты таким трагическим жестом, что просто сердце разрывалось. У Аниты.

— Леди Летиция, она молодая еще, глупая…

— Ладно, идемте с нами. — махнула рукой я.

Куда только страдания делись: Эрика немедленно просияла сверкающей улыбкой. А у дверей в гостиную нас уже поджидала еще одна решительная и знающая, чего хочет, девушка — горничная Тита с сумкой полотенец, ковриков, подушечек. Под мышкой у нее был зажат зонт от солнца, а в глубине сумки что-то завлекательно побрякивало, навевая мысль о холодном лимонаде.

— Я же говорила, что расторопная и сообразительная! — едва слышно шепнула она, с самым почтительным видом семеня за нами к выходу.

«А еще тебе тоже хочется на знаменитый тайный пляж». — мысленно хмыкнула я и кивнула:

— Госпожу Гюрзу еще позови…

— А леди Мариту? — ехидно поинтересовалась горничная.

— А вот ее не надо. — сказала я. Она пятнадцать лет на наш пляж ходила!

Горничная почему-то нервно сглотнула и кинулась бегом — сумка ее звучно побрякивала. И чего испугалась — я ведь была мила, даже улыбнулась…

— Эй, что у вас там в кабинете грохотало? — восседающий у окна в большой гостиной старый де Орво поднял глаза от книги. Его невестки, сидящие рядом на диванчике прямо и неподвижно, как наказанные дети, скосили на нас глаза — и тут же уставились перед собой. — Надеюсь, это Тристан, наконец, вспомнил, что он — настоящий южный мужчина, а не имперский хлюпик, и проучил своих наглых баб?

— Да-да, — покивала я. — Вот, хочу свои синяки барышне Эрике показать. Подготовить, так сказать, к семейной жизни с настоящим южным мужчиной. Так Тристану и передайте, когда он из кабинета вылезет.

Мы почти бегом миновали гостиную и ринулись к выходу.

Возникший из сумрака Костас молча распахнул перед нами дверь. Яркое южное солнце плеснуло огнем, в полумрак дома ворвался неистовый свет и жаркое дыхание пахнущего морем воздуха. Мы шагнули на затененный мраморный портик, я остановилась, прикрывая глаза ладонью…

— А вот и наследник де Орво. — тихонько хмыкнула Анита и полушепотом добавила. — Вы, наверное, не слишком хотите с ним встречаться.

Я обернулась и холодно поглядела на нее через плечо:

— Он меня ни в малой степени не волнует! — и шагнула на ступеньки крыльца, прямо под ослепительные лучи солнца. Меня мгновенно нагнала Эрика:

— Сын того ужасного старика? А он весьма привлекательный мужчина. — хихикнула она, кокетливо сдвигая на бок шляпку.

— Кто б спорил. — вздохнула поравнявшаяся со мной с другой стороны Анита Влакис.

И мы плечом к плечу зашагали вниз по ступенькам. Эрика — такая юная и хорошенькая, в модном наряде, Анита — такая зрелая и знойная. Ну и я… такая, какая есть. Смею надеяться, я выгляжу все же лучше Аниты, я стройнее и моложе, но… Наверняка хуже Эрики, она ведь тоже — и стройнее, и моложе… Но почему мне кажется, что он смотрит только на меня?

Криштоф де Орво остановился на подъездной дорожке перед парадным крыльцом, не сводя глаз… с меня? Или нет? Тогда, на пляже, практически без одежды он был хорош, но и обычный костюм южного лорда, объезжающего свои владения, тоже шел ему чрезвычайно — белоснежная полотняная рубашка под черным кожаным жилетом обтягивала сильные плечи, а лосины для верховой езды облегали длинные ноги и… Мыкающийся у него за плечом тот самый мастер с Тристановой фабрики — как его, Рикардо? — что-то пытался ему говорить, и лорд Криштоф даже кивал в ответ, но глядел при этом на нас. Сдвинул шляпу на затылок, и улыбнулся… будто только мне… Хотя Эрика с Анитой, наверное, тоже думали, что только им… Такую улыбку любая женщина захочет присвоить, и хранить потом на память, как засушенный в книге цветок.

Я едва не упустила момент, когда сияющая улыбка лорда Криштофа вдруг точно примерзла к губам, обратившись в болезненный оскал. Глаза его распахнулись и ужас взметнулся в них штормовой волной.

Раздался треск и сверху на нас упала тень.

Я запрокинула голову… Украшавшая фронтон мраморная статуя медленно, точно нехотя, валилась прямо на нас.

Глава 23. Почти удачное покушение

Для магов-водников весь мир — вода. Для воздушников — дыхание. Для иллюзоров мир — это иллюзия.

Весь мир вокруг меня — всего лишь моя иллюзия. Если в моей иллюзии мне нужна сила — я придумаю ее для себя. Нужно время… Неужели в моей собственной иллюзии я не смогу нафантазировать себе пару лишних секунд?

Мгновенно и стремительно, совсем как на войне, я рухнула в боевой транс — мир вокруг меня поплыл и начал слоиться, точно норовя вывернуться из-под флера моей фантазии. Время потекло медленно-медленно…

Вот блещущая на солнце мраморная фигура наклоняется… Мраморная рука точно протягивала мне зажатую между пальцами виноградную гроздь. Каменное лицо с навечно застывшей на губах легкой полуулыбкой нависло надо мной, а неподвижные каменные глаза словно всматривались в мои, будто рассчитывали отыскать там… что?

Статуя сорвалась в короткий стремительный полет сквозь мучительно застонавший под ее тяжестью воздух.

Но я сорвалась с места раньше.

Прыжок — и мои руки вцепились в плечи Эрики. На миг я точно зависла в воздухе — и подошвы моих туфелек ударили Аниту в грудь, отшвыривая ее на песчаную дорожку… И тут же вместе с Эрикой я отлетела на другую сторону лестницы и, схватив девчонку в охапку, покатилась по траве лужайки.

— Тыдыщ!

Земля подо мной содрогнулась — будто простынь встряхнули. Чудовищная тяжесть рухнула за спиной — тугая волна воздуха толкнула, будто конь лягнул, и тут же жуткая боль вспыхнула у меня между лопатками.

— Ааааххх! — вместо стона у меня вырвался только хрип — я выдохнула в белое от ужаса лицо Эрики и ткнулась лбом девчонке в плечо. Перед глазами плыло и шевельнуться было невозможно.

Накрывшая после жуткого грохота глухота медленно отпускала, вместе с оседающей на нас пылью. Как сквозь подушку я слышала тревожные крики, возгласы, беготню… И треклятая глухота отпустила как раз в тот момент, когда госпожа Тутс перегнулась через подоконники — будто вытянутая сквозняком портьера — и заорала:

— Ой, бедная моя девочка, убилии-илиии-илииии…

Протяжное «уиии-уиии-уиии» ввинчивалось в уши как два штопора, я сдавленно чертыхнулась, с усилием разжала сцепленные на плечах девчонки пальцы, и закусив губу от боли, перекатилась на бок. Для госпожи Тутс открылся вид на слегка потрепанную и приплюснутую, но несомненно, живую Эрику. После чего почтенная дама заорала еще громче, а на нас ринулась толпа.

Прямо на меня бежали ноги! Много ног, ноги в щегольских ботинках, ноги в высоких мужских сапогах, ноги в мягких туфлях горничных и в изящных дамских туфельках в обрамлении оборок юбок. Больше всего мне хотелось вскочить и кинуться бежать, ну на худой конец, уползти — по-пластунски, но быстро-быстро, как под обстрелом. Потому что затопчут же!

Не затоптали — многочисленные ноги окружили нас, прямо у меня перед носом оказались слегка замызганные мужские ботинки. А стоило мне пошевелить руками-ногами, как перевернутому жуку, ботинки ринулись ко мне. Меня подхватили подмышки и потянули вверх. Я взвыла!

— Вы идиот, Баррака! — заорал знакомый мужской голос. — А если позвоночник поврежден?

Мне, болтающейся как марионетка с обрезанными нитками, было видно только как вторая пара ботинок — глянцевая и надраенная, точно полы в гостиной особняка Трентонов — ринулась к нам. Мою обвисшую тушку перехватили поперек талии — на меня дохнуло приятным свежим запахом: немного хвои, немного морского бриза… И кажется, попытались вернуть обратно на землю. Я протестующе задергалась, и меня тут же обняли за талию, прислоняя спиной к мужскому плечу и помогли выпрямиться. Я шумно выдохнула — прокатившаяся по спине боль шибанула в голову, «куснула» за копчик… и начала утихать.

На земле у моих ног лежала мраморная виноградная гроздь в обломках сжимавших ее каменных пальцев.

— Меня чуть не пришибло виноградом! — выдохнула я, передергиваясь от окатившего желудок изнутри ужаса. Хотя могло и хуже быть — если бы вся рука целиком долетела. Или вот голова.

Голова тоже обнаружилась поблизости — здоровенная каменная башка с улыбающимся лицом и короной мраморной прически.

— Какое счастье! — промчавшийся мимо меня господин Тутс рухнул на колени перед дочерью и принялся ее ощупывать. — Какое счастье, что вы не потеряли голову, леди Летиция! Вы спасли мою девочку!

Я в ответ хрипло захихикала, похоже, изрядно напугав поддерживающего меня за талию господина в глянцевых ботинках.

— Сейчас-сейчас… — забормотал он.

Я подняла голову… я цеплялась за плечо Криштофа де Орво. Его рука лежала у меня на талии, а глаза внимательно и с тревогой всматриваются в мое лицо. А у него всегда были такие синие глаза, даже в нашем детстве, когда я подглядывала как он моется? Или я тогда на другое смотрела?

Эти самые синие глаза стали еще тревожнее — надо следить за выражением лица, а то вон, люди пугаются.

— Если вы можете стоять, леди Летиция… — начал он.

— То идти я тоже могу. — попыталась кивнуть я, и чуть не вывалилась из кольца его рук, ткнувшись носом в дорожку.

— Исключено! — отрезал он и меня подхватили на руки. И понесли, почти бегом вверх по ступенькам.

Можно было так и не торопиться, мне очень даже нравилось ехать! Я уткнулась носом в лацкан его жилета и прикрыла глаза. И даже стало немного жаль, когда он внес меня в дом и сгрузил на диван в гостиной. Сзади зашаркали шаги…

Пошатывающуюся Аниту вели под руки муж… и Мариэлла! Первая-вторая госпожа Влакис забралась подмышку второй-первой и почти волокла ее на себе с лицом решительным и одухотворенным. Непонятно только, спасти жаждала или все-таки рассчитывала потихоньку добить. Господин Тутс вел Эрику, причем то и дело пытался поднять на руки, как маленькую, и то и дело проседал под тяжестью взрослой и довольно рослой девицы. В общем, я с самым большим комфортом ехала. А крепкий у меня бывший жених, запыхался, конечно, но не сильно, я, если честно, сейчас хриплю сильнее.

— Девочка моя! — ворвавшаяся в гостиную госпожа Тутс кинулась под ноги мужу, так что все еще пытающийся таскать Эрику на руках банкир опасно закачался. Положения спасла сама Эрика, вывернувшаяся у папаши и почти рухнувшая на диван. Маменька немедленно плюхнулась рядом и стиснула дочь в таких объятиях, что куда там статуе! Лицо Эрики начало стремительно синеть.

— Пить… — прохрипела я. Слова царапались, будто в горло мне засунули напильник и водили туда-сюда.

Криштоф метнулся к графину с водой.

— Да-да, пить, моей девочке нужна вода! — заверещала госпожа Тутс, а муж ее попытался перехватить стакан у Криштофа. Мой бывший жених изящно обошел банкира на повороте и стакан попал в мои трясущиеся руки. Де Орво пару мгновений поглядел как они дрожат, а вода выплескивается на юбку, решительно отобрал у меня стакан, сел рядом… и принялся меня поить. Аккуратно, осторожно, бережно… как заботливая нянюшка вытирая мне лицо белым, хрустким от крахмала платком.

— А… что здесь происходит? — влетевший в гостиную Тристан замер на пороге и растерянно уставился на нас с де Орво. И спрашивал он явно не об упавшей статуе! Из-за спины у него, по-детски подпрыгивая, пытались выглянуть Марита с Агатой — и глаза у обеих становились все круглее и круглее. Скоро вовсе как блюдца будут.

— Одно из трех, дорогой братец… — я мотнула головой и Криштоф понятливо отодвинул стакан. — Или у тебя дом рассыпается, или кого-то из нас пытались убить.

— А третье что? — бесцеремонно отодвинув Тристана с дороги, в комнату пролез Заремба.

— И то, и другое разом.

— Кому вы нужны — убивать вас еще… тетушка! — взвизгнула Агата.

Я демонстративно выдохнула:

— Как хорошо, что я никому не нужна вот именно для этого! Какая радость для меня, что убить собирались Аниту или Эрику!

— А вы откуда знаете, кого собирались убить? — подозрительно спросил протиснувшийся вслед за Зарембой Баррака — непонятно только, меня спросил или Агату. Промолчали обе.

— Милая Эрика, какой ужас! Вы в порядке? — Тристан метнулся к невесте и припал перед ней на колено, бесцеремонно отпихнув даже папашу.

— Царапины… — торопливо выдергивая ладони из его хватки забормотала та. — Леди Летиция сбила меня с ног…

— Ты опять? — Тристан распрямился пружиной и угрожающе навис надо мной. Криштоф торопливо поднялся навстречу, отгораживая меня от брата. — Сперва эта мерзкая выходка с платьем, а теперь ты еще кидаешься на бедную Эрику! — продолжал орать братец, выглядывая из-за плеча наследника де Орво.

— Э-мм… Лорд Тристан… — протянула Эрика. — Леди Летиция меня спасла… На нее статуя упала!

— Целая? — подала голос Марита.

— Да! — не удержалась я. — Ударилась об меня и развалилась на кусочки!

— Раз шутите, все не так плохо. — прошептал мне в ухо вернувшийся на диван Криштоф.

«А когда совсем хорошо станет, вообще буду хохотать как сумасшедшая?». Хотя это я так, вредничаю… На самом деле приятно, когда о тебе беспокоятся.

Взгляд Тристана заметался между мной и Эрикой:

— Не называйте меня лордом, для вас я просто Тристан, милая Эрика… — забормотал он и вдруг воодушевился. — Теперь вы видите? В нашей семье вы полностью защищены! Любой из нас готов отдать жизнь за ваше благополучие!

На Тристана посмотрели. Все. Явно прикидывая, далеко ли разлетелись осколки от статуи и не стукнул ли один из них братца по голове.

