Вадим Волобуев

Польша в советском блоке: от «оттепели» к краху режима

© Волобуев В. В., текст, 2018

© Цыганкова А. А., дизайн и оформление обложки, 2018

© Русский фонд содействия образованию и науке, 2018

* * *

В книге использованы материалы архивов:

AAN — Архив новейшей документации (Варшава)

IPN BU — Институт национальной памяти Бюро доступа (Варшава)

АВП РФ — Архив внешней политики Российской Федерации

РГАНИ — Российский государственный архив новейшей истории

Введение

В период существования советского военно-политического блока (1945–1989 гг.) Польшу часто называли «самым веселым бараком нашего лагеря». Причиной такой характеристики являлось то, что в социалистической Польше сохранились «пережитки» капиталистического прошлого, с которыми новая власть так и не смогла справиться: господство индивидуального хозяйства в деревне, сильные и независимые позиции церковной иерархии, наличие мелкого предпринимательства в городе и т. д. Позднее, в 1960-е и 1970-е гг., к ним добавились некоторые другие черты западного образа жизни, такие как поездки граждан страны за границу на заработки, ночные стриптиз-клубы, гастроли музыкальных групп из капиталистических стран, ежегодный рок-фестиваль в Яроцине («польский Вудсток») и др.

Особое положение Польши осознавал уже И. В. Сталин, когда не решился в ходе коммунизации страны отнять у поляков старые символы государства (флаг, герб и гимн). Заметим также, что Польша оказалась единственной страной советского блока, в которой не состоялось крупного судебного процесса над коммунистическими «отступниками», т. е. теми коммунистами, которые не разделяли взгляды Сталина на методы построения социализма.

Было бы, наверное, преувеличением сказать, что Польша постоянно являлась причиной обеспокоенности советских руководителей или что она находилась у них на особом счету. И всё же нельзя не отметить, что динамика общественно-политических изменений в стране нередко заставляла Москву пристально вглядываться в польские события. Несомненно, интерес к Польше как со стороны советской верхушки, так и в мире достиг своего пика во время деятельности независимого самоуправляемого профсоюза «Солидарность», который в 1980–1981 гг. чуть было не совершил «мирную контрреволюцию» (пользуясь фразеологией партийных функционеров), т. е. едва не отстранил от власти правивших с 1944 г. коммунистов. Но и без этого Польша предоставляла Москве немало поводов для тревоги: достаточно сказать, что после 1956 г. все до единого партийные лидеры вынуждены были преждевременно уходить в отставку. Для государств советского типа, где глава партии, как правило, занимал этот пост пожизненно, эта польская особенность являлась чем-то исключительным.

За тот краткий период, который отпустила Польской народной республике (ПНР) история, это государство прошло несколько этапов развития. Первый, относящийся к 1944–1948 гг., характеризовался подавлением открытой политической оппозиции и боевого антикоммунистического подполья, восстановлением разрушенной в ходе Второй мировой войны страны, национализацией промышленности и массовыми переселениями граждан: как из-за рубежа (репатриация советских поляков), так и внутри новых границ государства (наплыв крестьян в города, депортация украинцев в ходе акции «Висла», еврейская эмиграция). Второй период (1948–1956 гг.) — это попытка копирования Советского государства во всех областях (коллективизация, наступление на церковь, форсированная индустриализация, массовые репрессии). Третий период (1956–1981 гг.) — это осуждение сталинизма и возвращение к стратегии «польского пути к социализму», колебания политического курса от «оттепели» к новому «закручиванию гаек» и, наконец, моральное банкротство партии, вынужденной для спасения строя в декабре 1981 г. прибегнуть к помощи армии. Четвертый (1981–1989 гг.) — это лихорадочные поиски выхода из кризиса, экономические и политические лавирования властей (от военной диктатуры к переговорам с оппозицией, от карточной системы к либеральным реформам) и крушение режима, потерпевшего поражение на первых свободных выборах. После этого начинается история Третьей республики (Первой считается шляхетская Речь Посполитая, Второй — межвоенная Польша), главной отличительной чертой которой, кроме парламентской демократии и частной собственности в промышленности, считается полноценный суверенитет государства. Иначе говоря, ПНР в современных оценках не рассматривается в качестве полностью независимого государства, так как в своей политике вынуждена была действовать с оглядкой на восточного соседа, который стоял на страже социалистического строя внутри страны (в связи с этим неизменно указывается на пример Венгрии и Чехословакии, которые однажды попытались выйти из этой зависимости, за что поплатились советской интервенцией в 1956 и 1968 г. соответственно). Утверждается, что Польша также несколько раз (в 1956, 1970 и 1981 г.) балансировала на грани интервенции Советского Союза, но местная партийная верхушка сумела удержать события под своим контролем и отвести грозу.

Представленные в сборнике статьи обращаются в основном к третьему периоду истории ПНР, самому спокойному и благополучному из всех. Обычно он не привлекает внимания историков, заслоненный послевоенным временем и 1980-ми годами, когда Польша была в заголовках мировой прессы. Но в этот отрезок времени, как показано в сборнике, тоже происходили бурные события (наиболее драматичное из которых — рабочее восстание декабря 1970 — января 1971 г. на Побережье). Именно тогда формировалась оппозиция, ставшая интеллектуальной опорой движения «Солидарность» в 1980-е гг., именно тогда взрослели будущие лидеры Третьей республики. Эту тему так или иначе затрагивают пять статей сборника: «Клуб Кривого колеса в Варшаве как научно-просветительское сообщество и предтеча оппозиционной организации», «Литературная оппозиция и „оттепель“ в Польше», «Проблема рабочего самоуправления в общественно-политической системе ПНР и рабочие выступления в 1956–1980 гг.», «Философ перед лицом власти. Как исключали из партии Лешека Колаковского», «Правый фланг политической оппозиции в Польше (1956–1980 гг.)».

Звездному часу оппозиции — переговорам с властями в 1989 г. и переходу к Третьей республике — посвящена еще одна статья: «Круглый Стол: ожидания и действительность», одна из немногих, выходящих за хронологические рамки 1956–1980 гг. Этот текст является весьма актуальным для понимания ситуации в современной Польше, где к власти пришла консервативная партия «Право и справедливость», остро критикующая многих деятелей левого фланга бывшей оппозиции за «уступчивость» по отношению к коммунистам, допущенную четверть века назад. Истоки нынешнего размежевания в Польше на «либералов» и «патриотов» (т. е. на сторонников «Гражданской платформы» Д. Туска и «Права и справедливости» Я. Качиньского соответственно) уходят именно в тот переломный момент польской истории. Примыкают к этому блоку в некотором отношении статьи «Католическая церковь и общественно-политический кризис в Польше в декабре 1970 — январе 1971 г. (по материалам Архива внешней политики РФ)» и «Е. Гедройц и Ю. Мерошевский о формировании восточного направления внешней политики современной Польши». Если первая непосредственно затрагивает одну из вех истории Польши XX в. — восстание рабочих Побережья, ставшее провозвестником «Солидарности», то вторая анализирует взгляды крайне популярных в среде оппозиции эмигрантских мыслителей, нашедшие свое отражение в период краха Народной Польши и рождения Третьей республики.

Две другие статьи описывают некоторые аспекты политической борьбы внутри правившей в ПНР Польской объединенной рабочей партии (ПОРП). Это «„Сионисты“ и партия. О роли антисемитизма в борьбе группировок внутри Польской объединенной рабочей партии», а также «Внутрипартийная борьба в Польше и охлаждение советско-китайских отношений в конце 1950-х гг.». Они помещены в сборнике первыми не только потому, что проливают свет на генезис правящего режима, но и потому, что дают представление о политических кризисах в ПНР (так называемых «польских месяцах»), обусловивших в значительной мере историческую традицию и самосознание современных поляков.

Наконец, два текста относятся к событиям очень важного для поляков 1968 года, когда репрессии против бунтующих студентов привели к подавлению внутрипартийной оппозиции («ревизионизма»), а ввод войск в Чехословакию вызвал переоценку ценностей у фрондирующих марксистов и их отход от коммунистических взглядов. Тексты дополняют друг друга, показывая, как на события в Чехословакии реагировал глава партии («Владислав Гомулка и подавление „Пражской весны“. О некоторых взглядах польского партийного лидера на реформы в Чехословакии») и как на них смотрел народ («Об отношении польского общества к реформам в Чехословакии в 1968 г.»).

Поскольку в сборнике представлены статьи за довольно длительный период, во многих из них не учтены достижения новейшей историографии. Предугадывая этот минус, автор постарался выбрать такие работы, в которых наиболее широко представлены архивные материалы — всегда актуальная база любого исторического исследования.

Несомненно, данный сборник не может служить всеобъемлющим руководством по истории ПНР, так как в нем не подняты либо затронуты вскользь некоторые важные проблемы того периода: экономическое развитие, социальные трансформации, взаимоотношения государства и католической церкви, лево-оппозиционное движение, эмигрантские структуры, внешняя политика и т. д. Автор намеренно сделал упор на общественно-политические события, исследовав те области, которые до сих пор не получили полноценного освещения в отечественной историографии: «еврейский вопрос», антикоммунистические организации правого толка, проблема рабочего самоуправления и др. Автор надеется, книга станет хорошим подспорьем для всех интересующихся польской историей.

«Сионисты» и партия. О роли антисемитизма в борьбе группировок внутри Польской объединенной рабочей партии

1. Положение евреев в довоенной Польше

До Второй мировой войны Польша была страной с наибольшим процентом еврейского населения в мире (3 130 581 согласно переписи 1931 г., что составляло 9,8 % населения страны)[1]. Из них на идише говорили 2,7 млн, т. е. 8,6 % от общей численности населения Польши[2]. Столь высокий процент «нетитульной нации» в стране, резко отличавшейся от нее своими обычаями и культурой, вызвал широкое распространение антисемитских настроений, подогревавшихся нараставшей конкуренцией между польской и еврейской буржуазией в период развития капиталистических отношений. После прихода к власти в соседней России большевиков к обычной неприязни добавились подозрения в просоветской ориентации евреев. При этом ярлык «жидо-коммуны» часто клеился не только на евреев-коммунистов, но и на социалистов, позволявших себе высказывать антикатолические и антиправительственные взгляды[3].

Свою лепту в распространение антисемитизма вносили также католическая церковь и связанная с ней пресса, традиционно с неприязнью смотревшие на иудаизм. Например, открыто юдофобскую позицию занимал варшавский митрополит кардинал Александр Каковский, видевший в евреях источник всех «подрывных» общественно-политических течений в Польше (от коммунизма до масонства)[4]. Не был чужд этой точки зрения и глава римско-католической церкви Польши кардинал Август Хлёнд, увязавший в своем пастырском послании от 29 февраля 1936 г. коммунистическую пропаганду с деятельностью евреев[5]. В период наступления Красной армии на Варшаву в июле 1920 г. польский епископат обратился с воззванием к соотечественникам, указав, что во главе коммунистов стоят евреи, «у которых в крови ненависть к христианству»[6]. Среди массы польского духовенства не было сомнений также и в подлинности «Протоколов сионских мудрецов», каковые нередко приводились в качестве доказательства зловредной сущности всех евреев[7].

Провозглашение Второй Речи Посполитой словно стало сигналом для череды погромов. Уже в ноябре 1918 — августе 1919 г., согласно данным комиссии американского сенатора Генри Моргентау, произошло восемь антисемитских «эксцессов», спровоцированных польским населением, солдатами и местными властями: в Вильнюсе, Минске, Львове, Кольбушовой, Ченстохове, Пинске, Кельце и Лиде. Суммарно в них погибло 280 человек[8]. Неудивительно, что в период польско-большевистской войны, по утверждению члена Реввоенсовета XV армии Западного фронта РККА Д. В. Полуяна, были отмечены многочисленные случаи проявления просоветских симпатий со стороны евреев, причем независимо от их социального происхождения[9]. Эта ситуация повторилась в 1939–1941 гг., когда Советский Союз присоединил к себе восточную половину Польского государства. Евреи в целом достаточно тепло встретили советскую власть. Причинами этого были, во-первых, боязнь оказаться в нацистской зоне оккупации, а во-вторых, дискриминация лиц иудейского вероисповедания в Польше[10]. Тайный курьер польского эмигрантского правительства Ян Карский сообщал в феврале 1940 г.: «Евреи вступают в политические ячейки. Они взяли в свои руки большинство политических и административных учреждений, играют важную роль в профсоюзах, школах, и прежде всего — в торговле… Польское общественное мнение считает, что евреи благосклонно относятся к большевикам. Повсеместно распространено убеждение, что евреи предали Польшу и поляков… Но самое худшее, что евреи доносят на поляков, исподтишка направляют работу милиции и несправедливо критикуют жизнь в довоенной Польше…»[11]Общественное мнение в данном случае, как это часто бывает, не проявило объективности к евреям, многие из которых также пострадали от новой власти (в особенности выходцы из обеспеченных слоев), однако это не отменяет того факта, что среди евреев большевики нашли намного более значительную поддержку, чем среди поляков. Аналогичной была и реакция последних: сразу после вторжения фашистов в СССР начались кровавые погромы, инициированные местными жителями. Наиболее жестокая расправа произошла 10 июля 1941 г. в городке Едвабне (недалеко от Ломжи), где в овине было сожжено несколько сотен человек.

Конституция Польского государства гарантировала всем нациям равные права. Однако на деле это положение не всегда соблюдалось. «Арийский параграф», применявшийся во многих учреждениях, не позволял евреям делать карьеру, в 1923 г. обсуждался вопрос о введении лимита для лиц иудейского вероисповедания на поступление в вузы. Смена правительства сорвала воплощение данного проекта, однако после смерти Юзефа Пилсудского, выступавшего против дискриминации нацменьшинств, многие вузы приняли у себя правило, согласно которому евреи могли составлять не более 10 % от общего числа учащихся. При этом они обязаны были занимать «лавки-гетто», то есть сидеть отдельно от остальных студентов.

Еще более радикальные меры антисемитского характера предпринимали сторонники шовинистически настроенной Национально-демократической партии, лидер которой, Роман Дмовский (один из «отцов польской независимости»), написал ряд художественных и публицистических произведений откровенно юдофобской направленности. Национал-демократы осуществляли разгромы магазинов, принадлежавших евреям, и призывали бойкотировать их товары.

Такое положение дел заставляло евреев бороться за реальное равноправие. Во Второй Речи Посполитой существовало большое количество общественных и политических организаций евреев, различных по своей идеологической направленности, выходило более ста периодических изданий на идише. Основная масса еврейского населения группировалась вокруг традиционалистской партии «Агудат Исраэль», социалистического «Бунда», нескольких сионистских партий, а также марксистско-сионистского «Поалей-Циона». В Сейме еврейские депутаты обычно входили в состав блока национальных меньшинств.

Лидирующие позиции среди польских евреев удерживали сионисты и «Агудат Исраэль». Последний насчитывал в 1930-е гг. 60 тыс. членов и был самой многочисленной еврейской партией межвоенной Польши[12]. Однако налицо было постепенное усиление левых партий. Если в 1920-е гг. традиционалисты и сионисты попеременно завоевывали до сорока с небольшим процентов голосов еврейских избирателей[13], то в 1930-е гг. всё более ощутимым влиянием начали пользоваться «Бунд» и коммунисты. Так, например, «Бунд», который в 1922 г. получил лишь 12 % голосов еврейских избирателей, в 1938 г. достиг порога в 40 %. При этом численность партии не превышала 20 тыс. человек (плюс еще 10 тыс. членов ее молодежных структур, и 10 тыс. — детских)[14].

Весьма ощутимой была поддержка евреев и для запрещенной властями Компартии. В 1934–1935 гг., когда влияние коммунистов в стране достигло пика, треть членов Национального совета классовых профсоюзов евреев (структуры, сколоченной «Левым Поалей-Ционом», «Бундом» и КПП) были коммунистами[15].

В 1934 г. в КПП (вместе с ее автономными подразделениями — Компартией Западной Украины и Компартией Западной Белоруссии) состояло 10 300 членов, а в сентябре 1936 г. — 13 485[16]. В структуре КПП по образцу ВКП(б) существовало Центральное бюро евреев. В 1930 г. евреи составляли 35 % численности КПП, а в 1932 г. — 24 %. В дальнейшем число евреев в партии только росло. В 1931–1934 гг. даже действовала Еврейская партия труда, являвшаяся легальным продолжением Компартии Западной Украины. Наибольший процент евреев был в варшавской парторганизации: в 1930 г. из 630 местных коммунистов 280 были евреями, а в 1937 г. из 1215 членов евреев было уже 800 человек[17]. Это неудивительно, поскольку евреи составляли на тот момент треть населения польской столицы[18].

Число евреев в руководстве партии было не менее значительным. Например, в январе 1936 г. из 30 секретарей и заместителей секретарей ЦК КПП евреями были 12 человек, а во всём ЦК, вместе с ЦК КПЗУ и ЦК КПЗБ, был 21 еврей (из 52 членов). Жестокая чистка рядов, проведенная по требованию руководства Коминтерна, привела к тому, что к декабрю того же года состав ЦК КПП (без ЦК КПЗУ и ЦК КПЗБ) сократился до 15 человек, из которых было 8 евреев. Среди 18 секретарей окружных комитетов КПП также было 8 евреев[19].

Весьма близка к коммунистам по идеологическим установкам была партия «Левый Поалей-Цион», возникшая в 1920 г. в результате разногласий в Поалей-Ционе по вопросу о вхождении в Коммунистический интернационал. На короткий промежуток времени, до 1924 г., партия даже объединилась с КПП. Затем наступило новое размежевание, однако ряд деятелей «Левого Поалей-Циона» так и остался в составе Компартии. Среди них был Альфред Лямпе, который позднее, когда вся верхушка партии пала жертвой сталинских репрессий, на короткий срок (до своей смерти в 1943 г.) превратился в ведущего теоретика польских коммунистов. Имел за плечами сионистское прошлое и Павел Финдер — второй генеральный секретарь Польской рабочей партии, возникшей вместо распущенной Коминтерном КПП. Правда, его роман с сионизмом продолжался недолго и затронул лишь юношеские годы.

Причины популярности идей социального переустройства среди евреев в 1930-е гг., вероятно, крылись как в экономическом кризисе 1929–1933 гг., так и в мощной эмиграции, частично инициированной сионистами, призывавшими соплеменников выезжать в Палестину. В 1919 — августе 1939 г. Польшу покинуло примерно 385 тыс. евреев, из которых в Палестину уехало около 144 тыс.[20]Таким образом, электорат сионистов в Польше уменьшался, а левых — рос. Нельзя также сбрасывать со счетов и растущий антисемитизм, который склонял многих рабочих вступать в «Бунд», активно критиковавший буржуазное правительство Польши.

Основой идеологии КПП являлся строгий интернационализм и крайне отрицательное отношение к властям «панской Польши». Лишь во 2-й половине 1936 г., подчиняясь линии Коминтерна на создание антифашистских народных фронтов, КПП перестала увязывать вопрос о национальной независимости Польши с классовым характером польского правительства[21]. Рассматривая Советский Союз как отчизну мирового пролетариата, члены КПП были в значительной степени космополитичны. Соответственно, евреи, делавшие выбор в пользу коммунизма и фактически порывавшие связи с иудейской общиной, становились космополитами «в квадрате», потому что быть «своими» среди поляков они, как правило, не могли по причине отчетливых диалектных и, нередко, внешних различий. Но даже внутри партии евреи не всегда чувствовали себя уверенно. Так, генеральный секретарь ЦК КПП Ю. Лещинский-Леньский в своем докладе руководству Коминтерна в декабре 1936 г. обращал особое внимание на политические шатания «еврейского актива»[22].

Столь же негативно, как к правящей элите, относилась КПП и ко всем еврейским организациям, выступавшим за компромисс с властями. При этом водораздел пролегал не только по политической, но и по религиозной линии. Строго атеистическая КПП, разумеется, не могла испытывать симпатий к традиционалистам и верующим сионистам. Отторжение было взаимным, так как правоверные иудеи столь же сильно негодовали на демонстративное безбожие своих соплеменников из Компартии и «Бунда»[23].

2. Вторая мировая война и участие евреев в формировании просоветских органов власти

После вторжения гитлеровцев в Польшу многие евреи нашли убежище в СССР. Среди них было и подавляющее большинство коммунистов-евреев. К тому времени в Коминтерне интенсивно разрабатывался проект восстановления КПП, распущенной в 1938 г. под предлогом засорения ее «агентами санации». В оккупированную фашистами Польшу начали забрасывать группы бывших членов КПП с целью создания на месте ячеек будущей прокоммунистической организации (каковая и была образована 5 января 1942 г. под именем Польской рабочей партии — ППР). Историк В. Розенбаум, автор статьи о польско-еврейских коммунистах в СССР, утверждает, что советские власти предпочитали отправлять за линию фронта поляков, а евреев использовали в качестве пропагандистов и организаторов в тылу, чтобы не подвергать лишней опасности возрождавшуюся структуру. Однако сам же ученый признаёт, что в составе первых трех групп, отправленных в Польшу в 1941–1942 гг., наличествовали евреи[24]. Да и позднее, в 1944 г., представителем Отдела международной информации ЦК ВКП(б) при Армии Людовой (боевых формированиях ППР) был еврей Леон Касман — в прошлом член КПП. Поэтому мы не можем однозначно утверждать, что советские власти делали упор на национальность своих эмиссаров в Польше.

В марте 1943 г. в СССР возник Союз польских патриотов, который должен был послужить основой для будущего просоветского правительства Польши. Еще раньше началось формирование польской армии из бывших ссыльных ГУЛАГа. Поначалу советское руководство было против широкого допуска евреев — бывших граждан Польши — в ряды Войска Польского, предпочитая отправлять их в советские части. Это было следствием общей политики Политбюро ЦК ВКП(б), в соответствии с которой все жители бывших восточных районов Польши, включенных в 1939 г. в состав СССР, объявлялись советскими гражданами. Для поляков было сделано исключение, так как после установления дипломатических отношений с польским правительством в изгнании они стали рассматриваться в качестве граждан будущей возрожденной Польши. Первым примером подобной «сегрегации» явилось, пожалуй, отношение к участникам так называемой Армии Андерса, сформированной в 1942 г. Как вспоминал сам генерал Владислав Андерс, на него оказывалось давление с целью выдачи всех солдат и гражданских лиц непольской национальности, попавших в состав его войск (согласно официальной статистике, там было 4226 евреев, 714 украинцев, 123 русина и 1397 белорусов)[25].

Затем, по настоянию Главного правления Союза польских патриотов, евреев также стали записывать в состав польских вооруженных сил. По официальным данным, в двух польских армиях, сформированных на территории СССР, евреи составляли 5,5 % рядового состава, и 4 % — офицерского[26]. Учитывая то, что многие польские евреи по тем или иным причинам скрывали свое этническое происхождение от советских работников и представителей СПП, реальные цифры должны быть выше. Истинное соотношение позволяют угадать данные о численности евреев среди политруков Войска Польского: в первой группе, состоявшей из 181 человека, было 30 евреев (то есть одна шестая часть). Всего же к августу 1943 г. евреи составляли 40 % от числа политработников Войска Польского. Столь высокий процент вызвал недовольство командующего польской дивизией им. Т. Костюшко Зыгмунта Берлинга и заместителя командующего по политико-воспитательной части Влодзимежа Сокорского (бывшего члена КПП)[27]. Немедленно был взят курс на искусственное снижение количества евреев в польских вооруженных силах. Им либо отказывали в праве сражаться в рядах Войска Польского, либо заставляли сменить фамилию. Как следствие, уже в мае 1944 г., согласно рапорту бывшего члена КПП Мечислава Метковского для правления Союза польских патриотов, из 100 польских учащихся офицерской школы в Сумах евреями были только три человека. А всего к 1945 г. число официально зарегистрированных евреев в Войске Польском составляло 6,4 %[28].

В самом Союзе польских патриотов евреи поначалу занимали 25 % всех постов[29]. Однако в Главном правлении из 16 человек их было всего двое: коммунистка Юлия Брыстигер и социалист Болеслав Дробнер. Позднее к ним добавились бывший член КПП Якуб Берман и известный сионистский деятель межвоенной Польши Эмиль Зоммерштейн. Последний явно был введен в состав организации с целью расширить ее политическое и национальное представительство.

Тем временем в оккупированной Польше после ряда драматических событий, связанных с борьбой внутри руководства Польской рабочей партии, генеральным секретарем стал Владислав Гомулка. Он не входил в состав инициативных групп, заброшенных с территории Советского Союза, и был избран без консультаций с Москвой. Это противопоставляло его массе «московских поляков», которые находились под плотным колпаком Политбюро ЦК ВКП(б) и НКВД. По понятным причинам подавляющее большинство членов Польской рабочей партии, пребывавших в оккупированной гитлеровцами Польше, были этническими поляками. Уже одним этим они отличались от национального состава польских коммунистов, нашедших убежище в СССР. В дальнейшем это отразилось на сложных взаимоотношениях внутри правящей партии, наложив отпечаток на фракционную борьбу.

3. Первые послевоенные годы

Нарастание антисемитизма в правящей партии Приход к власти Польской рабочей партии сопровождался насильственным подавлением традиционных политических сил страны. Тот факт, что среди активистов ППР было немало евреев, способствовал новому взрыву антисемитских чувств поляков. Для многих жителей страны участие евреев в структурах новой власти являлось подтверждением старого тезиса о «жидо-коммуне». Военный курьер эмигрантского правительства доносил в октябре 1945 г.: «Фактически Польшей правят евреи и большевики. Высмеиваемый до войны лозунг „жидо-коммуны“ теперь реализуется на практике. Польские коммунисты не имеют никакой власти даже в ППР. Евреи захватили все рычаги власти. Министерство иностранных дел, Министерство промышленности и торговли, Министерство безопасности почти исключительно в их руках. Заграничная торговля, радио, кино, театр, пропаганда, военные передвижные театры находятся в руках евреев»[30].

Действительно, во властных структурах послевоенной Польши было немало лиц еврейской национальности, особенно выходцев из КПП. Но значимые посты в разных правительствах, руководивших страной в 1944–1956 гг. (т. е. в период сталинизма), занимали лишь три еврея — министр промышленности Хиляры Минц (член КПП с 1922 г.), министр иностранных дел Зыгмунт Модзелевский (также коммунист с тридцатилетним стажем) и заместитель премьер-министра по вопросам общественной безопасности Якуб Берман. В Политбюро ЦК правящей партии в 1945–1956 гг. неизменно входили: Якуб Берман, Хиляры Минц и Роман Замбровский (член КПП с 1928 г.). Все они отвечали за ключевые области жизни страны: Минц — за индустриализацию, Берман — за идеологию и силовые структуры, Замбровский — за работу с партийными кадрами и борьбу с «вредительством» в экономике. Кроме того, Берман и Минц вместе с первым секретарем ЦК ПОРП Болеславом Берутом в 1948–1956 гг. формировали «узкое руководство», которое задавало тон в разных областях партийной и общественно-экономической жизни.

Следует сразу оговориться, что высокопоставленные функционеры-евреи не принимали никакого участия в культурной и тем более религиозной жизни своих соплеменников, считая себя прежде всего коммунистами, а уже потом — евреями[31]. Фракция ППР, существовавшая при Центральном комитете евреев в Польше, не сумела заручиться поддержкой ни одного раввина, жившего в стране, и к маю 1947 г. (незадолго перед тем, как ее местные ячейки были переподчинены напрямую ППР) объединяла в своих рядах не более 7 тыс. человек[32]. Отношение к этим людям со стороны декларативных сионистов выразил много позднее израильский политик правого толка Теодор Хаталюги: «Как сионисты и израильтяне мы никогда не перестанем критиковать позорную роль данных лиц, немало которых отличилось в пропаганде ненависти к нашему национальному возрождению и нашему государству»[33].

Весьма значительным было количество евреев в органах госбезопасности, заслуживших недобрую славу среди поляков своими варварскими методами работы и преследованиями тех лиц, которые в общественном мнении считались поборниками польской независимости (т. е. участников антифашистского подполья некоммунистической ориентации и представителей старых органов власти). Из 450 руководящих работников Министерства общественной безопасности в 1944–1956 гг. евреями были почти 30 %. Не все из них являлись довоенными коммунистами — таковых среди командного состава МОБ насчитывался 21 %. Число евреев в органах госбезопасности сильно разнилось в зависимости от воеводства. Например, в Силезском воеводском управлении общественной безопасности в 1944–1956 гг. евреи занимали 10 ответственных постов из 65 (т. е. 15 %), а в Жешувском воеводстве из 102 постов на их долю пришлось лишь четыре[34]. Наибольшее количество евреев оказалось в структурах госбезопасности следующих воеводств: Щецинского (18,7 %), Вроцлавского (18,7 %), Катовицкого (14,6 %), Лодзинского (14,2 %), Варшавского (13,6 %), Гданьского (12 %) и Люблинского (10,1 %). В остальных воеводствах их количество не превышало 7 %, а меньше всего было в Зеленой Гуре — 3,5 %. Если брать самый высокий уровень местного руководства, т. е. начальников и заместителей начальников воеводских управлений, то из 161 высокопоставленного функционера евреями были 22 человека[35].

Несомненно, такое количество евреев, непропорциональное их числу в стране (особенно после нацистского террора), бросалось в глаза. Например, келецкий епископ Чеслав Качмарек откровенно сообщал в 1946 г. американскому послу: «Госбезопасность — это организация, сравнимая с гестапо, и руководимая евреями»[36]. Спустя годы упущения в кадровой политике Министерства общественной безопасности признал и один из влиятельных партфункционеров еврейского происхождения Роман Вэрфель (бывший член КПП, главный редактор органа ЦК ПОРП[37] «Нове дроги»): «Даже в пытках нужно соблюдать определенные принципы. Сташека должен бить другой Сташек, а не Мойша. В госбезопасности, как я теперь вижу, было слишком много евреев. Мы не подумали об этом тогда. Мы учли этот момент в торговле… Евреи слишком хорошо разбираются в торговле… и мы решили, что во внутреннюю торговлю в Польше мы их не допустим. Пускай идут во внешнюю торговлю, в издательства, в прессу, но только не во внутреннюю торговлю. А вот о госбезопасности мы не подумали, [а зря], ведь, повторяю, Сташека должен бить другой Сташек»[38].

С чем было связано столь большое число этого нацменьшинства в органах госбезопасности? Прежде всего, играла свою роль традиционно значительная еврейская прослойка среди активистов КПП и ППР. Эти коммунисты, прошедшие через польские тюрьмы и, нередко, советские лагеря, отличались фанатичной приверженностью своей идеологии, а потому воспринимали послевоенные польские реалии как очередной этап в войне труда и капитала. Они с готовностью записывались в ряды сотрудников госбезопасности, спеша воплотить в жизнь обуревавшую их идею. Впрочем, поляков среди таких людей было не меньше, чем евреев.