— Нам немедленно нужен целитель! — вскричал Тристан.

И все дружно закивали, разве что я не стала — все-таки шея как-то неприятно похрустывала.

— Если вы, господа, отойдете от двери, то целитель у вас будет. — донесся из коридора голос Гюрзы.

— Что ты себе позволяешь, армейская…! — оттуда же донесся злобный козлетон старшего де Орво.

— Что ты ссссказал, старик? — из голоса Ка Хонга исчезли все дурашливые интонации, теперь он напоминал шипение песчаной змеи бын ру кар[1].

— Простите, леди, мне надо… — Криштоф сорвался с места так стремительно, что меня вихрем обдало. Но стакан мне в руки сунуть успел, и проносясь мимо Гюрзы, еще и кивнул приветственно. — Сударыня…

И тут же из коридора донеслось:

— Батюшка, со всем почтением…

— Не затыкай мне рот, мальчишка, много воли взял! — возня и хлесткий звук пощечины.

В комнату вслед за Гюрзой ввалился встрепанный Ка Хонг и слегка смущенно пробормотал:

— Хотел спросить у этого старого гу ри хо маруга[2], кто ответит за оскорбление вместо него… но теперь не спрошу. — он виновато покосился на Гюрзу. — Жалко сынка его, нормальный же мужик, а с таким папашей у него проблем и без нас полные седельные сумки.

Вот всем-то Криштоф де Орво нравится!

— Мне плевать! — отрезала Гюрза.

Поправка — всем, кроме полковой целительницы.

— Леди, прошу со мной! — твердой рукой она подняла меня с дивана.

— Вас позвали осмотреть мою дочь! — взвизгнула госпожа Тутс.

— Мама! — вскричала Эрика…

— Лорд Тристан, вы говорили, что защитите мою дочь! — отмахнулась ее маменька.

Тристан дернулся, открыл было рот… закрыл. И посмотрел на меня с глубоким укором. Бедный мой братик, как же тебе нелегко! Еще чуть-чуть, и я тебя пожалею… Нет. Не пожалею.

— Вы с лордом Тристаном разбирайтесь… а я займусь пострадавшей. — хмыкнула Гюрза — и меня ловко направили вон из переполненной людьми гостиной.

Хлопнувшая за спиной дверь отрезала шум голосов, Гюрза втолкнула меня в ближайшую комнату, и я невольно улыбнулась — мамина гостиная! Сюда я прибегала в детстве со всеми царапинами и разбитыми коленками — и знала, что мне точно помогут.

Дверь хлопнула снова и внутрь, красная и пышущая жаром — то ли быстрого бега, то ли от плиты — ворвалась Фло:

— Девочка моя, да как же это! Да что же это! Где? Где болит? — кухарка попыталась меня ощупать.

— Сссссударыня! Вы уверены, что сумеете помочь вашей… девочке… лучшшшше целителя?

Она уверена, что Гюрза — фамилия, а не прозвище? Потому что от этого шипения даже Фло замерла, будто у ее ног извивалась настоящая разъяренная змея.

— Лучше сумку мою принесите! — фыркнула целительница, явно довольная быстрой и безоговорочной победой.

— Я принесла. — в комнату скользнула Тита с объемной сумкой целительницы в руках. — Пойдемте, тетушка Фло, не будем мешать! — она потянула кухарку за руку.

— А ежели помочь чего… — пробормотала та.

— Позовут. А мы пока снаружи покараулим, чтоб не вломился кто — осматривать же будут, неловко может выйти. — журчала Тита, аккуратно выдворяя Фло вон. И даже на меня не поглядела, чтоб понять, оценила ли я ее расторопность.

Молодец, соображает…

— Наконец-то! Хуже нет беспокойной родни! — проворчала Гюрза, с профессиональной ловкостью принимаясь расстегивать на мне платье. — А вовремя вы про войну рассказали… — обронила она.

Я вопросительно приподняла брови, и она тут же откликнулась — увидела выражение моего лица в зеркале напротив:

— То, как вы этих двух дамочек из-под статуи выпнули… Не знала бы, что воевали, боги знают бы, что подумала.

— Что я шпионка Султаната? — я лениво усмехнулась своему отражению в зеркале.

Над плечом появилась голова целительницы, Гюрза бегло улыбнулась:

— Да уж точно не леди! И не горничная… Хотя и так-то удивительно — с войны десять лет прошло, а у вас реакция — дай боги любому из нас! — и снова скрылась у меня за спиной.

— Это вы на колокольчик леди не бегали! — хмыкнула я. — Вот уж что замечательно поддерживает и форму, и реакцию.

— Еще не хватало, чтоб я на колокольчик бегала, как собачонка! — возмущенно выпалила Гюрза… и тут же осеклась. — Простите… я, кажется, ляпнула гадость…

— Есть немного. — меланхолично откликнулась я.

Целительница сдернула расстегнутый лиф у меня с плеч, платье сползло на талию… и Гюрза длинно, протяжно присвистнула.

— Что… так плохо? — я невольно повела плечами… меж лопатками дернуло болью.

— Да не так уж… — странным голосом откликнулась Гюрза. — В этот раз… — и аккуратно коснулась старых шрамов.

Я вздохнула — тихий юг! Тут даже шпионов из сопредельного Султаната вежливо возвращают обратно на родину в обмен на также вежливо отловленных наших. Вот и целители тоже… нежные и впечатлительные.

— Это кто ж такой криворукий лечил? — Гюрза возмущенно провела пальцем по валику шрама.

— Никто. — передернула плечами я. — Просто перевязали.

Девочка с целительского отделения сгорела в драконьем пламени на второй день боев. Наскоро обмотанная куском моей собственной нижней юбки спина горела и пульсировала, и мечтала я тогда не о лечении, а… о горсти снега. Просто приложить. Но снега не было — заклятья огня прожигали на три метра вглубь, превращая землю в сухую спекшуюся корку. И надо было идти — непрерывно идти и также непрерывно думать: откуда подходят алеманцы и как проскользнуть между зажимающими нас в клещи отрядами. Выжили на Последнем Балу семь групп, а уйти от охотившихся на нас алеманцев смогли только три — одна из них была наша.

— Лечить начали где-то через год, да и тогда немножко не до того было. — пояснила я и услышала за спиной прерывистый вздох. — Последние лет пять не так все и плохо.

Ну вот, теперь и Гюрза получила вполне исчерпывающее объяснение куда девается военная пенсия и наградные, и почему я работаю горничной. Насколько проще было бы, если б межпространственный тоннель работал — Баррака, да и милый кузен Улаф, который наверняка тоже меня проверяет, связались бы со столицей и успокоились.

— Ну, по крайней мере сейчас все быстро вылечим! — с несколько фальшивой уверенностью объявила Гюрза. — Вы, алтарные, все же покрепче обычных людей, да и тут просто ушиб… ну и синяк огромный… — и с прижатых к моим лопаткам ладоней потекло тепло.

Исцеление — странная штука. Сперва ты становишься легким-легким — сила целителя наполняет тебя как будто ты воздушный шар и вот-вот взлетишь. И становится так хорошо-хорошо… потом еще лучше… а потом чужая сила начинает давить, как… застарелый запор, причем везде, включая лоб и затылок! Ну, а потом будто прорывает — эта самая чужая сила хлещет из тебя во все стороны, унося болячку, но оставляя слабость и тошноту. И чем тяжелее болезнь, тем внушительнее тошнит!

Я согнулась пополам, прижимая руки к животу и судорожно сглатывая горькую противную слюну.

— …и две трещины в ребрах. — отнимая руки, закончила целительница. — Все-все, уже все… — она подхватила меня под руку, помогая опуститься на диван, позвенела склянками в сумке, налила в мерный стаканчик остро пахнущей коричневой жидкости и влила ее мне в горло раньше, чем я успела хотя бы спросить — что это. По пищеводу точно огнем прокатилось, но тошнота сразу отступила.

— Ну вот, минут пять посидеть, и можно одеваться! — она хладнокровно захлопнула клапан сумки, кивнула мне и вышла.

Я только вздохнула: кто тут героиня — я тут героиня! Кого в угол сунули и забыли — меня в угол сунули и… Клятые демоны, и поныть некому! Даже Фло под дверью не караулит, иначе давно бы уже ворвалась. А и ладно, если некому ныть, так и не буду! Я медленно и аккуратно поднялась… ни боли, ни хруста в костях. И намочив платок из кувшина с водой, принялась оттирать запыленное лицо. Нет, мне явно нужна собственная ванная! Пусть Тристан хоть свою уступает! Я кое как привела себя в порядок, застегнула мелкие пуговички на боку платья и оглядела себя в зеркало. Как ни странно, неплохо выгляжу. Даже удивительно — после всех сегодняшних потрясений, да еще в чужом перешитом платье… Я наскоро заправила выбившиеся пряди и толкнула дверь. И мне тут же захотелось метнуться обратно к зеркалу — проверить, как легли складки.

Рассеяно глядя в окно и явно думая о чем-то своем, под дверью гостиной меня поджидал наследник де Орво.

[1] В переводе с языка степей «брык, и сразу помер»

[2] Непереводимое степное выражение, обозначающее свежие испражнения животного, питающегося падалью, которая мало того что пролежала не меньше недели, так еще и при жизни была той еще тварью.

Глава 24. Несостоявшийся жених

— Как вы себя чувствуете, леди Летиция? — он обернулся на звук открывшейся двери и улыбнулся — белозубая улыбка словно сверкнула на смуглом лице, а темные глаза рассматривали меня внимательно и обеспокоенно. Он торопливо шагнул вперед и подхватил меня под руку, обдав уже знакомым запахами разогретого на солнце кипариса и моря.

— Все в порядке! — я улыбнулась в ответ, мягко отнимая руку — вообще-то я не люблю, когда ко мне прикасаются, но его прикосновение не было неприятным. Разве что чуть-чуть настораживающим. — Гюрза — отличный целитель. Будто ничего и не было.

— Но ведь было же. — он усмехнулся, не делая больше попыток ко мне прикоснуться. — Может, вам все же прилечь? Проводить вас в вашу комнату?

— Это неприлично, лорд Криштоф! — усмехнулась в ответ я. — Что о нас подумают?

— Что мы — жених и невеста? Бывшие. — уточнил он.

Он подал руку — я отказываться не стала, в конце концов, и правда, бывший жених. Почти родственник. Чинно, как прогуливающаяся парочка, мы направились в сторону выхода.

— Я… — заговорили мы оба одновременно, и также одновременно замолчали.

— Леди вперед! — он улыбнулся — и улыбка его снова была хороша. Люблю такие — когда лицо словно озаряется.

— Леди и так все время впереди. Не леди… — я запнулась на мгновение, вспомнив, что папаша его считать меня леди отказывается. Может, и он тоже? И я скомкано пробормотала. — Не леди, а настоящий авангард.

Улыбка сползла с его лица, он вдруг остановился… и поглядел на меня виновато.

— Когда вы сбежали… уехали, леди Летиция, я… Я ведь не хотел жениться, да еще по указке отца, да еще на… почти незнакомой девушке…

Да-да, я знала своего жениха лучше, чем он меня, я за ним подглядывала, когда он мылся!

— …о которой я, в сущности, знал лишь, что она учится в Академии… и когда-то в детстве подсматривала, как я моюсь!

О-о-о, какой конфуз… был бы, случись этот разговор много лет назад.

— Так что когда отец принялся орать, что я опозорен, потому что даже… …э-э-э, потому что вы не пожелали иметь со мной дело, я испытал только облегчение. — он на мгновение склонил голову к плечу, прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя… и добавил. — Ну, может и правда, некоторую обиду — неужели я и впрямь такой никчёмный, что от меня невеста сбежала? А сегодня, на берегу… вы меня даже не узнали. — он старательно изобразил обиду — нахмурился, губы надул… и за это вроде бы шутливой игрой и впрямь пряталась… обида-не обида, но что-то очень похожее.

— Вы, конечно, снова были голый и мокрый… — задумчиво протянула я. — Но вот размеры, скажем так… несколько изменились.

Он на мгновение замер с открытым ртом… и захохотал.

— Вы… — наконец выдохнул он. — Говорите совершенно неприличные вещи!

— Да-да… — покивала я. — Совершенно не леди!

— Глупости! — как-то очень жестко отрезал он. — Леди, говорящая неприличности — такая же леди, только с не совсем привычным чувством юмора.

— А леди, моющая полы? — приподняла брови я.

— Всего лишь леди с мокрой тряпкой. — подхватил он.

— Вы же понимаете… — после недолгой паузы тихо сказала я. — Что если я вас сегодня не узнала… то и тогда я бежала вовсе не от вас.

— Де Орво… — криво улыбнулся он, кажется, лишь еще больше огорчившись от моих слов. — Наше семейство, прославленное не талантами, и даже не богатством… а дурным обращением со своими женщинами. — он повернулся и побрел по коридору, потом остановился, вспомнив о хороших манерах, и подождал, пока я его догоню.

— Когда вы сбежали… я просто радовался… что не придется ни ссориться с отцом… ни жениться. Что все разрешилось само собой… А ведь это я! — он посмотрел на меня глазами полными такой отчаянной боли, что внутри меня что-то дрогнуло. — Я должен был все решить! Отказаться от свадьбы, или уехать, или… сделать что угодно! Чтобы вам не пришлось бежать и… пережить то, что вы пережили!

Доложили уже о моих откровениях за завтраком. Любопытно, кто: батюшка, невестки или и вовсе кто-то из моего семейства? И в каких выражениях?

— Лорд Криштоф, я… отдала бы все на свете, чтоб той войны не было… совсем не было, понимаете? Но я… я не отдала бы ни одного дня из своего прошлого… ни одного, самого страшного дня, что я в ней участвовала! — с силой сказала я. — Я жалею о многом… но о том, что была там, на войне, а не здесь, в безопасности… не жалела никогда!

Он смотрел на меня — с удивлением, недоверием, и в то же время каким-то странным… пониманием.

— А я был… в безопасности. — губы его презрительно скривились, но непонятно, на кого было направлено это презрение. Одно я понимала совершенно ясно — не на меня. — На войну должен был идти я — не женат, довольно сильный маг… Мы с вами ровесники, но я учился в Южной Академии… отец считал, что только там может учиться сын настоящего южного рода… а у нас обучение для мужчин на год дольше…

А для девушек — на два года меньше. Без магистратуры, хотя сейчас это и не имеет значения: брачные контракты без согласия невесты, опека над имуществом совершеннолетних девиц, работа и ведение своего дела только по письменному согласию мужчины-опекуна, и прочие милые изыски предыдущего царствования и без того отменены. Но в магистратуре Южной Академии до сих пор нет девушек. И адептов из простых.