Немаловажное значение имели также военные переживания: жизнь в гетто, фашистские концлагеря и доносительство соседей. Приход Красной армии воспринимался евреями как долгожданное избавление от шестилетнего ужаса, а потому они намного охотнее, чем большинство поляков, шли на сотрудничество с новой властью.

Нельзя скидывать со счетов и мстительные побуждения: долгое время трактуемые как люди второго сорта, а затем методично уничтожаемые в гитлеровских лагерях смерти, евреи наконец получили возможность расквитаться сполна со своими обидчиками — немцами и поляками.

Наконец, работа в правоохранительных органах давала евреям защиту от насилия со стороны разного рода агрессивных антисемитов, а также обеспечивала их куском хлеба ввиду отсутствия каких бы то ни было других средств к существованию. Последнее, однако, в равной мере относилось и к полякам.

Весьма значительным был также процент евреев среди творческой и научной интеллигенции страны. Само по себе данное явление не было чем-то новым для Польши. Например, в 1929 г. из 7,5 тыс. польских художников и литераторов евреями были 3 тыс. человек, из 9 тыс. ученых — 5 тыс., а из 14 тыс. инженеров и архитекторов — 6 тыс.[39]Всего же, согласно переписи населения от 1931 г., из 3 839 400 лиц, занятых свободными профессиями (включая ремесленников и предпринимателей), евреев насчитывалось 1 997 200[40]. Причиной этого были трудности, которые чинились им при поступлении на работу в госаппарат довоенной Польши. Не видя для себя возможности сделать карьеру, евреи уходили в мелкий бизнес, творчество и гуманитарные области. При этом надо заметить, что как раз деятели культуры относились к наиболее полонизированным слоям еврейского населения Польши (в отличие, скажем, от рабочих и ремесленников, зачастую даже не говоривших по-польски)[41]. Большинство из них были уничтожены в период фашистской оккупации. Остальные же, кто успел бежать в СССР или сумел дожить до прихода советской армии, вскоре после войны либо отправились в Израиль и страны Запада, либо активно включились в восстановление мирной жизни (каковая тогда понималась как строительство социализма). Среди пропагандистов нового, социалистического искусства оказались деятели еврейского происхождения, такие как Павел Хоффман (один из ведущих публицистов послевоенной Польши), Ежи Борейша (директор издательского концерна «Чытельник»), литературоведы Ян Котт, Ежи Помяновский, поэты Адам Важик и Мечислав Яструн. Продолжали свою деятельность бывшие члены КПП философ Адам Шафф (быстро превратившийся в главного теоретика правящей партии) и писатель Юлиан Стрыйковский (известный книгами о еврейских местечках Галиции). В поддержку нового строя высказался и выдающийся польский поэт еврейского происхождения Юлиан Тувим.

К началу 1946 г. в Польше насчитывалось 93 тыс. евреев, причем в это число, судя по всему, входили также те из них, кто вернулся на родину вместе с армией Берлинга (таковых было 16–20 тыс.), а также вышедшие из советских лагерей в соответствии с соглашением о репатриации от сентября 1944 г. (таких насчитывалось около 30 тыс.)[42]. Среди последних было особенно много членов КПП, осужденных за сотрудничество с полицией и разведкой довоенной Польши, а потому не выпущенных из лагерей вместе с остальными польскими ссыльными и заключенными в 1942–1943 гг. Они вышли на свободу благодаря личному вмешательству члена Политбюро ЦК ППР Б. Берута, пользовавшегося особым доверием И. В. Сталина[43]. Мировоззрение этих людей описал один из них — Стефан Сташевский, еврей по национальности, член молодежных структур КПП с 1921 г., отбывший семилетнее заключение на Колыме, а затем занявший пост первого секретаря варшавского комитета партии. Он говорил: «Я вернулся в Польшу как коммунист. Это означает, что всей жизнью и идеологией я был связан с концепциями и программой, которые защищали коммунисты, другими словами — люди, с которыми я много лет сотрудничал… эти люди, которые перед войной пришли вместе со мной в партию — в момент, совсем неподходящий для того, чтобы делать карьеру — не искали высоких постов или лучших условий быта. Уже одним фактом своего выбора они подставляли себя под удар… Эти люди сидели в тюрьмах, их исключали из вузов, выгоняли с работы, они часто отказывались от личного счастья, чтобы воплотить в жизнь свои стремления и идеалы… Я вернулся в Польшу с убеждением, что здесь будет не так, как в Советском Союзе, ибо мы — другие… мы воспитаны в иной государственной и общественной традиции. Я вернулся с убеждением, что мы создадим какую-то новую модель. Общую в основах, но иную»[44].

6 июля 1945 г. было подписано новое польско-советское соглашение о репатриации. Как следствие, к концу июля 1946 г. в Польшу из СССР прибыло 157 420 евреев. В результате численность еврейского населения в стране возросла до 240 тыс. человек. Всего же к концу 1949 г. вернулось примерно 230 тыс. евреев[45]. Такой наплыв в свою очередь вызвал волну погромов, прокатившуюся по Хелму, Хшанову, Ченстохове, Кельце, Кракову, Радому и Жешуву. Особенно кровавый исход имел келецкий погром, произошедший 4 июля 1946 г. и унесший жизни 42 человек[46]. Результатом этого была столь же мощная волна еврейской эмиграции из Польши. В июне — сентябре 1946 г. страну покинуло 63 тыс. евреев. Всего же к июлю 1947 г. в лагерях для перемещенных лиц на территории Австрии, Германии и Италии насчитывалась 121 тыс. беженцев из Польши. В целом с 1945 по 1955 г. Польшу покинуло более 200 тыс. евреев[47]. Среди эмигрантов оказались и два первых председателя Центрального комитета евреев в Польше: Эмиль Зоммерштейн (уехал в 1946 г. в США) и Адольф Берман, брат члена Политбюро ЦК ППР и ПОРП Я. Бермана (уехал в 1950 г. в Израиль, где вступил в местную компартию). К осени 1948 г. в Польше насчитывалось примерно 100 тыс. евреев, а в 1951 г., когда власти запретили выезд в Израиль, — только 80 тыс.[48]

Отношение властей к еврейскому меньшинству в стране было в общем благожелательным. В армии З. Берлинга с самого момента ее возникновения действовали раввины. В феврале 1945 г. правительство выдало разрешение на восстановление Еврейского вероисповедального объединения (с 1946 г. — Конгрегация, с 1949 г. — Религиозный союз веры Моисеевой). К 1947 г. еврейские конгрегации существовали уже в 80 населенных пунктах, в основном — на западных землях. Было восстановлено 40 синагог, свою деятельность осуществляло 45 раввинов. Работали самоуправляемые еврейские религиозные школы всех уровней. Государство даже планировало создать еврейские анклавы, главным образом — на западных землях (например — в Валбжихе)[49]. Тогда же прошли судебные процессы над некоторыми виновниками массовых убийств евреев в Едвабне и Радзилове (Белостокское воеводство), произошедших в 1941 г. Власть также использовала в своих целях погром в Кельце, возлагая ответственность за него на политическую оппозицию и католическую церковь[50]. Обвинения в антисемитизме вообще стали одним из орудий официальной пропаганды, которая таким образом стремилась опорочить всех противников нового строя[51]. Существенную поддержку со стороны властей получили и сионисты (вследствие позиции СССР, который на тот момент рассматривал их как союзников в борьбе с «британским империализмом»). В 1947–1948 гг. в силезском Болькове даже действовал учебный центр боевой организации сионистов «Хагана», где преподавали инструкторы-коммунисты[52]. Но на рубеже 1940–1950-х гг., параллельно с резким охлаждением советско-израильских отношений, ужесточилась и политика в отношении польских евреев, в частности, была свернута деятельность сионистских организаций, распущены все возрожденные еврейские партии и запрещен выезд в Израиль[53].

В 1947 г. при активной поддержке властей и советских спецслужб было создано Товарищество ПАКС — организация христианско-социалистической направленности, чье руководство (Б. Пясецкий, З. Пшетакевич, А. Лашовский и др.) в значительной мере состояло из антисемитски настроенных деятелей, до войны входивших в состав ультранационалистической организации ОНР-Фаланга. ПАКС был необходим властям как орудие против католической церкви, однако упорная юдофобия его лидеров ни для кого не была секретом. Имея тесные связи с верхушкой правящей партии, ПАКС претендовал на роль посредника между государством и костелом, но в то же время не слишком приветствовал «еврейскую группу» в Политбюро и правительстве. В частности, из недр ПАКС вышла так называемая «секретная директива Бермана» — документ, сработанный по образцу «Протоколов сионских мудрецов», в котором польским евреям приписывалось желание захватить все рычаги управления в стране[54].

В 1948 г. в ППР столкнулись между собой два течения. Первое, представленное генеральным секретарем ЦК В. Гомулкой и некоторыми его соратниками по антифашистскому подполью (З. Клишко, И. Лёга-Совиньским, М. Спыхальским, Г. Корчинским, В. Беньковским и др.), выступало против насильственной коллективизации крестьян и воссоздания наднационального органа коммунистического движения взамен распущенного в 1943 г. Коминтерна. Гомулка, кроме того, не был склонен записывать в разряд врагов югославского лидера И. Броз-Тито, против которого была направлена пропагандистская и организационная машина Коммунистического информационного бюро — наследника Коминтерна. Второе же течение, представленное формально беспартийным президентом Польши Б. Берутом (членом КПП с 1918 г.) и большинством членов Политбюро и ЦК ППР (Я. Берманом, Р. Замбровским, Х. Минцем, Э. Охабом, А. Завадским, Ф. Юзьвяком, С. Радкевичем, К. Миялем и др.), слепо следовало курсом И. В. Сталина и обвиняло сторонников Гомулки в правонационалистическом уклоне. Почти все противники генерального секретаря были так называемыми «московскими поляками», то есть во время войны находились в Советском Союзе либо были заброшены в оккупированную гитлеровцами Польшу с советской территории. Эта линия водораздела была очевидна и для советского посла В. З. Лебедева, который в марте 1948 г. сообщал в Москву: «В руководстве ППР сложились и действуют две борющиеся друг против друга группировки: одна — вокруг Гомулки, включающая в себя лиц, зараженных польским шовинизмом, и другая — вокруг Минца, включающая в себя работников партии, которые во время войны находились в СССР и которые характеризуются явно „промосковской ориентацией“»[55]. Понятно, что за такими людьми стояла вся мощь военного, идеологического и репрессивного аппарата СССР. В начале сентября 1948 г. пленум ЦК ППР снял Гомулку с поста партийного лидера. 9 декабря того же года прошла личная встреча опального политика со Сталиным, а спустя пять дней Гомулка написал советскому вождю письмо, в котором, пожалуй, впервые открыто заявил о наличии «еврейского вопроса» в правящей партии Польши. По его словам, в государственном и партийном аппарате страны было слишком много евреев, причем часть из них «не чувствует себя связанной с польским народом… никакими нитями или же занимает позицию, которую можно назвать национальным нигилизмом»[56].

В научной литературе уже высказывалось предположение, что данный пассаж отставного руководителя был вызван стремлением сыграть на всё более нараставших антисемитских чувствах Сталина ввиду явных произраильских симпатий множества советских евреев[57]. Однако подобную точку зрения не позволяет принять сам стиль письма. Во-первых, оно вовсе не похоже на обычный антисемитский пасквиль по образцу пресловутой «секретной директивы Бермана». Гомулка просто перечислял причины, по которым он отказывался баллотироваться в новый состав Политбюро, и среди прочего назвал «персональную», а точнее, кадровую политику партии. Более того, он упомянул, что уже не раз поднимал этот вопрос, и, словно продолжая заочный спор со своими оппонентами, говорил: «Не соответствует истине тот факт, что только серьезный недостаток польских партийных кадров делает невозможным проведение иной, чем существующая теперь, персональной политики»[58]. Во-вторых, если бы Гомулка действительно хотел избавиться от своих соперников по партии, взяв на вооружение пропагандистский арсенал кампании по борьбе с космополитизмом, то, наверное, наполнил бы свое послание соответствующими формулировками. Однако бывший генеральный секретарь этого не сделал. Напрашивается вывод, что Гомулка был искренен, когда говорил, что большой процент евреев препятствует расширению социальной базы партии, и надеялся, что Сталин обратит внимание на этот наболевший вопрос. Неслучайны его слова: «Я располагаю многочисленными документами, подтверждающими, что существующее положение дел в области состояния руководящих кадров как в партии, так и в государственном аппарате вызывает серьезную тревогу и недовольство. В то же время в партии, особенно после августовского пленума [1948 г.], сложилась такая обстановка, когда никто не имел мужества высказать критические замечания против нынешней персональной политики. Недовольство же выражается в кулуарах»[59].

Аналогичную озабоченность высказывали и работники советского посольства. В уже приводившемся донесении советского посла от марта 1948 г. имеются такие строки: «Группа Г. Минца, как всякая подобная группа, идет по ошибочному пути: борясь против польского шовинизма в партии, сама складывается как еврейская группа»[60]. Летом 1949 г., на волне кампании по борьбе с космополитизмом в СССР, посол Лебедев сообщил министру иностранных дел СССР А. Я. Вышинскому, что руководящая в ПОРП группировка явно страдает еврейским национализмом, покровительствует еврейским националистическим организациям и стремится изолировать Берута от «польских товарищей». «Аппарат министерства госбезопасности, начиная с заместителей министра и включая всех начальников департаментов, не имеет ни одного поляка. Все — евреи. В департаменте разведки работают только евреи…» Посол настаивал на необходимости замены министра госбезопасности и проведении чистки в ведомстве[61].

Даже после смерти И. В. Сталина и спада антисемитской волны в СССР из Польши продолжали доноситься призывы к ограничению числа евреев в руководящих органах. Так, 20 октября 1953 г. министр обороны ПНР К. К. Рокоссовский проинформировал советника посольства СССР Д. И. Заикина, что в политуправлении Войска Польского кадры укомплектованы по семейному и национальному признаку (с преимуществом евреев), а Берут находится под влиянием Бермана, Минца и Замбровского. Советские лидеры (Н. С. Хрущёв, Г. М. Маленков, В. М. Молотов, Н. А. Булганин) откликнулись на это пожеланием польской верхушке сделать оргвыводы и «серьезно заняться выдвижением руководящих кадров из числа выросших и преданных партии товарищей польской национальности»[62].

Из этих заявлений самым шатким выглядит письмо Лебедева, написанное летом 1949 г. Его тезис о потворстве еврейским националистическим организациям (прежде всего, «Джойнту») сильно напоминает аналогичные «заклинания» советской пропаганды того времени, когда везде виделись происки сионистов и космополитов. Лебедев, будучи государственным чиновником, конечно, не мог остаться в стороне от очередной политической кампании, а потому старательно занимался распознаванием еврейского элемента на поднадзорной территории. Чтобы понять, насколько его доклад не соответствовал действительности, достаточно сказать, что как раз летом 1949 г. в Польше интенсивно шел процесс уничтожения всех независимых от ПОРП еврейских структур, в особенности националистических (т. е. сионистских и традиционалистских).

Значительно большего внимания заслуживает сообщение Рокоссовского. Известно, что у него не сложились отношения с руководством ПОРП, которое считало его чужеродным телом в своем организме. Однако вряд ли столь прямолинейный человек, как Рокоссовский, стал бы прибегать к разного рода грязным приемам, чтобы опорочить кадровый состав политуправления Войска Польского. Представляется, что он был искренен, когда указывал, что данное ведомство укомплектовано по семейному и национальному признаку. Очевидно, у министра, как до него у Берлинга и Сокорского, вызывала раздражение бросающаяся в глаза численность евреев в данной структуре.

В принципе, Гомулка был недалек от истины, когда говорил, что часть его однопартийцев страдает национальным нигилизмом. Действительно, многие «московские поляки» рассматривали Польшу как очередной взятый коммунистами бастион, а потому для них не имело смысла рассуждать о каком-то самостоятельном пути страны к социализму. Любой, кто так ставил вопрос, однозначно расценивался как пособник буржуазного национализма. Отсюда и тезис о правонационалистическом уклоне Гомулки. Например, издатель Е. Борейша, идейными и родственными нитями связанный с высшими кругами партаппарата (его братом был заместитель министра общественной безопасности Ю. Ружаньский), сообщал одному из советских дипломатов 30 марта 1948 г.: «…Гомулка, как вы знаете, националист, как и многие поляки». По его мнению, Берман и Минц были «куда более спокойными и рассудительными людьми»[63]. Позднее, когда политическая линия правящей партии радикально изменилась, подобные убеждения начали расцениваться как левацкий курс, особенно присущий «скрытым сионистам». Но в конце 1940-х гг. в таком духе не раз высказывались многие представители государственного и партийного истеблишмента Польши, в том числе и нееврейского происхождения. Например, член Политбюро ЦК ППР и ПОРП Александр Завадский, некоторое время занимавший пост председателя Государственного Совета, утверждал позднее, что отказать в поддержке Гомулке его побудили соображения коммунистического интернационализма. «Мы — не одинокая Народная Польша, — говорил он, описывая настроения того времени. — Мы — Народная Польша, снова связанная узами с другими коммунистическими и рабочими партиями, в том числе с ВКП(б)…»[64]Глава управления общественной безопасности в Лодзи Мечислав Мочар, позднее прослывший лидером партийных антисемитов, заявил в августе 1948 г. на пленуме ЦК: «Советский Союз — это не просто союзник. Для нас, партийцев, это — наша родина, границы которой трудно определить. Сегодня они за Берлином, а завтра — на Гибралтаре»[65]. Таким образом, оба деятеля отстранялись от «националиста» Гомулки с его тезисом об особом, «польском пути к социализму».

В 1949–1951 гг. в Польше проходили многочисленные аресты лиц, заподозренных в правонационалистическом уклоне, а также в связях с югославской и англо-американской разведками. Подготавливался большой судебный процесс В. Гомулки и его «соучастников». Стремясь обосновать наличие разветвленного межгосударственного заговора, верхушка ПОРП сносилась с советским руководством и лидерами других стран народной демократии, где проходили аналогичные процессы над своими «отступниками», вроде Ласло Райка и Трайчо Костова. Смерть И. В. Сталина 5 марта 1953 г., казалось, должна была положить всему этому конец, но Политбюро ЦК ПОРП, раздосадованное, очевидно, тем фактом, что не успело до смерти «вождя мирового пролетариата» провести по-настоящему крупный процесс над собственными «отщепенцами» в партии (в отличие от всех остальных стран советского блока), продолжало раскручивать маховик репрессий. 19 марта 1953 г. снова был взят под арест бывший председатель фракции ППР в Сейме Зенон Клишко (член Компартии Польши с 1931 г.), а 22 мая 1954 г. на тайном судебном заседании был приговорен к пожизненному заключению ветеран гражданской войны в Испании и бывший помощник министра общественной безопасности Гжегож Корчинский. Среди прочего его обвинили в убийствах евреев во время войны (в 1942–1943 гг. его партизанский отряд действительно произвел несколько экзекуций на еврейских коммунистах в рамках внутрипартийной борьбы[66]). Это было беспрецедентным фактом в истории политических репрессий в Польше и, вероятно, вытекало из изменившихся правил игры, когда улучшение отношений СССР с Югославией сняло с повестки дня обычный до тех пор пункт о связях с «титовской агентурой».

После развенчания культа личности и возвращения Гомулки на политический Олимп период с 1948 по 1956 г. стал именоваться в официальной пропаганде «временем ошибок и искажений», а в среде разнообразных антисемитов (в том числе с партийными билетами) получил негласное наименование «еврейского засилья». Причинами этого, как уже упоминалось, являлось, во-первых, большое число евреев в органах госбезопасности, а во-вторых, присутствие нескольких евреев в составе Политбюро ЦК ПОРП. В опровержение этого тезиса также не раз указывалось, что среди людей, непосредственно причастных к установлению в Польше сталинских порядков, было немало поляков, в том числе и самого высокого ранга (первый секретарь ЦК ПОРП Болеслав Берут, премьер-министр Юзеф Циранкевич, министр общественной безопасности Станислав Радкевич, члены Политбюро и Оргбюро ЦК ПОРП Александр Завадский, Франтишек Мазур и Эдвард Охаб, заместитель премьер-министра Зенон Новак, секретарь варшавского комитета партии Казимеж Мияль, председатель Центрального совета профсоюзов Виктор Клосевич, министр обороны Константин Рокоссовский, председатель Центральной комиссии партийного контроля Франтишек Юзьвяк, министр культуры Влодзимеж Сокорский и многие другие). Но нельзя не заметить, что если среди поборников сталинского курса встречались как евреи, так и поляки, то среди осужденных за правонационалистический уклон были только поляки. Такое положение являлось закономерным следствием этнического состава тех активистов ППР, которые весь период войны провели в Польше и привыкли видеть в Гомулке своего лидера. Это также имело свой отзвук в дальнейшей эволюции правящей партии Народной Польши.

Предупреждение Гомулки о глухом недовольстве многих членов партии и работников органов власти кадровым, а точнее, национальным составом правящей элиты имело под собой все основания. Уже вскоре после окончания войны сотрудник советской госбезопасности обращал внимание начальства на то, что значительная часть служащих в государственном аппарате пеняет на еврейское засилье в министерствах и ведомствах. В 1947 г. комиссар по вопросам обеспечения еврейского населения в Кракове информировал верхи: «Сохраняется более или менее скрытая неприязнь к евреям, свойственная также и низам демократических партий (т. е. ППР и ее союзников. — В. В.), хотя и в значительно меньшей степени. То же самое касается армии и милиции»[67]. Последнее подтвердилось в ходе келецкого погрома, когда активное участие в избиении евреев приняли военнослужащие и сотрудники министерства госбезопасности[68]— той самой госбезопасности, чью деятельность, по мнению келецкого же епископа Качмарека, якобы направляли евреи.

Всё это свидетельствовало о том, что бытовой антисемитизм никуда не исчез, даже если часть населения встала на путь сотрудничества с новой властью, принимая, вроде бы, ее лозунги пролетарского интернационализма. Рабочие, крестьяне и интеллигенция, даже вступая в ППР или какие-либо официальные структуры, по-прежнему находились под сильным влиянием польской католической церкви (чье отношение к иудаизму и евреям было хорошо известно), а кроме того, многие из них в прошлом так или иначе взаимодействовали с разными политическими организациями, которые тоже не слишком жаловали евреев (например, крестьянские партии, обвинявшие их в эксплуатации деревни[69]) или даже открыто провозглашали врагами Польши (как упоминавшиеся уже национал-демократы), что не могло не сказаться на мировоззрении масс.

Учитывая всё вышесказанное, можно понять обеспокоенность Гомулки и некоторых других представителей партноменклатуры чрезмерным количеством евреев в партийно-государственном аппарате. Уже в 1949 г. А. Завадский говорил в доверительной беседе: «Для меня совершенно ясно, что группа в лице Бермана, Замбровского и Минца захватила в свои руки фактическое руководство ПОРП и умело отодвигает Берута на задний план… Я считаю, что засилье евреев в партийных и государственных органах Польши является серьезной политической проблемой»[70]. А в конце сентября того же года министр общественной администрации Владислав Вольский (бывший член КПП) в личной беседе с одним из сотрудников советского посольства раскритиковал Я. Бермана, заметив, что из-за господства «лиц еврейской национальности» в министерстве общественной безопасности Москва не получает объективную информацию о событиях в Польше. В апреле 1950 г. Вольский даже обратился к советскому послу с просьбой разрешить ему встретиться со Сталиным, чтобы донести до советского вождя свою озабоченность «еврейским вопросом». Тогда же, согласно спецдонесению ТАСС, член ЦК ПОРП, бывший социалист Стефан Матушевский следующим образом высказался о решении Политбюро ЦК ограничить полномочия Я. Бермана и Р. Замбровского: «Многие работники ЦК — евреи — рассматривают это решение как наступление против партийных работников-евреев, отстранение их от руководства партией… это решение будет горячо одобрено всей партией»[71].

Однако советские верхи не поддались подобным настроениям. Причиной тому, несомненно, было то, что Берман, Минц и ряд других деятелей, которых причисляли к «еврейской группе», являлись доверенными лицами Сталина в ПОРП. А кроме того, как быстро выяснилось, начиная атаку на них, Вольский руководствовался отнюдь не заботой о продвижении польских кадров, а личными амбициями. Как сообщал советник МГБ СССР в Польше, сам Вольский следующим образом объяснял мотивы своих действий: «В настоящее время я веду борьбу с руководством партии. Там есть такие люди, которые хотят меня отодвинуть на задний план, поэтому у меня с ними идет борьба за власть»[72]. В силу этого советская верхушка не поддержала Вольского, когда тот выступил с предметной критикой кадровой политики ПОРП на майском пленуме 1950 г. Результатом этого пленума было исключение Вольского из состава ЦК «за интриганство, двурушничество, за диверсионную деятельность против единства партии»[73].

4. Общественно-политический кризис 1956 г. и обострение межнациональных противоречий

Смерть Сталина, политическая борьба в советских верхах и осторожное дуновение «оттепели» явились толчками к новому столкновению внутри ПОРП. В декабре 1953 г. бежал на Запад один из высокопоставленных функционеров польской госбезопасности Юзеф Святло, ведавший борьбой с «контрреволюцией» в партии (в частности, именно он производил арест В. Гомулки). Его бегство, по всей видимости, было вызвано падением некогда всесильного шефа советских спецслужб Л. П. Берии, опекавшего коллег из Восточной Европы. Вскоре, с сентября 1954 г., Святло начал выступать по радио «Свободная Европа» с разоблачительными передачами о методах работы органов внутренних дел в Польше. Это послужило причиной для разбирательства в Политбюро ЦК ПОРП и позднейшего разделения Министерства общественной безопасности на МВД и Комитет общественной безопасности. Ряд руководителей старого ведомства (С. Радкевич, М. Метковский, Ю. Ружаньский, А. Фейгин) лишился своих постов, в отношении некоторых из них спустя какое-то время были возбуждены уголовные дела «за нарушения социалистической законности». Таким образом, были серьезно поколеблены позиции органов госбезопасности, а опосредованно — и всей правящей элиты. Начались реабилитации и освобождения из тюрем политзаключенных, в том числе пострадавших за правонационалистический уклон. На совещании центрального партийного актива 29 ноября — 1 декабря 1954 г. критике подвергся всемогущий до того момента Я. Берман, а член ЦК В. Клосевич открыто поставил вопрос о юридической обоснованности ареста Гомулки[74].

В конце февраля 1956 г. состоялся XX съезд КПСС, на котором с тайным докладом о культе личности выступил Н. С. Хрущёв. А 12 марта в Москве умер Б. Берут. Начавшееся вскоре в Польше массовое общественное движение за демократизацию и завоевание полноценного государственного суверенитета значительно усилило ажиотаж, связанный с дележом наследства бывшего партийного лидера.

На проходившем в марте 1956 г. VI пленуме ЦК ПОРП обнаружился явный раскол ЦК на две группы — «натолинцев» и «пулавян», трения между которыми будут определять внутрипартийные отношения во 2-й половине 1950-х — 1960-е гг. В историографии сложилась точка зрения, что «натолинцы» (названные так по имени варшавского района, в одном из особняков которого участники группы проводили свои встречи) относились к консервативному крылу правящей верхушки. Они якобы выступали за сохранение жесткого политического и экономического курса при условии отказа от «перегибов» и наказания виновных в «ошибках» старого руководства. Такое мнение, на наш взгляд, звучит слишком упрощенно и не вполне отражает цели этого течения.

Единственное, что не подлежит сомнению, — это стремление «натолинцев» отмежеваться от Берута, Бермана, Минца, Замбровского, Радкевича и их ближайшего окружения. «Натолинцы» в открытую говорили о неумеренной представленности евреев в правящих структурах партии и госбезопасности и, будучи выходцами из рабоче-крестьянской среды, весьма холодно относились к интеллигенции. К наиболее влиятельным «натолинцам» причисляют: В. Клосевича, С. Лапота (заместителя премьер-министра), З. Новака, К. Мияля, Б. Руминьского (министра сельскохозяйственной промышленности и продовольствия), К. Виташевского (заместителя министра обороны, начальника Главного политического управления вооруженных сил), Х. Хэлховского (кандидата в члены Политбюро, председателя президиума воеводского совета во Вроцлаве), Ф. Юзьвяка, А. Завадского, В. Двораковского (начальника Комитета общественной безопасности).

«Пулавяне» же (названные по имени Пулавской улицы в Варшаве, где многие из них проживали), как полагают историки, выступали за ограниченную демократизацию политической системы (в частности, за реальную выборность партийных руководителей), экономические реформы в югославском стиле и либерализацию культурной и научной жизни. Видными «пулавянами» считаются: Р. Замбровский, Л. Касман (многолетний главный редактор официального органа ЦК ПОРП газеты «Трибуна люду»), С. Сташевский, А. Альстер (заместитель председателя Комитета общественной безопасности), Ц. Будзыньская (директор Центральной школы ПОРП), Р. Гранас (директор партийной школы при ЦК ПОРП), Е. Моравский (заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК), А. Верблян (преемник Моравского в Отделе пропаганды и агитации), Е. Альбрехт (председатель президиума варшавского горсовета), В. Матвин (бывший первый секретарь варшавского комитета ПОРП, дважды — главный редактор «Трибуны люду»), Х. Козловская (заместитель заведующего Организационным отделом ЦК), Ю. Коле (заместитель министра финансов), Х. Яворская (председатель Главного правления Союза польской молодежи), Я. Зажицкий (председатель Центрального управления профессионального образования, затем — заместитель министра обороны), А. Старевич (секретарь Центрального совета профсоюзов)[75].

Приведенный перечень показывает, что новый раскол произошел уже не по политическому, а скорее по национальному признаку. Среди «натолинцев» не было ни одного еврея, зато среди «пулавян» их было немало. Вместе с тем потеряло свою актуальность разделение на «московских» и «немосковских» поляков. Представители и той, и другой группы находились в обеих «фракциях». Например, «натолинцы» Виташевский и Завадский во время войны находились в СССР, а их товарищи по группировке Мияль, Хэлховский и Юзьвяк — в Польше. «Пулавяне» Альбрехт и Моравский были участниками антифашистского подполья, а Замбровский и Матвин входили в состав армии Берлинга, сформированной на территории СССР. Но оба течения отказывали в доверии Берману, Минцу и Радкевичу, которые таким образом оказались лишены поддержки в партии и вскоре были выведены из властных структур.

«Пулавянам» принадлежит заслуга развертывания критики сталинизма в Польше. Правда, произошло это уже после знаменитого доклада Хрущёва на XX съезде КПСС. О том, какое влияние на умы польских коммунистов имело выступление Хрущёва, говорит заявление Ю. Стрыйковского, который указывал, что до XX съезда он питал «слепое доверие» к партии, а свою идеологию основывал на работах Сталина; но поскольку партия, продолжал писатель, сама признала, что может совершать ошибки, стало быть, позволено ее критиковать[76]. Глава варшавского комитета ПОРП С. Сташевский, выступая в начале марта 1956 г. на закрытом совещании центрального партактива, назвал «бериевщину» закономерным следствием системы, созданной Сталиным, и выступил с предложением реабилитировать всех польских коммунистов, осужденных за политические преступления. А «Трибуна люду», руководимая В. Матвиным, 10 марта без ведома ЦК опубликовала редакционную статью под заголовком «О культе личности и его последствиях»[77]. Благодаря этому Польша, наряду с СССР, оказалась единственной страной советского блока, где «Тайный доклад» Хрущёва стал достоянием гласности.

При этом не следует переоценивать реформаторский запал «пулавян». Они были категорически против снятия с группы Гомулки ярлыка правонационалистических уклонистов, следуя в этом курсом Берута. Еще весной 1956 г., когда в стране поднималась общественная волна за возвращение бывшего генерального секретаря на пост главы партии, такие люди, как С. Сташевский и Е. Моравский, продолжали твердить, что «гомулковщина» означает отказ от социализма. Впрочем, подобной точки зрения придерживалась и часть «натолинцев» (например, А. Завадский, Ф. Юзьвяк), а также новый первый секретарь ЦК ПОРП Эдвард Охаб. Ничего не имея против восстановления отставного лидера в партии, они воспринимали это лишь как акт его очищения от обвинений в антигосударственном заговоре, но не как признание правильности его политической линии. Охаб вспоминал: «Я говорил в Политбюро: надо с горечью заявить, что мы совершили тяжкую ошибку, обвиняя Гомулку в антикоммунистическом заговоре… После XX съезда КПСС для меня стало совершенно ясно, кто организовал этот „международный заговор“. Я по-прежнему сохранял свою позицию по отношению к так называемому правонационалистическому уклону, но говорил: это дело уже в прошлом, а теперь, сталкиваясь с другими проблемами, мы не должны ущемлять Гомулку и мешать ему вернуться в партию»[78]. 9 мая 1956 г. по поручению Политбюро с бывшим генеральным секретарем встречались Ф. Мазур и З. Новак — два столпа «натолинской» группировки. А на июльском пленуме ЦК произошел горячий обмен мнениями между представителями обеих группировок, в ходе которого общим голосованием было решено отменить постановление III пленума от 13 ноября 1949 г. о выводе Гомулки, Клишко и Спыхальского из состава ЦК за право-националистический уклон и потерю революционной бдительности[79].

Для «натолинцев» не меньшую важность, чем ситуация с Гомулкой, имел вопрос этнического состава руководящих органов ПОРП и госаппарата. Эта тема всплыла на VI пленуме ЦК в марте 1956 г. во время обсуждения кандидатуры нового партийного лидера. Наиболее вероятными кандидатами на этот пост считались З. Новак и Р. Замбровский, причем первый не гнушался прибегать к аргументам антисемитского характера в своем стремлении не допустить избрания соперника. Однако главой партии стал Э. Охаб, кандидатуру которого поддержал присутствовавший на пленуме Хрущёв. Советский лидер исходил при этом из тех же соображений, что и «натолинцы» — «руководить Польшей должны поляки»[80]. По этой причине он советовал «польским товарищам» переместить Р. Замбровского или хотя бы освободить его от курирования кадровых вопросов в ЦК[81]. На том же пленуме, по воспоминаниям С. Сташевского, Хрущёв в личной беседе с некоторыми «пулавянами» предлагал ввести процентную норму для польских евреев в вузах и государственных учреждениях, и подробно живописал антисемитские настроения Сталина на рубеже 1940–1950-х гг.[82]

Собственно, именно предложение избрать Замбровского членом Секретариата ЦК и послужило, как утверждал В. Клосевич, поводом к первому открытому столкновению двух группировок. «Натолинцы», по воспоминаниям Клосевича, вовсе не были поборниками антисемитизма, а лишь выступали против концентрации полномочий в одних руках (в данном случае — Замбровского). И действительно, интервью с этим партийным деятелем, взятое в начале 1980-х гг. журналисткой Т. Тораньской, не дает оснований заподозрить в нем юдофоба. Он вполне отдавал себе отчет в причинах наличия большого числа евреев в партноменклатуре и госбезопасности и был озабочен лишь образом партии в глазах населения страны, которое было весьма податливо на лозунги о «жидо-коммуне». «Если бы в Америке коммунисты взяли власть и на все посты назначили бы негров, мы бы сказали им: не делайте этого, ведь утратите влияние. Следует ли из этого, что мы — расисты?.. — вопрошал Клосевич. — Большим несчастьем оказалось, что когда в 1955 г. наступил расчет [за прошлое], все руководители департаментов в управлении госбезопасности оказались евреями»[83]. В этих словах слышится та же обеспокоенность, что и в письме Гомулки Сталину.

Всё это, однако, не отменяет того факта, что в условиях острого политического кризиса, который переживала ПОРП в 1956 г., призывы ограничить число евреев во власти служили удобным орудием для сохранения собственного положения в правящих структурах. Чувствуя недовольство населения существующими порядками (что вскоре проявилось в познанском бунте и студенческих волнениях), «натолинцы» пытались сделать партию более национальной, чтобы заручиться общественной поддержкой, а заодно удержаться на своих постах. Поэтому «еврейский вопрос» поднимался еще не раз. Например, 2 и 3 мая 1956 г. на заседании Политбюро А. Завадский обрушился с резкой критикой на Я. Бермана, обвинив того в еврейском национализме и потакании «соплеменникам» при назначении на различные посты в своем ведомстве[84]. А на VII пленуме 18–28 июля 1956 г. З. Новак прямо предложил сократить число евреев в руководящих органах. Его речь вызвала бурную дискуссию и получила широкий резонанс в прессе, которая с этих пор начала активно обсуждать тему польского антисемитизма[85].

Выступление Новака оказалось также главной темой бесед сотрудников советского посольства с региональными руководителями ПОРП. Так, например, первый секретарь воеводского комитета ПОРП в Быдгощи Владислав Кручек (бывший член КПП) отметил, что «некоторые члены пленума (по национальности евреи) стали обвинять ЦК ПОРП в антисемитизме. Поводом для этих разговоров послужило выдвижение на крупные руководящие должности членов ПОРП по национальности поляков и соответствующая замена на этих должностях лиц еврейской национальности. Пленум поддержал линию ЦК ПОРП на обновление кадров и осудил разговоры об антисемитизме». Первый секретарь воеводского комитета ПОРП в Кракове Станислав Бродзиньский назвал речь Новака «правдивой» и «ленинской», повторив слова докладчика, что «дальше терпеть нельзя, чтобы на важнейших государственных постах в правительстве и ЦК ПОРП в своем большинстве находились евреи». Первый секретарь воеводского комитета ПОРП в Гданьске Ян Труш сообщил в связи с речью Новака, что «среди людей еврейской национальности, в том числе и членов ЦК ПОРП, распространяются мнения о том, что еврейский вопрос обострился якобы по вине товарища Н. С. Хрущёва, затронувшего этот вопрос во время его последнего приезда в Польшу»[86].

Раздражение по поводу наличия евреев на ответственных постах испытывали не только представители партийной верхушки, но и немало чиновников среднего звена. Очевидно, именно на них прежде всего и рассчитывали те, кто ставил на повестку дня еврейский вопрос. Например, партийный работник из Бялы-Подляски А. Чех (член КПП с 1928 г.) в беседе с кем-то из советских коллег, имевшей место вскоре после возвращения Гомулки на пост первого секретаря, сокрушался, что «стойкие коммунисты оказываются в меньшинстве перед лицом пепеэсовцев, бундовцев и сионистов», так как, по его словам, из 60 членов ЦК поляками были только 26 человек, а из 12 генералов — лишь 4. Особенный гнев у Чеха вызывали: «сионист Мордко (Сташевский)», который в октябре 1956 г. якобы организовал раздачу оружия рабочим, «генерал еврей Спыхальский», который якобы после отставки Рокоссовского разлагает армию, и председатель Госплана Ендрыховский (без объяснений)[87]. В разговоре, состоявшемся 14 ноября 1956 г., секретарь Главного правления польско-советской дружбы (и постоянный информатор советского посольства) Т. Ксенжек обвинил «еврейскую группу» (в лицах Замбровского, Матвина, Моравского, Сташевского, Будзыньской, Гранас и ряда других) в том, что она избавилась от неугодных ей партийных кадров[88]. 27 декабря тот же Ксенжек не без досады заявил сотруднику советского посольства, что, невзирая на массовый отъезд евреев в Израиль и во Францию, Гомулка продолжает поддерживать лиц еврейского происхождения на руководящих постах, что может снизить его авторитет в стране[89]. В августе 1957 г. 2-й секретарь польского посольства в Москве П. Мотрук в разговоре с сотрудником МИД СССР обратил внимание собеседника, что «основные ключевые позиции в министерстве [иностранных дел ПНР] занимают лица не польской национальности». Ответственными за такое положение он считал Ю. Циранкевича, Р. Замбровского, А. Рапацкого и близких к ним людей, которые будто бы намеренно выдвигали на руководящие посты «ревизионистов, выходцев из ППС и АК[90]»[91]. В декабре 1959 г. один из сотрудников посольства СССР сообщил, что в личной беседе представителя Северной группы войск генерала Лактионова с председателем варшавского отделения Лиги друзей солдата полковником Москаликом последний указал на евреев как на источник разброда и шатаний в ПОРП. По словам офицера, более половины ЦК составляли евреи; к таковым он отнес: Циранкевича, Замбровского, Рапацкого, Спыхальского, Охаба, Ендрыховского, Матвина и др., причем лидером этой «еврейской группировки» он считал Замбровского. «Получилось так, что основные рычаги государства, такие как: армия, во главе со Спыхальским и Зажицким, ВВС во главе с Фрей-Белецким, МИД во главе с Рапацким, планирующие органы во главе с Ендрыховским, — оказались в руках евреев. Начальника политического управления Войска Польского генерала Зажицкого товарищ Москалик характеризует как „главаря ревизионистов в Войске Польском“. Товарищ Москалик считает, что засилье евреев в центральных органах является одной из главных причин распространения в ПОРП ревизионистских настроений»[92].

Несомненно, в значительной мере этот упор на «еврейское засилье» был сделан ввиду готовности советской стороны слушать подобные голоса. Как указывалось выше, советская верхушка всегда с подозрением смотрела на присутствие евреев в ЦК ПОРП и не раз выражала свое негодование по этому поводу. Наиболее явно такой подход обозначился на мартовском пленуме ЦК ПОРП в 1956 г., когда Хрущёв сделал упор на «натолинцев». В связи с этим польские информаторы, поставлявшие данные в МИД СССР, неустанно поддерживали у «советских товарищей» ощущение «сионистской угрозы», причисляя к еврям всех подряд и выставляя себя таким образом преданными борцами идеологического фронта. Достоверность этой информации и ее логичность не играли при этом никакой роли. Приведенные выше примеры, когда евреями с легкой руки информаторов оказались даже такие люди, как Циранкевич и Охаб (чистокровные поляки), наглядно демонстрируют уровень этих «данных». Обращение к еврейской теме, кроме того, оказывалось полезным и с бытовой точки зрения. Пример тому являет вышеупомянутый Мотрук, который, поставив в один ряд «лиц не польской национальности» и выходцев из ППС и АК (в большинстве своем не евреев), в продолжение беседы выдал также обширный компромат чуть ли не на всех своих коллег по работе в посольстве, а в заключение попросил устроить дочь в советскую школу и заверил собеседника в готовности к дальнейшему сотрудничеству[93]. Однако нельзя недооценивать и, так сказать, идейный антисемитизм многих чиновников, замешанный на неудовлетворенных карьерных амбициях или же привитый в силу других обстоятельств.

Таким образом, можно констатировать, что раскол ЦК ПОРП на «натолинцев» и «пулавян» был вызван не расхождениями во взглядах на глубину политических реформ в стране, а «национальным вопросом». Причем импульс к размежеванию исходил от «натолинцев». Выступив за сокращение количества евреев в руководящих органах партии и государства, они тем самым заставили еврейскую часть правящей элиты сплотиться и предпринять контрмеры. Масла в огонь подлила позиция советской верхушки, которая откровенно пыталась вмешиваться во внутренние дела ПОРП. Неоднократные призывы Политбюро ЦК КПСС к «полонизации» высших структур власти в ПНР вынудили «пулавян» выступить с тезисом о защите самостоятельности ПОРП от советского давления, что неминуемо привело их в лагерь сторонников расширения национального суверенитета. Первые раскаты этого противостояния прогремели на мартовском пленуме 1956 г., когда ряд членов ЦК (Ю. Ольшевский, С. Сташевский, Л. Касман) критически отозвались о присутствии Хрущёва на данном мероприятии[94]. В дальнейшем, по мере нарастания политического кризиса в стране и при всё более угрожающих знаках со стороны СССР, «пулавяне» начали склоняться к поддержке Гомулки с его концепцией «польского пути к социализму». Одним из первых, кто высказался за возвращение бывшего генерального секретаря на пост главы партии, был не кто иной, как Р. Замбровский — неформальный лидер «пулавян». Произошло это в середине сентября 1956 г.[95]К этому времени всё более независимую позицию от мнения Москвы занимали также первый секретарь Э. Охаб и премьер-министр Ю. Циранкевич, что было следствием давления на них снизу, со стороны прессы, общественности и части ЦК. Появлявшиеся в массовом порядке клубы интеллигенции и комитеты революционной молодежи, манифестации рабочих и студентов, всё более смелые публикации в газетах и журналах, наконец, бунт в Познани — всё это оказывало мощнейшее воздействие на поведение властей. Страна требовала повышения уровня жизни и завоевания полноценного суверенитета. Фигурой, с которой связывались эти надежды, был Гомулка — человек, отважившийся бросить вызов восточному соседу и пострадавший за это длительным отстранением от политической жизни. В таких условиях «натолинцы» с их антиеврейскими призывами и стремлением сохранить в неизменности отношения с СССР оказывались в роли проигравших. Последнюю попытку перетянуть на свою сторону общественность они предприняли 16 октября, в преддверии VIII пленума ЦК ПОРП, который, по всеобщему убеждению, должен был вернуть на пост партийного лидера Гомулку. В этот день орган ПАКС ежедневная газета «Слово повшехне» опубликовала статью своего лидера Б. Пясецкого «Государственный инстинкт». Автор, известный своей лютой юдофобией и тесными контактами с партийными консерваторами, заявил о необходимости вывести из-под огня критики вопросы о сохранении в стране социалистического строя и курса на союз с СССР. При этом он прозрачно намекнул на возможность принятия крутых мер, если события и дальше пойдут так, как они идут[96]. Однако данная эскапада не только не повысила популярность «натолинцев», а напротив, привела к их окончательной дискредитации, обернувшись настоящей травлей главы ПАКС со стороны прессы. Пясецкого не скрываясь называли советским агентом, «ультранационалистом» и пеняли на авторитарный стиль управления в руководимой им организации[97].

Статья Пясецкого прозвучала похоронным маршем для «натолинцев». На VIII пленуме ЦК 19–21 октября 1956 г. почти единодушно было решено вывести большинство представителей этой группы из Политбюро и Секретариата, заменив их «пулавянами» и людьми Гомулки (против этого, по некоторым данным, выступали лишь Ф. Юзьвяк, З. Новак и К. Мияль[98]). Таким образом, вниз по партийной лестнице пошли: З. Новак, Ф. Юзьвяк, Ф. Мазур, К. Рокоссовский, В. Двораковский, Х. Хэлховский. В этой же группе оказались и избранные на предыдущем пленуме в члены Политбюро первый секретарь воеводского комитета ПОРП в Ополе Роман Новак и заведующий Отделом тяжелой промышленности ЦК Эдвард Герек. Вместо них в новый состав Политбюро попали: В. Гомулка, Е. Моравский, И. Лёга-Совиньский (секретарь Центрального совета профсоюзов), С. Ендрыховский (заместитель премьер-министра). Сохранили членство в Политбюро Э. Охаб, Ю. Циранкевич, Р. Замбровский, А. Завадский, А. Рапацкий. Состав самого ЦК также пополнился несколькими людьми. В него вошли: В. Гомулка, З. Клишко, М. Спыхальский, И. Лёга-Совиньский. Секретариат ЦК, вокруг членства в котором было сломано столько копий в марте, теперь состоял из следующих лиц: Э. Герек, Р. Замбровский, В. Матвин, Э. Охаб, В. Яросиньский, Е. Альбрехт.

Поражение «натолинцев» было сокрушительным. Лишь один из них (Завадский) удержался на высшем партийном посту. Очевидно, это было следствием его решительной позиции в момент переговоров с советской делегацией, внезапно нагрянувшей в Варшаву 19 октября. Встреча в президентском дворце Бельведер как никогда четко расставила акценты. С одной стороны оказались гости из СССР (Н. С. Хрущёв, А. И. Микоян, В. М. Молотов, Л. М. Каганович), усиленные советским маршалом К. К. Рокоссовским, с другой — вновь избранное руководство ПОРП. Советские вожди пытались давить на поляков, требуя оставить в Политбюро «выразителей польско-советского союза товарищей Рокоссовского, Новака, Мазура, Юзьвяка». Поляки не прогибались, чувствуя за собой поддержку огромного большинства народа. Москва привела в действие военные рычаги, приказав двигаться на Варшаву расквартированным в Польше советским частям. Однако и это не возымело действия. Польская военная верхушка, хотя и состоявшая из проверенных коммунистов, по сути вышла из подчинения министра обороны К. Рокоссовского и сформировала оперативный штаб. В него вошли: заместитель министра внутренних дел Ю. Хибнер (участник войны в Испании, ветеран армии З. Берлинга, выпускник военной академии им. Фрунзе), командующий внутренними войсками В. Комар (член КПП с 1926 г., выпускник командных курсов Красной армии, один из командиров испанских интербригад, в 1952–1954 гг. — в заключении по обвинению во вредительстве), командующий ВВС Я. Фрей-Белецкий (слушатель военной академии им. Ворошилова), начальник корпуса общественной безопасности В. Мусь (довоенный коммунист, участник обороны Ленинграда, выпускник Школы политических офицеров в Москве), командующий ВМФ Я. Висьневский и ряд других. Появился также и гражданский штаб во главе со С. Сташевским, который, по некоторым данным, начал выдавать оружие рабочим автомобильного завода в Жерани[99]. Возникла реальная опасность советско-польской войны. Понимая это, советская верхушка пошла на попятную и согласилась с изменениями в составе руководящих органов ПОРП. В обмен Гомулка дал твердые гарантии того, что Польша не выйдет из Организации Варшавского договора.

Всплеск патриотических чувств поляков сопровождался обострением антисоветских и антисемитских настроений. Несомненно, что в 1956 г. антисоветизм имел значительно большее распространение, так как угроза со стороны СССР была неопровержимой реальностью. Однако и евреи тоже ощущали себя не вполне уютно. На протяжении 1956 г. антисемитские эксцессы имели место в Бытоме, Валбжихе, Легнице, Джержонёве[100]. В январе 1957 г. корреспондент агентства «Юнайтед пресс» Э. Кавендиш отмечал «зловещее усиление антисемитизма» в Польше, которое, по его словам, использовала в своих интересах растущая оппозиция Гомулке[101]. Как иллюстрацию этого можно привести анонимное письмо, полученное в декабре 1956 г. редакцией «Трибуны люду» и советским посольством: «У простого человека кровь закипает, когда он читает в печати статьи, посвященные ликвидации „антисемитизма“ в Польше. Но ничего не поделаешь, он должен выдержать, ибо знает, что это ведь пишут евреи в собственном интересе… Сегодня каждый в Польше знает, что у нас столько евреев, сколько есть постов министерских, директорских и т. п… Отсюда вывод, что мы снова имеем у себя „господствующую расу“… Мы знаем, кто был Святло и тысячи других палачей в судейских и прокурорских тогах! Это были не поляки, не русские, а евреи!.. Мы не фашисты, мы — социалисты из крови и костей, мы хотим дружбы с СССР… Русские являются нашими побратимами и мы верим в их великую идею равенства, но мы не хотим фикции равенства!.. Если бы не евреи, то сегодня весь народ как один стал бы на сторону коммунистической идеи»[102]. Более точного выражения позиции «натолинцев» трудно и представить.

Аналогичной была и реакция еврейского населения. Как только появилась возможность покинуть страну, началась вторая волна эмиграции в Израиль. В 1957 г. из Польши уехало примерно 40 тыс. евреев[103]. Эмиграция, но уже не такая массовая, продолжалась вплоть до 1960 г. Имелось и встречное движение — из Советского Союза. На основании подписанного 25 марта 1957 г. соглашения о репатриации в Польшу к марту 1959 г. прибыло 224 тыс. человек, среди них — 40 тыс. евреев[104]. Таким образом, после 1957 г. в Польше оставалось всего лишь 25–30 тыс. лиц еврейского происхождения[105].

5. Нормализация ситуации в стране и вялотекущий антисемитизм

Понимая, что выезд большого количества евреев не красит власть перед лицом мирового сообщества, ЦК ПОРП обратился 26 апреля 1957 г. с письмом ко всем членам партии с призывом начать борьбу с проявлениями национализма, шовинизма и расизма[106]. Очевидно, это не помогло, поскольку уже в мае по Варшаве циркулировали слухи (зафиксированные корреспондентом агентства «Синьхуа») о том, что скоро «консервативная группировка» в партии вынудит Гомулку уйти в отставку, а сама, придя к власти, устроит суд над Минцем и Берманом, чтобы возложить на них всю вину за ошибки в области экономики и права. Оба они — евреи, отмечал корреспондент, и это позволит консерваторам «одним ударом убить двух зайцев»[107].

Однако к этому моменту решающее значение имела группа Гомулки, занимавшая центристские позиции между «пулавянами» и «натолинцами». С одной стороны, она продолжила курс на осуждение наиболее одиозных деятелей «периода ошибок и искажений» (были исключены из ПОРП Берман, Радкевич и Метковский, а бывшие заместители министра общественной безопасности Фейгин, Ромковский и Ружаньский оказались за решеткой). С другой же — происходило открытое наступление на свободу прессы и собраний, вызвавшее уже в 1957 г. ряд протестов со стороны деятелей культуры (многие из них даже положили партбилеты на стол либо были изгнаны из партии). Продолжалось выдавливание из власти «натолинцев» (потеряли свои посты Виташевский, Мияль, Руминьский и многие другие), но вместе с тем основной опасностью уже на IX пленуме ЦК в мае 1957 г. был провозглашен ревизионизм, под которым понималось всё, что так или иначе покушалось на всевластие ПОРП.

Внешне всё происходящее выглядело как полная победа «пулавян». Правда, один из их лидеров, С. Сташевский, был в феврале 1957 г. снят с должности первого секретаря варшавского комитета партии (в силу своих чрезмерно либеральных взглядов), но зато остальные пребывали на вершине власти и рьяно проводили новый курс партийного руководителя.

Такое положение категорически не устраивало «натолинцев» и всех, кто так или иначе пострадал от «ветра перемен». Пожалуй, именно с этого времени и имеет смысл говорить о «натолинцах» как о консерваторах. Им не по душе была «уступчивость» Гомулки в отношении католической церкви, отказ от коллективизации, непризнание руководящей роли СССР в мировом коммунистическом движении и, разумеется, обилие евреев во властных структурах. Казимеж Мияль уже в январе 1957 г. заявлял, что политика обновленного руководства ведет к восстановлению в стране капитализма. В мае и июне 1957 г. по стране ходили листовки, в которых Гомулка обвинялся в ревизионизме. Автор их остался неизвестен. В марте 1958 г. на очередном пленуме ЦК линию Гомулки открыто раскритиковали «натолинцы» В. Клосевич и С. Матушевский, за что немедленно поплатились своими постами.

Сходные идеи витали тогда среди некоторых рабочих, бывших сотрудников госбезопасности, ряда журналистов, а также деятелей культуры, утративших популярность после разоблачения культа личности. Например, по сообщению советского писателя М. Соколова, посетившего Польшу в декабре 1957 г., многие лица в разговоре с ним выказывали недовольство происходящим в Польше. Уже в поезде ему довелось встретить бывшего военного атташе в Пекине, «старого коммуниста и рабочего» С. Висека, который, получив отставку, выражал крайнее негодование на политику министра обороны Спыхальского и вообще всей линией руководства ПОРП. По его словам, Польша в своем развитии пошла вспять, и лучшие люди оказались не у дел. То же самое заявляли в Варшаве бывший заместитель заведующего Иностранным отделом ЦК Т. Тщалковский и бывший председатель правления Союза польских литераторов Л. Кручковский. А писатели С. Р. Добровольский и Л. Пастернак жаловались советскому коллеге, что их больше не печатают, называя «сталинистами»[108].

На этой почве произрастала неприязнь к Хрущёву как к зачинателю «оттепели». Сталинисты с надеждой направляли свои взоры в сторону Китая, который придерживался намного более консервативных позиций. В свою очередь, представители правящей элиты Польши характеризовали такие взгляды как «догматизм». Один из «догматиков», журналист Казимеж Яжембовский (сотрудник газет «Хлопска дрога» и «Валька млодых») так характеризовал позднее свои воззрения: «Считал и считаю, что со смертью Сталина произошел упадок передовой роли Советского Союза в международном коммунистическом движении. Его наследники — Маленков, Хрущёв или Брежнев — уже не соответствовали этой роли. Всех их превосходил Мао, представлявший страну с миллиардным населением»[109]. Представители «догматизма» начали собираться в доме Яжембовского, установили контакт с китайским посольством и стали распространять документы Компартии Китая. На встречи с ними приходили некоторые деятели ПАКС (например, Рышард Рейфф, член правления этой организации и позднейший ее председатель). Группа получала деньги из китайского посольства. В марте 1959 г. в кулуарах Дворца науки и культуры в Варшаве, где проходил III съезд ПОРП, ходила по рукам листовка, обвинявшая Гомулку в потакании евреям. В ее написании подозревались К. Мияль и секретарь ЦК С. Лапот. Оба партийных функционера были тут же сняты со своих постов в ПОРП.

В декабре 1963 г. появилась первая большая брошюра «догматиков»: «Победа в борьбе! Пассивность и молчание — это гибель!». Непосредственными авторами ее предположительно являлись молодые журналисты Юзеф Снециньский, Станислав Сенкевич, Рышард Конарский и ученый Анджей Калестыньский. Окончательную редакцию, вероятно, осуществил К. Мияль. Документ обращал внимание читателей на последовательное проникновение международного капитала во все сферы жизни польского общества и усиление буржуазной идеологии. Проводниками империалистического влияния назывались сионисты и троцкисты, под давлением которых якобы произошло освобождение главы польского епископата кардинала Стефана Вышиньского, восстановление уроков религии в школе и активизация «реакционной части клира». ПОРП обвинялась в отходе от генеральной марксистско-ленинской линии, а ее руководство — в том, что стало марионетками в руках «буржуазных интеллектуалов»[110]. На средства албанского посольства брошюра была размножена и в количестве 10 тыс. экземпляров разослана работникам партаппарата, а также делегатам IV съезда ПОРП, проходившего в июне 1964 г. За это Мияль был снят с должности директора Инвестиционного банка и на два месяца помещен под домашний арест. В начале августа 1964 г. были схвачены основные участники «догматистской» группы (Яжембовский, Снециньский и др.). Следствие над ними вел лично заместитель министра внутренних дел Франтишек Шляхчиц, а на беседы с заключенными приходил руководитель Главной комиссии партийного контроля Р. Новак. В начале сентября обвиняемые были приговорены к нескольким месяцам заключения за распространение ложных сведений о Народной Польше. Позже сроки были увеличены до трех лет. За решетку попали Яжембовский, Сенкевич, Снециньский, а также рабочий Мечислав Фельчак. Фамилия Мияля в ходе судебного процесса не поднималась.

4 декабря 1965 г. Мияль (согласно его собственному утверждению) основал в подполье Коммунистическую партию Польши. Вместе с ним у истоков этой партии будто бы стояли известные люди, занимавшие при Б. Беруте высокие посты: В. Двораковский, Х. Хэлховский, С. Бродзиньский. В феврале 1966 г. Мияль выехал в Албанию, откуда начал от имени Компартии Польши рассылать через албанское посольство антигомулковские листовки. Эти листовки отправлялись на адреса партийных чиновников и в редакции газет и журналов. За их распространение в 1966 г. милиция арестовала бывшего члена КПП В. Ровиньского и ветерана гражданской войны в Испании, бывшего члена Компартии Франции Б. Маслянкевича. Последний возглавлял после войны Люблинское управление гражданской милиции, но в 1953 г. был переведен на незначительную должность в министерство лесной промышленности, а в 1960 г. и вовсе отправлен в «почетную ссылку» в Корею в качестве члена контрольной комиссии. Очевидно, такое понижение воспринималось им как забвение прежних заслуг, в силу чего он взялся лично разбрасывать листовки «догматиков». Тогда же «Радио Тирана» создало польскую редакцию, которая призывала поляков свергнуть господство «сионистов» и «ревизионистов».

Таким образом, группировка «натолинцев», возникнув первоначально как реакция на неумеренную представленность «нетитульной нации» в руководстве правящей партии, постепенно оформилась в качестве консервативного течения в ПОРП. Его социальную базу составляли в большинстве своем бывшие члены КПП либо близкие коммунистам деятели, сделавшие большую карьеру после окончания войны, а затем, на волне «оттепели», смещенные со своих постов. Будучи убежденными интернационалистами, «натолинцы» рассматривали Польшу лишь как часть мирового коммунистического лагеря, в силу чего не допускали мысли о ее самостоятельном историческом пути. По этой причине они не могли заручиться сколь-нибудь значимой поддержкой в стране и быстро превратились в маргинальную группу. Чувствуя это, последние несломленные «натолинцы» решительным образом поменяли свою идеологию, оставив в качестве незыблемой основы лишь антиеврейскую направленность. В брошюрах, ходивших по стране в 1963–1966 гг., а также в передачах «Радио Тирана» много говорилось о необходимости демократизации внутрипартийной жизни, осуждалось преследование инакомыслящих и даже заявлялось, что воссозданная КПП добьется включения в состав Польши Минска, Киева, Вильнюса, Львова и Калининграда[111]. Однако к этому времени группа по сути уже распалась, а ее идеологический арсенал частично переняла команда Гомулки.