— Так что пока я выпустился, шел второй год войны. Собирался сразу после диплома явиться на призывной пункт… Мы даже вечеринку по этому поводу устроили… Отцу, конечно, ничего не говорил… А потом пришло письмо… Что мои братья успели раньше. Добровольцами, в обычные войска — в них же магии было… — он свел большой и указательный палец, показывая кроху магических сил, перепавших старшим де Орво. — Отец всегда мать обвинял, что у него наследник — слабосилок. Хотя сам только считается магом, без алтаря вовсе бы ничего не мог. — глаза его на миг полыхнули ненавистью.

А мать младший сын и нынешний наследник де Орво, похоже, любил.

— Я до сих пор думаю, что Арчибальд и Франциск на войну… сбежали. От отца, от навязанных им жен, от… от всего. Отец встал на дыбы и вытребовал мне отсрочку. Через два месяца стало понятно, что обе мои невестки беременны… и я сбежал. — он улыбнулся так по-мальчишески шкодливо и зажигательно, что я не могла не улыбнуться в ответ.

От распахнутой перед нами двери прохладный холл снова залило ярким светом, а стоило нам шагнуть на крыльцо, как спина у меня под легким платьем мгновенно покрылась липким потом — дневная жара нарастала. Надо вспоминать, что на юге — жара, но южным леди жарко не бывает, они не могут как какие-нибудь… горничные подоткнуть подол, оттянуть вырез пониже, или хотя бы снять перчатки. Можно только чинно спускаться по лестнице с южным лордом под руку, с каждым шагом окунаясь в жару как в сухой кипяток.

— И что дальше? — поинтересовалась я, подбирая подол, чтоб пропустить прокатившуюся мимо мраморную голову. Корона из каменных волос и округлый подбородок с тщательно вырезанной ямочкой то и дело менялись местами, а слепые глаза статуи вертелись… но при этом неотрывно пялились на меня, словно сожалея, что не сумели раздавить.

— Лорд, леди, прошу прощения… — торопливо раскланялся Костас. — Идиот, держи ее! — и разом с лакеем ринулся в погоню за укатившейся головой.

С подъездной дорожки торопливо убирали обломки статуи — между сгребающих обломки мрамора лакеев, больше мешая, чем в самом деле командуя, мелькала Агата. Хм, а Баррака хоть удосужился тут осмотреться?

— Дальше… — голос лорда Криштофа чуть не заставил меня вздрогнуть — ну да, я же сама спросила, как у него там с войной сложилось десять лет назад. — Отправили в учебный лагерь. Почему-то на два месяца, а не на месяц, как других. До сих пор не знаю почему… — он вопросительно покосился на меня, будто я могла это знать.

Могла, конечно. И знала: Южная Академия потому что. Остальных магов месяц учили взаимодействию с войсками, а южан — еще и просто учили, пытаясь за месяц ликвидировать изъяны учебной программы, самой передовой… во времена дедушки нынешнего императора. Собственно, с тех пор мало что изменилось, судя по постоянным проигрышам южан в ежегодных состязаниях Академий.

— Там и узнал, что братья погибли в первом же бою. Собирался страшно отомстить. — он криво усмехнулся. — А вместо передовой отправился в столицу, завалы разгребать, а я так и вовсе — канализацию прокладывать. Я же водник. — он снова надулся, изображая шуточную обиду… и маскируя ей обиду совсем не шуточную. — Так и остался — не воевавшим воякой.

Я с большим трудом удержалась, чтоб не кивнуть — еще на свой счет примет. Первые два года войны юг берегли как источник ресурсов и последний рубеж империи. А в последний год, когда мы вошли на алеманскую территорию и окружили их столицу, стали беречь последних сыновей старых родов. У алеманцев не осталось ни армии, ни ресурсов, ни союзников, а нам нужно было сохранить сильных магов, без которых лежавшую в руинах страну не восстановить. Я радовалась тогда, не задумываясь, а были ли рады они. Похоже, не очень.

— Мы могли б встретиться в столице.

— Вы бы меня и тогда не узнали! — по-кошачьи фыркнул он. — Учитывая, какой на всех нас постоянно был слой пыли с известкой…

— Так и я тогда хуже, чем сейчас выглядела! — в тон отозвалась я.

Настолько, что как-то в сумерках такие же вот маги-новобранцы в необмятой форме попытались загнать в фургон со служебными зомби. Но рассказывать об этом я, пожалуй, не буду. А вдруг и он там был — и вспомнит?

— А куда это мы, собственно, идем? — наконец-то сообразила поинтересоваться я.

— На крышу, естественно. — он свернул за угол дома и останавливаясь перед замаскированной за декоративной колонной железной лестницей. — Не поверю, что вам не интересно знать, что там произошло. Но боюсь, если вы подниметесь туда сами, господа полицейские попытаются вас выдворить.

— А вас, лорд Криштоф? — я прищурилась — и вовсе не от подозрительности, просто солнце в глаза.

— А я оказываю постоянную денежную поддержку полицейскому участку Приморска. На закупку артефактов. — невозмутимо сообщил он. — Если меня настойчиво выдворять, я ведь и правда уйти могу — и кто знает, что с собой прихвачу. — ловко хватаясь за перекладины, он полез наверх первым, деликатно лишая себя возможности заглядывать мне под юбку. Я даже ощутила некоторое… разочарование. Может, и правы родственники — я больше не леди?

— Распознаватель иллюзий тоже вы им купили? — проворчала я… и простонародно подоткнув подол, полезла следом.

В одном он оказался прав — выдворить меня, конечно же, постарались.

Глава 25. Снова под арестом

— Посторонним нечего тут делать! — экспрессивно, будто мух отгонял, Баррака взмахнул полицейским блокнотом. Я подозревала, что больше всего ему хотелось доделать то, с чем не справилась обвалившаяся статуя, и стукнуть меня этим самым блокнотом по голове, но увы, увы… добивать недобитые жертвы полицейскому офицеру не положено.

— Мне уйти? — прислонившийся к парапету лорд Криштоф вздернул брови. Сейчас он был совсем другим — исчезла вся мальчишеская шкодливость и даже чисто мужское обаяние. Здесь и сейчас это был типичный южный лорд, с брезгливым интересом — и как далеко эта чернь способна зайти? — рассматривающий обнаглевшего простолюдина. И конечно же, Баррака должен был сказать — да, уйти! Должен был, но… не осмелился.

— Простите, лорд… Я… Вы… Я вовсе не вас имел в виду! — и с ненавистью покосился на меня.

— Как я могу быть посторонней на крыше собственного дома? Я тут все детство провела! — пафосно вскричала я. И да, с тех пор как мы с родителями… и Тристаном сидели тут под звездами, ловя прохладный ветерок с моря, крыша изрядно прохудилась. Покрывающие ее плитки выщербились, а кое где и просто вывалились, зияя неопрятными дырами, кованный столик, на который раньше ставили кувшин с лимонадом, проржавел, так же, как и прутья парапета. Разруха. Запустение.

— Сейчас это — место преступления!

— Так все же преступления? Не сама обвалилась? — я шагнула к венчающему конек крыши постаменту. Сейчас он походил на выломанный зуб — меж острых изломов гранита торчал погнутый железный штырь, на который еще недавно крепилась статуя. Вокруг постамента, хищно шевеля ноздрями, будто принюхиваясь, кружил Заремба.

Баррака метнулся мне наперерез, перегораживая дорогу.

— Сама б она обязательно обвалилась. — Заремба, не жалея щегольской рубашки, растянулся на животе. — При первом же урагане… вон, штырь уже на соплях держался… — он попытался просунуть ладонь в щель, в которую разве что лезвие ножа протиснется. — Но в этот раз… — он все-таки умудрился подцепить что-то… плавным, текучим движением поднялся — в его пальцах, как крыло бабочки, трепетал обрывок полупрозрачной папиросной бумаги. — Вот!

И сунул обрывок мне.

— Ты зачем… — рука Барраки дернулась, пытаясь перехватить бумажный лоскуток, но я оказалась быстрее — просто повернулась к нему спиной, так что Баррака стукнул меня по плечу. Взгляд Криштофа стал таким выразительным, что смутившийся инспектор торопливо спрятал руки за спину, как нашкодивший шалопай.

— Затем, что от него магией за версту несет, а мы Академиев не кончали. — буркнул Заремба.

— Так зачем… вон, лорд Криштоф тоже Академию заканчивал! — не сдавался Баррака.

— Я что, запрещаю лорду смотреть? — фыркнул в ответ Заремба.

Криштоф уставился на обрывок у меня в руках:

— Я, конечно, оканчивал, но мне этот кусочек ничего не…

— Взрывная печать. — перебила я, рассматривая клочок на просвет. — В просторечии именуемая «взрывчатка», последнее достижение начертательной магии. — я немного подумала, потерла бумажку подушечками пальцев и закончила. — Для фейерверков. Если не ошибаюсь, «огненный фонтан».

— Слабенькая, что ли? — Заремба оглянулся на опустевший постамент.

— Да как сказать… — я вернула находку ему. — Если крепление уже было ненадежно… — я кивнула на проржавевший штырь. — …могло хватить.

— Знать надо… а знать мог кто-то из своих… — старательно укладывая находку в бумажный пакетик, заключил Заремба.

Я пожала плечами — беда в том, что свои: понятие растяжимое. Может включать и Тристана с семейством, и слуг, и соседей, и даже поставщиков овса для лошадей.

— Заремба, ты что, дурень совсем? Нашел, кого слушать! — взвился Баррака. — Может, она и училась когда-то, но сейчас-то она — гор-нич-на-я!

Криштоф снова на него посмотрел и взгляд этот был выразительнее любой речи. Как-то вот сразу становилось понятно, что помощи от де Орво участку Приморска больше не видать, и что комиссар полиции узнает, кто в этом виноват.

Баррака тоже оказался неплохим чтецом взглядов — он взвыл:

— Да я вовсе не в обиду… леди… леди Летиции! Просто она… леди, то есть… в Академии-то еще когда училась, а если это «последнее достижение», так откуда ей… леди… про него знать? О таком в «Столичном вестнике» не пишут!

Криштоф и Заремба выжидательно уставились на меня, я пожала плечами:

— Их Трентоны производят. Фейерверк перед каждым Новолетьем — всегда из продукции последнего выпуска. Такие вот печати в прошлом году появились.

Физиономия Барраки стала обескураженной.

— И что, этот фейерверк горничные устраивают, а не какие-нибудь… специалисты?

— «Красиво. Просто. Безопасно» — высокомерно процитировала я. — На каждой упаковке написано. Активируются на расстоянии, единственное, что запрещено — использование в замкнутом пространстве малого объема. Тогда может и рвануть.

На сей раз оба инспектора повернулись и поглядели на узкую щель под постаментом.

— И даже на крыше не надо быть… если на расстоянии… — проворчал Заремба. — Кто угодно мог!

— А может, оно все-таки того… само? — с тоской протянул Баррака.

— Ты это Тутсихе скажи! — раздраженно буркнул Заремба. — Она уже собирается вызвать сыщика из столицы, чтоб тот нашел, «кто покушался на ее маленькую девочку!» — писклявым басом передразнил он. — Нам она не доверяет!

Мы с Криштофом переглянулись, видно, подумав одно и то же: госпожу Тутс можно понять.

— Надо с лордом Тристаном поговорить! — решил Заремба, Баррака только кивнул — источаемая им тоска казалась почти материальной — еще немного и закапает, собираясь лужицей на полу. Хоть за тряпкой беги!

— Странно, что он сюда не поднялся! — пробормотал Криштоф, направляясь вместе со мной к лестнице.

— Лорды по крышам не лазают! — неодобрительно пялясь на мой подоткнутый подол, процедил Баррака… и аж губами хлопнул, пытаясь поймать улетевшие слова как жаба — муху. — Нет, вы только поймите меня правильно, лорд Криштоф! Вы — настоящий лорд, я вас очень уважаю, просто лорд Тристан…

Под непрерывный бубнеж Барраки Криштоф вдруг подхватил меня за талию и аккуратно и бережно поставил на лестницу.

— …постарше… будет… — закончил Баррака, водя ошалелым взглядом с меня, на него, и снова на меня.

Я, честно говоря тоже чувствовала себя… странно. Давно никто не таскал меня на руках. Очень давно. И уж меньше всего я думала, что это будет бывший жених. Ну, и как мне теперь на это реагировать? Для начала хотя бы не застревать на лестнице! — мысленно пнула я себя, перебирая руками перекладины.

Криштоф, явно красуясь, почти слетел по лестнице, лихо перехватывая ступеньки — и у меня было нехорошее предположение, что красуется он передо мной. Очень, очень нехорошее предположение. Потому, что уж что-что — а этого мне не надо! Тем более, что я даже не могу внятно сказать — а чего «этого» мне не надо? Он же не делает ничего особенного! На лестнице помогает, руку подает… Вот, подал!

Я покорно ухватилась за подставленный мне локоть, и мы чинно проследовали обратно в дом. Как обычно молчаливый Заремба и непривычно притихший Баррака тащились сзади.

— Костас, где лорд Тристан?

— Лорд проследовал в свой кабинет и с тех пор не выходил! — с торжественностью, сделавшую бы честь даже императорскому дворецкому, провозгласил тот, и наша процессия направилась к кабинету.

Удивительный человек все же мой братец — сидеть в кабинете, когда в доме такое происходит! Я б не удержалась! Собственно, я и не удержалась.

— Ну что? Вы нашли, кто покушался на мою девочку? — выскочившая из гостиной госпожа Тутс внушительно уперла пухлые кулачки в округлые бока.

— Мама! Дорогая, мы совершенно не настаиваем на том, чтоб покушались именно на нашу девочку! — из глубины гостиной разом запротестовали Эрика и ее отец, но маменька была непреклонна:

— Вы даже этого точно не знаете! — она обдала Барраку с Зарембой уничижительным взглядом. — Я немедленно должна поговорить с лордом Тристаном! Нужна ему наша дочь или не нужна? Хозяин он здесь или не хозяин? Вот пусть и призовет к порядку своих полицейских!

— Дорогая, они не его полицейские, они имперские! — устало вздохнул господин Тутс.

— Но императора-то тут нет! — взвизгнула госпожа Тутс.

— Славам богам! — вырвалось… кажется, у всех. Кажется, даже у меня.

— …а лорд Тристан — есть! — воинственно закончила банкирша. — И я с ним все-таки поговорю!

В вихре лент и шорохе юбок, она ринулась к кабинету… и рванула дверь.