Не все чиновники, сделавшие карьеру после войны, были столь идейными, чтобы рисковать положением ради убеждений. Многие, неприязненно относясь к кадровой политике обновленного руководства ПОРП, предпочитали сохранять лояльность, чтобы не утерять место в рядах партноменклатуры. Среди них встречались как старые коммунисты, так и более молодое поколение деятелей партии, чьи зрелые годы пришлись уже на послевоенные времена. Им было безразлично, какой курс проводит Политбюро ЦК ПОРП и кто стоит во главе партии; главным было сохранить свой привилегированный статус, а по возможности — и повысить его. Очень удобной в этом смысле была линия на очищение руководящих органов ПОРП от «еврейского засилья», лицемерно прикрываемая лозунгом борьбы с сионизмом.

Социалистическая Польша долгое время оставалась чужда юдофобии на государственном уровне. Этим она отличалась от СССР, где антисемитская политика, начавшись в период борьбы с космополитизмом, то усиливаясь, то ослабевая, продолжалась до самых горбачевских времен. «Натолинцы», подняв на щит «еврейский вопрос», вовсе не думали подкладывать под него теоретическое обоснование. Риторика борьбы с сионизмом появилась у них лишь в начале 1960-х гг., когда подобные акценты начали расставлять и официальные структуры ПНР, прежде всего — Министерство внутренних дел.

Гомулка и сам, как указывалось выше, не был равнодушен к «еврейской проблеме». Вынужденный опереться на «пулавян» в своем противостоянии с советской верхушкой и ее сторонниками внутри ПОРП, он вскоре начал отдалять от себя лидеров этой группировки. Польский лидер не был антисемитом: среди его сотрудников были как поляки, так и евреи. Но общий курс на отстранение «пулавян», многие из которых были евреями, становился всё более очевиден. Причиной этого было естественное желание любого руководителя видеть на ответственных постах лично преданных ему людей. Поскольку «пулавяне» не были обязаны своими карьерами Гомулке, тот взялся активно вычищать от них министерства и ведомства, всюду расставляя своих выдвиженцев. Объективно это способствовало обновлению кадров в руководящих органах.

Первый тревожный звонок для «пулавян» прозвенел в январе 1957 г., когда Гомулка решил не распускать насквозь антисемитский ПАКС, чье влияние было серьезно подорвано событиями «Польского Октября». Этот шаг первый секретарь предпринял, не желая оставаться «один на один» с католической церковью. Но в среде некоторых партийцев еврейского происхождения такое решение, по всей видимости, вызвало досаду. Иначе трудно объяснить обстоятельства гибели Богдана Пясецкого — сына лидера ПАКС.

15-летнего Богдана Пясецкого похитили 22 января 1957 г., через двадцать дней после встречи Гомулки с его отцом. Скорее всего, в тот же день он был убит. Его останки были случайно обнаружены в одном из варшавских бомбоубежищ 18 декабря 1958 г. Виновные в этом преступлении так и не были найдены. Непонятными остались также мотивы преступления. В первые дни после похищения злоумышленники связывались с Болеславом Пясецким, требуя выкуп. Отец готов был заплатить, но преступники, каждый раз выбирая условное место путем сложных комбинаций с оставленными записками, так никогда и не явились за деньгами. В конце концов они вовсе замолчали, а милиция, ведя расследование, проявила редкостный непрофессионализм и халатность. По сути, Пясецкий и его люди вынуждены были сами доискиваться правды, и добились в этом намного больших успехов, чем правоохранительные органы. Нити вели к нескольким бывшим сотрудникам госбезопасности, по национальности — евреям. Вскоре после исчезновения Богдана Пясецкого все они уехали в Израиль. В Польше остался лишь один, но и он уже паковал чемоданы. Благодаря энергичному вмешательству главы ПАКС в последний момент его задержали. Дело против него, открытое в 1959 г., было тут же закрыто по личному настоянию премьера Ю. Циранкевича и секретаря ЦК ПОРП Е. Альбрехта. Виновные в гибели подростка остались безнаказанными[112].

История со смертью Богдана Пясецкого по сей день будоражит умы польских историков и публицистов. Версии выдвигаются самые разные: от операции зарубежных разведок до политических махинаций самого Болеслава Пясецкого. Автор единственной крупной работы на эту тему историк Петер Раина возлагает ответственность за убийство на бывших работников госбезопасности еврейского происхождения[113]. К той же версии склоняются и некоторые другие ученые (Я. Жарын, А. Гарлицкий). По их мнению, злоумышленники хотели отомстить главе ПАКС за его антисемитскую деятельность в довоенной Польше и во времена фашистской оккупации. Сам Болеслав Пясецкий был личностью неприкосновенной — слишком многое связывало его с правящей элитой ПНР и советскими спецслужбами. В 1956 г. казалось, что его организация в любой момент прекратит свое существование. Но ПАКС устоял. Очевидно, раздосадованные этим, несколько уволенных из органов рядовых сотрудников, перед тем как покинуть страну, решили хотя бы частично отомстить, досадив главному польскому юдофобу. Вряд ли к смерти Богдана были причастны высокопоставленные чиновники — «пулавяне». Но явное нежелание властей давать ход этому делу было налицо. Обилие поистине детских «ошибок», которое допустило следствие, заставляет подозревать целенаправленную деятельность кого-то из руководителей правоохранительных органов. Обычно в качестве такового называют А. Альстера — заместителя министра внутренних дел и одного из виднейших «пулавян». Нет никаких свидетельств, которые бы подтверждали это предположение, но, даже если Альстер действительно был причастен к уходу от ответственности виновных в смерти Богдана Пясецкого, скорее всего, он действовал так, исходя из чувства самосохранения, а не повинуясь «зову крови». Внутрипартийный антисемитизм по-прежнему тлел, и давать лишний повод юдофобам значило поставить под удар многих евреев, работавших в органах, в том числе и самого себя.

Тот факт, что, невзирая на сильное сокращение количества евреев в стране, антисемитизм по-прежнему сохранялся, подтверждается рядом свидетельств членов партии того времени. Например, философ А. Шафф, выступая в январе 1959 г. в Клубе Кривого колеса, счел нужным отметить, что эта проблема всё еще не потеряла своей актуальности[114]. В декабре 1966 г. на отчетно-выборном собрании первичной парторганизации Варшавского университета молодой социолог Александр Смоляр (сын довоенного коммуниста Герша Смоляра, позднее возглавившего Общественно-культурное товарищество евреев в Польше) обратил внимание на странную терпимость партийных работников к проявлениям антисемитизма[115].

Новое нагнетание партийной юдофобии было связано с появлением в недрах силовых структур неформальной группировки бывших бойцов Армии Людовой во главе с заместителем министра внутренних дел М. Мочаром и руководителем военной разведки Г. Корчинским. Вслед за западными журналистами членов группировки прозвали «партизанами». Используя простецкий язык улицы, «партизаны» стремились показать себя выходцами из «толщи народной», плоть от плоти матери-Польши, в отличие от прибывших из СССР солдат и офицеров Войска Польского, находившихся в подчинении у евреев-коммунистов и советского командования. Постоянное апеллирование к патриотизму и более теплое, в отличие от официальной пропаганды, отношение к бойцам Армии Крайовой должно было продемонстрировать их заботу о национальных интересах родины, в противоположность господствовавшему до тех пор классовому подходу.

Впервые группировка заявила о себе в июле 1961 г., когда вышла в свет книга «Люди, факты, воспоминания», содержавшая интервью с двенадцатью бывшими командирами АЛ (в том числе с Мочаром, Корчинским, главой воеводского управления гражданской милиции в Катовицах Ф. Шляхчицем, и известным «натолинцем» Х. Хэлховским). Человеком, который взял эти интервью, был личный секретарь В. Гомулки Валерый Намёткевич. Книга была богато оформлена и имела вполне приемлемую цену. Она была немедленно разослана по всем вузовским и школьным библиотекам. В декабре появилась книга воспоминаний М. Мочара «Цвета борьбы», которую цензура поначалу сочла опасной из-за ряда антисоветских и антисемитских намеков, но затем, с позволения Политбюро, всё же допустила к печати[116]. К 1970 г. эта книга выдержала одиннадцать переизданий, в 1964 г. ее ввели в обязательный курс начальной школы, а в 1965 г. перенесли на экран.

Таким феноменальным успехом публицистика «партизан» в немалой степени была обязана покровительству В. Гомулки. Первый секретарь, занятый обновлением кадров в партноменклатуре, поддерживал лозунг этой группировки «доведения до конца Октября [1956 г.]», (под которым «партизаны» понимали расчет с «пулавянами», которые якобы использовали демократическую риторику, чтобы избежать ответственности за сталинизм[117]).

«Партизаны», а вернее, их лидер М. Мочар, сумели привлечь на свою сторону ПАКС, располагавший широкой сетью издательств и прессы, а также заручиться поддержкой некоторых литераторов. Один из них, Збигнев Залуский, издал в октябре 1962 г. книгу «Семь главных польских грехов», в которой на основании исторического материала брался защищать патриотические ценности от «глумления» циников. Многие сочли это произведение манифестом нарождавшейся группировки[118].

В мае 1962 г. был снят со своего поста А. Альстер. Вместо него заместителем министра внутренних дел стал один из «партизан» Ф. Шляхчиц. Ранее, в 1960 г., заведующим Административным отделом ЦК неожиданно был назначен один из «натолинцев» К. Виташевский, казалось, прочно скомпрометированный в 1956 г. своими антиинтеллигентскими и антисемитскими высказываниями. В 1964 г. Мочар занял пост министра внутренних дел. Одновременно он возглавил Союз борцов за свободу и демократию (ЗБоВиД) — единственную ветеранскую организацию Польши. При нем в эту структуру начали широко допускать бывших солдат и офицеров Армии Крайовой, прежде дискриминируемых властями[119]. В том же году членом Политбюро стал другой соратник Гомулки по антифашистской борьбе — бывший министр транспорта Рышард Стшелецкий, который вскоре вошел в «узкое руководство» партией наряду с первым секретарем и З. Клишко. Стшелецкий поддерживал особенно близкие отношения с «партизанами» и по сути являлся их представителем в Политбюро. В 1965 г. продвинулся наверх и еще один лидер «партизан» — Г. Корчинский, совместивший посты заместителя министра обороны и главного инспектора территориальной защиты.

К этому времени «пулавяне» усилиями группы Гомулки практически сошли со сцены. В период с 1959 по 1961 г. были сняты со своих постов руководитель Главного политического управления Войска Польского Я. Зажицкий, начальник внутренних войск В. Комар, командующий военно-воздушными силами Я. Фрей-Белецкий, министр высшего образования С. Жулкевский, выведен из состава ЦК Е. Моравский. Был уволен также и министр просвещения В. Беньковский — соратник Гомулки по антифашистскому подполью. Его снятие несомненно было продиктовано чрезмерным либерализмом министра, смотревшего сквозь пальцы на общественную активность школьников. В июле 1963 г. на XIII пленуме был исключен из состава Политбюро и главный «пулавянин» Р. Замбровский. Многие истолковали это как целенаправленную линию на устранение евреев со всех ветвей власти (в связи с чем ожидали скорого снятия Л. Касмана с поста главного редактора «Трибуны люду»)[120].

Негласное соперничество между «пулавянами» и «партизанами» вышло наружу в начале 1962 г. Поводом явились похороны известного журналиста еврейского происхождения Генрика Холланда (отца кинематографистки Агнешки Холланд).

41-летний Г. Холланд был одним из наиболее заслуженных марксистских публицистов Польши. Коммунист с довоенным стажем, он был первым из рядовых членов партии, кто еще в апреле 1956 г. на собрании варшавского партактива с участием первого секретаря Э. Охаба поставил вопрос о реабилитации В. Гомулки (хотя ранее нападал на него за правонационалистический уклон)[121]. Во время событий 1956 г. Холланд активно включился в движение обновления, посещал заседания Клуба Кривого колеса, однако в симпатиях к «ревизионизму» замечен не был. «В 1957 году он просидел у меня целую ночь, — писал о нем сотрудник эмигрантского ежемесячника „Культура“ Ю. Мерошевский. — Не думайте, господа партийцы, что мы пытались переманить его. Он был ваш до конца»[122]. Встречаясь по роду своей деятельности с начальником Бюро прессы ЦК ПОРП Артуром Старевичем, он услышал от него известный рассказ Н. С. Хрущёва об обстоятельствах ареста Л. П. Берии (который, в свою очередь, Старевич узнал от члена Политбюро И. Лёга-Совиньского, а тот — непосредственно от Хрущёва). Хотя рассказ этот уже несколько раз публиковался на страницах западной печати, в Польше к появлению подобного рода «утечек» относились настороженно. Холланд передал услышанное от Старевича своей знакомой журналистке Алиции Завадской, муж которой был репортером парижской газеты «Монд». В квартире Завадской и ее супруга в то время действовала подслушивающая аппаратура, поэтому каждое слово, сказанное там, немедленно становилось достоянием Службы безопасности. К Холланду явились сотрудники СБ, которые предъявили ему обвинение в шпионаже и ордер на обыск. Журналист не стал дожидаться суда, а покончил с собой, выбросившись из окна на глазах у работников госбезопасности[123].

На похороны Холланда собралось до 250 человек, среди которых было немало оппозиционно настроенных журналистов и ученых, а также множество «пулавян» (секретари и заместители секретарей ЦК Р. Гранас, Х. Яворская, Е. Моравский, Я. Зажицкий, заместитель председателя Госсовета О. Лянге, секретарь варшавского отделения Товарищества польских журналистов С. Ольшевский, главный редактор журнала «Жиче партии» Ю. Финкельстайн, бывший заместитель командующего внутренними войсками Ю. Хибнер, бывший партийный глава Варшавы С. Сташевский, заместитель председателя Центрального фото-агентства М. Дербень, заместитель председателя Радиокомитета Г. Вернер и т. д.). Не все из прибывших были евреями, и не все из них находились в опале. Но трагедия объединила тех, кто активно выступал за расширение области гражданских свобод, и тех, кто еще недавно клеймил их, а теперь оказался под ударом партийных антисемитов.

Подобная демонстрация вызвала большое недовольство Гомулки. Немедленно была образована комиссия Политбюро, которая начала по одному вызывать некоторых участников похорон и спрашивать их, зачем они пришли на погребение. Интересно, что все вызванные на ковер были евреями (Моравский, Зажицкий, Яворская, Гранас, Финкельстайн, Бейлин)[124]. Кроме них пришлось объясняться с Гомулкой и Л. Касману, который вообще-то не присутствовал на похоронах, но «не уследил» за некоторыми своими подчиненными[125]. Нападкам со стороны МВД подвергся также и А. Старевич — один из немногих оставшихся евреев в высшем партийном руководстве. Однако в последнем случае «партизанам» пришлось умерить свой пыл, поскольку заведующего Отделом прессы ЦК взял под защиту первый секретарь[126].

Следующий неожиданный эксцесс произошел на закрытом заседании первичной парторганизации варшавского отделения Союза польских литераторов в октябре 1963 г. Это заседание было посвящено итогам XIII пленума ЦК ПОРП, на котором Гомулка призвал партийные органы перейти в наступление на ревизионизм. На том же пленуме был выведен из состава Политбюро Р. Замбровский.

К этому времени варшавская парторганизация Союза польских литераторов была уже практически полностью очищена от разного рода «смутьянов» и «ревизионистов». Тем удивительнее был случившийся на ней острый обмен мнениями. Ряд писателей, не замеченных до той поры ни в каких оппозициях, резко поставили вопрос о растущем национализме и антисемитизме в стране, приведя в качестве примера книгу Залуского «Семь главных польских грехов». Прозвучало даже определение «охота на ведьм», когда речь зашла о ситуации в литературном и журналистском сообществе. Причем под «ведьмами» в данном случае подразумевались евреи. Отдельных поборников новых тенденций сравнили с членами печально известной профашистской организации довоенной Польши ОНР-Фаланга. «Исполком [первичной парторганизации] не смог выработать единой позиции по поводу пленума», — констатировали сотрудники Отдела культуры ЦК ПОРП[127].

Несомненно, такой выпад происходил из всё более очевидной линии на усиление партийных антисемитов. Но «спусковым крючком» к внезапно возникшему волнению среди «лояльных» писателей, по всей видимости, послужила отставка Р. Замбровского.

Нарастание антисемитизма прослеживалось и по внутренней документации силовых органов. Например, в деле офицера внешней разведки Ежи Брына, приговоренного в 1962 г. к пожизненному заключению за измену, явственно проскальзывал мотив «евреев-предателей», в связи с чем Главная военная прокуратура даже подготовила список всех офицеров разведки еврейского происхождения, которые бежали на Запад, эмигрировали из Польши, имели родственников в капиталистических странах или по каким-то иным причинам были «слабо связаны с Польшей»[128]. Трудно сказать, чего здесь было больше: сознательного недоверия к сотрудникам-евреям или обычного желания подстраховаться. Но нельзя не отметить, что наиболее громкие бегства на Запад случались именно с высокопоставленными функционерами еврейского происхождения. Так было с Юзефом Святло, бежавшим в декабре 1953 г., так было с Северином Бялером (одним из начальников Политического отдела штаб-квартиры гражданской милиции, позднее — научным сотрудником кафедры политэкономии Института научных кадров), бежавшим в январе 1956 г., так было с Павлом Монатом (руководителем отдела военных атташе министерства обороны и, «по совместительству», зятем председателя Госсовета А. Завадского), бежавшим в октябре 1959 г. После всех этих случаев Главная военная прокуратура, пожалуй, имела некоторые основания присмотреться к политическому и моральному облику сотрудников спецслужб и органов внутренних дел еврейского происхождения (что, впрочем, не принесло результата, так как в 1965 г. бежал еще один офицер «неариец» — Владислав Тыкочиньский, глава военной миссии Польши в Берлине).

В апреле 1961 г. Службе безопасности удалось завербовать бывшего секретаря Общепольского центра сотрудничества клубов [интеллигенции] Романа Щурковского, который с 1957 г. проживал в Израиле. Щурковский поделился обширной информацией касательно истоков Клуба Кривого колеса и его «подрывной» деятельности. В частности, он показал существование связи между появлением ККК и деятельностью некоторых высокопоставленных партийных чиновников еврейского происхождения (например, председателя Главного правления Союза польской молодежи Х. Яворской и начальника Отдела пропаганды ЦК ПОРП А. Вербляна)[129]. В показаниях, записанных со слов Щурковского сотрудниками госбезопасности, вообще всячески подчеркивалось еврейское происхождение лиц, принимавших участие в создании Клуба. Причем характерно, что эти показания не были протоколами бесед со Щурковским, а скорее повествованием самих сотрудников спецслужб, написанным на основе рассказа бывшего секретаря Центра сотрудничества клубов. Это видно по тому, что прямая речь Щурковского многократно, причем без всяких объяснений, прерывается рассказом от третьего лица.

Подобное сгущение атмосферы в стране не могло остаться незамеченным. И уже в 1962 г. на страницах эмигрантского ежемесячника «Культура» появилась статья «Хамы и евреи», всколыхнувшая общественное мнение в стране. Автором был социолог Витольд Едлицкий, незадолго до того эмигрировавший в Израиль, а ранее бывший одним из активнейших участников Клуба Кривого колеса (закрытого властями в феврале 1962 г.). Социолог писал, что события 1956 г. были не спонтанным общественным движением за демократизацию и суверенитет, а всего лишь следствием внутрипартийной борьбы между «пулавянами» (получившими от оппонентов прозвище «евреев») и «натолинцами» (носивших ярлык «хамов»). По мнению Едлицкого, подлинными поборниками десталинизации были как раз «натолинцы» — сторонники Хрущёва, в то время как бывшая сталинская гвардия в лице «пулавян» только «разыгрывала карту» либерализма, чтобы таким образом завоевать популярность в народе и остаться у власти после потрясения, вызванного «Тайным докладом» первого секретаря ЦК КПСС. Едлицкий доказывал, что причиной ужесточения режима после событий октября 1956 г. была не угрожающая позиция СССР, а победа одной из фракций («пулавской»). «В интересе польского народа лежало в 1956 г. сохранение внутренней грызни во власти, а не поддержка одной из сторон. Только благодаря тому, что власть тогда была разрозненна и слаба, оказалась возможной та демократизация, которая была осуществлена между VI и VIII пленумами ЦК ПОРП. Сосредоточение всей власти в руках пулавян в октябре 1956 г. положило конец столь выгодной конъюнктуре»[130]. Позднее, продолжал автор, Гомулка расправился с крайними «натолинцами» и начал постепенно избавляться также от прежних союзников — «пулавян», уступая желанию низов партаппарата, которые всегда с подозрением смотрели на «евреев». Вследствие этого к началу 1960-х гг. назрело новое столкновение, каковое, согласно автору, могло сыграть положительную роль в деле дальнейшей демократизации режима, но при условии, что население страны перестанет пассивно наблюдать за происходящим. «Хочу, — писал Едлицкий, — чтобы мой вывод стал тревожным звонком. В Польше вновь готовы столкнуться лбами две фракции. Это значит, что опять возникает подходящая возможность для демократизации, для повторения в определенной степени того, что было сделано в 1956 г. Но для того, чтобы эта возможность стала реальностью, польский народ не должен бездеятельно и равнодушно взирать на то, что происходит на самом верху общественной лестницы»[131].

Диагноз Едлицкого, пожалуй, был слишком оптимистичен. В действительности, «на самом верху общественной лестницы» происходила обычная смена кадров, осуществлявшаяся в соответствии с законами авторитарного государства. При фактическом отсутствии демократической процедуры переизбрания чиновников низы партийно-государственного аппарата должны были ради продвижения по службе прибегать к опорочиванию вышестоящих начальников, чтобы занять их место. В этом им помогали некоторые честолюбивые представители высших эшелонов власти, увидевшие шанс занять более влиятельное положение в стране. Активно способствовал этому процессу и Гомулка: как всякий диктатор (а человек, имевший столь обширную власть и по сути избавленный от явной критики снизу, с полным правом мог называться диктатором), он должен был периодически «перетряхивать» бюрократический аппарат, чтобы тот не превратился в независимую от него силу.

Дополнительное преимущество партийным антисемитам нередко давали дети высокопоставленных чиновников еврейского происхождения. Многие из них участвовали в независимой от ПОРП общественной деятельности, часто квалифицируемой как оппозиция. Например, среди участников Междушкольного дискуссионного клуба, закрытого в 1963 г. за «несоответствующий» идеологический облик, были такие люди как Ирена Грудзиньская (дочь заместителя министра лесной промышленности), Ян Литыньский (сын заместителя директора департамента в министерстве транспорта), Эльжбета Светлик (дочь бывшего заместителя министра общественной безопасности), Юзеф Блясс (сын генерального директора в министерстве финансов), Хелена Брус (дочь заместителя председателя Экономического совета при Совмине), Хелена Гуральская (дочь бывшего руководителя Заграничного отдела ЦК ПОРП), Марек Боровский (сын заместителя главного редактора «Трибуны Люду»). Основатели Клуба — Адам Михник и Ян Гросс — также были детьми заслуженных родителей: отцом Михника был бывший член ЦК Компартии Западной Украины, матерью — ученая, писавшая в 1950-х гг. официозные учебники истории, а братом — судья на политических процессах начала 1950-х гг.; отцом Гросса был сотрудник кафедры психологической гигиены и детской психиатрии на факультете промышленности Высшей школы экономики в Катовицах[132]. Позднее многие из вышеперечисленных, поступив в Варшавский университет, образовали там неформальное сообщество «командосов», отличавшееся «провокационным» поведением на собраниях Союза социалистической молодежи, где они задавали «неудобные» вопросы о новейшей истории Польши и текущей политике партии и правительства (за эту тактику «диверсии», напоминавшую действия израильского спецназа в тылу арабских войск, они и получили свое название).

Одним из «духовных учителей» этой группировки был приемный сын министра иностранных дел ПНР З. Модзелевского Кароль — активист бунтарского движения молодежи в 1956 г., позднее оказавшийся в тюрьме за «Открытое письмо к партии», в котором он предрекал Польше новую революцию, направленную против господства партийно-государственного аппарата. В начале 1960-х гг. он явился одним из основателей Политического дискуссионного клуба в Варшавском университете, на собраниях которого не раз слышались весьма резкие отзывы о происходящем в Польше и социалистическом лагере. Среди завсегдатаев этого клуба был сын Р. Замбровского Антоний — аспирант факультета экономики. После разгона клуба, произошедшего в 1963 г., А. Замбровский вошел в кружок Бернарда Тейковского — молодежного вожака Кракова в 1956 г., поступившего в аспирантуру Варшавского университета и тогда же завербованного Службой безопасности МВД. Участники этого кружка обсуждали проблемы современного марксизма и социальную структуру социалистических стран. Весной 1966 г. А. Замбровский высказался за участие в праздновании тысячелетия крещения Польши и раскритиковал антицерковную политику ПОРП, за что в том же году был исключен из партии.

Разумеется, такая активность отпрысков сановных родителей не могла прибавить последним популярности в глазах партийной элиты. В сущности, деятельность этой «золотой молодежи» служила подтверждением тезиса о тесной связи между догматизмом и ревизионизмом, с которым Гомулка не раз выступал на партийных форумах. Но вплоть до 1968 г. партийная верхушка, судя по всему, не пыталась использовать оппозиционность детей для публичного сведения счетов с их высокопоставленными родителями. Хотя органы внутренних дел старательно информировали верхи о всех случаях крамольного поведения этих лиц. Например, в начале 1967 г. МВД передал в ЦК список тех «привилегированных» учащихся Варшавского университета, кто поставил свою подпись в защиту А. Михника (лишенного на год студенческих прав за «неподобающие» речи). Среди таковых оказались как дети «пулавян», так и «натолинцев»[133]. Ранее, в 1963 г., громя на XIII пленуме ревизионизм, Гомулка самолично вспомнил о Михнике (которому тогда было всего 16 лет), приведя его как пример растущей идеологической заразы (поводом к чему послужила работа Междушкольного дискуссионного клуба)[134]. Источником столь поразительной осведомленности первого секретаря, вне всякого сомнения, явилась информация МВД.

Репрессивные органы и сами не брезговали склонять фамилии детей известных родителей. Например, осенью 1967 г. заместитель министра внутренних дел Ф. Шляхчиц, выступая на собрании партактива одного из районов Варшавы, заочно пригрозил Антонию Замбровскому, заявив, что тот «скачет, скачет, но в конце концов допрыгается»[135]. Такое внимание высокого лица к рядовому участнику интеллектуальной фронды в Варшавском университете безусловно было вызвано личностью его отца, находившейся на прицеле у «партизан».

Очень скоро в ревизионисты были записаны и сами «пулавяне». Во всяком случае, некоторые из них. Например, среди новоявленных «врагов партии» оказался главный редактор органа ЦК ПОРП «Нове дроги» Р. Вэрфель, поплатившийся должностью за слишком близкие контакты с западными журналистами[136]. Получил ярлык ревизиониста и С. Сташевский, не устававший выражать недовольство Гомулкой и завязывать знакомства с литераторами, известными своей оппозиционностью. Подробный доклад о связях Сташевского с интеллектуальной фрондой был составлен Службой безопасности в конце мая 1964 г., когда в польской печати разворачивалась кампания по дискредитации участников так называемого «Письма 34-х» (обращения тридцати четырех представителей польской науки и литературы к премьер-министру с требованием изменить культурную политику власти)[137]. А в 1966 г. Сташевский уже прямо был назван среди «людей, атакующих политику партии с ревизионистских позиций». Такая формулировка содержалась в социологическом исследовании Службы безопасности, проверившей репрезентативную группу лиц, которые отметились «враждебной деятельностью» на территории Варшавы в 1963–1966 гг.[138]Таким образом, произошла окончательная компрометация «пулавян». С этого времени они рассматривались как группировка, враждебная партии.

6. «Антисионистская кампания»

Всё это было прелюдией к началу подлинных гонений на служащих еврейского происхождения, устроенных в период так называемой «антисионистской кампании».

Поводом к ней явилась «шестидневная война» Израиля с арабскими государствами летом 1967 г. Победа Израиля вызвала неожиданное воодушевление многих поляков, которые рассматривали это как болезненный удар по престижу Советского Союза, поддерживавшего арабов. В стране, никогда не испытывавшей особых симпатий к евреям, вдруг обнаружились заметные произраильские настроения. Получила широкое распространение фраза: «Наши евреи побили их арабов»[139]. При этом слово «наши» имело зачастую буквальное значение, поскольку немалая часть жителей Израиля происходила из Польши.

В данном случае у населения явно включился тот же механизм, что и в 1956 г.: всё, что было направлено против интересов СССР, заслуживало безусловного одобрения. Антисоветские (а антирусские) настроения вновь взяли верх над антисемитизмом. Для Гомулки же, как видно, такой политический выбор народных масс был неожиданным. Не желая мириться с фактом всепобеждающего антисоветизма поляков (что косвенно могло свидетельствовать об их неприятии социалистического строя), он склонен был объяснить его происками «пятой колонны» в лице сионистов. По Гомулке выходило, что не поляки, а чудом уцелевшие сионисты приветствовали победу Израиля. Выступая 19 июня 1967 г. на VI конгрессе профсоюзов, первый секретарь прямо заявил, что власть не может оставаться равнодушной ввиду присутствия в стране подрывных элементов, и что у всех граждан Польши должна быть лишь одна родина, те же, кто поддерживает израильскую агрессию, могут свободно уезжать[140]. Речь его, транслировавшаяся по радио и телевидению, стала «спусковым крючком» кампании по выявлению «сионистов» на всех уровнях. Поначалу эта кампания затрагивала почти одних «пулавян» и слабо касалась прочих служащих еврейского происхождения. До конца 1967 г. практически все представители этой группировки, еще занимавшие какие-либо ответственные посты, были отправлены в отставку (к примеру, Л. Касман, В. Боровский, Я. Зажицкий, Э. Пщулковский, В. Комар). Из редакции Большой энциклопедии был уволен ряд прежних деятелей «идеологического фронта», в том числе П. Хоффман. Вместе с ним потерял свою последнюю должность и С. Сташевский. Была проведена также чистка в армии, откуда было изгнано около 2 тыс. офицеров, в том числе 17 генералов. В конце января 1968 г. из ПОРП добровольно вышли два выдающихся ученых еврейского происхождения — Зыгмунт Бауман и Влодзимеж Брус, не пожелавшие мириться с набиравшей силу антисемитской волной.

Но подлинный размах кампания приобрела весной 1968 г., после протеста студенческой оппозиции против снятия со сцены Национального театра спектакля по поэме А. Мицкевича «Дзяды». Спектакль был приурочен к пятидесятой годовщине Октябрьской революции, но вызвал неудовольствие высшего партийного руководства своими религиозными и антироссийскими мотивами. Было объявлено, что спектакль с 30 января 1968 г. убирается из репертуара. «Командосы», руководимые К. Модзелевским, а также учащиеся Высшей театральной школы организовали акции протеста, которые закончились столкновениями с милицией и задержанием некоторых участников. Одновременно варшавское отделение Союза польских литераторов созвало чрезвычайное заседание, которое приняло резолюцию с требованием вернуть спектакль на сцену и изменить культурную политику.

Министерство высшего образования постановило исключить из числа студентов двух, по его мнению, наиболее активных «командосов»: А. Михника и Г. Шляйфера. Это в свою очередь вызвало возмущение студенческого сообщества Варшавского университета, которое 8 марта собралось на митинг протеста, разогнанный милицией. После этого начались волнения и забастовки во всех крупных городах Польши.

Польский историк Е. Эйслер подметил, что среди 2725 задержанных участников волнений было всего около 600 студентов, зато 937 рабочих[141]. В свою очередь исследователь М. Заремба обратил внимание на то, что все задержанные рабочие были молодыми людьми — не старше тридцати лет[142]. Это наводит на мысль, что события марта 1968 г. по сути были бунтом молодежи против косной системы. Новое поколение поляков в отличие от людей старшего возраста не склонно было сравнивать окружающую действительность с довоенным временем, поэтому оставалось глухо к риторике власти, пропагандировавшей успехи Народной Польши. Молодежь имела перед глазами пример западных стран, где значительно более высокий жизненный уровень сочетался с широкой демократией. Именно это стало для нее ориентиром, а не умозрительный коммунизм официальной пропаганды.

Власти же восприняли внезапный общественный взрыв как следствие подрывной работы опальных «пулавян» (теперь квалифицировавшихся как «сионисты»), желавших вернуть себе утраченное влияние. Основная тяжесть обвинений возлагалась на «политических банкротов» Р. Замбровского и С. Сташевского. В связи с этим под наблюдение МВД были взяты и некоторые другие бывшие функционеры еврейского происхождения: А. Альстер, Я. Берман, А. Фейгин, В. Комар, М. Метковский, Р. Ромковский[143]. С партийных трибун и страниц прессы также клеймились как «ревизионисты»: фрондирующий философ Л. Колаковский (исключенный из ПОРП в 1966 г.); редактор издательства «Книга и просвещение» О. Шехтер (отец А. Михника); профессора Варшавского университета Б. Бачко, В. Брус и З. Бауман; актриса А. Стейнсбергова; оппозиционный писатель П. Ясеница; поэт А. Слонимский; католический публицист С. Киселевский. Другими словами, смешивались без разбора все, кто так или иначе вызывал раздражение у властей. В прессе была развернута кампания по очернению бунтующей молодежи; газеты публиковали списки наиболее активных студенческих оппозиционеров еврейского происхождения, выдавая их за главных виновников создавшейся ситуации. При этом журналисты не останавливались перед фальсификациями. Например, в перечне вдохновителей студенческого движения, опубликованном 11 марта «Трибуной люду» и «Словом повшехным» (органом ПАКС), встречались фамилии А. Замбровского, К. Вэрфеля и М. Альстера (детей соответственно Р. Замбровского, Р. Вэрфеля и А. Альстера), хотя они вовсе не стояли у истоков акций протеста[144]. «Командосов» — зачинателей движения — именовали «банановой молодежью», подчеркивая высокое социальное происхождение некоторых из них.

Одновременно «партизаны» развернули кампанию по пропаганде своих взглядов. В 1967–1968 гг. увидел свет ряд книг начальника III департамента МВД (занимавшегося борьбой с антигосударственной деятельностью) Тадеуша Валихновского о сионизме и его роли в новейшей истории Польши. Основной мыслью этих произведений было то, что сионисты вкупе с ФРГ неустанно плетут интриги против Народной Польши. Объединение этих еще недавно несовместимых явлений принадлежало к одному из наиболее оригинальных теоретических нововведений «партизан».

Сам Гомулка, хотя и старался дистанцироваться от антисемитизма, тоже поддался общему настроению аппаратчиков среднего звена, требовавших расчета с «еврейскими кадрами», и на совещании в ЦК 26 марта 1968 г. вдруг заявил, что истинной причиной его снятия с поста генерального секретаря в 1948 г. была попытка изменить руководящий состав Министерства общественной безопасности, где всё начальство составляли евреи. Поэтому нынешние выступления «всяких Замбровских, Сташевских и Бачек» он охарактеризовал как попытку вернуться во власть. Кроме того, Гомулка заявил, что из одиннадцати человек, готовивших митинг 8 марта, десять были евреями, и лишь один — поляком[145]. Источником такой информации (сразу скажем — ложной) являлось, несомненно, МВД, руководимое М. Мочаром. А потому не приходится удивляться, что первый секретарь видел в мартовских волнениях заговор бывших «пулавян», перекрасившихся в сионистов. Министр внутренних дел ловко манипулировал настроениями партийного лидера, чтобы его руками расчистить дорогу для своих приверженцев в партийных низах.

Деятели идеологического фронта (например, А. Верблян) теперь обвиняли старую когорту коммунистов еврейского происхождения в недооценке роли борьбы поляков за независимость, в «люксембургизме» (т. е. пренебрежении национальной проблематикой в угоду классовой) и в изобретении теории о правонационалистическом уклоне. В принципе, все эти положения (кроме правонационалистического уклона) отражали позицию Гомулки в 1940-е гг., когда он также упрекал КПП и СДКПиЛ[146]в забвении национальных традиций польского народа. Новым был перенос акцентов с партий как таковых на их еврейскую часть.

Чего стоили эти обвинения, показывает статья бывшего министра финансов Е. Альбрехта (разумеется, неопубликованная), которую тот отослал в 1968 г. в Секретариат ЦК, для того чтобы оспорить вышеприведенные тезисы. Альбрехт досконально разобрал всю историю рабочего движения в Польше с конца XIX в. и показал, что недоверие к лозунгам национального суверенитета было свойственно далеко не только коммунистам еврейского происхождения. Но при этом он признал, что, «к сожалению, значительное большинство из нас, тогдашних партийных деятелей, приняло ложную теорию о правонационалистическом уклоне… Фактом также является то, что мы не сумели противостоять наступившему затем террору и репрессиям в отношении лучших деятелей нашей партии…»[147]

Тезис о репрессиях против патриотов в берутовские времена превратился в расхожий штамп, который усиленно эксплуатировали «партизаны», чтобы таким образом лишний раз продемонстрировать свою близость к народу. В апреле 1968 г. М. Мочар в одном из интервью обрушился на «московских поляков» (Бермана и Замбровского), которые, по его мнению, должны были нести полную ответственность за «зло, творившееся до 1956 г.», и прежде всего — за преследования патриотов[148]. И хотя среди этих «московских поляков» далеко не все были евреями, посыл был ясен: «хорошие партийцы», проведшие всю войну в Польше и думавшие о национальном суверенитете, пострадали от «плохих партийцев», чуждых «хорошим» по духу и крови, и к тому же отсиживавшихся в тяжелые времена за советскими штыками.

Подобная расстановка акцентов в прессе и публикациях неизбежно должна была вызвать массовые антисемитские чистки. Так и произошло. По всем предприятиям, парторганизациям и учреждениям проходили проверки на предмет выявления скрытых сионистов. В секретариаты ЦК и первого секретаря слались коллективные письма в поддержку Гомулки и его борьбы с ревизионизмом и сионизмом. Из страны буквально выдавливались лица еврейской национальности, даже если те уже давно ассимилировались и не имели ничего общего с еврейским народом, кроме фамилии. Особенной трагедией это было для тех людей, которые не один десяток лет были связаны с партией, а теперь клеймились как поборники враждебных сил. Польшу вынужден был покинуть писатель, коммунист с довоенным стажем С. Выгодский, эмигрировали литературоведы Я. Котт и Е. Помяновский, ученые В. Брус и З. Бауман. Ведущий марксистский философ А. Шафф был временно отстранен от общественной жизни и вынужден был читать о себе клеветнические измышления в прессе.

Всего из страны без права возврата в 1968–1969 гг. уехало более 15 тыс. граждан, среди них несколько сот ученых, около 200 сотрудников прессы и издательств, 91 артист, 26 кинематографистов и более 300 врачей. Кроме того, была проведена большая чистка в руководящих органах. Уже к сентябрю 1968 г. с ответственных постов в Варшаве было снято 774 человека, в том числе 5 министров, 22 заместителя министра, 133 директора и заместителя директора отдела. Наиболее высокопоставленными жертвами чистки стали председатель Госсовета Э. Охаб, министр финансов Е. Альбрехт и министр иностранных дел А. Рапацкий, выступавшие против нагнетания антисемитской истерии. Кроме того, министр обороны М. Спыхальский, которого негласно обвиняли в связях с сионистами, был переведен на почетную, но менее значимую должность председателя Госсовета, а его место занял Войцех Ярузельский. В целом эта волна отставок способствовала обновлению кадров в ПОРП. Проявлением этого стало то, что 82 члена руководящих органов партии не были переизбраны в новый состав на V съезде ПОРП[149].

В мае 1968 г. Гомулка начал сворачивать антисионистскую кампанию. Видя, что события начинают выходить из-под контроля, он настоял на отставке главного теоретика борьбы с сионизмом Т. Валихновского, а 29 мая на совместном заседании варшавского комитета ПОРП и Секретариата ЦК призвал «больше не продолжать акцию»[150]. По инициативе Гомулки исполком воеводского комитета ПОРП Варшавы обратился с письмом ко всем парторганизациям, в котором заявлял, что партия не делит людей по национальному признаку, и предлагал ограничить «кадровую карусель»[151]. 24 июня 1968 г. цензура издала циркуляр, предписывавший следить за чрезмерным нагромождением публикаций о сионизме и перестать указывать этническую принадлежность лиц, участвовавших в студенческих выступлениях или снятых со своих постов[152]. А в конце июля заведующий Отделом пропаганды ЦК А. Верблян, еще недавно выступавший с «партизанских» позиций, уже писал Гомулке проект речи для выступления на ближайшем пленуме ЦК, в которой искал наиболее удобные формулировки для «снятия [сионистской] проблемы с повестки дня». По версии Вербляна «зараженность» многих членов ПОРП еврейского происхождения сионизмом имела ту же природу, что и их эволюция от догматизма к ревизионизму. «Представляется, что главной причиной этого было допущение на протяжении многих лет, под давлением объективных трудностей, но прежде всего в силу неверной кадровой политики, возникновения в некоторых органах партийного аппарата и партийного актива крупных групп, почти сообществ, состоящих из товарищей еврейского происхождения». Отсюда, по мнению Вербляна, происходила изолированность данных товарищей от народа, создававшая благодатную почву для ревизионизма и космополитизма, а затем — и сионизма. Однако, оговаривался высокий чиновник, «конфликт этот имел не национальный, а социально-классовый характер», и «ныне, когда эта проблема уже выяснена, можно и должно снять ее с повестки дня партийной пропаганды». И, словно не удовлетворяясь этим заключением, Верблян добавил еще тезис (не раз до того озвученный Гомулкой) о неправильности отождествления всех польских евреев с ревизионистами[153].

На XII пленуме ЦК (8–9 июля 1968 г.) было решено сделать М. Мочара заместителем члена Политбюро и секретарем ЦК, одновременно сняв его с должности министра внутренних дел. Предполагалось, что Мочар теперь в качестве заместителя члена Политбюро будет курировать вопросы, связанные с госбезопасностью и обороной. На его место в министерстве Гомулка неожиданно предложил Казимежа Свиталу, а не ожидавшегося «партизанами» Ф. Шляхчица. Свитала до того всего лишь около года работал заместителем министра внутренних дел, а прежде являлся председателем воеводского суда в Катовицах. Обосновывая свое решение, Гомулка прямо заявил, что партийное руководство должно иметь полный контроль над МВД (признав тем самым, что при Мочаре такого контроля не было). Ему пытался оппонировать партийный глава Катовицкого воеводства Э. Герек, но безуспешно[154].

На V съезде ПОРП в ноябре 1968 г. о сионизме уже почти не говорилось. Намного больше внимания было уделено 50-й годовщине восстановления польской независимости, борьбе с ревизионизмом и «Пражской весне». Съезд утвердил перестановки в высших органах партийной власти. Наряду с ближайшим окружением Гомулки (Клишко, Спыхальским, Циранкевичем, Ендрыховским, Лёга-Совиньским, Стшелецким) Политбюро пополнил ряд «молодых» деятелей, начавших свою карьеру уже после войны (первый секретарь Гданьского комитета ПОРП Станислав Коцёлек, секретарь ЦК, бывший председатель Главного правления Союза сельской молодежи Юзеф Тейхма, первый секретарь Познанского комитета ПОРП Ян Шидляк, секретарь ЦК, заведующий Бюро прессы ЦК Стефан Ольшовский, министр сельского хозяйства Мечислав Ягельский). Кроме них в Политбюро также вошел ряд довоенных коммунистов: Э. Герек, В. Кручек, Б. Ящук, М. Мочар. Компанию им составил заместитель премьер-министра и постоянный представитель Польши в СЭВ Пётр Ярошевич (род. в 1909 г., член ППР с 1944 г.), введенный в Политбюро еще в 1964 г. Он не принадлежал к когорте членов КПП, но быстро сделал себе карьеру в армии, а затем столь же успешно проявил себя на ниве экономики.

Таков был последний состав Политбюро ЦК ПОРП при Гомулке. В целом нетрудно заметить, что «антисионистская кампания» принесла свои плоды, хотя, возможно, и не в той мере, на какую рассчитывали ее приверженцы. Старые деятели партии оказались в значительной степени разбавлены более молодыми. Причем этим последним Гомулка явно симпатизировал, видя в них наследников своей команды[155].

Выборы в ЦК показали, что средние и низшие звенья партии не удовлетворились произведенными переменами. Лидеры «партизан» М. Мочар и Г. Корчинский по-прежнему пользовались большой популярностью (они получили даже больше голосов, чем Гомулка), в то время как такие люди, как Клишко и Спыхальский, постепенно теряли опору в партии. Очень много голосов было отдано за Э. Герека, также шедшего в первых рядах «борцов с сионизмом», зато едва не провалился на выборах заместитель премьер-министра Эугениуш Шир (член КПП с 1934 г.), который совсем недавно, в 1964–1968 гг., даже входил в состав Политбюро[156]. Причиной тому, несомненно, были подозрения в том, что Шир якобы потворствует евреям-сионистам.

Массовый отъезд евреев за границу привел к тому, что их численность в Польше сократилась до нескольких тысяч человек. По сравнению с более чем тридцатимиллионным населением страны это была ничтожная цифра. Поэтому в дальнейшей жизни ПОРП «еврейский вопрос» уже не играл большой роли. Как курьез можно воспринимать тот факт, что еще в 1971 г. Служба безопасности МВД при агентурной разработке адвокатского сообщества Польши отдельным пунктом выделяла «сионистскую группу»[157].

Последний раз партийные круги обратились к еврейской теме весной 1981 г., когда волна массовых забастовок поставила под вопрос сохранение властной монополии ПОРП. Такие организации, как Патриотическое объединение «Грюнвальд», еженедельник «Жечывистость», Катовицкий партийный форум и некоторые другие, попытались возродить отошедшую было в прошлое «натолинско-партизанскую» риторику, совместив идеологию марксизма-ленинизма и антисемитски окрашенный патриотизм. Но деятельность этих структур, невзирая на их поддержку со стороны некоторых высокопоставленных чиновников (Т. Грабского, С. Коцёлека, С. Ольшовского) имела маргинальный характер и не оказала большого влияния на ход событий.

Резюмируя, можно сказать, что предпосылкой для межэтнической напряженности внутри марксистских партий Польши являлся слишком большой, непропорциональный по отношению к общей численности населения страны, процент в них евреев. Причинами этого являлись преследования, которым подвергались многие евреи в довоенной Польше, тяжелые экономические условия существования значительной части еврейского меньшинства в стране, а также известные симпатии некоторых еврейских кругов к СССР как к государству, якобы лишенному национальных предрассудков, и к тому же внесшему решающий вклад в разгром фашизма. Приток евреев в КПП и ППР, особенно усилившийся после окончания войны, вызывал раздражение у многих поляков-коммунистов, весьма страдавших от ярлыка «жидо-коммуны». Наиболее остро данный конфликт проявился в 1956 г., когда кризис власти заставил партийных «юдофобов» открыто поставить вопрос о национальном характере правящей партии. В этом они нашли поддержку у советского руководства, которое также было весьма озабочено образом ПОРП в глазах трудящихся масс Польши. В свою очередь, еврейская часть ПОРП, не желая быть принесенной в жертву национальной легитимизации режима, вынуждена была сплотиться и выступить с тезисом укрепления государственного суверенитета, что на какой-то момент позволило ей обрести опору в обществе.

Но их торжество не могло быть долгим, поскольку в среднем и низшем звеньях партаппарата неумолимо росла численность этнических поляков, весьма недовольных продолжающимся «еврейским засильем» в верхах. Откровенный раскол партии по национальному признаку, произошедший в 1956 г., давал благодатную почву для разговоров о «еврейской клике» в ЦК ПОРП. Объективный процесс «коренизации» партии (т. е. неуклонного приведения ее этнического состава в соответствие с пропорциями по стране) и карьерные амбиции аппаратчиков среднего и низшего уровня вызвали к жизни антисионистскую кампанию, когда авторитарная система, лишенная эффективного избирательного механизма, избавлялась от части старых деятелей, чтобы освободить дорогу молодым. Параллельно с этим производилась попытка сближения идеологических установок власти с мировоззрением масс путем расчета (весьма уродливого и однобокого) с некоторыми темными сторонами истории правящего режима. Однако кампания была прервана, едва начавшись. Гомулка оказался слишком привержен формулам коммунистического интернационализма, чтобы допустить чрезмерную «этнизацию» официальной идеологии. Убеждения «партизан» были ему весьма близки, но статус лидера партии избавлял от необходимости опускаться до столь низменных приемов, какие позволяли себе сподвижники Мочара.

Трудно сказать, как развивались бы события дальше, если бы Гомулка не потерял власть в декабре 1970 г. Не исключено, что «партизаны», всё усиливая свой натиск, в итоге и так вынудили бы его уйти в отставку. А затем, возможно, Польша превратилась бы в аналог национально-коммунистической диктатуры наподобие Румынии, КНДР или Советского Союза периода позднего сталинизма. Однако рабочий протест декабря 1970 г. нарушил партийным группировкам все планы. Гомулка и Мочар сошли с политической сцены, а бразды правления неожиданно получил «технократ» Э. Герек, чья эпоха спустя десять лет закончилась «Солидарностью» и скорым крушением Польской народной республики.

Внутрипартийная борьба в Польше и охлаждение советско-китайских отношений в конце 1950-х гг.[158]

В 1956 г. Польская народная республика пережила глубокий политический кризис. Начавшись как процесс десталинизации, этот кризис быстро приобрел антисоветскую окраску: польское общество выступило за освобождение страны из-под влияния СССР. И хотя данное стремление не всегда шло рука об руку с отрицанием социализма, накал страстей был таков, что советское руководство решилось двинуть на Варшаву танки, чтобы не допустить возвращения к руководству партией Владислава Гомулки, который был снят с поста генерального секретаря в 1948 г. за несогласие с политикой И. В. Сталина. Проведенные советской и польской партийными верхушками экстренные переговоры в Варшаве 19 октября 1956 г. позволили разрядить ситуацию: делегация ЦК КПСС во главе с Н. С. Хрущёвым вынуждена была согласиться на занятие В. Гомулкой поста первого секретаря ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП), а Гомулка дал гарантии того, что ПНР останется в составе Организации Варшавского договора. На такую уступчивость, как считали некоторые члены ЦК ПОРП, Советский Союз подвигла позиция Компартии Китая, которая еще в январе 1956 г. устами председателя Госсовета Чжоу Эньлая выступила против механического переноса советского опыта строительства социализма в Китай (а значит — и в другие страны) и в дальнейшем всё более открыто критиковала «великодержавный шовинизм» СССР[159]. Именно предостерегающие жесты со стороны Китая, по мнению ряда польских и китайских высокопоставленных лиц, уберегли ПНР от советской интервенции в октябре 1956 г. Так, первый секретарь ЦК ПОРП Э. Охаб (занимавший этот пост с марта по октябрь 1956 г.) спустя много лет прямо говорил в интервью: «…я убежден, что если бы Китай вовремя не прислал своего предупреждения, дело дошло бы до интервенции…»[160]. Того же мнения держался и занимавший на протяжении многих лет пост секретаря ЦК историк партии А. Верблян[161]. Тем не менее по сей день неизвестны какие-либо предупреждения руководства КПК, высылавшиеся в Москву. Мы знаем лишь, что Мао Цзедун и КПК были в 1956 г. очень популярны в Польше, причем не только среди реформаторов, но и среди сталинистов. Первым они импонировали своими обновленческими идеями в области идеологии и экономики (кампания «ста цветов»), вторым — весьма настороженным отношением к антисталинским разоблачениям Хрущёва[162]. В ходе польско-советских переговоров в Варшаве 19 октября 1956 г. ссылок на мнение «китайских товарищей» не звучало, равно как и во время заседаний Президиума ЦК КПСС тех дней. Однако то, что китайский фактор принимался во внимание, подтвердил сам Н. С. Хрущёв, который признался в мае 1957 г. польскому послу, что лишь после встречи 23 октября 1956 г. с делегацией КПК в Москве в преддверии совещания компартий стран «народной демократии» он отбросил мысль о силовом вмешательстве во внутренние дела Польши[163].

Выражая свою поддержку Польше, китайские руководители исходили из установки о порочности советского диктата в коммунистическом движении (что не мешало им выступать за признание морального лидерства СССР в этом движении). Главным их требованием было равноправие всех социалистических стран. В своей критике СССР китайское руководство строго соблюдало определенные границы и совсем не приветствовало резкое ослабление советского влияния в Центральной Европе. Например, КПК осудила призывы убрать советские войска из Польши и негативно восприняла снятие К. К. Рокоссовского с должности министра обороны ПНР[164]. Однако польская верхушка, невзирая на эти оговорки, была так воодушевлена китайской поддержкой, что 28 октября 1956 г. направила в Пекин письмо благодарности и приглашение посетить Польшу. Ответом на это письмо стал визит в Варшаву Чжоу Эньлая в январе 1957 г.

Столь теплые взаимоотношения двух стран не являлись препятствием для критики Гомулки в Китае. Мао Цзедун по-прежнему считал польского лидера правым уклонистом и националистом (повторяя обвинения 1948 г.) и принимал меры, чтобы не допустить распространения польского примера на положение в КПК. Особенно явственным это стало осенью 1957 г., когда в Китае была свернута кампания «ста цветов» и была объявлена борьба с ревизионизмом[165]. Добившись расширения самостоятельности членов советского блока, китайское руководство считало свою задачу выполненной и совсем не желало ухудшения отношений с СССР. Напротив, осенью 1957 г. произошло новое сближение двух держав: был подписан секретный договор о военном сотрудничестве СССР и Китая, а Мао Цзедун выступил на совещании коммунистических и рабочих партий в Москве с предложением включить в текст заключительной декларации упоминание о ведущей роли Советского Союза в мировом коммунистическом движении. Польская делегация отнеслась прохладно к этой идее. Китайский посол в Варшаве Ван Бинь-нань позднее сообщал советскому послу П. А. Абрасимову о беседе Мао и Гомулки в кулуарах совещания. «Мао Цзедун привел такой пример: на каждом заводе есть директор, в каждом цехе есть начальник цеха, почему же тогда у стран социалистического лагеря не может быть руководителя? Мао Цзедун добавил, что в самой Польше Гомулку признают руководителем. На это Гомулка ответил, что если бы ПОРП выдвинула положение о руководящей роли Советского Союза, то оно не было бы принято народом. Мао Цзедун подчеркнул в свою очередь, что народ можно и нужно воспитывать»[166](примечательно, что тот же тезис о неприятии поляками руководящей роли СССР Гомулка повторил в мае 1969 г. в беседе с румынским вождем Н. Чаушеску[167]).

С 1958 г. начинается постепенное охлаждение советско-китайских отношений, вызванное стремлением Китая играть всё более независимую роль в мировом коммунистическом движении. Открытый конфликт разразился в июне 1960 г. на съезде Румынской рабочей партии в Бухаресте, где с разгромной речью выступил Н. С. Хрущёв (присутствовавший там в качестве гостя).

В этом конфликте ПОРП по инициативе Гомулки заняла однозначно просоветскую позицию, причем польский лидер не жалел резких слов по адресу китайцев, обрушиваясь на них с инвективами вполне в духе Хрущёва. Должно быть, больше всего первого секретаря ЦК ПОРП рассердила именно внезапность конфликта и необъяснимость, с его точки зрения, поведения китайской компартии. Добившись расширения суверенитета для Польши (но соглашаясь при этом играть роль «младшего брата» СССР), Гомулка не понимал, почему КПК постоянно ставит вопросы идеологического характера. Для него было неясно такое упорное стремление Китая оспаривать те или иные постулаты политики СССР и особенно стремление всячески затушевать эффект от антисталинских мероприятий Хрущёва. XX съезд КПСС, давший начало десталинизации, вызвал в Польше ту лавину, которая вернула Гомулку к власти. Естественно, польский лидер и не думал покушаться на его постановления. Претендовать на нечто большее, превращаться в некий аналог Югославии с ее совершенно самостоятельной линией поведения Польше было противопоказано: Советский Союз был главным гарантом новых западных границ страны. В Китае дело обстояло иначе. XX съезд сам по себе не слишком повлиял на внутреннее положение. Китай решал совсем другие задачи: располагая громадным потенциалом, он стоял на пороге превращения в сверхдержаву. Соответственно велики были и амбиции его руководства. Не держаться за добытое, а покорять новые рубежи — вот к чему был призван Китай. Поэтому его правящая верхушка, активно выступая за консолидацию коммунистического движения вокруг СССР, столь же активно ратовала и за равноправие всех стран социалистического лагеря, то есть за их право предпринимать независимые шаги в области идеологии, экономики и международной политики. Делегаты второго совещания коммунистических и рабочих партий, собравшиеся в Москве в ноябре 1960 г., подозревали, что неизменное подчеркивание КПК лидирующей роли СССР в этих условиях лишь маскирует желание китайцев перевести централизованное руководство движением в Пекин, когда станет понятно, что советские вожди не справляются с данной ролью. Неслучайно Мао Цзедун заявил в те дни: «Центр мировой революции находится в Китае»[168].

В. Гомулка использовал ноябрьское совещание 1960 г., чтобы развенчать китайские тезисы. «Не может быть никакой китаизации марксизма, — гремел он с трибуны. — Марксизм-ленинизм един и неделим!». Далее он заявил: поскольку ядерный щит СССР прикрывает весь социалистический лагерь, то его члены обязаны координировать свои внешнеполитические инициативы с интересами Советского Союза (сам того не подозревая, первый секретарь ударил по болевой точке советско-китайских отношений, поскольку еще в июне 1959 г. советское руководство отказалось делиться с Китаем ядерными секретами[169]). Гомулка объявил о недопустимости вынесения внутренних разногласий между компартиями на всеобщее обозрение и проведения линии, отличной от линии большинства «братских» партий в международных организациях. Также он взял под защиту тезис о мирном сосуществовании двух лагерей, отвергаемый КПК, и высказался о значении XX съезда КПСС, который «спас международное рабочее движение от последствий [сталинских] искажений»[170]. Китайские делегаты во главе с председателем КНР Лю Шаоцы пытались воздействовать на Гомулку в личной беседе, напомнив ему о 1956 годе. Разговор, однако, вышел крайне нервным: Гомулка был раздражен советско-китайским конфликтом и постоянно прерывал собеседников. Между прочим, Гомулка вспомнил об Албании — единственной союзнице Китая в Европе. Поведение ее вождя Э. Ходжи на данном совещании польский лидер назвал хулиганским. Лю Шаоци возражал: разве критика Ходжой Советского Союза в чём-то отлична от той, которую высказывал сам Гомулка в беседе с Чжоу Эньлаем в январе 1957 г.? И разве положение Албании сейчас в чём-то разнится с положением Польши в 1956 г.? Гомулка отвечал: во-первых, таких слов, как Ходжа, поляки никогда не употребляли, во-вторых, члены ПОРП критиковали советских товарищей не во всеуслышанье, а в-третьих, Албания и так получила от СССР больше, чем кто бы то ни было — стыдно должно быть «албанским товарищам» за такую неблагодарность! И вообще, продолжал Гомулка, как можно сравнивать Албанию и Польшу? В Албании процветает махровый сталинизм, людей убивают без суда на улицах, а на ком это отзывается? На международном коммунистическом движении, на его репутации! Отверг польский лидер и обвинение в великодержавном шовинизме, которое китайцы выдвигали по адресу СССР: якобы когда-то это и впрямь было проблемой, но теперь с ней покончено[171](интересно, что позднее, в 1970-е гг., уже находясь в отставке, Гомулка сам себе возразил на страницах мемуаров и вновь заклеймил КПСС, заявив, что она поддалась великорусскому шовинизму[172]).

Нарастающие противоречия отразились и на взглядах китайского и советского руководств на положение в Польше. Произошел как бы поворот на 180 градусов: «советские товарищи» выразили полную поддержку Гомулке во всех его начинаниях, зато сотрудники китайского посольства всё более прислушивались к мнению «догматиков», слепо приверженных сталинскому образцу социализма и обвинявших первого секретаря в отходе от единственно правильного пути.