Вибрирующий вопль пронзил жаркий густой полуденный воздух. Осыпались лепестки с магнолий под окнами и тоненько зазвенели подвески в люстрах. Госпожа Тутс стояла в дверях кабинета и орала, орала, орала…

Я выдернула ее из дверного проема за пышные ленты пояса, как морковку из грядки.

Окна в кабинете были распахнуты. Ленивый жаркий ветерок с трудом шевелил края слишком тяжелых штор и листы сыплющихся с края стола бумаг — так, что казалось, весь пол ходит белыми волнами. Тристан лежал ничком на столе — его протянутые руки вцепились в край, будто он последним усилием пытался удержать рассыпающуюся бумажную стопку. А под его головой по зеленому сукну стола расплывалось темно-багровое пятно.

Рядом, будто только что выпавшая из рук статуи, лежала мраморная виноградная гроздь.

Та самая виноградная гроздь, что стукнула по спине меня. Круглые белые виноградинки были измараны красным.

— Тристан… — у меня за спиной раздались быстрые шаги. Оттолкнув меня с дороги в кабинет вбежала Марита… и кинулась к мужу.

— Нет, стой! — я успела перехватить ее, поймав за локти. — Не надо подходить к нему, Марита! Он… Тристан… мертв.

Я видела достаточно мертвецов в своей жизни, чтоб не сомневаться.

— Мертв? — с легким истерическим смешком повторила Марита, не отрывая остановившегося взгляда от бледного и неподвижного лица Тристана. — Да как же — мертв? — она дернула локтем, пытаясь освободиться от моей хватки… Я удержала.

— Мертв? — взвизгнули у меня за спиной… и на меня налетел вихрь из шелка и ярости. — Пусти маму, пусти сейчас же! Это все ты-ты-ты! — подскочившая Агата растопырила пальцы, пытаясь впиться мне в лицо. Я рванула Мариту на себя, прикрываясь от ее обезумевшей дочки. Агата с размаху врезалась матери в грудь, и заорала поверх Маритиного плеча. — Это она! Она убила дядю Тристана! Она-она-она! — ее вытянутый палец раз за разом тыкал в меня, будто девчонка била копьем.

— Я поняла! — трубно взвыла госпожа Тутс. — Это вы! Вы подсунули нашей девочке то вонючее платье! Вы не хотели, чтоб наша Эричка вышла замуж за вашего Тристана, и… вы его убили! А еще говорят, что эти леди хорошо воспитаны — а они вот что творят! Наша Эрика никогда бы себе такого не позволила, правда, дорогой? Ииии, я еще поняла! Это вы скинули статую на нашу Эрику! Вы и ее хотели убить!

— Дорогая, это вряд ли возможно, леди Летиция тоже была…

— Я не поняла, дорогой, ты на ней женат или на мне?

— На тебе, дорогая…

— Тогда ты должен быть согласен со мной!

— Леди Летиция де Молино! — в голосе Барраки едкая ирония сплеталась с искристым торжеством. — Вы арестованы!

— Опять? — только и смогла простонать я.

Глава 26. Леди-изменница

— Баррака… Не выйдет.

Я сидела в хорошо знакомом кабинете инспектора в полицейском участке Приморска. Почти родном: не будь я — леди, сказала бы, что у меня уже попа по форме здешних чудовищно неудобных стульев обмялась. А так не сказала, только подумала.

— Инспектор Баррака! — напомнил он.

— Леди Летиция. — встречно напомнила я.

— Убийц лишают титула! — оскалился он.

— Вот я и говорю — не получится. Когда статуя упала, Тристан еще был жив-здоров, а когда он пропал из виду — я была все время на виду. Сперва с госпожой Гюрзой, потом с де Орво, потом вообще — с вами и Зарембой. — я хмыкнула. — Кого попытаетесь сообщником объявить — гарнизонную целительницу или наследника древней фамилии?

— Нанятого вами убийцу! — отрезал инспектор. — Который прикончил лорда Тристана, пока вы обеспечивали себе алиби. И сделал вас единственной наследницей имения и состояния.

— Да-да, и алтаря, волею которого Тристан — глава рода. Я не могу поднять руку на главу рода: ни непосредственно, ни опосредованно. В смысле, ни самой пристукнуть, ни нанять кого!

— Я не разбираюсь в особенностях алтарных родов. — глядя на меня сверху вниз, будто принадлежность к алтарным делала меня ущербной, обронил Баррака. — Но я давненько в полиции, и опыт говорит мне, что у вас должны быть методы и способы все эти ограничения обходить. Вот не верю, что таких нет!

Ну что тут скажешь… Правильно не верит, конечно… Но обсуждать их я не собираюсь!

— Хорошо… — я решила сменить подход. — Но думаю, ни для кого не секрет, что имение почти разорено?

— Приданое барышни Тутс все бы решило. — отрезал инспектор. — Но вот вам, леди… — он подался вперед. — …вам бы места здесь не нашлось. Последний шанс, верно, леди? Сбежали из дому и жизнь пошла под откос: ни диплом Академии не помог, ни ваше… капитанство. — он скривился, показывая, как «высоко» ценит мое воинское звание. — Сами выше прислуги не поднялись, что, в общем-то, не удивительно, а годы-то идут! Вот и решили не выпендриваться и пойти обычным женским путем — замуж. У брата детей нет, предложили бы какому-нибудь толстосуму титул за его денежки! За возможность сына лордом сделать, он бы глаза закрыл и на то, что вы горничная, и на то, что в армии…

— Что — в армии? — ледяным тоном переспросила я.

— А то мы не знаем, как оно в армии! — скабрезно улыбнулся Баррака.

— Вы — не знаете. Вы от алеманцев за моей юбкой отсиделись. — любезно сообщила я.

Его лицо налилось кровью:

— Да плевать на алеманцев! Небось, и без героических баб ничего б они нам не сделали! Это северян они ненавидели, а мы б себе жили как живем — какая разница, под империей или под Алеманией? Еще б и налоги сократили, чтоб с нами поладить!

Я похлопала глазами, как разбуженная сова. Даже злости не было, одно только безграничное удивление:

— Вы всерьез думаете, Баррака, что алеманцы уничтожали жителей севера из… ненависти? А не потому, что им нужны были ресурсы для промышленности, и земля? Для людей. Своих людей.

Собственно, это было официальной позицией Алеманского королевства: у нас маленькая страна, но наши женщины — самые плодовитые, а дети — самые талантливые, и они не должны тесниться на крохотном пятачке, оставленном нам жадными соседями. Ради будущего детей найдем им новые земли! Земля не должна страдать в руках тех, кто не умеет ею правильно пользоваться, она должна служить тем, кто способен превратить ее в цветущий сад! Я эти лозунги наизусть знаю, наслушалась в свое время. Юг, с его благодатным климатом, предназначался будущим ветеранам войны — был у меня даже дружок, интендант алеманского штаба, ох, как же он об этом юге мечтал! О поместье и обязательно — молоденьких чернокосых служаночках… Так сладко и разнообразно мечтал, что как пришло время его убирать, даже не пожалела, хотя информация от него шла — пальчики оближешь.

— Я думаю, вы еще в столице прикидывали, как замечательно будет, если лорд Тристан умрет, не оставив наследника. Отлично помню, как вы у меня спрашивали, не умер ли он!

— Спрашивала, потому что О‘Тул мне сказал, будто брат при смерти! Я бы иначе не поехала!

— Это вы так говорите. — равнодушно обронил Баррака. — О‘Тул ваши слова не подтверждает.

Ах ты ж пакостный маломерок! Ты у меня дождешься, дай только выбраться отсюда!

— А уж тут, как узнали, что брат вторую жену берет — вовсе взбеленились. — продолжил Баррака. — Барышня Эрика — девушка молодая, здоровая, родит быстро… И все ваши надежды — тю-тю! Еще лорд Криштоф рядом крутится, напоминает, что не сбеги вы — были бы сейчас женой наследника, а там и хозяйкой всего их поместья. Я вас даже где-то понимаю… леди… — он поглядел на меня со старательным сочувствием. — Как начнешь перебирать совершенные в жизни ошибки, да думать, что все могло и по-другому повернуться, такое зло берет. А со зла всякое наворотить можно! Вы женщина, существо слабое, страстями живете, не разумом, опять же, военная героиня… Сдадите сообщника, глядишь, вам и послабление выйдет!

— В смысле, расстрел вместо повешенья? — хмыкнула я. — Баррака, я офицер, у меня эта привилегия и так есть. А что есть у вас, кроме собственных измышлений, и надежды на мое признание? Напрасной надежды, Баррака!

— Напрасной? А поглядим! — он снова распахнул дверь кабинета и как в прошлый раз заорал. — Мастер Заремба!

Дежавю, как говорят франконцы. Сейчас Заремба с чемоданчиком явится… А, нет, не совсем дежавю — Заремба не явился. В приоткрытую дверь просунулась одна только рука, изобразила неприличный жест под носом у Барраки, и дальше послышались удаляющиеся шаги.

— Что это значит? — вслед заорал Баррака.

— Что он умнее. — откликнулась уже я.

— Допустим, я даже сознаюсь, что убила Тристана…

— Сознаетесь? — обрадовался он.

— Не-а. Вас пожалею, инспектор. Так-то любой проверяющий вас просто со службы выгонит, как не справившегося, а с моим признанием — вообще в дурдом отправят, как безнадежного идиота. На меня тоже покушались, забыли? Или это я сама на себя статую опрокинула?

— Сообщник. — почти ласково отбрил Баррака. — Специально, чтоб вы вот это самое сказать могли, дескать, на вас тоже покушались. Да тут, может, вообще заговор! Я не верю, что прорыв в поезде — не ваших рук дело!

— Зачем бы мне это понадобилось? — искренне полюбопытствовала я. — Тристана-то там не было?

— Не знаю пока. — Баррака откинулся на спинку стула и поглядел на меня оценивающе. — Может, тут несколько дел сразу сплелись, может, лорда Тристана вы для своей собственной выгоды убили, а поезд… — он замолчал — хмурил брови, сосредоточенно морщил лоб. — А поезд… для чего-нибудь другого… Или для кого-нибудь… Для Султаната, например, диверсию устроили! — он вдруг улыбнулся торжествующе, явно довольный собой. — А что? У нас не принято воевавших подозревать, мол, уж они-то свою преданность империи доказали! А ведь за десять лет после войны много чего изменилось, особенно для таких как вы, которые воевали, а ничего потом от жизни не получили. Самые подходящие люди для вербовки! Пришел к вам, допустим, агент Султаната, да и предложил сообщение со столицей нарушить, и чтоб жертв побольше…

— Зачем? — устало спросила я.

— А чтобы… — с разгону выпалил Баррака, пожевал губами, задумчиво повторил… — Чтобы… — и вдруг просиял — и выпалил. — Чтоб к нам на отдых ездить боялись! Султанат же свои курорты открывает! Их младший принц Ахмет на этом весь Султанат обогатить обещает, надеется, что после смерти нынешнего султана, его в султаны выберут!

— Баррака! Да вы знаток… политической ситуации! — я поглядела на него изумленно. Странно, но в безумной идее была логика.

Напрасно я это сказала — инспектор немедленно взбодрился:

— Да вы, может, давно на них работаете, для этого и к Трентонам нанялись! У них же, небось, государственные секреты на каждом шагу валяются!

И в этом предположении логика тоже была. Надо же, до чего он додумался! Я одарила инспектора долгим оценивающим взглядом.

— Вы второй человек за сегодня, который объяснил мне, сколько возможностей я упустила. Правда, барышня Эрика всего лишь спиться предлагала. Ваши варианты — продать титул за деньги и шпионить в пользу Султаната — гораздо более… — я пошевелила пальцами, подбирая подходящее слово. — …жизнеутверждающие!

— То есть, отказываетесь сознаваться? — устало вздохнул Баррака.

— В шпионаже на Султанат, диверсии на поезде или убийстве Тристана? — деловито уточнила я.

— А в чем готовы сознаться? — также деловито осведомился Баррака, нацеливаясь пером в протокол допроса.

— Ни в чем! — торжественно объявила я.

На меня посмотрели укоризненно: подразнила, и в кусты?

— Не хотите, значит, по-хорошему? — набычился инспектор.

— По-хорошему — не хочу, а по-плохому — Заремба не хочет. Придется уж вам, инспектор, в одиночку мне под юбку лезть, без поддержки. — сочувственно вздохнула я. — Не побоитесь?

— В одиночку? — Баррака по-акульи ухмыльнулся, и снова распахнул дверь, проорав в коридор. — Конвой для подозреваемой!

В допросную ввалился хмурый полицейский.

— Посадить ее… в общую камеру! — не сводя с меня глаз, приказал инспектор и ехидно добавил. — Поглядим, что вы утром скажете, ле-е-ди-и-и-и!

Глава 27. Вечеринка в тюрьме

— Заходи! — дежурный загремел ключами, отпирая решетку.

Я шагнула через порог и остановилась под устремленными на меня со всех сторон взглядами.

Общая камера в Приморском участке была… а пожалуй, не меньше, чем в Центральном столичном. С такой камерой им даже День Адепта, плавно переходящий в День Имперского Десантника, не страшен. Даже с компанией из пяти дамочек разной степени потрепанности «клетка» казалась почти пустой. На мужской половине народу было и того меньше — всего четверо. Четверка устроилась у разделяющей мужскую и женскую половину решетки, всячески пытаясь привлечь внимание заточенных по другую сторону дам. Дамы горделиво игнорировали, не забывая при этом ревниво коситься друг на дружку — помнили, что их на одну больше, чем кавалеров.

Грохот засова заставил их отвлечься друг от друга и с любопытством уставиться на нас.

Я мазнула взглядом по любопытным лицам… у меня перехватило дыхание, и я торопливо уткнулась взглядом в пол. Спасибо старым, еще с войны оставшимся рефлексам: нищая побирушка, прячущая глаза перед алеманским офицером — это нормально, а вот разглядывающая его как товар на прилавке — взять или ну его — уже как-то настораживает.

Вот и теперь я изучала носки собственных туфелек и слушала, как дежурный полицейский гремит ключами в замке.

— Пошла!

Меня подтолкнули в спину, и я влетела в камеру, с трудом удержавшись, чтоб не ляпнуться на четвереньки.

Дежурный цокнул языком и глумливо процедил:

— Надеюсь, вам понравится здешнее общество, ле-е-еди-и-и-и! — с грохотом захлопнул решетчатую дверь, и тяжело печатая шаги, будто ожившая статуя Правосудия с фронтона, удалился прочь.