Решительное наступление «догматики» предприняли в марте 1958 г., использовав для этого трибуну XI пленума ЦК ПОРП. Прежде, однако, они решили заручиться поддержкой Москвы и Пекина. 28 января 1958 г. советское посольство посетил председатель Ревизионной комиссии ЦК ПОРП С. Матушевский (в сталинские годы возглавлявший Административный отдел ЦК). Он представил послу П. А. Абрасимову целый список обвинений против Гомулки, заявив, в частности, что в стране падает жизненный уровень рабочих, прекращено строительство новых предприятий (а это грозит безработицей), в то время как на селе растет расслоение. «Если партия… — говорил Матушевский, — не возьмет по-настоящему в свои руки вопросы сельского хозяйства и не примет мер по предупреждению усиления кулацких и среднекрестьянских хозяйств, то это неизбежно приведет к еще большему классовому расслоению деревни и ее обогащению за счет ухудшения положения рабочего класса, что может создать реальную угрозу рабоче-крестьянскому союзу». Далее Матушевский заявил: «В руководстве партии имеются люди, которые сознательно стремятся сохранить ревизионистов в партии. На мой (Абрасимова. — В. В.) вопрос, кого он имеет в виду, Матушевский прямо не ответил, но дал понять, что это делают люди непольской национальности, но близко стоящие к Гомулке». Гость также сообщил послу, что на ближайшем пленуме с Гомулки спросят, почему он сохранил ревизионистов в партии, а также потребуют отчета о ноябрьско-декабрьском совещании компартий в Москве. «В ходе беседы Матушевский заметил, что ЦК ПОРП ведет политику сохранения провалившихся и скомпрометированных партийных кадров непольской национальности, переставляя их с места на место на ответственных участках партийной и государственной работы… Гомулка ничего не делает для того, чтобы пересмотреть и укрепить аппарат ЦК ПОРП политически стойкими и преданными делу строительства социализма кадрами. Он (Матушевский. — В. В.) сообщил, что из 30 заведующих, заместителей заведующих и секретарей комиссий ЦК ПОРП 21 человек является евреем по национальности. На ответственных участках идеологического фронта, начиная с ЦК ПОРП и кончая редакциями многих газет и журналов, а также в руководстве Польского радио, как правило, стоят лица непольской национальности, которые и определяют идеологическую линию партии. Больше того… и среди членов ЦК ПОРП имеется значительная группа евреев, которые заранее уславливаются и проводят свои предложения в решениях пленумов». Нарисовав столь апокалиптическую картину, Матушевский, должно быть, думал, что посол тут же отправит соответствующее уведомление в Москву, а его самого заверит в дружеских чувствах и поблагодарит за ценную информацию. Так бы, конечно, и случилось, если бы дело происходило до 1956 г., когда советское руководство выражало обеспокоенность большим числом евреев в высших эшелонах власти в Польше. Но теперь ситуация изменилась, и Абрасимов лишь посоветовал Матушевскому донести свою озабоченность до Гомулки, выразив убежденность, что всем партийным кадрам нужно сейчас сплотиться вокруг первого секретаря. Матушевский с неохотой согласился с ним, явно опешив от такого ответа[173].

Намного больше понимания «догматики» нашли в китайском посольстве, о чем прямо сообщил Абрасимову Ван Бинь-нань. Добрые взаимоотношения, существовавшие тогда между Советским Союзом и Китаем, способствовали большой откровенности двух дипломатов: из частых визитов Ван Бинь-наня к Абрасимову в 1958 г. вообще складывается впечатление, что китайский коллега пытался как-то координировать действия с советским послом (такой доверительности, возможно, способствовало и то, что Абрасимов в 1956–1957 гг. занимал должность посланника-советника в Пекине). 15 марта 1958 г. Ван Бинь-нань передал Абрасимову мнение «догматиков» о только что состоявшемся пленуме ЦК ПОРП. На этом пленуме один из лидеров данной группировки, заместитель министра труда и соцобеспечения В. Клосевич выступил с критикой экономического доклада С. Ендрыховского (члена Политбюро, возглавлявшего Комиссию по планированию при Совмине). Клосевич также задал вопрос руководству, почему польская делегация не хотела включать фразу «во главе с Советским Союзом» в заключительную декларацию Московского совещания компартий мира. Выступавшего поддержал целый ряд членов ЦК из числа «догматиков», однако это не спасло «возмутителя спокойствия» от расправы — он был исключен из ЦК и потерял должность в министерстве (его соратник С. Матушевский был понижен до рядового члена Ревизионной комиссии). Тем не менее, по словам Ван Бинь-наня, «догматики» вовсе не считали, что потерпели поражение на партийном форуме. «Положительная роль пленума (по мнению „догматиков“. — В. В.) сводится к следующему: во-первых, была подвергнута критике ошибочная, ревизионистская линия руководства ПОРП; во-вторых, в результате этой критики внесены частичные изменения в решения XI пленума, было принято решение о Московской декларации представителей коммунистических и рабочих партий». Далее Ван Бинь-нань поведал Абрасимову о состоявшейся сразу после пленума его встрече с членом Политбюро Э. Охабом. (Именно Э. Охаб в сентябре 1956 г. летал на съезд КПК и сообщил китайскому руководству о ситуации в Польше. Его визит стал важнейшим событием в налаживании польско-китайского сотрудничества в то время.) Выяснилось, что Охаб целиком разделял взгляд Гомулки на происходящее: главной опасностью он тоже считал ревизионизм, а что касается «догматиков», то их, по мнению Охаба, можно было разделить на две группы — противников Хрущёва и противников Гомулки. Охаб дал свое объяснение стойкому неприятию польским руководством лозунга «во главе с Советским Союзом»: 1) этот лозунг напрочь отвергали крестьяне, составлявшие большинство населения страны, а также значительная в Польше мелко-буржуазная прослойка; 2) многие партийцы не хотели признавать руководящую роль СССР, памятуя о роспуске Компартии Польши в 1938 г. (почти все лидеры которой были репрессированы); 3) неприязнь к такому лозунгу — это также наследие октябрьских событий 1956 г.; 4) нельзя было сбрасывать со счетов и историческую память поляков, которая традиционно была настроена против России. Ван Бинь-нань возразил Охабу, что выпячивание исторической памяти потворствует национализму (перефразировав, таким образом, тезис Мао Цзедуна о необходимости воспитания народа). Далее китайский посол, беседуя в Абрасимовым, принялся сравнивать СССР и Польшу. «Мао Цзедун неоднократно указывал, что вопрос „кто кого“ решен окончательно только в СССР. Вопрос „кто кого“ является вопросом частной собственности, и только в СССР полностью уничтожена частная собственность. В Польше этот вопрос далек от разрешения, если принять во внимание, что позиции частной собственности в городе и деревне весьма прочны. Ван Бинь-нань далее сказал, что с кем бы вы ни заговорили, приехав в СССР, вы почувствуете единую точку зрения различных людей на принципиальные вопросы внутренней и внешней политики. В Польше вы всюду чувствуете, что единой точки зрения не существует, что разные люди могут высказывать принципиально противоположные точки зрения на один и тот же вопрос внутренней или международной политики». Китайский представитель привел такой немыслимый для Советского Союза случай: первый секретарь китайского посольства Лю Цзюнь-лян недавно посетил город Радом по случаю 13-й годовщины его освобождения. «Торжественное собрание прошло с большим подъемом. Раздавались лозунги: „Да здравствует лагерь социализма во главе с Советским Союзом!“, „Да здравствует товарищ Хрущёв!“, „Да здравствует товарищ Мао Цзедун!“. Но когда первый секретарь посольства Лю Цзюнь-лян бросил лозунг „Да здравствует товарищ Гомулка!“, его в зале не поддержали»[174].

Ван Бинь-нань не скрывал от Абрасимова своего скептического отношения к польскому лидеру. 17 января 1958 г. он заявил советскому послу, «что, вероятно, Гомулка повторяет свои прежние ошибки, совершённые еще в 1948 г. В ПНР, продолжал посол, только говорят об изучении сельскохозяйственного опыта СССР, а фактически перенимают опыт Югославии»[175]. На очередной встрече, состоявшейся 14 ноября 1958 г., Ван Бинь-нань опять заявил, что Гомулке «по-прежнему присущи некоторые тенденции правого уклона». Абрасимов возразил на это: «Гомулка — самая сильная и влиятельная фигура в ПНР… он честный коммунист и его надо поддерживать», добавив: «Так называемые догматисты, среди которых есть и старые коммунисты, по существу занимаются фракционной деятельностью, критиканством, не помогают Гомулке, и всё это на руку ревизионистам. Ван Бинь-нань, согласившись со мной (Абрасимовым. — В. В.), заметил, что надо бы чаще встречаться с этими так называемыми догматиками и разъяснять им суть дела. [Я] ответил, что это личное дело Посла, я же считаю, что это внутреннее дело ПОРП»[176].

Невзирая на такое расхождение во взглядах, китайский посол и в дальнейшем продолжал наносить визиты в советское представительство, хотя уже не так часто. Еще 25 января 1960 г., всего за несколько месяцев до обличительной речи Хрущёва в Бухаресте, Ван Бинь-нань подробно проинформировал Абрасимова о грядущих перестановках в ЦК ПОРП. Советский посол выразил удовлетворение намеченными отставками ряда наиболее рьяных реформаторов и повышением в должностях людей консервативного склада[177].

Были, однако, в позициях двух послов и точки соприкосновения. Это относится прежде всего к реформаторам в составе польской верхушки. В польских условиях того времени реформаторы представляли собой бывших сталинистов, которые в конце 1956 г. круто поменяли свою линию и начали отстаивать даже более либеральные взгляды, чем Гомулка. В отличие от «догматиков», слепо приверженных советской модели социализма, реформаторы много рассуждали о польской специфике и выражали полную поддержку Гомулке. Тем не менее, будучи в прошлом его гонителями, они не вызывали доверия первого секретаря и постепенно отодвигались от власти. Как видим из беседы дипломатов, советский и китайский послы приветствовали такую политику. Самой раздражающей фигурой для обоих послов являлся секретарь ЦК Е. Моравский, ответственный за работу с молодежью, культуру и внешние партийные связи. К примеру, 11 ноября 1958 г. во время той самой беседы, где дипломаты не сошлись во мнениях насчет «догматиков», оба они выразили свое отрицательное отношение к Моравскому. «Ван Бинь-нань назвал Моравского двуличником за то, что последний до VIII пленума ПОРП (в октябре 1956 г. — В. В.) выступал с резкой критикой в адрес В. Гомулки, а после VIII пленума „преобразился“. [Ван Бинь-нань] обвинил его в роспуске Союза польской молодежи, ревизионистском, антинационалистическом (? — В. В.) и антисоветском разгуле польской печати, анархии в культуре, при этом он вспомнил, что продажный польский писатель Хласко получил в свое время премию не без ведома Моравского. Кроме того, по словам Посла, Моравский выступал против смертного приговора Имре Надю». Досталось в том разговоре и неформальному лидеру реформаторов, члену Политбюро Р. Замбровскому, которого Ван Бинь-нань «обвинил в исключении из партии и снятии с работы многих честных старых коммунистов». Все эти выпады не встретили возражений у Абрасимова[178]. В другой беседе, состоявшейся 31 марта 1958 г., послы обсудили положение дел в редакции органа ЦК ПОРП газеты «Трибуна люду». Ван Бинь-нань со слов жены передал Абрасимову мнение сотрудницы газеты А. Сольской (супруги вице-премьера П. Ярошевича), которая якобы заявила, что «в редакции нет необходимости проводить кампанию по чистке партии, так как там нет нежелательных лиц и некого чистить». Абрасимов на это заметил, «что первым таким нежелательным лицом является сам главный редактор Касман». Ван Бинь-нань согласился с ним и добавил, что «супруга Ярошевича естественно находится под влиянием мужа, „который занимает центристские позиции“»[179].

Заметим, кстати, что у реформаторов хватало обвинителей в советском представительстве и без китайского посла. Так, 9 января 1959 г. немало негатива вылил на них глава парторганизации варшавского отделения Союза польских литераторов, заместитель члена ЦК ПОРП Е. Путрамент. Он поделился с Абрасимовым впечатлениями о недавнем съезде Союза, где была подвергнута резкой критике деятельность цензуры. Путрамент «обвинил ответственных товарищей в партии в том, что они занимают примиренческую позицию по отношению к отдельным „гнилым, наносящим вред“ польским писателям, что отсутствие в партии единого мнения о польском литературном творчестве не способствует идейному укреплению рядов литераторов, ослабляет влияние партии в их среде. Путрамент выделил группу Жулкевского, Данилевича (руководители Отдела культуры в ЦК ПОРП. — В. В.) и поддерживающего их Моравского, которая проповедует политику невмешательства в дела польских писателей, надеясь, что они постепенно врастут в социализм»[180]. Солидаризировались в своем отношении к реформаторам также и лица из ближайшего окружения Гомулки. 11 сентября 1959 г. на квартире посла прошла встреча Абрасимова с членами Политбюро З. Клишко и И. Лёга-Совиньским (оба они подверглись репрессиям при Б. Беруте и вернулись во власть вместе с Гомулкой). Клишко поделился с послом мнением, что «наиболее сложным и тяжелым участком продолжают оставаться идеологические вопросы, что лично он и другие члены Политбюро считают нетерпимым положение в польской печати… Он плохо отозвался о газете „Трибуна люду“ и ее редакторе Касмане, заявив, что „это далеко не боевой орган Центрального Комитета партии“. Поддержанный Лёга-Совиньским, Клишко сказал, что Моравский со своими обязанностями по руководству идеологическим фронтом явно не справляется и что время поставить вопрос о создании комиссии из членов Политбюро по руководству вопросами идеологии… Тут же он сообщил, что Моравский в текущем году половину своего отпуска провел в Австрии, и на вторую половину отпуска поехал в Италию, хотя его туда никто не приглашал». Прошелся Клишко и по воспитательной работе с молодежью, которую тоже курировал Моравский. Абрасимов поинтересовался, правда ли, что снятый со своего поста «за ревизионизм» бывший главный редактор теоретического органа ЦК ПОРП журнала «Нове дроги» Р. Вэрфель получил должность секретаря по пропаганде воеводского комитета партии во Вроцлаве, где верховодил другой реформатор — В. Матвин. «Товарищ Клишко ответил, что действительно на днях он узнал, что во время отпуска товарища Гомулки, Клишко и других членов Политбюро Моравский и Мат-вин протащили Верфеля на пост секретаря Воеводского комитета ПОРП, что этим очень возмущался по приезде из отпуска Гомулка, и они намерены пересмотреть на Политбюро это назначение»[181]. Наконец, и сам Гомулка очень четко определил свое отношение к двум противоборствующим группировкам в ЦК на встрече с венгерской партийно-правительственной делегацией в марте 1960 г. (о содержании беседы поведал Абрасимову посол Венгрии Я. Катона 24 марта 1960 г.): «Говоря… о Моравском, Гомулка охарактеризовал его как ревизиониста и как человека, который несет основную ответственность за положение на идеологическом фронте. Гомулка якобы сказал, что в ПОРП была также группа людей, выступавших против КПСС и лично товарища Н. С. Хрущёва, однако теперь и она полностью отошла от своих прежних взглядов»[182].

Под «группой людей» первый секретарь подразумевал, конечно же, «догматиков». Действительно, к 1960 г. они почти сошли со сцены. У власти остались лишь те, кто целиком и полностью принял точку зрения партийного лидера. Но всё же, прежде чем признать свое поражение, «догматики» предприняли попытку донести свои взгляды непосредственно до руководства КПСС, действуя через голову советского посла, который был настроен по отношению к ним явно недоброжелательно. Своим эмиссаром они выбрали главу католической проправительственной организации Товарищество ПАКС Б. Пясецкого. ПАКС, созданный в послевоенные годы, зарекомендовал себя как послушное орудие власти, умело действующее во вред польскому епископату. Опираясь на сплав христианских и социалистических идей, ПАКС неизменно поддерживал все мероприятия партии, направленные против католической иерархии, считая эту иерархию реакционной и антинациональной (поскольку она подчинялась Ватикану). Верхушка ПАКС имела тесные связи с Политбюро ЦК ПОРП. В ходе кризиса 1956 г. ПАКС ориентировался на консервативное крыло ЦК ПОРП, т. е. на тех, кого в скором будущем стали называть догматиками. При этом организация была на хорошем счету у советских дипломатов. Автор информационной справки о ПАКС, составленной для IV Европейского отдела МИД СССР в марте 1960 г., отметил, что «паксовские газеты и журналы были в то время (в 1956 г. — В. В.) одними из немногих, которые не только не печатали откровенно антисоциалистические и антисоветские материалы, но, наоборот, во многих случаях выступали объективно в защиту достижений социалистического строя в стране и основ польско-советской дружбы»[183]. Похвалы от советского дипломата удостоился и Б. Пясецкий, который, по словам автора справки, проявил себя в 1956 г. «как реально мыслящий деятель, здраво оценивающий опасность разнузданной антисоциалистической и антисоветской кампании…»[184]. Не могло не импонировать советской стороне также и то, что «все звенья ПАКС сотрудничают на местах с правлениями Общества польско-советской дружбы, принимая активное участие во всех проводимых этим Обществом мероприятиях. Кружки членов Общества созданы при всех отделениях ПАКС в стране»[185]. Удаление из Политбюро в октябре 1956 г. лидеров консервативного фланга не могло прийтись по душе этой организации. В информационной справке советского посольства говорится: «Оценивая направление и характер общественно-политической деятельности ПАКС после октябрьских событий (1956 г. — В. В.), а также в свете некоторых принципиальных моментов политики руководства ПОРП более позднего времени, необходимо подчеркнуть, что эта деятельность имеет определенные черты своеобразной оппозиции. Это особенно рельефно выступало в течение 1957 года, когда ПАКС резко негативно оценивал многие основные положения „польского пути к социализму“»[186]. Работник советского посольства отметил также, что «линия поведения ПАКС в это время не могла быть приемлема для некоторой части польского руководства, которая расценила ее как сопротивление установкам VIII пленума ЦК ПОРП (в октябре 1956 г. — В. В.). Вот почему определенное время отношение к ПАКС характеризовалось явным недоброжелательством и даже были попытки его ликвидировать»[187]. ПАКС чувствовал себя обманутым. «До 1956 г., — сообщал автор справки, — польское руководство довольно широко использовало различные католические организации и группы, а из них — в первую очередь ПАКС, для укрепления своего влияния на верующих и ослабления позиций католической церкви. Им оказывалась серьезная материальная и организационная поддержка. Деятельность всех этих объединений постоянно направлялась и руководилась соответствующими инстанциями… В настоящее время польское руководство, очевидно, не придает серьезного значения вопросу использования движения прогрессивных католиков…»[188]

Неудивительно, что именно Пясецкого противники Гомулки решили отправить в Москву. У бывших и нынешних членов ЦК из числа «догматиков» шансов выбраться в советскую столицу не было — их бы просто не выпустили из страны. Зато поездка главы религиозной проправительственной организации могла быть обставлена как обмен опытом с советскими товарищами в области взаимодействия власти и церкви.

21 марта 1958 г. Пясецкий встретился с послом Абрасимовым и довольно откровенно поведал о своих намерениях. Вначале он рассказал о том, как его организация пережила кризис 1956 г.: «Наиболее острые атаки на ПАКС начались после того, как в конце 1956 г. была опубликована моя (Пясецкого. — В. В.) статья „Государственный инстинкт“… В то время нашу организацию пытались ликвидировать в идеологической борьбе. Однако этот план ревизионистов провалился и наша организация, выдержав натиск, не только не ослабла, но значительно окрепла. В дальнейшем… начались попытки ликвидации ПАКС путем финансового нажима на наши предприятия и издательства. Эту борьбу нам вести трудно. Однако мы не намерены отступать и пока преодолеваем материальные трудности. В настоящее время атаки на ПАКС идут по этим двум линиям одновременно. В подобном положении находятся и здоровые силы партии…» Сказав о здоровых силах в партии (т. е. о «догматиках»), Пясецкий перешел к сути дела: «Как это ни странно, но эти настоящие коммунисты в Польше вынуждены быть в оппозиции к ряду принципиальных положений политической линии ПОРП и, как это ни странно, устраняются со своих постов и из руководящих партийных органов. В этой связи Б. Пясецкий сказал, что выступление В. Клосевича и некоторых других членов ЦК ПОРП он считает правильным и нужным… их взгляды поддерживаются довольно широкими слоями низового актива». Далее Пясецкий сказал: «Я считаю Польшу кораблем, на котором все говорят и спорят о строительстве социализма, а корабль этот плывет к капиталистическим берегам». Как же изменить такое положение вещей? По мнению Пясецкого, «надо найти формы усиления влияния на польскую общественность со стороны советской общественности с тем, чтобы показать польскому народу, что сейчас надо не дискутировать о социализме, а строить социализм… Это воздействие на первых порах должно осуществляться по линии моральной поддержки всех сил Польши, которые последовательно стоят на позициях строительства социализма. Это касается не только здоровых сил в партии, но и всех общественно-политических организаций… По-моему, — подчеркнул Пясецкий, — это в настоящее время является одной из важнейших задач советской политики в Польше»[189]. Другими словами, Пясецкий настаивал, чтобы Москва сделала ставку на «догматиков» в ущерб Гомулке. Столь же прозрачно Пясецкий поведал и о целях ПАКС как общественно-политической организации: «Мы ставим задачу подменить Демократическую партию (одну из двух „союзнических“ партий, действовавших под эгидой ПОРП. — В. В.)… нашей организацией, которая в соответствующий момент может быть превращена в политическую партию». Абрасимов «выразил несогласие с рядом положений, высказанных Пясецким, и, в частности, с его оценкой внутриполитической обстановки в ПНР в настоящее время. Кроме того, рекомендовал Пясецкому встретиться с товарищем Гомулкой и рассказать ему о деятельности ПАКС и тех преследованиях, которым эта организация подвергается»[190]. Впрочем, посол обещал ходатайствовать перед начальством о помощи в розыске 16-летнего сына Пясецкого, похищенного неизвестными в начале 1957 г. (Очень темное дело, невыясненное до сих пор. Тело сына Б. Пясецкого Богдана со следами насильственной смерти нашли в конце 1958 г.)

Тем не менее Абрасимов дал добро на выезд Пясецкого в Советский Союз формально для ознакомления с методами сотрудничества власти и католической общественности. Первый заместитель министра иностранных дел СССР Н. С. Патоличев также выразил свое согласие, порекомендовав, однако, узнать точку зрения Совета по делам религиозных культов при Совмине СССР. Совет немедленно затребовал характеристику на Пясецкого и членов его делегации, предварительный план поездки и цели ее организаторов, а также мнение польских властей касательно данного визита. Посольство передало требуемые бумаги, ПАКС выслал развернутый план, а вот мнение польских ответственных лиц удалось прояснить лишь после двукратного запроса со стороны Совета (мнение это оказалось положительным). В итоге 27 февраля 1959 г. было вынесено следующее заключение: «Совет по делам религиозных культов рассмотрел материалы, касающиеся приглашения делегации ПАКС в Москву, и находит, что этого делать сейчас не следует по следующим соображениям: во-первых — нельзя обсуждать с Пясецким вопросы, касающиеся внутренней жизни Польши: взаимоотношения между ПОРП и ПАКС, место ПАКС в Польше и др… Очевидно, Пясецкий надеется на то, что его поездка в СССР окажет некоторое влияние на ПОРП в решении интересующих ПАКС вопросов. Вступать в переговоры с Пясецким по этим делам не следует. Во-вторых, вопросы, выдвигаемые Пясецким, касающиеся создания общественно-прогрессивного движения светских католиков в Польше и в других социалистических странах, никто, кажется, в СССР не изучал, и поэтому не выработано еще определенной точки зрения на этот счет… Совет по делам религиозных культов не уверен в том, что товарищ Гомулка, давая согласие на поездку делегации ПАКС в Москву, знал о целях этой поездки»[191].

Таким образом сорвалась попытка «догматиков» заручиться поддержкой советских властей. С этого времени те из них, кто не отказался от борьбы (а таких осталось совсем немного), сделали ставку на Китай и Албанию. Наиболее активный из «догматиков», бывший секретарь Б. Берута К. Мияль, даже бежал в феврале 1966 г. в Албанию, откуда обратился к соотечественникам через «Радио Тирана» с призывом сбросить ярмо сионистов и ревизионистов. Кроме того, Мияль незадолго перед своим бегством создал подпольную Компартию Польши, в которую вовлек несколько бывших высокопоставленных партократов из числа «догматиков». Албанское посольство принялось рассылать от имени этой партии листовки польским чиновникам с резкой критикой Гомулки. Сам Гомулка видел в этих кознях руку китайцев. В мае 1969 г., беседуя с Н. Чаушеску, он прямо заявил: Компартия Польши — это организация, созданная албанцами на китайские деньги, а ее существование — часть подрывной работы, которую КПК ведет по всему миру с целью распространить свои великодержавные интересы[192]. Впрочем, к этому времени «догматики» (за исключением Мияля) сошли со сцены, и деятельность последнего из них выглядела скорее курьезом.

Таким образом, советско-китайское размежевание конца 1950-х гг. имело свое воздействие на взгляды дипломатов двух стран относительно внутриполитического положения в Польше. Разница в подходах руководств СССР и Китая к проблемам строительства социализма, а также позиция Гомулки в этом конфликте отразились на той линии, которую вели советское и китайское посольства применительно к борьбе группировок в ПОРП. Первоначальный скептицизм советской верхушки к новому польскому руководству сменился полным одобрением его курса, основанным на негативном отношении к сталинизму. Китайская же дипломатия, смотревшая с подозрением на процессы «оттепели» в Советском Союзе и Польше, склонна была больше прислушиваться к мнению лиц, осуждавших разрыв со сталинской практикой. В 1960-е гг. это вылилось в открытый конфликт ПОРП с КПК и привело к полной утрате Китаем той популярности, которую он приобрел в Польше в 1956 г.

Клуб Кривого колеса в Варшаве как научно-просветительское сообщество и предтеча оппозиционной организации[193]

Кривое Колесо — это неприметная улочка в самом центре Варшавы, вплотную примыкающая к Рынку Старого Города. В начале 1955 г. здесь возникло сообщество людей, которое позже оформилось в клуб интеллигенции, получивший название по имени улицы. Этому клубу суждено было сыграть значительную роль в процессе демократизации политической жизни в Польше, начавшемся после смерти И. В. Сталина. Он явился одним из первых островков свободной мысли, превратившись в зону притяжения для многих активных общественных деятелей того периода. Клуб Кривого колеса (ККК) долгое время обладал немалым весом в интеллектуальной и культурной жизни Польши. Достаточно сказать, что это было одно из немногих заведений, о собраниях в котором заблаговременно сообщали в прессе (в частности, в еженедельнике «Пшеглёнд культуральный»). «В галерее ККК показывали лучшие образцы современного искусства, театр ККК представлял наиболее интересные постановки европейской прозы, собрания по четвергам были подлинным Гайд-парком столицы», — пишет исследователь этого вопроса Павел Церанка[194]. У истоков клуба стояли супруги Юлиуш и Эва Гажтецкие. В начале 1955 г. они начали устраивать на своей квартире встречи со знакомыми артистами и учеными, обсуждая с ними насущные вопросы культуры. Популярность этих встреч росла, и уже в сентябре того же года основатели «салона» отправили заявление на имя члена Политбюро ЦК ПОРП Я. Бермана и секретаря ЦК Е. Моравского, в котором просили дать санкцию на регистрацию нового сообщества.

В заявлении, в частности, указывалось: «В наиболее общем виде характерной чертой интеллигенции в нынешней Польше является недостаточное воздействие партийной интеллигенции на массы, идейные шатания и низкий уровень политической сознательности, отсутствие отработанных средств политического воспитания интеллигентских масс. <…> Несмотря на то, что партия и правительство немало сделали для воспитания новой интеллигенции Народной Польши, работа в этом направлении остается недостаточной. До сих пор не предпринималось никаких попыток организовать интеллигенцию и провести с ней политико-воспитательную работу, которая способствовала бы коренному преобразованию ее мировоззрения. <…> В Народной Польше разгромлены санационные (т. е. пилсудчиковские[195]. — В. В.) организации и националистические группировки, а также их подпольные аналоги, возникшие после освобождения страны. Однако совершенно не обращается внимание на необходимость идеологического разгрома тех или иных реакционных течений среди интеллигенции… Отсутствие этой задачи, убежденность, что марксистское обучение автоматически раздавит пережитки вражеской идеологии, являются одними из причин низкого уровня политической сознательности польской интеллигенции…»[196]

Из этого заявления следует, что основоположники Клуба ратовали за идейное перевоспитание польской интеллигенции в марксистском духе. Действительно, своим существованием Клуб обязан целиком творческой элите ПОРП, к которой относились не только Гажтецкие (по профессии — литературные критики), но и другие «отцы-основатели», чьи фамилии стоят под обращением к властям: З. Суфин (член редколлегии газеты «Штандар Млодых»), М. Перльман (советник Министерства культуры и искусства), С. Круль (сотрудник Отдела истории партии ЦК ПОРП), К. Арчухова (юрист, работник Совета по распространению чтения), К. Карковская-Краузе (актриса). Такой состав инициативной группы не мог вызвать подозрений у властей, почему руководству ККК и удалось достаточно быстро получить для своих нужд помещение в самом центре города. «Группа партийных товарищей, — говорилось в записке Отдела культуры ЦК ПОРП от 26 октября 1955 г., — которая была в контакте с клубом, выступила с инициативой переноса клуба в районный Дом культуры на Рынке Старого Города и таким образом придала ему легальную форму. В состав правления ныне входят 3 члена партии, 1 член СПМ (Союза польской молодежи. — В. В.) и 2 беспартийных. <…> Не следует опасаться, что молодые сделают политически вредные выводы… Клуб опирается не на отрицание, а на признание. <…> Политический ход дискуссии обеспечен присутствием членов партии и СПМ»[197]. Для дополнительного идеологического надзора за Клубом Отдел культуры ЦК направил туда своего куратора.

Кроме партийных органов, свою лепту в создание Клуба внесли и органы госбезопасности. Однако их роль до конца не ясна. Сегодня известно, что супруги Гажтецкие долго время сотрудничали с этими органами после войны. Вот какую биографию Ю. Гажтецкого приводит П. Церанка: «…Юлиуш Вильчур Гажтецкий на протяжении всей оккупации работал в разведке и контрразведке. После войны он выехал в Рим в качестве корреспондента „Польски Збройной“, а в действительности — как резидент Главного управления информации Войска Польского (т. е. военной контрразведки. — В. В.). В 1947 г. он уволился из армии и устроился на работу в МИД. Был направлен на должность вице-консула польского посольства в Риме, одновременно исполняя обязанности подрезидента II отдела VII департамента Министерства общественной безопасности. <…> После разоблачения его перевели на аналогичную должность в Париж. <…> В 1949 г. он был вызван в Польшу и оказался в мокотовской тюрьме (Мокотув — район Варшавы. — В. В.) по обвинению в антикоммунистической деятельности в рамках II отдела Армии Крайовой… В период заключения следственный департамент использовал его в качестве тюремного агента. В 1954 г. он был освобожден (после 5-летнего заключения!) и стал тайным осведомителем III департамента, занимаясь разработкой бывших участников II отдела Армии Крайовой, Бюро информации и пропаганды [Армии Крайовой], а также Польской народной армии. Встречи были прекращены в 1955 г. по причине отсутствия интересных донесений. Как видно, несколько лет Гажтецкий жил на высоких оборотах, а конспирация была его второй натурой»[198]. Добавим сюда, что позднее, в 1957 г. Ю. Гажтецкий возобновил свое сотрудничество со Службой безопасности, однако на тот момент его уже практически ничто не связывало с ККК. То же самое можно сказать и о его супруге, которая была тайным осведомителем Министерства общественной безопасности Польши в послевоенный период, и вторично была завербована в 1962 г.[199]Сама Эва Гажтецкая в своем отчете для Службы безопасности от 1963 г. так вспоминает ранний период деятельности Клуба Кривого колеса: «Вся эта затея была с самого начала известна органам госбезопасности. Я сама контактировала с ними всё время. Писала какие-то отчеты. Помню, хоть и весьма смутно, что в наших беседах с представителями партийных органов и работниками общественной безопасности шла речь о выявлении определенных настроений среди интеллигенции, о включении этой интеллигенции в позитивную творческую работу для Народной Польши. Таковы были основы»[200].