Я постояла мгновение, прислушиваясь, а потом медленно отвела в сторону упавшие на лицо волосы…

Пятерка здешних обитательниц рядком, как птицы на ветке, сидели на привинченной к полу железной скамье и пялились на меня.

— Это ты, что ли, братца родного прибила, фря столичная? — окидывая меня изучающим взглядом от растрепанных волос до испачканного пылью подола, прогудела могучая бабища в заляпанном подозрительно-бордовыми пятнами переднике. — Мы тут все бабы честные… ну окромя Амельки-от…

— А чего я-то? — немедленно окрысилась и впрямь похожая на потрепанную крыску тощая рыжуха.

— Дык шлюха ты. — слегка даже извиняющимся тоном — дескать, и рада бы не упоминать таких интимных подробностей, но что ж поделаешь! — напомнила бабища.

Рыжуха в ответ вздохнула и кивнула — будто клюнула острым носом — согласилась.

— Скрасть там чего… — бабища тяжеловесно заворочалась на скамье. — На базаре кого обсчитать… — уперла пудовые кулачищи в колени и начала медленно подниматься. — Кулаком по темечку приголубить, коли крик поднимет… — с каждым словом воздвигаясь все выше и выше. — То дело такое! — и наконец нависла над маленькой мной как осадная башня над садовым домиком. — А родную кровь убивать — такие нам тут без надобности! — и она увесисто саданула кулаком в ладонь прямо у меня перед носом — так что тугая воздушная волна ударила мне в лицо, заставляя зажмуриться.

Я приоткрыла один глаз, поглядела в нависшую надо мной гневную красную физиономию — даже широкие, как две щетки, брови бабищи торчали воинственно.

Я скривила губы… Прыгнула вперед… Обеими руками схватила бабищу за лямки передника…

И горестно взвыв, уткнулась лицом в ее пышную, как две подушки, грудь.

— Брааатик мой! — и надрывно разрыдалась, отпуская на волю все, что безжалостно заперла в душе еще пятнадцать лет назад, уходя из дома.

Я сижу на ковре в детской, а Тристан напротив, высунув кончик языка, строит замок из кубиков. Прекрасный замок для прекрасной принцессы Летиции! Моя спальня, мы с Тристанам головами на одной подушке, и он читает мне сказки, поворачивая книжку так, чтоб видны были картинки. Я решаю податься в пираты, как предок де Молино, а Тристан находит меня у моря и несет домой на спине, потому что туфли я утопила. Я падаю и реву, а Тристан — уже не мальчишка, адепт Академии, почти совсем настоящий маг — отбрасывает всю важность и мчится мне на помощь. Раньше, чем мама, раньше, чем отец. Я утыкаюсь ему в плечо и плачу уже сладко-сладко, чувствуя, как меня гладят по голове.

Меня неумело погладили по голове, цепляясь криво обрезанными ногтями за спутанные волосы.

— Ну… чего ревешь-то… чего теперь-то реветь-от… — прогудела бабища, и снова погладила, едва не вдавливая остатки прически мне в череп.

— Вот именно! Ну не убивала бы его, если уж так от этого расстраиваешься! — согласно закивала рыжуха.

— Не убивала я! — взвыла я. — Он же мой браааат! Он меня… он меня… плааавать учил! — и я снова заревела, сама не понимая, пытаюсь ли я просто поладить с сокамерницами или…

Два года в Северной Академии, тогда казавшимися такими тяжелыми, а потом, в воспоминаниях, превратившиеся в самые лучшие, я захлебывалась яростью и горечью. Замок из кубиков, сказки, прогулки… картинки из детства казались мне грязными, будто замаранными тем, что случилось потом. По ночам, падая в кровать после очередного изматывающего дня, я с болезненной тщательностью воскрешала их снова и снова, пытаясь понять — Тристан всегда меня ненавидел? Всегда видел во мне только соперницу в грядущем разделе наследства? Или это Марита его настроила? Или во всем виновата я сама? Где, в какой момент, я перестала быть любимой сестренкой, а стала помехой, от которой надо немедленно избавиться, чтобы стать единственным наследником — пусть даже для этого отдать в полную власть безумных де Орво? Или… всегда была, а все мои счастливые воспоминания — всего лишь гадкий обман, ловушка для наивной глупой девчонки.

Потом началась война и я… просто забыла о Тристане. Трудно, знаете ли, вспарывать горло алеманскому офицеру, а думать о том, как тебя ужасно обидел оставшийся вдалеке, в полной безопасности старший брат! То, что все, кого я знала раньше, до Северной Академии и войны, живы, здоровы и в безопасности, не радовало меня и не огорчало, они просто для меня не существовали. Алеманцы в ту пору были мне роднее родных, нас связывала жизнь и смерть — их смерть и была моей жизнью, я жила для того, чтоб они умирали, и так продолжалось все три долгих года, до самого победного конца! А потом… Тристан с Маритой, и имение, и все проблемы и беды моей юности оказались далеко-далеко, словно все, что тогда было, превратилось в одну из сказок, что читал мне Тристан в детстве. Мило, красиво… не со мной. У меня другая жизнь, где ни Тристану, ни даже алтарю семейства де Молино не оставалось места, но… с алтарем я уже объяснилась и даже помирилась, а с Тристаном… с Тристаном не смогу помириться никогда. Потому что он мертв, мертв, мертв, кто-то убил его, прямо у меня под носом! Моего брата! Да как они посмели!

И я зарычала прямо в пышную грудь бабищи.

— Ой, да не убивайся ты так! — безуспешно пытаясь оторвать меня от фартука, в который я вцепилась как алеманцу в глотку, гудела над головой бабища. — Садись! Садись, говорю, в ногах правды нет! От же ж бедная девка — мало, что брата убили, так еще и саму обвиняют!

— Я… я не… убивала… — стуча зубами по горлышку подсунутой мне бутылки, простонала я.

— Да уж понятно! Что ж я, невиноватую от виноватой не отличу? — авторитетно объявила бабища, продолжая наглаживать по волосам. — Виноватая была б, так бы, небось, не рыдала!

— А как? — заинтересовалась рыжая Амелька.

— А по-другому! — отрезала бабища, толчком мощной груди отодвигая Амельку в сторону.

Женщины не меньше мужчин любят играть в «кто главнее», только делаем мы это более разнообразно. У мужчин все просто — главнее кто сильнее: мускулами, властью или деньгами. У нас все гораздо сложней и неоднозначней! Например, в постоянном соперничестве между леди Мариной, главой клана морских воительниц Сейлор, и тетушкой императора принцессой Голден, председательницей правления Имперского Золотого Банка, выигрывает та… у которой талия тоньше. Хотя новые сережки или любовник тоже могут качнуть чашу весов.

Так вот: грудь, на которой рыдают, это главная грудь! Можно сказать, альфа-грудь, как альфа у оборотней. Такая альфа-грудь моментально осознает свою ответственность — я теперь ее стая и обо мне надо заботиться.

— На-ка, выпей, полегчает! — из-под железной скамьи была аккуратно извлечена пузатая винная бутылка. — Пей и рассказывай! — и первым делом сама приложившись к горлышку, она сунула бутылку мне.

— Какое… хорошее вино. — сказала я, задумчиво принюхиваясь. Пахло гранатом, и цветами, разогретыми на солнце. Я поскребла обрывок сорванной с бутылки этикетки.

— Мир не без добрых людей, угостили вот! — Амелька отняла у меня бутылку раньше, чем я успела отхлебнуть, и сама от души приложилась. — А ты рассказывай, рассказывай…

— Что рассказывать? — я скуксилась. — Сами погнали, сами обратно позвали — видят боги, я ехать не хотела! — для убедительности я стукнула себя в грудь — это было признано существенным аргументом, дамы закивали, бутылка снова пошла по рукам. — Но брат же зовет, родная кровь! А они… всем-то я им нехороша: и работаю, и веду себя не так, и вообще! А звали зачем, если я им не такая? Я не навязывалась! Потом и вовсе — брата убиииилиии… — я взвыла — получилось лучше, чем в первый раз, потому что больше я не плакала. Всё. Мертвому — покой, живому — бой. — А жена его и говорит — ты убила! — взвизгнула я и с размаху ткнула пальцем в Амельку.

— Я? — она попыталась спрятаться за бутылкой.

— Да не ты — ты, а она! — бабища кивнула на меня.

— Она? — обалдело повторила Амелька и пьяно икнула.

— Та не она, а жена! От же ж дурна! — бабища отняла бутылку.

Амелька подумала-подумала и заключила:

— Гадина!

— Я? — возмутилась бабища и принялась медленно и грозно воздвигаться со скамьи.

— Да не ты! — Амелька вяло махнула в ее сторону. — А она! — бабища перевела грозный взгляд на меня, но Амелька уточнила. — Та, которая жена!

— Еще какая! — бабища плюхнулась обратно на скамью. — На что хочешь спорю — она мужика и прибила!

— Марита? — я похлопала глазами. — Зачем?

— А зачем бабы убивают — или за деньги, или из-за другой бабы. — авторитетно пояснила бабища.

Хм. Назвать барышню Тутс «другой бабой» у меня не поворачивался язык, но формально моя сокамерница права — другая баба имелась. А вот деньги…

— Так не получит она ничего без Тристана — у них же детей нет!

— А кто получит? — немедленно заинтересовалась бабища.

— Так… Я, наверное…

— Потому тут и сидишь! — ласково протянула бабища и пудовая ручища рухнула мне на плечо. — Эх, простота!

Я удержалась, чтоб не покачать головой. Убить Тристана, свалить убийство на меня — логично… для простолюдинов. А для нас — всего два человека могли держать алтарь, и один из них мертв. Не будет меня — Марита не получит вовсе ничего, ведь и фабрика, и виноградники подпитываются от алтаря. Да она даже дом продать не сможет: никто, ни простолюдин, ни аристократ не купит дом, где умер родовой алтарь! Марите это прекрасно известно. Так что завтра, когда первые эмоции схлынут, следует ожидать О’Тула с предложениями взять меня на поруки… или еще какой выдумкой, позволяющей ей меня контролировать. У нее не получится, но она попробует.

— А Баррака с ней в доле, тут к гадалке не ходи! — бабища продолжала демонстрировать недюжинный детективный талант.

— Чего это ко мне не ходить? — негодующе встряхнула крупными серьгами-кольцам еще одна «сиделица» — в пестрой юбке и крест-накрест завязанном на груди платке.

— Того что врешь ты всё, а чего не врешь, то и без тебя известно. — походя припечатала бабища.

— Баррака — он такой! — пьяно икнула Амелька. — Про меня знаешь, что сказал? Будто я у клиента кошелек украла!

— Так ты и украла! — выкрикнули с мужской половины камеры. — У меня! А я тебе в морду дал!

— Вот теперь вдвоем и сидим! — гавкнула в ответ рыжуха. — А все Баррака. Будто мы сами не разобрались бы? Разобрались, верно, касатик? — крикнула она пострадавшему клиенту. — Ну иди, я тебя за твои денежки хоть поцелую!

— Лучше б кошелек отдала. — проворчал тот, но к разделявшей камеру на две половины решетке прижался и вытянул губы трубочкой. И прогундосил. — Ну целуй, что ли, хоть медяк — да отработаешь!

— Медяк? За мой поцелуй — медяк? Да мой поцелуй золотого стоит! — рыжуха вцепилась в прутья и впилась губами в его губы как оголодавший вампир.

— Раз… Два… Три… — хором принялись считать обе камеры. Дамы сгрудились у рыжухи за спиной.

Я проехалась попой по скамье — подальше от этого праздника жизни… зато поближе к запримеченной мной цели. Тоже приникла к решетке и пристально уставилась на мужичка в лохмотьях, с волосами пегими, будто пыльными. И тихонько позвала:

— Здравствуйте, господин Торвальдсон, дорогой мой пропавший попутчик! Как же приятно вас видеть снова… особенно здесь!

Глава 28. Попутчик по камере

— Леди ошиблася сильно! — съёживаясь так, что нос уткнулся в коленки, прогундосил он. — Не Торвальдсон вовсе, и не господин даже, Бродяга Ли я, дома нет, денег нет, хожу-брожу…

— Извини, обозналась. — немедленно согласилась я, и даже шевельнулась, будто собираясь отсесть… на середине движения обернулась и заговорщицким шепотом спросила. — Откуда тогда знаешь, что я — леди?

Пауза была такой крохотной, что не ожидай я ее — не заметила бы, и тут же он забубнил, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Бродяга Ли — нищий человек, простой человек, Бродяга Ли — ниже всех, для Бродяги Ли и торговка — леди, и дворник — лорд, Бродягу Ли каждый обидеть может…

— Тогда Бродяге Ли повезло! — радостным шепотом подхватила я. — Бродяга Ли похож на очень нужного полиции человека. А кроме меня никто этого человека не видел. Сейчас я позову инспектора Барраку… а лучше сразу Зарембу! И покажу им Бродягу Ли. И полиция будет знать, как тот человек выглядит. С Бродяги Ли, может даже, портрет нарисуют. Хочешь портрет, Бродяга Ли?

— Не хочу. — мрачно буркнул он.

— А придется. — хмыкнула я и ухватилась за решетку, чтобы встать.

Человек с другой стороны решетки накрыл мои руки своими:

— Не зови Барраку, добрая леди, и Зарембу не зови! Полицейские глупые, скажут, что Бродяга Ли и есть тот человек, которого ищут. Полицейские злые, будут Бродягу Ли бить, чтоб сознался. Леди хорошая, леди не хочет, чтоб бедного, несчастного, беззащитного Бродягу Ли мучили!

— Леди о-бо-жа-ет, когда мучают беззащитных! Аж пальцы у леди дрожат и… — я понизила шепот до совсем интимного. — …и в животе горячо! — и показательно застеснялась. — Модная наука психология говорит, что это… как же там… компенсационное! Леди все обидеть норовят, даже старушки с коммивояжерами, и те в заговоре! Вот леди и радуется, когда кому-то еще хуже, чем ей!

— Леди злая. — печально заключил мой собеседник.

— Вы даже не представляете, насколько, господин Торвальдсон. — согласилась я.

— Может быть, леди согласится на какую-нибудь другую… компенсацию?

— Еще один охранный артефакт, господин торговый представитель? — вспоминая его разговор со старухой, подняла брови я.

— И мы забудем про этого никому не известного господина Торвальдсона. — быстро прошептал он.

— Ваааааааа! — последние слова потонули в дружном вопле сокамерников — рыжая Амелька и ее клиент закончили целоваться, и теперь мужики с хохотам толкались, требуя свою долю поцелуев — даже не обязательно Амелькиных. Приземистый бородатый мужичонка, у которого в дальней родне наверняка затесались дворфы, тянулся растопыренными губами к бабище. Та взирала на него с изумлением, но в целом — благосклонно.

— Чего ты там с убогим? — крикнула мне гадалка. — Айда к нам!

— Убогий тоже человек, тоже радости хочет. — буркнула я.

— И то верно. — согласилась гадалка, вытащила из-под скамьи еще одну бутылку и сунула мне в руки. С сомнением посмотрела на прутья разделяющей нас решетки, хмыкнула. — Ну вы уж как-нибудь… — и вернулась к компании.

Амелька, набрав вина за щеки, поила бывшего клиента изо рта в рот. Украденный кошелек он ей, похоже, совсем простил.

Я зажала бутылку между колен и принялась расшатывать залитую сургучом пробку.

— Меня, господин не-Торвальдсон, интересует только одно. — пропыхтела я — клятая пробка никак не поддавалась. — Откуда заказ пришел — отсюда или из столицы?

— Заказ? Какой заказ, леди, о чем вы? — на художественно измазанном грязью лице Торвальдсона проступила вымученная улыбка.

— На меня заказ. Который ваша покойная напарница… да примет Вечная Кобылица ее в свой табун, она ж из ассасинов Тайного Князя Степей, верно? Только они могут так скакать… — я усмехнулась невольно получившемуся каламбуру. — …в столь почтенном возрасте.

— Да вы что, леди! Где степи — а где Бродяга Ли! — с подкупающей искренностью возмутился он. Подумал, и добавил. — И господин Торвальдсон тоже…

— В тюрьме. Оба. Неплохая идея: пока ищут толстенького респектабельного коммивояжера отсидеться в камере под видом тощего… за что вас там взяли? Бродяжничество, попрошайничество?

— В карман залез… Все голод проклятый! — он изобразил глазки голодающего щеночка.

— Только Бродягой Ли не стоило называться. Если не ошибаюсь, так звали первого Тайного Князя, сумевшего создать в степях единственную и всеобъемлющую преступную организацию? — усмехнулась я. — Напарница легенды рассказывала? Потому что вы ни на ассасина… ни даже на степняка не тянете.

— А на кого тяну? — огрызнулся он.

— На торгового представителя. — я попыталась подцепить пробку пальцами и потянуть. — Напарница ваша была, скорее всего, из изгнанных. Не знаю, да и не интересно уже, как и где вы с ней сошлись, но вы договаривались с заказчиками и были на подхвате — проследить, внимание отвлечь — а уж она выполняла основную работу. Последнее время у вас… стабильность, если можно это так назвать, постоянный заказчик. После убийства магистра гильдии дорожников…

— В жизни не видел никакого магистра гильдии дорожников!

— Да-да, вы же были шофером, эта ваша напарница устроилась к магистру горничной? Надо полагать, ее морщинистая физиономия — последнее, что он видел в жизни. Бедняга… — согласилась я. Да вылезет эта клятая пробка или как? Я со злостью хлопнула по днищу бутылки. — Убили магистра, прихватили то, что вам велел взять заказчик…

— Не брал я ничего. И вообще не знаю, о чем вы говорите. — хмуро пробурчал не-Торвальдсон.

— И с похищенным заторопились на юг, как перелетные птицы!

— Как все честные имперские подданные имею право! Отдохнуть, развеяться, в море поплавать

— А заказ на убийство в поезде так, по пути взяли, дорогу окупить? Да еще и замаскированное под прорыв. Никто не должен был понять, что это убийство, верно?

— Никто и не понял. — зло буркнул он. — Только не убивали мы! Вы, вон, живая, винцо попиваете… — он окинул меня долгим неприязненным взглядом, и просунул руку сквозь решетку. Гибкие пальцы профессионального воришки ухватились за горлышко, бывший Торвальдсон, ныне Бродяга Ли, большим пальцем ловко подцепил край и выдавил неподатливую пробку вверх. Непередаваемый терпкий аромат фруктов и нагретой на солнце травы пощекотал нос. — И дорожника того, магистра, мы тоже не убивали! Мертвый он уже был, когда моя старушенция ему чай принесла. Чуть поднос не уронила, как увидела, что он у камина лежит, и башка пробита! А сейф, где он бумаги хранил, открытый и все бумаги из него пропали. Только колечко артефактное осталось, ну, которым моя вешалка старая в стекло-то в поезде ткнула… Оно не в сейфе, а в тайнике за книжками лежало, она пыль вытирала, вот и нашла. Его мы забрали, чтоб не вовсе с пустыми руками уходить, раз бумаги до нас сперли. Ух старуха бесилась! А как снова соображать стала, так и велела все бросать и сматываться! Сказала, другой заказ есть. Ну, что заказ неудачный оказался, для нее особенно, это вы и сами знаете… Вечная ей память, авось, не очень ей больно было, когда вы, леди, ее демонам скормили. — и этот наглец подтянул бутылку к себе, прижался к решетке — и присосался к горлышку. Некоторое время только и слышно было что… бульк-бульк-бульк… Наконец он отлип от бутылки и шумно выдохнул.

— Если в табуне Вечной Кобылицы напарница вас слышит… то сейчас ржет взахлеб, над тем как же вам ее не хватает! — я выдернула бутылку у него из рук. Немного вина выплеснулось, запах стал сильнее.

— Эта может. — угрюмо ответил он.

— Что за документы вы должны были забрать? — спросила я.

— Не знаю. — буркнул он. — Все письма от заказчиков читала старуха, мне даже не показывала. Сказала просто, что как сможем подобраться, заберем все документы, что будут в сейфе. Про убивать и речи не было. — он с подкупающей искренностью заглянул мне в глаза. — Хотите — верьте, хотите — нет.

— Хочу — нет. — решительно отказалась верить я. — Но вам главное, чтоб заказчики поверили, что вы ничего не знаете об этих самых документах… и что не расскажите никому. А то ведь придет им в головы занятная мысль, что никогда не проговариваются только мертвецы…

— Леди, а вы точно леди? — меня одарили подозрительным взглядом.

— Я — боевая леди. В смысле, с военным прошлым. — пожала плечами я.

— Нам не сказали. — в глазах его мелькнула ярость, а я сдержала едва не вырвавшийся вздох. Он даже не догадывается, как много мне только что рассказал! Но не все, нет…

— И мы возвращаемся к моему вопросу: откуда? Письма, которые ваша напарница вам не показывала, откуда приходили — из столицы или отсюда?

— А что я получу, если отвечу? — после недолгих размышлений наконец спросил он.

— Шанс проснуться. — ответила я.

Он воззрился на меня… словно сам не мог понять, кого перед собой видит: идиотку, которая плетет чушь, или коварную стерву, которая что-то задумала. Держать беднягу в неведении было просто жестоко!

— Сейчас тут все заснут. — шепнула я. — И вас придут убивать. И меня заодно, чтоб два раза в одну тюрьму не ходить. Учитывая, что на ногах останусь только я… чем больше я буду знать, тем больше у меня шансов справиться с убийцей.

— С чего вы взяли? — выпалил он и нервно облизнул губы.

— Вино. — равнодушно пожала плечами я. — Что в камеру передали вино, еще может быть, но ведь не лучшее же, да еще с виноградников поместья де Молино? — я поднесла горлышко к носу и с наслаждением принюхалась — вино у Тристана и впрямь вышло отличное. Решено, новые виноградники я сохраню! Если выживу, конечно…

Он с ужасом посмотрел на бутылку, на меня… Вскочил, отчаянно озираясь… Бабища уже спала, привалившись к решетке и свесив голову на пышную грудь, и даже тихонько похрапывала. Рядом, положив ей голову на плечо, устроилась гадалка — край ее платка щекотал бабище нос. Низкорослый мужичок, которому бабища так приглянулась, еще тыкал ее сквозь решетку в плечо, пытаясь разбудить, но и сам уже зевал так, что казалась, сейчас свернет челюсть. Молчаливый громила — даже в очереди за поцелуем Амельки он стоял молча и серьезно — устраивался на скамье, будто в собственной спальне, даже сапоги стянул, наполнив камеру ароматом своих носков, таким ядреным, что лопотавший еще что-то сонной Амельке клиент на мгновение оживился… и тут же снова сник. Глаза его неумолимо смыкались.

— Вы специально мне вино подсунули! — срывающимся голосом выпалил Торвальдсон. — А если… если там яд? — он снова с ужасом огляделся.

— Я вас не заставляла, и даже не предлагала. — покачала головой я. Предложила бы, конечно, но он сам взял. — А яда там нет — смерть всех арестованных, да еще сразу, привлечет слишком много внимания. Да и на кого тогда свалить убийство? А так все просто — выпили, передрались… они и сами не вспомнят, что не убивали. Да и ваше перерезанное острым бутылочным краем горло будет выглядеть убедительно.

Он судорожно схватился за горло.

— Зачем? Я же мог помочь!

— Вы? Бросьте, господин Торвальдсон, за вас убивала старушка! А вот ударить в спину… кто вас знает, вдруг бы у вас возникла надежда договориться с полицией, рассказав все о заказчике…

Он только захрипел в ответ и на подгибающихся ногах заковылял к двери. Охрану позвать хотел? Разве можно быть таким наивным: охрана, которая принесла это вино, криков из камеры тоже не услышит. Снотворное уже действовало, Торвальдсон споткнулся об сокамерника, свернувшегося калачиком прямиком на полу, и растянулся ничком.

— Так отсюда или из столицы? — я вскочила на скамью и прижалась к решетке.

— От… сюда… — едва слышно прохрипел он. — Теперь вы знаете… кто придет… нас убивать?

— Теперь? Я и раньше знала… Подумаешь, загадка… — буркнула я, спрыгивая обратно в камеру. Я даже знаю, когда придет — я оценивающе покосилась в окошко над потолком, куда уже заглядывали красные лучи заката. Лучше бы он спросил, знаю ли я, как мне выжить!

Глава 29. Ночной убийца

Я все же просчиталась. Я ждала, что он придет сразу как стемнеет. Но он не торопился — красный огонь заката погас быстро, как всегда на юге, и в крохотное окошко под потолком заглянула звездная ночь. Ночные тени от решетки на окне располосовали камеру, и лишь тогда он явился.

Сперва пришел шепот.

— Ашшшшашанхшере… Шерешурхашшшаа…

Шепот шелестел над самым ухом, монотонно и убедительно, иногда поднимаясь до тихого рокота, иногда становясь почти неслышным. В нем звучали то иронический смешок, то льдинками позвякивали слезы, он шептал, шептал и шептал, что-то интересное рассказывал, быстро и взахлеб, надо было лишь сосредоточиться, вслушаться внимательней — и поймешь, о чем он там шепчет… Главное — слушать. Слуууушай… слуууушай… внимай.

За дверью камеры что-то грохнуло — там свалился охранник, тот самый, что ни разу не заглянул камеру проверить с тех пор как меня привели.

Из-за дверей донеся отчетливый смешок.

А потом запертый замок негромко щелкнул, но… не открылся. Только донеслось что-то вроде глубокого протяжного вдоха, а темнота на небольшом пятачке между тяжелой железной дверью и отгораживающей задержанных решеткой стала еще темнее. Точно сквозь замочную скважину сочился густой черный дым.

Закутанная в плащ фигура возникла рядом с решеткой и скудный свет словно собрался в проступившее из мрака бледное, как гипсовая маска, лицо. Медленно поднялись тяжелые полупрозрачные веки и в залитых тьмой глазах вспыхнули алые точки горящих зрачков. Гибкие, с длинными когтями пальцы обвили прутья и бледное лицо приникло к решетке камеры. Взгляд светящихся глаз скользил по распростертым на полу телам.

— Леди-леди-леди… — свистящий шепот вырвался из длинных и черных, как у собаки, губ. — Леди Летицииияяяя… где выыыы… — взгляд задержался на бабище — она застонала сквозь сон, коснулся Амельки — рыжая тихонько вскрикнула, и наконец уперся в меня, лежащую на полу камеры, бессильно раскинув руки. Болезненный холод пополз по всему телу, будто в жилы мне налили жидкого льда. Кости начало немилосердно выкручивать. Мне пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы не зажмуриться крепко-крепко, как в темной детской под одеялом. — Лееедиии… Жизнь имеет свойство заканчиваться, лееедиии… и это даже милосердно, что во сне. — очертания темной фигуры размылись, просачиваясь сквозь решетку. Щупальце дыма медленно и завораживающе поползло, огибая лежащие вповалку тела и подбираясь ко мне…

Вампир возник посреди камеры, словно враз сгустившись из темноты.

Длинный и острый язык жадно облизал черные губы, и он начал медленно наклоняться над моим лежащим телом.

Стряхнув иллюзию, как плащ, я возникла у ночного гостя за спиной и прыгнула ему на плечи.

Он обернулся так стремительно, что расползающийся от него дым завертелся маленьким торнадо… и рука с длинными и острыми, как лезвия, когтями выстрелила навстречу. Я рухнула горлом прямиком ему в ледяную ладонь. Твердые и жесткие, будто стальные, пальцы, сомкнулись у меня на шее…

И прежде, чем моя иллюзия рассыпалась пенными хлопьями, настоящая я вскочила с пола и с размаху вогнала длинную серебряную шпильку вампиру в спину, точно под сердцем…

Он изящно и даже неторопливо скользнул в сторону.

Я провалилась в собственный удар, шпилька чиркнула по прутьям решетки. Я замерла, просто замерла, тупо глядя на погнувшееся острие. Все. Конец. У меня был всего один удар, один-единственный, когда я еще могла использовать эффект неожиданности… против вампира.

Он увернулся — конечно же… Я промахнулась — можно было ожидать!

— Не вышло? — почти сочувственно сказал Десмондус из клана Носферату, и… распялив клыкастую пасть до размеров дорожного саквояжа, ринулся на меня.

Я бессмысленно заорала и скачками помчалась по камере.

И они тоже вскочили — все. Бабища с неожиданной лёгкостью прыгнула вампиру наперерез, прикрыв меня… грудью. Вампирья пасть наделась прямиком на выпяченное богатство и бабища разлетелась клочьями пены. Кинувшиеся на него с двух сторон Амелька с гадалкой тоже, а я… мы… трое меня метались, петляя и перепрыгивая через спящие тела настоящих заключенных… и я — именно я! — чувствовала, как налетевший следом холод леденит затылок… Вниз!

Я плашмя рухнула на пол, а холод пронесся надо мной, дымный вихрь оттолкнулся от стены, метнулся обратно и сверкнувшие в лунном свете клыки вонзились мне в шею.

Очередная я лопнула.

И меня тут же снова стало двое… трое… четверо… пятеро… шестеро… семеро…

Мы плотным хороводом заскакали вокруг него.