Неоднозначная роль супругов Гажтецких в создании столь известной структуры, какой позднее стал ККК, уже тогда вызывала подозрения, будто Клуб был своего рода приманкой для недовольной интеллигенции, куда завлекали потенциально нелояльных личностей. Согласно другой версии Клуб явился результатом каких-то политических манипуляций в ЦК ПОРП. В частности, такие известные деятели того периода, как Е. Микке, В. Едлицкий, Л. Хасс и С. Жулкевский, считали ККК делом рук представителей реформистского крыла в партии, в то время как Ю. Гажтецкий, Я. Ю. Липский и З. Бейнар (жена писателя П. Ясеницы) отвергали подобное предположение. По словам другого участника Клуба Р. Щурковского, Э. Гажтецкая не раз намекала, будто идею ККК подал сам В. Гомулка, с которым супруги Гажтецкие имели возможность встретиться в начале 1955 г., когда их для поправки здоровья после тюремного заключения отправили в санаторий для партработников в Крынице[201].

В современной польской историографии также нет согласия относительно того, какие факторы сыграли роль в появлении на свет Клуба Кривого колеса. Крупнейший специалист по истории политической оппозиции в ПНР А. Фришке высказался в пользу того, что ККК родился в недрах органов госбезопасности[202]. Однако П. Церанка выступил с противоположным мнением, полагая, что ККК задумывался супругами Гажтецкими исключительно в целях завоевания определенного авторитета на общественно-политической арене Польши того времени (аналогичную точку зрения еще в 1962 г. выразил автор единственной обширной работы по истории ККК В. Едлицкий)[203]. То же самое в своем отчете для Службы безопасности в 1963 г. признала сама Э. Гажтецкая. Последняя, впрочем, обвиняла в политических амбициях лишь своего бывшего мужа и его тогдашнего приятеля С. Круля[204].

Первоначально на проходивших каждый четверг собраниях в Доме культуры Старого города обсуждались заранее утвержденные темы, преимущественно из области искусства. Клуб быстро приобрел известность, и уже к 1 января 1956 г. в нем насчитывалось до семидесяти восьми постоянных членов и гостей[205]. Возникло правление и первые секции: театральная, изобразительных искусств, графики, философии и кукольного театра. В феврале 1956 г. появилась наиболее известная и активная секция Клуба, занимавшаяся обществоведческими исследованиями. У ее истоков стоял партийный социолог Ян Стшелецкий, приобщивший к работе в секции ряд своих коллег: С. Мантужевского, Ч. Чапова, С. Новака и др. Эта секция находилась под опекой факультета социологии Варшавского университета (в частности, профессоров Марии и Станислава Оссовских) и сотрудничала с такими известными социологами и экономистами, как Ю. Хохфельд, Ч. Бобровский, Ю. Халасиньский, Я. Щепаньский и др.[206]Именно эта секция, по мнению Службы безопасности, стала главным проводником идей обновления и оказывала немалое воздействие на формирование политического облика Клуба. Особенно ярко это начало проявляться с мая 1956 г., когда Я. Стшелецкого избрали председателем правления ККК.

К тому времени политическая атмосфера в Польше сильно накалилась. Оглашение «Секретного доклада» Н. С. Хрущёва на XX съезде и смерть первого секретаря ЦК ПОРП Б. Берута разбудили общественную активность, направленную против политической и экономической линии партийного руководства. О силе воздействия «Секретного доклада» на умонастроения в Польше может свидетельствовать хотя бы тот факт, что ККК посвятил целых три (!) своих заседания обсуждению тезисов выступления советского партийного лидера[207]. Всё смелее звучала критика в прессе и на собраниях творческих коллективов, вышли из тюрем многие политзаключенные, были подвергнуты осуждению на самом высоком уровне методы ведения следствия, применявшиеся сотрудниками Министерства общественной безопасности, ряд этих сотрудников потерял членство в партии. Проявлением стремления к свободе явилось бурное развитие клубного движения, которое хотя нередко и подстегивалось некоторыми официальными органами печати (прежде всего — молодежным еженедельником «По просту»), зачастую пыталось вырваться из-под контроля местных парторганизаций.

В этой обстановке Ю. Гажтецкий выступил с предложением создания координирующего органа, который бы связал все вновь возникшие клубы. В апреле был образован Общепольский центр сотрудничества клубов, который 15 числа подписал договор о сотрудничестве с Национальным фронтом — предвыборным блоком, возглавляемым ПОРП. ОЦСК начал выпускать ежемесячник «Новы нурт» («Новое течение»), главным редактором которого стал Гажтецкий. С этого времени его активность целиком перемещается в междуклубные структуры, куда уходят и некоторые другие люди, стоявшие у истоков ККК (например, С. Круль). В самом же ККК настроения всё более радикализируются, в Правлении начинают задавать тон лица, настроенные резко негативно к предыдущей политике ПОРП, а то и к самой партии. Клуб постепенно превращается в свободный форум, где встречаются люди самых разных убеждений: от высокопоставленных членов ПОРП, вроде Я. Стшелецкого и Х. Бронятовской, до старых участников антифашистского подполья некоммунистической ориентации: А. Грабиньского, Я. Ю. Липского, А. Малаховского и др. Сам Клуб не выдвигал каких-либо программных требований к своим участникам, однако его члены в массе своей весьма холодно относились, например, к эндецкой и ОНР-овской (по имени ультраправой организации в довоенной Польше ОНР-Фаланга) традициям, и открыто противопоставляли себя консервативному течению в ПОРП — так называемым «натолинцам»[208]. Ко всем остальным течениям тогдашней общественной мысли Клуб Кривого колеса проявлял удивительную толерантность — от группы католического еженедельника «Тыгодник повшехны» до коммунистического Клуба красного помидора.

В апреле 1956 г. секция общественных исследований подготовила доклад «Как некоторые социал-демократические идеологи и их идейные вдохновители и союзники понимают социальную структуру Советского Союза и стран народной демократии»[209]. Этот доклад ставил своей целью ознакомление польской научной общественности с теми взглядами, которые выработались в среде западной социал-демократии на проблему тоталитаризма, и приобщение ее к теориям так называемого «нового эксплуататорского класса» в странах с однопартийной диктатурой. Доклад носил исключительно научный характер и не претендовал на звание идеологического руководства для политической оппозиции, однако его тезисы пришлись по сердцу самым разным течениям, выступавшим против линии ПОРП. Благодаря тому, что на заседания клуба начало заглядывать немало видных ученых и публицистов, идеи, представленные к обсуждению в докладе, широким потоком выплеснулись как на страницы печати, так и на разного рода собрания общественных деятелей. «Доклад отпечатали в 50 пронумерованных экземплярах, — вспоминал участник ККК Р. Щурковский, — и раздали членам Клуба Кривого колеса за 2 недели до запланированной над ним дискуссии. Однако этот доклад чрезвычайно быстро вышел за рамки клуба, а поскольку был он крайне любопытен, то его копировали и распространяли дальше»[210]. Отголоски доклада слышались как в утопических статьях «По просту», служившего рупором молодых коммунистических романтиков, так и в предложениях немарксистских экономистов А. Вакара, Ю. Муйжеля, С. Куровского, которые предлагали развернуть общественную кампанию с требованием провести решительные рыночные реформы в экономике. Позднее Служба безопасности использовала текст доклада для обоснования контрреволюционного характера Клуба.

Клуб активно включился в процесс перемен, набиравший обороты на протяжении всего 1956 г., хотя никогда не оказывал самостоятельного воздействия на ход демократизации. Он явился одной из трибун, которой пользовались многие известные деятели того периода, чтобы донести свои взгляды до интеллигенции. Так, именно на собрании ККК бывший премьер Э. Осубка-Моравский выдвинул проект восстановления Польской социалистической партии[211]. Люди из ККК принимали участие в общих собраниях клубов интеллигенции, которые трижды в течение 1956 г. проходили в Варшаве. Выступая там, они не раз демонстрировали свое неприятие существующей в стране социально-экономической и политической модели. Позднее это дало основания Службе безопасности назвать Клуб «одним из штабов „октябрьского фронта“, работающего в тесном сотрудничестве с редакциями варшавских журналов во главе с „По просту“, с комитетами „революционного студенчества“, а также с представителями некоторых фабричных коллективов…»[212]. Однако это не вполне соответствовало действительности. ККК в самом деле задавал тон в клубном движении 1956 г., однако избегал делать какие-то политические заявления. За всё время существования Клуба его правление один-единственный раз выступило с политическим требованием, предложив в октябре 1956 г. исключить из Президиума Фронта национального единства (нового предвыборного блока во главе с ПОРП) деятеля светского католического движения Б. Пясецкого, известного своими консервативно-шовинистическими взглядами, а также тесными связями с «натолинским» крылом партии.

По единодушному мнению «старых» деятелей Клуба Э. Гажтецкой и Р. Щурковского, «преданные партии товарищи» на протяжении 1956 г. постепенно оттеснялись на второй план «социал-демократическими элементами» или так называемой «группой Липского», которая объединяла ряд немарксистских интеллектуалов, а также некоторых членов ПОРП, настроенных резко критически к партийной элите[213]. Костяк этой группы составляли выходцы из секции общественных исследований (Ч. Чапов, С. Мантужевский, М. Срока и др.), но лидерство принадлежало литературоведу Я. Ю. Липскому — позднейшему участнику едва ли не всех оппозиционных действий интеллигенции против политики властей вплоть до 1989 г. «Для этой группы характерна несомненная интеллектуальность, — сообщали работники Службы безопасности в 1958 г., — но при этом совершенно недостаточная политическая подготовка, незрелость, принятие тех или иных политических решений под влиянием внезапных импульсов»[214]. В феврале 1957 г., на излете массового движения, приведшего к смене партийного руководства в стране, Липский был избран председателем правления Клуба. При нем в ККК проходили дискуссии на остро-политические темы: о венгерском восстании 1956 г., о минувших выборах в Сейм, о годовщине «Польского Октября» (когда к власти вернулся В. Гомулка) и т. д.[215]Это, однако, не означает, что ККК начал превращаться в подобие политической оппозиционной организации. Напротив, внешняя активность Клуба после выборов в Сейм в январе 1957 г. резко снизилась, практически свелась к нулю. Умерить свою политическую деятельность решили сами участники Клуба, собравшись на заседание 10 февраля. Во время бурной дискуссии, посвященной дальнейшим направлениям работы Клуба, обнаружились два подхода. Первый сводился к тому, чтобы ограничить дальнейшее функционирование Клуба деятельностью в рамках секций, не претендуя на политическую роль. «ККК сыграл позитивную роль в предыдущий период… — указывали сторонники этого направления, — поддержав силы обновления. Однако теперь продолжение такого курса обречено на неудачу, поскольку члены Клубы не настолько подготовлены к дискуссиям на экономические или общественные темы, чтобы вести обсуждение на серьезном уровне…» Представители этого течения стремились вернуть Клубу его роль как исключительно культурного и научного учреждения, не претендующего на политический вес. В своей аргументации они исходили из соображения, что дискуссии на культурную и научную тематику предоставят власти меньше поводов для вмешательства во внутри-клубную жизнь. Приверженцами этой точки зрения были Юлиуш и Эва Гажтецкие, поэт Э. Брылль, скульптор М. Богуш и литератор А. Лям. Иного взгляда придерживались такие влиятельные члены Клуба как сотрудник Отдела пропаганды ЦК ПОРП Х. Бронятовская, Я. Ю. Липский, философ А. Валицкий, социологи Ч. Чапов, М. Срока и З. Скужиньский, экономист С. Куровский. Они считали, что Клуб «должен по-прежнему играть роль своего рода польского Гайд-парка, т. е. места выражения общественного мнения. Однако Клубу не следует ограничиваться этими рамками, а выйти к народу, дабы помочь молодым и неопытным рабочим клубам в их деятельности…» Согласно этой точке зрения, упор должен был делаться на «самостоятельное развитие теоретической мысли, поиск новых решений в политике, общественном и экономическом строе, в области культуры, философии и общественных наук…». Крайние позиции здесь занял инженер Збигнев Яромин, который настаивал на том, что Клуб должен объединить вокруг себя всех польских левых, став, таким образом, серьезным фактором политической жизни. Промежуточное мнение отстаивал социолог Станислав Мантужевский, говоривший, что Клуб должен заниматься в равной мере культурной и политической проблематикой при сохранении определенных пропорций[216]. По сути, именно эта позиция и возобладала. В новое правление вошли представители обеих точек зрения, вследствие чего Клуб не стал ни центром притяжения левых сил, ни аналогом «народного института», но остался местом свободного обмена мнениями на самые разные темы. Оставались, однако, запретные области, которые руководство Клуба предпочитало избегать, чтобы не входить лишний раз в конфликт с властями. Одной из таких областей была степень советского влияния на внутреннее положение в стране. В феврале 1959 г. Липский прямо заявил по этому поводу: «Мы не будем обсуждать российскую тематику, так как это может вызвать проблемы и об этом нельзя говорить откровенно»[217].

В конце 1957 г. Служба безопасности перехватила письмо главного редактора эмигрантского ежемесячника «Культура» Е. Гедройца Я. Ю. Липскому. Упомянутое издание находилось под пристальным наблюдением органов госбезопасности как один из главных источников «враждебной пропаганды», поэтому любые контакты с ним вызывали подозрение у властей. В ККК было внедрено несколько агентов, которые начали регулярно поставлять информацию о его деятельности. Уже первые отчеты заставили Службу безопасности в апреле 1958 г. сделать вывод: «1) Клуб Кривого колеса оказывает влияние на определенный круг высокоинтеллектуальной творческой интеллигенции; 2) несмотря на присутствие ряда членов партии на собраниях, линия партии никак не представлена, защищаются все политические взгляды, кроме этого последнего»[218]. Еще более резкий тон имела записка одного из секретарей по культуре варшавского комитета ПОРП от ноября 1959 г.: «Дискуссии об экономической, политической, общественной и культурной ситуации в нашей стране насыщены скрытым ядом. В них чувствуется прославление Запада и враждебное отношение к СССР, Китаю и другим государствам народной демократии. Дискутантов характеризует красочность стиля, склонность к аналогиям… и аллегориям. Они хорошо подготовлены по каждой теме, свободно оперируют данными монографий и источников. Даже робкая попытка оппозиции против мнения большинства обречена на поражение. „Отступника“ буквально изничтожают язвительными замечаниями и нарочито изысканными выражениями, сальными анекдотами и репликами из зала… Всех объединяет то, что они являются клубом оппозиции. О себе имеют очень высокое мнение, полагая Клуб важным фактором воздействия на творческие и научные сообщества столицы. Лучше всего людей из Клуба характеризует такое высказывание, которое ходит по Варшаве: „Запишись в наш Клуб, у нас можно критиковать всё и всех, и тебе ничего не будет“. Всё это походит на сборище анархистов…»[219]Тем не менее столь нелестные характеристики не привели к закрытию Клуба. Причину этого ясно указали те же работники госбезопасности в апреле 1958 г.: «Ныне ситуация выглядит так, что в случае обострения положения в стране Клуб автоматически станет организационным центром, и тогда его роспуск будет не нужен, ибо дискуссии, которые сейчас проходят открыто… перенесутся в малые группы на частные квартиры, создавая что-то вроде „интеллектуального подполья“»[220]. Другими словами, вместо закрытия ответственные лица решили использовать ККК в качестве западни, куда завлекались бы оппозиционные элементы. Таким образом, начиная с весны 1958 г. имеет смысл говорить о Клубе как об объекте слежения Службы безопасности.

П. Церанка утверждает, что вплоть до этого момента органы госбезопасности не занимались ККК. В качестве одного из аргументов он приводит доклад Службы безопасности от 1957 г. для министра внутренних дел, посвященный различным товариществам и организациям, где напрочь отсутствует какое-либо упоминание о ККК, хотя наличествует, например, такое объединение, как Центр товарищества молодых вегетарианцев[221]. Молчание компетентных органов по этой проблеме чрезвычайно странно, так как ККК еще в начале августа 1956 г. обратил на себя внимание работников советского посольства, которые в аналитической записке, посвященной клубному движению, поставили его на первое место при перечислении разного рода объединений[222]. Да и сама Служба безопасности в том же августе провела поверхностное изучение ККК в рамках сбора материала о клубах интеллигенции. А уже в ноябре того же года в компетентные органы поступило первое донесение тайного сотрудника о собрании в ККК[223]. Однако Клуб, судя по всему, не вызвал подозрений у Службы безопасности. Когда спустя год было перехвачено письмо главного редактора «Культуры» Липскому, к телефону последнего была подключена прослушка (действовавшая с 30 ноября по 30 декабря 1957 г. и с 2 января по 1 марта 1958 г.). Целью прослушки было выяснить, не сотрудничает ли Липский с французской разведкой. О том, что объект наблюдения является в то же время и председателем правления ККК, работники госбезопасности даже не вспомнили[224]. П. Церанка объясняет такую неосведомленность пренебрежительным отношением Службы безопасности к Клубу, который не ассоциировался на тот момент с «происками врага». Нам остается принять эту версию, так как никаких данных, свидетельствующих об «оперативной игре» до весны 1958 г., на сегодняшний день нет.

Судя по отчетам тайных сотрудников, активисты Клуба делились на две категории. Меньшую часть составляли те, кто придерживался учения коммунизма, и с этих позиций критиковал власть. К таковым можно отнести историка Л. Хасса (отсидевшего 14 лет в ГУЛАГе), поэта Я. Выку, экономиста анархистского толка Я. Вольского и молодого марксистского философа Я. Матъясяка. Все они так или иначе были настроены негативно по отношению к современному им политическому режиму и выступали за его решительное реформирование в сторону большего соответствия идеям К. Маркса. Ко второй группе относились немарксистские интеллектуалы, скептически смотревшие не только на социально-экономический строй Народной Польши, но и на сам марксизм. В эту группу входили такие люди, как Я. Ю. Липский, писатель П. Ясеница, журналисты А. Малаховский и В. Зембиньский, социологи В. Едлицкий, Ч. Чапов и др. Эта категория людей имела явно превалирующее значение, поскольку именно из ее приверженцев начиная с 1957 г. избирались все председатели правления Клуба (последовательно ими становились: Липский, Малаховский (трижды) и Ясеница).

О степени влияния ККК на умонастроения интеллигенции в этот период свидетельствует тот факт, что одних только постоянных членов Клуба, по данным Службы безопасности, к началу 1962 г. насчитывалось до 273 человек, среди них немало виднейших представителей польской науки и культуры: экономисты В. Брус, Т. Ко-валик и Э. Липиньский, министр образования В. Беньковский, известные публицисты М. Червиньский, Е. Урбан и З. Найдер, адвокат Я. Ольшевский (будущий премьер Третьей Речи Посполитой), философ К. Помян, министр сельского хозяйства в межвоенной Польше Ю. Понятовский, известнейший социолог С. Новак, один из лидеров светского католического движения А. Велёвейский, бывший член руководства Польской социалистической партии Т. Штурм де Штрем, и многие другие[225]. Список же гостей охватывал почти 1200 фамилий[226]. С докладами выступали как члены Клуба, так и специально приглашенные гости (например, писатели М. Ванькович и Е. Завейский, философы А. Шафф, Т. Котарбиньский и Л. Колаковский, социолог С. Оссовский, литературоведы Е. Помяновский и А. Сандауэр). Темы докладов касались самых разных областей: актуальные события в политике (январские выборы в Сейм в 1957 г., венгерское восстание 1956 г.), новые публикации и фильмы («Защита Гренады» К. Брандыса, «Пепел и алмаз» А. Вайды и Е. Анджеевского), годовщины памятных событий (3 года «Польскому Октябрю», 30 лет со дня смерти экономиста Э. Абрамовского), положение в других странах (проблематика США, ФРГ, Алжира), законопроекты, вносимые в Сейм (Малый уголовный кодекс), вопросы народного хозяйства (рабочие советы, демография), общественная ситуация в стране (разводы, кооперация, состав Сейма), философия (марксизм, социализм, католицизм), литература и искусство (творчество К. И. Галчиньского, воссоздание Литературного объединения «Предместье»), история (польско-еврейские взаимоотношения в период оккупации, польский анархизм) и другие[227]. Темы докладов утверждались правлением клуба без предварительного согласования с властями. Это нередко приводило к тому, что участников наиболее «опасных» дискуссий постигали разные кары: от партийного выговора до увольнения с работы и исключения из рядов ПОРП. Например, в 1959 г. после доклада Я. Выки о Коммунистической партии Польши (распущенной в 1938 г. по решению Коминтерна) Варшавский комитет ПОРП потребовал вычеркнуть его из списка членов ККК, а заодно — и двух других «радикалов»: Я. Вольского и Л. Хасса. Клуб сумел отстоять своих членов, но в 1961 г. ввиду продолжающихся «провокационных» выступлений Выка был исключен из партии. В октябре 1959 г. в Клубе с докладом о довоенной фашиствующей организации ОНР-Фаланга должен был выступить Липский. Поскольку лидером упомянутой организации был позднейший «прокоммунистический» католик Б. Пясецкий, доклад привлек огромное внимание. Однако правление в последний момент решило отменить его, чтобы не навлекать на себя лишние неприятности. Тем не менее уже сама попытка коснуться запретной темы вызвала такой гнев у власть предержащих, что Липский тут же лишился работы в Государственном издательском институте, а председатель правления Малаховский был уволен из еженедельника «Пшеглёнд культуральный»[228]. Самые же суровые меры постигали тех, кто был уличен в сотрудничестве с эмигрантским ежемесячником «Культура». Как быстро установила Служба безопасности, связь с «Культурой» (через почтовые пересылки и приезжающих в страну знакомых) поддерживали очень многие члены ККК. Обычно целью таких контактов было приобретение научной литературы, недоступной в Польше, а также публикация за рубежом тех статей, которые не пропускала цензура. Примеры последних приводились в обобщающем отчете Службы безопасности по истории ККК. «В ноябрьском номере „Культуры“ за 1957 г. была опубликована статья… Януша Матъясяка „Невроз в Силезии“, где автор тенденциозно и преувеличенно описывает экономический хаос в Силезии в первые послевоенные годы, тяжелое положение шахтеров, „накручивание“ норм, тяжелые условия и нечеткий режим работы, а также мнимую „эксплуатацию“ этих людей. С. Куровский в 1957 г. вел переговоры с Е. Гедройцем по поводу публикации в рамках библиотеки „Культуры“ своей работы „Размышления об экономической модели“, которую отправил в Париж. Я. Вольский много лет обменивался корреспонденцией с А. Герцем и Е. Гедройцем. Кроме того, он отправлял им на публикацию книгу о рабочем самоуправлении в кооперации труда. Эта книга содержала множество ложных утверждений, метящих в социалистическую идею кооперации труда, роль партии в этой сфере, а также отношение государства к кооперации…»[229]Известно было Службе безопасности и об обширной переписке, которую вели на рубеже 1950–1960-х гг. Гедройц и Липский. Работники Службы безопасности отметили, что первоначально хорошие взаимоотношения двух общественных деятелей сменились во второй половине 1959 г. некоторой отчужденностью, когда стало ясно, что правление Клуба не разделяет нацеленности редколлегии журнала на всемерное расширение области свободы в Народной Польше. «С течением времени, — отмечали работники Службы безопасности в одном из своих отчетов, — когда „Культура“ явно поменяла свой облик, не оставляя сомнений во враждебных намерениях журнала, наступило постепенное охлаждение взаимоотношений»[230]. Однако это не означало, что правление Клуба выступило против самой общественно-политической линии ежемесячника, поскольку даже «и в этот период… — указывали сотрудники госбезопасности, — Гедройц отправлял в ККК свои концепции для деятельности Клуба, призывая поощрять население страны к осторожному сопротивлению, например, бороться с цензурой. Он советовал собирать „ревизионистские“ материалы и т. п.»[231]. Активисты ККК поддерживали такие шаги, хотя и не разделяли надежд на превращение Клуба в зародыш оппозиционной организации, о чем, судя по всему, думал главный редактор «Культуры». Возникало недопонимание, которое, впрочем, отнюдь не препятствовало обмену информацией.

Из скрупулезного перечисления подобных фактов следует, что если бы органы госбезопасности Польши поставили своей задачей целиком пресечь связи своих сограждан с «Культурой», то не менее трети членов ККК оказалось бы в заключении. Однако сами по себе контакты с эмигрантским изданием преступлением в ПНР не являлись — «Культура» легально распространялась по польским библиотекам и адресам известных ученых и творческих работников. Получали ее и многие партийно-государственные деятели ПНР. Поэтому объектами судебных преследований становились лишь те из участников ККК, кого можно было обвинить в «распространении сведений, порочащих строй Народной Польши». Таковых за время существования Клуба оказалось трое: географ Анна Шажиньская-Ревская, социолог Анна Рудзиньская и писатель Ежи Корнацкий. Всё это были люди заслуженные, пользовавшиеся немалым уважением в Клубе (достаточно сказать, что Ревская и Рудзиньская в период оккупации состояли в АК и принимали участие в боевых акциях). Первая была приговорена в 1958 г. к 1,5 годам тюремного заключения за передачу в редакцию «Культуры» многочисленных материалов, вроде «Тайного доклада» Н. С. Хрущёва, списков репатриантов из СССР, отчетов о деятельности ККК, положении в стране, и т. д.[232]Вторая, занимавшая в Клубе пост секретаря, была в феврале 1962 г. приговорена к году заключения за попытку перевода «враждебной» книги эмигрантского деятеля Польской социалистической партии Ф. Гросса «Захват политической власти», которую ей переслал Гедройц[233]. Третьего осудили в начале января 1962 г., приговорив к штрафу и году заключения за намерение издать за рубежом коллективную работу польских писателей «Счет памяти», рассказывавшую о «перегибах» культурной политики партии в период берутовского тоталитаризма[234].

Последние два суда состоялись в разгар мероприятий, связанных с закрытием Клуба Кривого колеса и, возможно, подтолкнули власть к принятию такого решения. Явственное похолодание в отношениях между ККК и представителями властей начало ощущаться уже в ноябре 1961 г. Именно тогда в отчетах тайных сотрудников Службы безопасности начали проскакивать эмоциональные нотки, несвойственные им раньше. Так, в отчете о собрании, посвященном помощи АК польским евреям во время оккупации, содержится следующий пассаж: «В какой мере Клуб вообще может быть свободной трибуной для аковцев и других бывших оппозиционных элементов, лишенных возможности публично высказываться?»[235]. Спустя несколько месяцев один из тайных сотрудников разразился настоящей филиппикой против ККК: «Без всякого политического предубеждения следует сказать, что атмосфера [в клубе] является проаковской, ККК — это область обитания и отстаивания правоты членами бывшего руководства АК, „Свободы и независимости“, Делегатуры (представительство лондонского правительства в стране во время оккупации. — В. В.), людей, сидевших в тюрьмах в 1950-е гг., а ныне осторожно изливающих здесь свои жалобы и демонстрирующих в каждой речи свои комплексы в отношении того периода»[236]. В апреле 1961 г. Службе безопасности удалось завербовать одного из «старых» деятелей Клуба Р. Щурковского, проживавшего с 1957 г. в Израиле. Щурковский поделился обширной компрометирующей информацией относительно истоков Клуба и его «подрывной» деятельности в 1956 г.[237]Таким образом, Служба безопасности, очевидно, готовила материал для доказательства «вредоносной» сущности ККК.

Поскольку клубы интеллигенции, действовавшие при домах культуры, государственных и общественных учреждениях, согласно распоряжению МВД от 1957 г., не могли быть зарегистрированы как сообщества, они не имели юридического лица. Размещаясь в ДК, они должны были подчиняться его уставу, однако Дом культуры Старого города не имел такового. 14 октября 1961 г. Управление внутренних дел Варшавы обратилось в Отдел культуры столичного горсовета с просьбой проконсультироваться перед тем, как утвердить устав данного учреждения. Возможно, именно эту дату следует считать началом целенаправленных действий по закрытию Клуба[238].

Трудно сказать, чем конкретно было вызвано изменившееся отношение властей к Клубу Кривого колеса: общим ли ужесточением политического курса Политбюро ЦК ПОРП, очевидным в начале 1960-х гг., или решением Службы безопасности о прекращении наблюдения за нелояльной интеллигенцией. Так или иначе, 12 января 1962 г. директор ДК Старого города сообщил Президиуму Совета клубов о решении передать здание в ведение Союза социалистической молодежи (ССМ). На следующий день Президиум адресовал письменный протест в горсовет, ссылаясь на незаконность такого постановления, а члены правления ККК отправились на переговоры с властями. Никакого результата это не принесло. Распространилась весть о скором закрытии Клуба. Как следствие, 18 января, когда в Клубе должен был выступить президент ПАН Т. Котарбиньский с докладом о свободе слова, собралось невиданное до тех пор количество слушателей. По словам члена правления В. Едлицкого, народу было так много, что один из тайных сотрудников вынужден был даже сообщить о своей принадлежности к СБ, лишь бы попасть внутрь[239]. Это собрание в ККК широко освещала западная пресса, что стало еще одним поводом для нападок на Клуб со стороны Службы безопасности. «Похоже, что „Кривое колесо“, единственный подлинно свободный дискуссионный клуб в Польше, потерял доверие правительства», — написала 25 января западногерманская газета «Die Welt»[240]. В этих словах отразилось повсеместное убеждение. Действительно, 1 февраля состоялось его последнее собрание, после чего ККК был распущен. На этом собрании также присутствовали западные журналисты, а с докладом «О конфликте гуманизмов» выступил один из крупнейших марксистских философов Польши А. Шафф. Во время дискуссии произошел довольно резкий обмен мнениями между выступавшим и его оппонентами, усугубленный неприятным инцидентом после окончания заседания. Аспирант Шаффа Я. Матъясяк, активно защищавший профессора во время прений, столкнулся возле гардероба с нетрезвым человеком, появившимся из соседней столовой. Последний оказался личным недругом Матъясяка и попытался затеять драку, но его тут же скрутили и вызвали милицию. На этот скоротечный эпизод не обратили внимания, однако на следующий день А. Шафф сообщил о нем секретарю воеводского комитета ПОРП Юзефу Кемпе. Матъясяка немедленно заставили написать заявление в милицию, где ход событий представлялся уже в намного более драматичном свете[241]. 5 февраля в президиум столичного горсовета были вызваны два члена правления Клуба, где им сообщили, что дальнейшие собрания отменяются. Первый секретарь воеводского комитета ПОРП в Варшаве В. Титков принял решение распустить ККК.