Вампир «сгустился», на краткий миг превращаясь в того самого «джентльмена в изгнании», что сопровождал Тутсов. И оскалился совсем не по-джентльменски:

— Хорошшшший ход, леди! Отличный иллюзор — а говорили: слабая! А знаете, почему вампиры убивают иллюзоров? Нам не обязательно видеть! — он снова ринулся — прямиком на меня.

Две мои копии разлетелись брызгами, я с размаху попыталась полоснуть его шпилькой по клыкастой морде, он вильнул в сторону, почти не теряя темпа, я кувыркнулась прямо под ним… и с размаху врезалась в спокойно спящую бабищу. Настоящую! Я еще копошилась, пытаясь перевернуться, вскочить, убежать, укатиться, уползти…

Он уже падал на меня сверху дымным смерчем, мгновенно обретшим плотность — меня вдавило в пол тяжестью ледяного тела. Грудь пронзила чудовищная боль от придавившего колена, мгновенно стало нечем дышать. Я еще попыталась полоснуть вампира своей дурацкой шпилькой, но он перехватил мое запястье… и стукнул им о каменный пол. Я взвыла — боль прострелила от запястья до кончиков пальцев, шпилька вылетела из руки, сухо щелкнула об камень. Когтистые лапы сжали мои плечи, он наклонился, обдавая морозным дыханием из пасти… и медленно, со смаком облизал мне шею.

— Аааах! — он аж причмокнул от наслаждения. — Есть что-то в старой крови… Жаль, очень жаль, что приходиться спешить, леееедиии…

Я еще пыталась брыкаться, но тело вампира было как надгробная плита — такое же холодное и тяжелое. Вампир еще раз прошелся синим языком по моей шее, запрокинул мне голову… и оскаленная пасть медленно, предвкушающе надвинулась на меня.

Я сдавленно всхлипнула.

Я проиграла. Обманулась, просчиталась, недооценила…

Ледяное дыхание из пасти обсыпало изморозью мои волосы.

Идиотка, самоуверенная, безответственная курица, проиграла, проиграла! Слабый маг-иллюзор, дура со шпилькой не может победить вампира!

Тьма нависла надо мной и шею полоснуло болью.

— Нееееет! — мне казалось, я ору, но я только хрипела и корчилась, в груди полыхала боль, мои иллюзии бессмысленно и бестолково, уже без участия разума, мельтешили, пытаясь то превратить меня в кого-то другого, то замаскировать под камень…

— Так вот как умирают иллюзоры! — с интересом хмыкнул вампир, потом сожалеюще вздохнул. — Время, время… — и деловито вцепился мне в шею.

Клыки лязгнули у самого моего горла, вспоров кожу и оставив длинную царапину…

Физиономия вампира надо мной на миг стала почти по человечески растерянной, а потом он взлетел в воздух и… повис. В хватке инспектора Зарембы.

Захлебываясь судорожным перханьем, я перекатилась на бок и рывком поднялась на колени.

Дура со шпилькой не может победить вампира, если рядом нет дружественного…

Вампир вдруг шумно повел ноздрями и прошипел:

— Блоххххассстый!

Пшшш! И вампир разлетелся дымным облаком, будто взорвался изнутри.

Хрясь! Сквозь дым мелькнула… волчья лапа.

Что всегда спасало перевертышей: умение быстро меняться… и широкие одежки. Свободная рубаха Зарембы натянулась, а на враз расширившихся плечах выросла голова с серыми мохнатыми ушами и зубастой пастью. И этой пастью Заремба попытался цапнуть проносящегося мимо него вампира. Вампир с хохотом распылился снова, тут же сгустился над головой оборотня и рухнул сверху, вцепившись зубами тому в холку.

Из пасти оборотня вырвался истошный вой, и он завертелся на месте, отчаянно пытаясь то ухватить мгновенно распыляющегося вампира лапой, то приложить его об стену.

— Стоять! — взвизгнула я.

Заремба был силен — он встал. Вампир вгрызался ему в холку, в голове у него мутилось от боли, но он сумел застыть… даже не на миг, на долю мига! Замереть прямо у меня перед носом, до вампира — рукой подать!

И я подала! Я прыгнула, вцепившись в жесткую как проволока шерсть на спине оборотня. Доли мгновения, ах, эти доли мгновения, которые решают все — на этот раз я отыграла свою, крошечную дольку! Вампир уже взвился темным дымом… Уже! Почти! Когда я воткнула погнутую шпильку в еще не потерявший материальность коротко стриженный затылок. Шпилька вошла в кожу едва на кончик…

Оборотень снова взвыл… вмиг обретший материальность вампир повис у него на плечах всей тяжестью! И тут же Заремба изогнулся, как никогда не смог бы человек… и с жутким чвяканьем всадил когти вампиру в спину. На всю длину. С хриплым воплем вампир выгнулся дугой, брызги черной ледяной крови веером хлестнули по стенам.

Я со стоном плюхнулась на спящую бабищу. Все, я сделала, что могла, вампир больше не будет расползаться дымом.

Чвяк! Прорывая насквозь щегольские ботинки, на ногах вампира выметнулись когти, и он как кот, полоснул Зарембу по животу. Оборотень покачнулся… и намертво сцепившиеся чудовища рухнули на пол.

Я с визгом метнулась прочь, спасаясь от перекатывающегося по полу клубка тел.

Сейчас вампир больше всего напоминал насекомое. Длинные, выламывающиеся под дикими углами руки и ноги оплели оборотня, сдавливая так, будто хотели выдавить Зарембу из лохматой шкуры. Оборотень — гигант в полтора раза больше Зарембы-человека — глухо рычал, лохматые лапищи бугрились, выпирая вздувшимися мускулами.

Хряп! Они врезались в стену и кубарем покатились обратно. Вампир сверху, на чудовищно вывернутом локте проклюнулось острие, вонзившееся оборотню в морду. Заремба успел дернуть головой. Костяной шип не воткнулся в раскрытую пасть, а лишь вспорол шкуру. Кровь оборотня плеснула вампиру в лицо, тот аж взвыл — на сей раз от восторга — торопливо слизывая капли. Зарычал, напрягся… И вдруг принялся медленно подниматься, отрывая громадного оборотня от пола. Еще миг…

И выгнувшийся, как коромысло, вампир держал отчаянно вырывающегося оборотня над собой.

— Арррррр! — вампир оттолкнулся… и в длинном прыжке перемахнул камеру, с размаху приложил Зарембу спиной об прутья решетки.

И принялся давить, давить, давить… вминая Зарембу в решетку.

Так он моего оборотня на ломтики нашинкует!

Я кинулась к ним, с размаху запрыгнула вампиру на плечи и… впилась зубами ему в шею.

Она была холодная, так что зубы ломит, и твердая, так что зубы можно переломать, и… склизкая! И меня стошнило. Прямо ему на затылок.

Вампир застыл. Замер всего на мгновение, глаза его полыхнули как два прожектора, бросая блики на морду оборотня. Ко мне даже не повернулся! Но этой секундной растерянность Зармбе хватило! Оборотень взревел… оттолкнулся лапищами от пола… и будто поршнем долбанул вампира в живот! Нас унесло обоих — его и меня! Спрыгнуть я не успела — меня с размаху приложило спиной об стенку и припечатало вампиром.

Заремба навалился сверху…

Уййййюйй, больно-больно-больно!

Сквозь пляшущие перед глазами красные круги я успела увидеть стремительно несущуюся навстречу пасть и…

Оборотень впился вампиру в лицо!

— Ааааааа! — вырвавшийся у вампира вопль был страшен. Едкая темная кровь хлестнула по стене и зашипела, вскипая густой грязной пеной.

Заремба навалился на противника. Залепил ему в висок кулаком. Рванул с другой стороны пастью. Кулак-пасть-кулак…

И все это на мнеееее!

Я его от решетки спасла! А он меня сейчас в кирпичную кладку вдавит!

Вампир орал. Я хрипела. Перед глазами ползла черная пелена.

— За… рем… — выперхала я.

Оборотень взревел… Сгреб вампира за грудки… И дернул на себя! Рванул клыками за нос и снова впечатал затылком в стену!

За одну единственную отведенную мне секунду я успела рухнуть на пол.

Я лежала, свернувшись у стены калачиком и дышала-дышала-дышала! По мне топтались когтистые лапищи… Надо мной ерзала вампирья задница… А я дышалаааааа…

Пятка отчаянно дергающегося в хватке Зарембы вампира с размаху въехала мне в бок, я взвыла… И поползла!

Быстро-быстро-быстро, на четвереньках между ног… быстрееееее! Заремба взмахнул ногой…

И я полетела! Невысоко и недолго. Упала, перекатилась по полу, как тюк с одеждой, остановилась, врезавшись в спящую Амельку. Клятый оборотень отшвырнул меня, как имперский регбист — мяч!

Ничего, вот сейчас я встану… вот хотя бы на четвереньки встану… вот сейчас-сейчас… вот сейчас еще в их сторону повернусь…

Покачиваясь, как пьяная собака, и преодолевая головокружение… я на четырех развернулась в сторону рыка, воплей и грохота и… истошно заорала сама.

Заремба взвыл, вздернул обвисшего в его хватке вампира над головой, растопырил острые, как клинки, когти и… эта когтистая гребенка ринулась к горлу вампира:

— Нееееет! Не убивааааать! Не уби… Аргггхх-арг! — я закашлялась, содрогаясь всем телом и едва не колотясь лбом об пол.

Над моей головой что-то влажно чавкнуло…

Я рванула собственное непослушное тело вверх…

Крючья когтей вонзились в холодную вампирью плоть… и… Хряп! Заремба оторвал вампиру ухо. С хрустом. С чавком. Вампир беззвучно дернулся… и обвис, как длинный черный мешок. Оборотень победно взревел, швырнул вампира себе под ноги и наступил на грудь поросшей шерстью лапищей. Взревел снова — победная волчья песнь эхом отдавалась от низких сводов камеры.

Я пошатнулась и позволила себе снова упасть, опираясь на локти. Постояла на четвереньках, подышала… зло харкнула на пол — слюна была с кровью. Надеюсь, внутренности мне все же не отбили — на целителей у меня сейчас времени нет, совсем! Обтерла губы кулаком и снова начала подниматься…

Меня вздернули на ноги как щенка — за шкирку. Заремба, наколов вампирье ухо на коготь, то разглядывал свой трофей… а то меня. Таким взглядом, что впору было опасаться за целостность собственных ушей. Огромный, мохнатый, со слипшейся от вампирьей крови шерстью, его уши угрожающе подрагивались, его тень накрыла меня, он навис, заставляя зажмуриться и…

— Вот где вы шлялись, Заремба? — выдохнула я оборотню прямиком в оскаленную пасть.

Оборотень замер. Постоял, пружинисто покачиваясь на мохнатых лапах, побуравил меня желтыми яростными глазищами… и хрипло проурчал:

— Я?

— Ну не я же! Я тут сидела! — я выразительно развела руками.

— Даууу яууу вообщеууу… — выдавил он сквозь измененную глотку, злобно передернул ушами, и стремительно перетек обратно в человеческую форму. — Я вообще не собирался приходить!

Я очень постаралась, чтоб мой облегченный вздох остался исключительно в душе! Тайно-душевный такой вздох — раз оборотень перекинулся обратно, с ним уже можно разговаривать.

— Анонимные записки какие-то! — рык человеческим горлом у него тоже неплохо получался. — Нападение на тюрьму… — он осекся. Уже по-человечески вдумчиво и внимательно оглядел камеру и подгреб вампира поближе мгновенно изменившейся задней лапой… ногой… лапой…

А, вот нашла, о чем сейчас думать!

— Но теперь ведь не жалеете, что пришли? — тоном барышни, затащившей кавалера на премьеру в Императорскую оперу, спросила я.

Он заперхал горлом — закашлялся или расхохотался, я так и не поняла.

— Не… жалею… — наконец, выдавил он. — Если б я еще понимал, что здесь происходит…

— Ой, я тоже не во всем разобралась! — с энтузиазмом выпалила я. — Но вы же поможете, правда? — и посмотрела на Зарембу тщательно отрепетированным щенячьим взором.

Глава 30 Разговор с вампиром

Я распахнула глаза. Небо надо мной еще даже не начало светлеть, но звезды уже не нависали над самой головой — будто в гигантском театральном зале сверкающие прожектора подтягивали все выше и выше, и они отдалялись, медленно пропадая в черном занавесе небес. Легкий ветерок прошелестел над просыпающимся Приморском, неся прохладу и запах моря.

Хорошо-о-о-то как! Всегда мечтала в жаркий сезон ночевать на крыше, как девчонки из города. Но ведь нет! Благовоспитанной южной леди не положено светить ночной рубашкой под небесами. А то мало ли, вдруг над нами дирижабль пролетать будет, а под гондолой на веревке — метров так в пятьсот длиной! — будет болтаться мужчина и пялиться в бинокль на мой вырез, развратник! В детстве на этом месте моих иронических фантазий я получила от отца по губам, усвоила урок — ни с чем не стоит пережимать, даже с юмором (тем более с юмором) — и осталась ночевать в душной и влажной спальне. И даже мама не смогла отца уговорить. Тристану так разрешили, и он дразнился.

Ну вот, через много лет я все же добилась своего и лежу на плотном матрасе, больше похожем на собачью подстилку, на крыше полицейского управления. И думаю, что от исполнения этой своей детской мечты я вполне могла бы и отказаться. Если бы мне позволили выбирать.

Я откинула найденное у Зарембы покрывало, поднялась, потянулась, чувствуя как ветерок ласково касается голых рук и ног. Выбирать не выйдет, а потому будем выжимать максимум удовольствия из того, что имеем. А на крыше — хо-ро-шо! Даже жалко, что ночь закончилась.

Я забрала вывешенное на перилах крыши платье и брезгливо распялила его на пальцах. В управлении оказался простенький душ с грушей-лейкой, и Заремба любезно натаскал туда воды, но если смыть грязь и кровь с себя я еще смогла, то отстирать платье было совершенно нереально. Ладно, не в панталонах же и сорочке щеголять, придется надевать. Морщась, я кое-как расправила изорванную юбку. С сожалением погладила нежные шелковистые… лохмотья. Теперь я должна платье госпоже секретарю. И кто-то должен за это ответить!

И я даже знаю — кто. Я долгим внимательным взглядом окинула вампира, прикованного изъятой из участка посеребренной цепью к печной трубе.

В предрассветной мгле он казался длинным черным мешком: поднятые над головой и скованные в запястьях длинные руки, худое тело в плотном черном сюртуке… Я прищелкнула языком и набросила покрывало на скованные второй цепью ноги в издырявленных когтями ботинках.

Все должно идти по плану!

— Хватит притворяться, господин Десмондус из Носферату. Вы уже давным-давно очнулись. И да, искренне благодарю.

— За что? — глаза вампира, сейчас похожие на тусклые красные камушки, уставились на меня из-под набрякших век. Размазанная по белому, будто гипсовому, лицу кровь превращала его в расписанную темными разводами гротескную маску. Волосы, еще недавно уложенные волосок к волоску, сбились в слипшийся колтун над оторванным ухом.

— За то, что так тихо пилили. Мне совершенно необходимо было поспать перед тяжелым днем. — мило улыбнулась я… и выдернула зажатую у него между пальцами тоненькую пилочку.

Вампир рванулся — люто, яростно, изо всех вампирских сил. Его руки чудовищно напряглись, натягивая цепь, наполовину перепиленное звено глухо хрупнуло и… стало совершенно целым.

Со сдавленным рыком вампир запрокинул голову… На углу трубы красовалась глубокая выщерблина… а на ней наскоро выцарапанная крохотная пентаграмма долговременной самовозобновляющейся иллюзии. Моя магистерская разработка, между прочим. Сил требует каплю, но и работает, к сожалению, только на малых объектах. Но для того, чтоб вампир всю ночь пилил печную трубу вместо цепи, ее вполне хватает.

— Тварь! — сквозь стиснутые зубы почти выплюнул он.

— Вы на юге, Десмондус. Тварь здесь вы. Кровожадная холоднокровная тварь, накинувшаяся на настоящих… живых людей, и подлежащая ликвидации в соответствии с законодательством южных герцогств… без суда, следствия и права на адвоката.

— Я никого не выпил! — вампир усмехнулся, обнажая клыки до самых десен — немалое оскорбление, между прочим, по их правилам. — Какие ко мне претензии?

— Уверена, вы и меня б не выпили. — покивала я. — Вампир, конечно, может просочиться даже в запертую камеру, но жертва не выпита — значит, и вампира не было! А была всего лишь пьяная драка заключенных, в которой — ах, какой ужас! — одной несчастной леди взяли, да и перерезали горло битой бутылкой. И виновные тут же… не помнят ничего, ну так пить меньше надо! В общем, почти идеальное убийство… было бы… А сейчас что? Жертва, я, то есть — жива, в камере разгром…

— Который устроил ваш оборотень — тоже тварь, если по южным законам. И в полиции служить права не имеет! — вампир иронично шевельнул бровями.

— В здешней полиции нет оборотней. — сделала невинные глаза я. — Как можно, фу-фу-фу!

— Фу — это вы своему лохматому песику? Тапки грызет, да? — криво ухмыльнулся вампир.

— С таким остроумным собеседником приятно встречать рассвет. — одобрила я.

Десмондус повернул голову и посмотрел на восток, где тьму пронзили первые, золотистые-розовые лучи. Я уселась прямиком на крышу — грязновато, но жалеть юбку уже нет смысла — и мечтательно уставилась на небо поверх ломанной линии городских крыш.

— Красиво, правда? Давно я не видела, как солнце восходит на юге. В столице рассвет медлительный, как заспанная старая служанка, неохотно выползающая из теплой постели и медленно карабкающаяся по лестнице. А здесь солнце выпрыгивает из-за горизонта как рыба из воды — раз, сверкнуло, и вот уже катится пылающим клубком по небу, нагревая плоские крыши как сковородки…

— Что вам нужно? — резкий скрипучий голос вампира прервал мои мечтательные рассуждения.

— Что может быть нужно женщине, для которой высокооплачиваемого вампира не пожалели? — пожала плечами я. — Только узнать, кому и зачем это понадобилось.

Вампир промолчал, только цепью лязгнул. И я промолчала. И он. И я… А рассвет уже всплывал над горизонтом полосой, розовой как лента в косе преданной читательницы журнала для барышень. Вот всегда я знала, что тактика молчания — не мое. Некоторые могут так грозно молчать, что они еще ничего не спрашивают, а им уже все рассказываешь, а мне всегда говорили, что молчать со мной легко и уютно. Наверное, вампиру тоже. Не совсем понимаю, какой уют, когда ты прикован к трубе под смертельным солнцем, но мало ли у кого какие представления об уюте.

— Что вы молчите? — наконец не выдержал вампир.

Тон, будто это он меня к трубе привязал!

— Вряд ли вам удастся оправдаться, если на утреннем обходе Баррака не найдет вас в камере!

Я еще помолчала. Солнца еще не видно, но его лучи уже развернулись над горизонтом сияющим веером. Вампир нервно передернул пятками.

— Да, неловко выйдет. Но все-таки не так неприятно, как сидеть и ждать — придут снова убивать, не придут? — наконец меланхолично вздохнула я. — Если нельзя иметь все сразу, приходится расставлять приоритеты.

— Меня наняли. — процедил он. — Причин я не спрашивал. Заказчика не видел.

— И вы не вампир. — заключила я.

Который может заказчика унюхать, услышать, опознать по походке, по току крови в венах…

— Заказ был в письме. — выпалил он.

— Которое вы сожгли. — заключила я, подперла голову кулаками, и снова замолчала. Из-за горизонта показался золотистый край солнца.

— Ну? — вампир снова дернулся.

— Да-да? — откликнулась я.

— Я все сказал, отвяжите меня. — он надавил голосом. Вампирский голос — одна из немногих способностей, которые не удержит даже серебро. Не повезло ему, что противостоять воздействиям еще на первом курсе учат.

— Лжете, вы не наемник. — покачала головой я. — Любой наемник знает, что мертвецу деньги не нужны. Только тот, кто служит из идейных соображений согласится пожертвовать своей жизнью.

— Пф! — вампир фыркнул. — Это вы к тому, что я тут сгорю под солнцем? — выражение вампирьей бледной физиономии стало снисходительным. — Милая дамочка! Вы представляете, что это значит — сжечь заживо живое, мыслящее, испытывающее боль создание?

— Вполне. — кажется, он собирался мне живописать все подробности процесса в деталях, но время шло, а я действительно еще рассчитывала вернуться в камеру к утренней проверке. — В начале войны я командовала партизанским отрядом. Мои люди заперли в доме и сожгли алеманского генерала. К сожалению, он взял с собой жену и детей… алеманцы потом отучились от подобных глупостей, но это был первый месяц войны, и он был так уверен в победе… Я слушала как они кричали там, за заколоченными дверями и окнами. Один из моих ребят не выдержал и попытался выпустить их… я его застрелила.

Я в первый раз повернулась и поглядела вампиру в лицо.

— Вы вправду думаете, что я испугаюсь оставить на солнце взрослого вампира, явившегося меня убить?

— Сука имперская! — безнадежно пробормотал он, понимая, что моя чувствительность к чужим страданиям давно померла от перенапряжения. — Ладно… Ладно! Жизнь дороже, но согласитесь, я честно держался, сколько мог, так что «Общество освобождения Юга» не может иметь ко мне претензий! — и он ухмыльнулся, обнажая клыки.

— Общество… освобождения? — медленно повторила я.

— Ага! — довольно согласился он. — Вот от них я письма и получал!

Что ж, это подтверждает слова Торвальдсона о заказчике отсюда, с юга.

— Мой брат… в нем состоял? — рвано выдохнула я.

— Ну леееди! — укоризненно протянул вампир. — Поименно-то они не представлялись — дилетанты, конечно, но ведь не идиоты же! Так и подписывались — «Общество», а деньги переводили на анонимный банковский счет.

— В банке Тутсов?

Он кивнул.

— Они тоже замешаны?

— Не знаю! — он попытался развести руками, цепь глухо звякнула. — Мне велено было за ними присматривать… чтоб ехали сюда и не думали от свадьбы их Эрики с вашим братом отвертеться. Так у них, сдается, мамаша и сама бы дочку скрутила, вздумай та из-под венца удрать!

— Вот и присматривали бы! — устало проворчала я. — Ко мне-то чего привязались? От самого дома Трентонов… С войны, конечно, десять лет прошло, но не настолько же я навык растеряла, чтоб не увидеть, как вы под окнами цветочниц очаровываете! Да еще и со стороны парадного подъезда! Теперь еще и убить пытаетесь… фейерверки в статую во время завтрака тоже вы заложили? Изящно, конечно, но рискованно — на самом солнцепеке…

Вампиры не бледнеют, у них тускнеют зрачки — из темно-красных они стали кирпичными. Он торопливо покосился на разгорающийся рассвет и пробормотал:

— Ничего личного, леди… Я получил заказ — я выполнил.

— И чем же простая, занятая исключительно собственными делами горничная, так помешала вашим заказчикам, господин Десмондус?

— Горничная, едущая от Трентонов к де Молино? — так же меланхолично откликнулся вампир.

— Хотите сказать, что замешан не только мой брат, но и Трентоны тоже? Настолько, что если я вышла из одного дома и поехала в другой… то меня надо сразу убить? Да еще… — у меня даже дыхание перехватило. — Вместе с целым поездом? Устроив прорыв? А главное… — я наклонилась к нему низко-низко, почти к самым клыкам, так что видно было как мучительно ему хочется метнуться вперед и вцепиться мне в горло — да вот цепь не пускает! И прошептала. — Откуда убийцы узнали, как его можно устроить?

— Я не знаю! — выпалил вампир. — Вот верите, понятия не имею, ни как прорыв устраивать, ни кто такой сумасшедший, чтобы заказать прорыв ради одного убийства!

— Не верю. — холодно согласилась я… и сдернула покрывала с его ног. Ухватилась за стягивающую щиколотки вампира вторую цепь, потянула… и захлестнула конец вокруг трубы напротив, растягивая вампира по крыше.

— Прррроклятье! — прорычал он. — Госпожа имперский офицер…

— Леди… — напомнила я.

— Леди! — он неловко задергался, впервые глядя на приближающееся солнце с искренним страхом. Тень от трубы прикрывала ему голову, плечи и грудь, но вот до нижней части тела солнечные лучи доберутся скоро. — Давайте договоримся… Вы меня отпустите… а я на вас больше не нападаю, совсем! Если боитесь, можете просто от трубы отвязать… дальше я сам…

— А давайте договоримся по-другому! — предложила я. — Вы мне рассказываете, что за документы украли из сейфа убитого магистра-дорожника — а я возвращаю вас Зарембе!

— Это не я! — выпалил вампир. — Это другие, я про дорожника только слышал, а что от него нужно, понятия не имею!

— Может, и так. — согласилась я. — А может, и нет. Думаю, нам лучше… уточнить. — и я медленно, аккуратно, потащила с его ног покрывало, которое сама же набросила.

— Да вы сами пожалеете, если я вам хоть что-то расскажу! Если вы и правда не при чем, так просто не лезьте! Я вам даже уехать помогу, кровью и лимфой клянусь!

— Вот видите, некоторая ясность уже появилась! — обрадовалась я… и пинком по щиколотке подпихнула его ноги так, чтоб изорванные когтями до дыр ботинки оказались совсем близко к краю между тенью и утренним светом.

— А уж я-то как пожалею, если расскажу! — он судорожно дернул ногами, чтобы отодвинуться подальше. У него даже получилось.

— Понимаю. — тихо и даже сочувственно выдохнула я. И встала так, чтобы моя фигура оказалась точно между вампиром и солнцем.

Я знала, какой он меня сейчас видит — очерченный тьмой силуэт на фоне разгорающейся за моей спиной яркой радостной смерти.

И платок, оставшийся белоснежным во всех ночных перипетиях, который я извлекла из-за корсажа, кажется ему сияющим и… вызывает плотный, почти осязаемый страх. Это я у одного алеманского офицера переняла: поверьте, это очень страшно, среди крови и грязи — белый-белый платок.

Я медленно наклонилась к нему — сейчас для него мое лицо выступает из спасительной тьмы и смертоносного света разом. Улыбнулась, также медленно-медленно, с интересом наблюдая как глаза вампира вовсе теряют цвет, а сам он — сереет. Протянула руку… и с треском разорвала застежку на его штанах. Вырванные с мясом пуговицы запрыгали по крыше.

— Что вы… что вы… делаете?

Пальцами, завернутыми в белый платок поковырялась у вампира в ширинке… и аккуратно вытянула наверх то, что составляет ценность любого… самца, будь он хоть трижды вампиром. Брезгливым движением отбросила платок прочь.

— Всего лишь предлагаю вам тоже… расставить приоритеты, господин Десмондус — решить, о чем вы больше пожалеете.

Вампир с трудом приподнял голову, пару мгновений расширившимися глазами глядел на мое творчество. И взвыл!

— Лежать! — я с размаху припечатала ногой в грудь попытавшегося перевернуться на бок вампира.

Запрокинула голову и даже прикрыла глаза, подставляя лицо ласковым лучам утреннего солнца. Ничего, загар, легкий, золотистый, начал даже в моду входить…

Еще немного… совсем немного… Так или иначе — все будет закончено.

Я буду знать — все!

У меня под ногой отчаянно дернулся и истошно заорал вампир.

Что так рано-то?

Я мельком глянула вниз… ах да, ноги ведь, прорехи в ботинках. Ну и хорошо, для разминки и лучшего взаимопонимания пойдет. Я стиснула в кулаке вытребованный у Зарембы артефакт-глушилку.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Content

Волынская Илона и др Леди-горничная возвращается

Глава 1. Визит лепрекона

Глава 2. На вокзале Междумирья

Глава 3. Поезд во мгле

Глава 4. Попутчики на тот свет

Глава 5. Прорыв!!!

Глава 6. Битва против безликих

Глава 7. Допрос леди с пристрастием

Глава 8. Кто такая Гортензия Симмонс

Глава 9. Приданое и долг госпожи Влакис

Глава 10. Имение де Молино

Глава 11. Тристан и Марита

Глава12. В гостях у себя дома

Глава 13. Леди на карнизе

Глава 14. Все сплетни родового гнезда

Глава 15. Возвращение к Алтарю

Глава 16. Нежданное знакомство на пляже

Глава 17. Новая жена брата

Глава 18. Гости к завтраку

Глава 19. Что леди делает в комнате

Глава 20. Орден Последнего Бала

Глава 21. Клятва лепрекона

Глава 22. Перспективы брачные и внебрачные

Глава 23. Почти удачное покушение

Глава 24. Несостоявшийся жених

Глава 25. Снова под арестом

Глава 26. Леди-изменница

Глава 27. Вечеринка в тюрьме

Глава 28. Попутчик по камере

Глава 29. Ночной убийца

Глава 30 Разговор с вампиром