Была составлена обширная «Записка о Клубе Кривого колеса», в которой инцидент с Матъясяком преподносился как следствие выступления Шаффа. «В итоге следует подчеркнуть, — указывалось в „Записке“, — что правление ККК и собранные вокруг него люди превратили дискуссионные собрания Клуба в форум враждебных выступлений и политических демонстраций… В связи с этим Секретариат ВК постановил: 1) рекомендовать Отделу культуры столичного городского совета принять решение о немедленной отмене вплоть до особого распоряжения собраний в Клубе Кривого колеса… 2) рекомендовать газете „Жиче Варшавы“ опубликовать до 10.02 сего года критическую статью об атмосфере, в которой проходили дискуссии в ККК; 3) по окончании следствия опубликовать в прессе коммюнике гражданской милиции о произошедшем 01.02.62 в здании ДК Старого города; 4) проинформировать членов партии, входящих в ККК, о позиции партийной инстанции по вопросу дальнейшей деятельности Клуба; 5) рекомендовать президиуму столичного городского совета принять решение о передаче ДК Старого города в ведение варшавского комитета ССМ; 6) в течение недели подготовить план упразднения Клуба Кривого колеса». Власть опасалась возможных эксцессов, поэтому на всякий случай поручила милиции и активистам ССМ наблюдать за порядком возле ДК. Все помещения в здании были срочно отведены под различные мероприятия. Кроме того, партийные инструкторы провели беседы на предмет создания другого клуба с работниками Академии наук, Варшавского университета и других научных учреждений. Это должно было предотвратить совместное выступление интеллигенции. Опасения оказались напрасными. Хотя руководство Клуба и попыталось сохранить его, массовых акций не последовало[242].

Среди актива ККК было распространено убеждение (нашедшее свое отражение в книге В. Едлицкого «Клуб Кривого колеса»), что стычка между Матъясяком и его недругом была специально подготовленной провокацией Службы безопасности. Однако П. Церанка оспаривает это мнение. Он полагает, что инцидент носил случайный характер, а Шафф, сообщая о нем Ю. Кемпе, руководствовался соображениями личного порядка, не имевшими ничего общего с замыслами СБ[243]. Анализ документов польского МВД, посвященных Клубу, позволяет согласиться с этой версией. По всей видимости, намерение закрыть Клуб вызревало в недрах СБ давно, оформившись к началу 1962 г. в окончательное решение. Не хватало лишь повода, и столкновение возле гардероба явилось тем подарком, за который немедленно ухватились сотрудники органов госбезопасности и представители партийных структур.

Резюмируя, можно сказать, что Клуб Кривого колеса сыграл огромную роль в зарождении и развитии политической оппозиции в ПНР. Начавшись как мероприятие нескольких партийных деятелей, он превратился в полноценную структуру гражданского общества, став одним из немногих мест, где люди разных убеждений имели возможность встречаться и обсуждать интересующие их темы из области политики, культуры и искусства. Связи, налаженные в период существования ККК, сыграли значительную роль в позднейшем возникновении полноценных оппозиционных организаций. Именно Клуб Кривого колеса явился той школой, в которой прививались основы взаимопонимания между представителями различных мировоззрений и закладывался фундамент для объединения всей нонконформистской интеллигенции на базе демократических ценностей и неприятия авторитарной диктатуры. Я. Ю. Липский позднее особо отмечал тот вклад, который внес ККК в выработку общественно-политических взглядов варшавской интеллигенции, ее консолидацию и формирование чувства солидарности[244]. Не отрицали этого и проправительственные историки (например, Б. Фиялковская), по мнению которых, Клуб имел все шансы стать кузницей интеллектуальных кадров партии, но вместо этого явился училищем «кадров контрреволюции»[245].

Литературная оппозиция и «оттепель» в Польше[246]

Война и установление нового строя вызвали огромные опустошения в литературной среде Польши: значительное число писателей и публицистов погибло от рук фашистов либо предпочло остаться за рубежом, протестуя тем самым против прихода к власти коммунистов. В этих условиях тон в литературной жизни страны начали задавать деятели, вступившие в сознательную жизнь на волне общественно-политических преобразований послевоенного времени. Относительная свобода, которой пользовались литераторы в первые годы «народной власти», сменилась в 1949 г. курсом на насаждение соцреализма как единственного метода творчества. Эта политика, встретившая горячее одобрение со стороны молодых активистов «литературного фронта», после смерти И. В. Сталина начала вызывать всё большее разочарование у писателей. Как только был оглашен доклад Н. С. Хрущёва «О культе личности и его последствиях», среди польских литераторов началась сильная активность, сопровождавшаяся масштабной критикой метода социалистического реализма и яростными нападками на цензуру. Прежнее руководство Союза польских литераторов (СПЛ), проводившее сталинский курс в области литературы, было отстранено, председателем Главного правления Союза в декабре 1956 г. был избран известный довоенный поэт А. Слонимский. Его единомышленниками выступали в подавляющем большинстве ортодоксальные марксисты, еще недавно насаждавшие соцреализм: поэты Я. Выка, А. Важик, М. Яструн, Ю. Пшибось, В. Ворошильский, литературовед Я. Котт, философ Л. Колаковский. Теперь все эти люди, согласно данным тогдашнего посла СССР П. Пономаренко, называли соцреализм орудием сталинизма и синонимом политического террора в искусстве. Даже в органе ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) газете «Трибуна люду» 29 ноября 1956 г., в преддверии съезда СПЛ, было признано, что соцреализм обанкротился. На самом же съезде, кроме переизбрания Главного правления, было принято решение о создании независимых групп писателей, которые, по мысли одного из инициаторов этой идеи беспартийного литературоведа А. Сандауэра (поддержанного Л. Колаковским), должны были следовать авангардистским направлениям. Пономаренко сообщал: «Под все эти по существу антинародные и антисоциалистические течения в современной польской культуре ревизиониствующие литературоведы, искусствоведы и театроведы подводят теоретическую базу, заявляя, что это и есть реакция, вызванная сознанием никчемности свойственного русским пуританизма, желанием идти своим путем, реакцией против лакировки и схематизации действительности, творческими поисками нового»[247]. В феврале 1957 г. посол отправил развернутый доклад министру иностранных дел СССР Д. Т. Шепилову под красноречивым названием «О проявлениях ревизионизма в Польше», где досталось не только вышеуказанным личностям, но и еще двум деятелям: преподавательнице Школы общественных наук при ЦК ПОРП культурологу Я. Секерской, которая осмелилась примкнуть к группе «фрондеров», и прозаику-дебютанту М. Хласко, чьи рассказы, по мнению Пономаренко, «отравляют молодежь ядом пессимизма, заражают упадническим духом, сеют неверие в необходимость социалистического строительства»[248].

Воочию столкнуться с крамольными воззрениями польских литераторов гостям из Советского Союза довелось в сентябре 1957 г., когда Польшу посетила делегация Комитета в защиту мира. Среди прочих мероприятий, организованных посольством СССР, значилась и встреча с польскими писателями, причем среди этих писателей оказались как приверженцы соцреализма, так и люди, допускавшие иные направления искусства (например, редакция еженедельника «Нова культура»). Это был едва ли не единственный случай, когда советские дипломаты имели возможность выслушать обе точки зрения. Наиболее боевито среди приглашенных повел себя поэт Ю. Пшибось, который заявил: «Польская литература на современном этапе не может подражать тем путям, какими идет развитие советской литературы». Говоря о «Нове культуре», Пшибось указал, что этот журнал — орган скорее политический, чем литературный. В связи с этим советские гости поинтересовались у членов редколлегии данного журнала Р. Матушевского и А. Мандаляна, стоит ли «Нова культура» на почве соцреализма. Те ответили: «Конечно, но есть нюансы». Какие именно нюансы, они не пояснили. Их оппоненты из консервативного лагеря (Л. Кручковский, Л. Пастернак, С. Р. Добровольский) поспешили донести до сведения советских товарищей, что «союз писателей систематически проводит линию отрыва писателей от общественной жизни, а таких литераторов, которые до 8 пленума (октября 1956 г. — В. В.) были общественно-активны, часто выступали в прессе, Союз писателей игнорирует и отталкивает»[249].

Власть не собиралась мириться с разгулом свободомыслия. В мае 1957 г. на IX пленуме ЦК ПОРП первый секретарь В. Гомулка обстоятельно прошелся по «ревизионизму», назвав его большей опасностью для партии, чем догматизм. Особенно тщательно партийный лидер остановился на взглядах Л. Колаковского, выявив их «вредную» сущность; упомянул также в качестве негативных примеров поэта Ворошильского и публициста Зиманда (речь шла только о политических воззрениях упомянутых лиц). Как следствие, осенью 1957 г. была проведена большая чистка в средствах массовой информации с целью устранения каких бы то ни было отклонений от генеральной линии партии[250]. Едва появившись, был запрещен к изданию журнал «Европа», в редакцию которого входило несколько крупных партийных литераторов (Е. Анджеевский, А. Важик, С. Дыгат, П. Гертц, М. Яструн, Ю. Жулавский и др.). Вследствие этого многие из упомянутых деятелей в знак протеста вышли из партии. Неудачный опыт с «Европой» заставил правящие круги закрыть другие проекты, в частности, инициативу А. Сандауэра и Ю. Пшибося по изданию журнала «Жечь» («Дело»). Пиком кампании по «наведению порядка» в прессе явилось закрытие популярного молодежного еженедельника «По просту» 2 октября 1957 г.

Ужесточение цензурных тисков вызвало такое недовольство в литературных кругах, что по замечанию партийных функционеров, ему поддались даже «товарищи, до сих пор отличавшиеся умеренностью…». В связи с этим Комиссия по культуре при ЦК ПОРП в начале октября 1957 г. направила «наверх» информационную записку, в которой настоятельно советовала «объяснить людям», чем вызвано такое похолодание климата[251]. О сильном недовольстве писательского сообщества действиями цензуры Комиссия по культуре продолжала информировать высокие сферы и позднее[252]. Партийное руководство почло за благо провести встречу партийного актива с представителями литературного сообщества. Недовольство среди марксистских деятелей культуры на время утихло. Возможно, этому способствовало то, что ряду оппозиционеров (Слонимскому, Важику, Яструну, Пшибосю, Анджеевскому, Котту) было предложено войти в состав Совета по культуре и искусству при Совете министров ПНР, причем Слонимский как глава Союза польских литераторов стал его вице-председателем. На состоявшемся 2 декабря 1958 г. заседании варшавского отделения СПЛ, посвященном избранию депутатов на общий съезд Союза, прежние оппозиционеры из числа марксистов (Анджеевский, Гертц, Жулавский и др.) старались умерить страсти, разгоревшиеся по поводу вмешательства цензуры в издательский процесс, а Слонимский заявил, что у Главного правления нет претензий к цензорам. Впрочем, представители партийных органов, присутствовавшие на заседании, отметили и другую деталь: среди писателей — как членов ПОРП, так и беспартийных — налицо было неприязненное отношение к главным выразителям воли партии в СПЛ — писателям Е. Путраменту и Л. Кручковскому. «Выборы показали, — с беспокойством констатировали авторы отчета, — что группа „Европы“ сохранила политическое влияние, хотя сейчас настроена на компромисс с партийным руководством»[253]. Общий съезд СПЛ, состоявшийся во Вроцлаве 15–16 декабря 1958 г., показал, насколько ошибочным было это утверждение. Главным вопросом, обсуждавшимся на съезде, вновь стала деятельность цензуры. А. Слонимский во вступительной речи заявил, что работа этого органа превратилась в одно из характерных явлений литературной жизни Польши последнего периода. С жесткими речами выступили М. Яструн, П. Гертц, Я. Котт. Очень много о произволе цензуры говорил фельетонист светского католического издания «Тыгодник повшехны» С. Киселевский, который, кроме того, выдвинул проект резолюции, в котором требовал ясного определения полномочий Управления по контролю за прессой, публикациями и зрелищами[254].

Учитывая ход съезда, в перерыве между заседаниями министр культуры Т. Галиньский и секретарь ЦК ПОРП В. Матвин встретились с партийными писателями и выработали общую резолюцию, которую один из членов первичной парторганизации, старый коммунист С. Выгодский, предложил на рассмотрение депутатам. Однако писатели отвергли ее и приняли радикальную резолюцию Я. Котта, в которой утверждалось, что «нынешняя цензурная политика… создает серьезную угрозу для развития литературы»[255].

Столь резкое выступление творческой оппозиции обратило на себя внимание советских властей. Уже 6 января 1959 г. министр культуры СССР Н. А. Михайлов принял у себя польского коллегу Т. Галиньского и выслушал его мнение относительно происходящего. Галиньский следующим образом отчитался о действиях партийных органов: «Необходимо подчеркнуть… что за последние годы наша интеллигенция понимала свободу своего творчества как полное невмешательство в ее дела со стороны партийных и государственных органов. Однако за последнее время нам удалось в известной мере прибрать к рукам работников театра, кинематографии, а также печати. Что касается литераторов и художников, то положение с ними почти не изменилось»[256]. 9 января 1959 г. с советским послом П. А. Абрасимовым встретился бывший секретарь парторганизации столичного отделения Союза Е. Путрамент. Писатель так охарактеризовал руководство СПЛ: Слонимский, по его мнению, «глупый, безвольный человек, любыми средствами создающий себе популярность», но главную роль в Правлении играл не он, а Гертц, Жулавский («исключительно неприятный человек»), Анджеевский и Яструн. Далее собеседник поведал о встрече членов Правления с представителями польской верхушки (премьер-министром Ю. Циранкевичем и секретарем ЦК ПОРП Е. Моравским) в преддверии вроцлавского съезда. По словам Путрамента, он выступил на этой встрече с резкими обвинениями в адрес Слонимского, заявив между прочим, что «как коммунист он не может не осудить поведение Слонимского на международном конгрессе Пен-клубов в Токио, на что последний якобы заметил: „Я ведь вам ничего не говорю, что вы пишете в советских газетах“». Говоря о выборах делегатов на съезд, Путрамент рассказал, что «наибольшее количество голосов из партийных литераторов получили небезызвестные ревизионисты Ворошильский и Выка». На съезде многие из членов ПОРП вели себя хуже, чем беспартийные, находя поддержку и поощрение со стороны секретаря Вроцлавского воеводского комитета Матвина. «Среди них нашелся только один человек, который пытался поднять голос в защиту интересов партии — краковский писатель Голуй». «Да и тот, — продолжал Путрамент, — в 1948 году активно выступал в защиту Тито и Гомулки, за что находился в опале и только в последние годы вновь появился на литературной арене страны… Путрамент жаловался, что товарищи из ЦК впоследствии обвиняли его в том, что он не поехал на съезд (Путрамент был избран заместителем делегата и имел право присутствовать на съезде), заметив при этом: „А что я один мог сделать — только вызвать насмешки. Другое дело, если бы я чувствовал за собой поддержку руководства партии“. <…> Путрамент обвинял ответственных товарищей в партии в том, что они занимают примиренческую позицию по отношению к отдельным „гнилым, наносящим вред“ польским писателям, что отсутствие в партии единого мнения о польском литературном творчестве не способствует идейному укреплению рядов литераторов, ослабляет влияние партии в их среде… Когда я (т. е. посол Абрасимов. — В. В.) поинтересовался, как же всё-таки польские товарищи думают улучшать положение в среде польских литераторов, Путрамент заметил, что следует в первую очередь лишить партийных билетов таких как Выка, Ворошильский, Лисовский, Карст и др. „позорящих ПОРП, а ведь от них можно было избавиться в период чистки рядов партии, но никто из них, к сожалению, не был тронут, если не считать, что некоторые, как, например, Пшибось, сами отдали свои партбилеты“. <…> В беседе Путрамент просил обратить серьезное внимание на состав делегации польских писателей, которая, „вероятно, будет приглашена на съезд советских писателей, с тем чтобы в нее не попали такие люди, как Слонимский“»[257].

«Советские товарищи», однако, действовали с запозданием и не успевали реагировать на перипетии взаимоотношений власти и писательского сообщества в Польше. Невзирая на просьбу Путрамента, Слонимский попал в состав писательской делегации, о чем позднее сокрушался член Политбюро ЦК ПОРП И. Лёга-Совиньский, который в марте 1960 г. на одной из встреч с послом Абрасимовым заявил, что это приглашение и оказанный Слонимскому прием «крайне затруднили в дальнейшем мероприятия ЦК ПОРП по его изоляции и отстранению от руководства Союзом писателей»[258].

15 января 1959 г. на собрании первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ секретарь ЦК ПОРП Е. Моравский охарактеризовал работу вроцлавского съезда как антипартийную демонстрацию, а Слонимского, Котта и Яструна назвал «самыми отъявленными ревизионистами, скатывающимися на позиции ренегатства»[259]. 21 января 1959 г. Политбюро ЦК ПОРП наметило комплекс мер, которые должны были покончить с «фрондой» среди партийных литераторов[260]. Всех представителей «литературной оппозиции» исключили из Совета по культуре при Совмине, а Слонимский вдобавок потерял пост председателя Главного правления СПЛ, замененный на более покладистого Я. Ивашкевича. Кроме того, в состав Правления по настоянию партии ввели Е. Путрамента и Л. Кручковского. Одновременно Секретариат ЦК выпустил целый ряд циркуляров, направленных на «усиление бдительности» партийных органов в разных областях культуры[261]. Оппозиционные писатели не остались безучастны к репрессиям. Один из работников советского посольства обратил внимание в декабре 1960 г. на низкую явку членов варшавского отделения СПЛ в ходе выборов делегатов на очередной съезд Союза. «Характерно также, что из 50 избранных делегатов оказалось всего 18 членов партии…»[262]

В декабре 1961 г. Секретариат ЦК ПОРП поручил Отделу культуры ЦК изменить методы работы в СПЛ и более решительно проводить там политику партии[263]. Еще более ужесточить свой курс подстегнули власть выступления Н. С. Хрущёва и Л. Ф. Ильичёва в декабре 1962 г. и марте 1963 г. перед советскими деятелями искусства. Отдел культуры ЦК ПОРП воспринял их как руководство к действию[264]. Наиболее полное выражение эта линия получила на XIII пленуме ЦК ПОРП (июль 1963 г.), где В. Гомулка констатировал, что на идеологическом фронте до сих пор наблюдались слабости и недоработки, и поручил усилить данное направление деятельности. В частности, он потребовал прекратить «лечение сном» неблагонадежных партийных литераторов и жестко поставить вопрос об их политическом облике[265].

XIII пленум многие восприняли как сворачивание «оттепели». Первичная парторганизация СПЛ провела закрытое заседание, посвященное пленуму. Целью заседания было прекращение «лечения сном» и переход в наступление на ревизионистов. Однако часть партийных писателей, до той поры сохранявших полную лояльность партии (А. Браун, Г. Лясота, А. Слуцкий, Р. Карст, Р. Матушевский), неожиданно выступила против натягивания вожжей в области культуры, а также подняла вопрос об антисемитизме в Польше[266].

Весной 1963 г. были закрыты популярные еженедельники «Нова культура» и «Пшеглёнд культуральный», что стало еще одним ударом по свободомыслию в партийных рядах. Волевым решением журналы были объединены в один журнал «Культура» (явно в противовес одноименному изданию польских эмигрантов, считавшемуся оплотом антикоммунистической пропаганды), что стало большой неожиданностью. Несмотря на периодические перестановки в составах редколлегий и критические замечания в адрес публикуемых материалов, в целом позиции еженедельников выглядели прочными. Особенно это касалось «Новы культуры», где до декабря 1961 г. пост главного редактора занимал секретарь ЦК С. Жулкевский. За множеством забот в других учреждениях у него не было времени заниматься журналом. Поэтому фактически его обязанности исполняла энергичная журналистка А. Лисецкая. В 1961 г. коллектив еженедельника решил присудить премию за лучшую книгу года писателю Я. Бохэньскому и его роману «Божественный Юлий» (о временах Юлия Цезаря). Эта книга, содержавшая анализ механизмов действия абсолютной власти, была воспринята соответствующими органами ПОРП как намек на современность. Журналу не только запретили награждать писателя, но и в очередной раз перетасовали состав редакции, убрав из нее Жулкевского и Лисецкую[267]. В мае 1963 г. Отдел культуры разработал докладную записку, в которой настаивал на необходимости объединить «Пшеглёнд культуральный» и «Нову культуру» в один журнал, обосновывая это тем, что еженедельники не противостояли зарубежному влиянию в искусстве, не развивали марксистскую критику, не разъясняли культурную политику ПОРП и вообще ориентировались только на варшавские культурные сообщества[268]. Решение готовилось в спешке, о чем свидетельствует факт, что еще в середине мая не был известен не только состав редакции нового издания, но даже его название[269]. Лишь 23 мая был назначен главный редактор, а журналу присвоили рабочее название «Культура»[270]. Учитывая поднявшееся недовольство, Гомулка пообещал лично встретиться с главными редакторами обоих ликвидированных изданий и обговорить условия дальнейшего трудоустройства их коллективов[271]. Пока же новый еженедельник подвергся общему бойкоту со стороны интеллигенции, причем не только «фрондирующей», но и вполне лояльной режиму.

В начале 1960-х гг. казалось, что власть сумела раздавить основные очаги «ревизионизма» в науке и культуре. Проводники партийной линии в Союзе польских литераторов бодро рапортовали начальству о замирании оппозиционной деятельности[272]. Окончательным ударом по недовольным в рядах партийных писателей должно было стать дробление первичной парторганизации в СПЛ и перевод некоторых его членов в партячейки больших предприятий. Этот план, позаимствованный у советских коллег, был предметом беседы Э. Охаба с представителем исполкома первичной парторганизации СПЛ в декабре 1961 г. и встретил полное одобрение[273].

Однако на деле ситуация была далека от благополучной. Партии предстояло еще многое сделать, чтобы подавить ростки крамолы. Вот какие наблюдения оставил член советской делегации писателей С. Воронин, посетивший Польшу в конце февраля — начале марта 1963 г.: «Наряду с тем, что в Польше проявляется большой интерес к нашей литературе, всё же следует отметить, что наша литература на польском языке представляется несколько односторонне. В основном она идет по именам тех молодых, о которых за последнее время у нас было больше шума, нежели правильной критики… Я понимаю, польские издательства собирают только лучшее, наиболее интересное, но чтобы они отбирали именно лучшее, нужна точная рекомендация с нашей стороны»[274]. Его товарищ по делегации И. Прут был более прямолинеен. «Искренних доброжелателей, друзей нашей литературы в Польше маловато», — указывал он, и объяснял это следующими причинами: «а) огромное количество литературы американской, французской, английской, итальянской и западногерманской, поступающей в Польшу по адресу Союза писателей и отдельных литераторов; б) явно недостаточное количество книг, посылаемых в те же адреса из Советского Союза. О литературе наших братских союзных республик в Польше почти ничего не знают; в) сцены и экраны Польши наводнены западной продукцией. Наши пьесы и фильмы идут весьма редко; г) периодическая пресса, демонстрационные залы, творческие союзы популяризируют абстрактную живопись и поэзию… Из советских поэтов наиболее популярен здесь Вознесенский — в своих заумных стихах; д) в государственном польском театре гениальное творение Пушкина „Борис Годунов“ выглядит попросту карикатурой. На сцене умирает не царь всея Руси, а скорее купец Егор Булычёв, да и то в далеко не лучшем исполнении; е) руководство Союза польских писателей явно идет на поводу у так называемого „свободомыслящего литератора“. Стены Союза разукрашены абстракционистской бессмыслицей…»[275]

Добавим к этим замечаниям стороннего (хотя и предвзятого) наблюдателя то, что в Варшаве действовало несколько дискуссионных клубов интеллигенции, где слышались весьма неприятные для партии вещи. В отличие от СПЛ, тон в этих клубах задавали люди немарксистской ориентации или деятели, уже давно разошедшиеся с партией в понимании марксизма.

Самым известным среди этих заведений был Клуб Кривого колеса (названный по имени улочки в центре Варшавы). Основанный еще в 1955 г. группой марксистов, он быстро превратился в свободный форум, где тон задавали люди некоммунистической окраски. Наиболее активными среди них были популярнейший исторический публицист П. Ясеница и литературовед Я. Ю. Липский. Время от времени власти наносили точечные удары по Клубу, предотвращая какие-либо нежелательные оппозиционные акции. Наконец, в начале 1962 г. клуб был закрыт.

Тем временем, невзирая на бюрократическое давление и разного рода репрессии, волнение среди литераторов не прекращалось. В конце ноября 1962 г. на заседании первичной парторганизации СПЛ с резкой критикой работы исполкома и правления СПЛ выступила А. Лисецкая. По ее мнению, некие самозванцы (речь шла о Путраменте) взяли на себя роль связных и неправильно информировали руководство партии о ситуации в литературном сообществе. Именно по этой причине сложилась ситуация, когда из-за действий цензуры советская литература якобы пользовалась значительно большей свободой у себя в стране, чем польская в ПНР. Лисецкая потребовала перевыборов исполкома и 90 % правления СПЛ. Ее поддержали В. Ворошильский, К. Брандыс, Л. Пшемский, А. Браун и некоторые другие члены первичной парторганизации[276]. В преддверии очередного съезда СПЛ, который был намечен на декабрь 1962 г., такая критика звучала особенно грозно. Впрочем, обнадеживающим фактом для власти явилось то, что ряд закоренелых «ревизионистов» (Важик, Яструн и др.) решил не баллотироваться в делегаты съезда[277]. И действительно, несмотря на ряд выпадов против цензуры, содержавшихся в некоторых выступлениях, в целом критика в адрес этого ведомства звучала на съезде уже намного умеренней, чем четырьмя годами ранее, и носила характер скорее нареканий, чем требований. Главным же вопросом, обсуждавшимся на съезде, стал острый недостаток бумаги для художественной литературы[278].

XIII пленум ЦК ПОРП, где первый секретарь громил ревизионистов, казалось бы, должен был окончательно задушить любое недовольство в творческой среде, однако произошло иное. 17–18 января 1964 г. в Варшаве было созвано расширенное заседание Главного правления СПЛ. По данным Службы безопасности, о его созыве ходатайствовала «группа „Европы“», хотя официальная инициатива исходила от Я. Ивашкевича. Судя по всему, оппозиция воспринимала это собрание как решительную схватку и тщательно готовилась к нему: в конце декабря и в первой половине января участники писательской «фронды» провели две неформальные встречи, где обговорили тактику действий[279]. На расширенном пленуме главного правления СПЛ они подвергли разносу его членов и обрушились с гневными речами на цензуру. На заседании присутствовало до 200 человек, съехавшихся со всей Польши. Многие выступавшие остро критиковали работу правления, действия цензуры и всю культурную политику партии. В этой связи не раз вспоминалось упразднение «Новы культуры» и «Пшеглёнда культурального» и создание на их базе «Культуры» — этого «худшего из всех возможных журналов», по выражению Слонимского, поскольку он «действует под охраной цензуры… и с ним нельзя полемизировать»[280]. Несмотря на то, что такие взгляды получили отпор со стороны лояльных партии писателей, в целом, как подытожили авторы информационной записки для СБ, «нынешний пленум… не сильно отличался от съезда писателей во Вроцлаве»[281]. По окончании собрания оппозиция продолжала проводить неофициальные встречи, где среди прочего обсуждалась возможность создания «блока самообороны» для защиты польской культуры[282]. 5 февраля 1964 г. прошло общее собрание варшавского отделения СПЛ, где снова поднимался вопрос о недостатке бумаги и бесцеремонном вмешательстве цензуры в творческий процесс. 24 февраля в Варшаве без согласия большинства правления прошла встреча «писательского актива» для выработки общей позиции по вопросу создания взамен распущенных еженедельников нового журнала и обращения с этим требованием к власти (причем с такой инициативой выходили также писатели, стоявшие далеко от оппозиции)[283].

Наконец, 14 марта 1964 г. грянул гром. Тридцать четыре заслуженных представителя польской науки и культуры направили письмо на имя премьер-министра Ю. Циранкевича, в котором заявляли: «Ограничение количества бумаги на издание книг и журналов, а также ужесточение цензуры создают угрожающую ситуацию для развития национальной культуры. Мы, нижеподписавшиеся, признавая наличие общественного мнения, права на критику, свободную дискуссию и правдивую информацию необходимым элементом прогресса, двигаемые гражданской заботой, требуем изменения культурной политики в духе прав, гарантированных конституцией польского государства и сообразных с благом нации»[284]. Текст «Письма 34-х», по данным Службы безопасности, был составлен Слонимским и Липским. Они же собирали подписи под ним[285]. 17 марта органы госбезопасности установили наблюдение за Слонимским, Липским, Анджеевским, Ясеницей и бывшим эмигрантским писателем М. Ваньковичем[286]. После того, как Липский был задержан на 48 часов, а в его квартире был произведен обыск, Ясеница немедленно снесся с правлением СПЛ, требуя вмешаться в ситуацию[287].

Две недели власть делала вид, что не знает ни о каком письме. Между тем сведения о нем просочились за рубеж, и вскоре его содержание огласило радио «Свободная Европа». В литературном сообществе начали шириться комментарии относительно такого шага писателей и ученых. Поняв, что шила в мешке не утаишь, власть перешла к действиям. На всех подписантов обрушились репрессии, им запретили печататься, выступать в СМИ и выезжать за границу. В начале апреля М. Ванькович разослал своим знакомым послания с описанием репрессий, которые постигли подписантов «Письма 34-х», а затем отправил такое же письмо в американское посольство[288]. Кроме того, он выслал протест в редакцию варшавской «Культуры», указывая, что акция 34-х является борьбой за свободу творчества, а не борьбой с Народной Польшей[289].

Служба безопасности начала следствие по делу об утечке информации за рубеж. Очень быстро были выявлены и задержаны лица, причастные к распространению «Письма». Работники госбезопасности подготовили в начале июня доклад о «вдохновляющей роли парижской „Культуры“ и радио „Свободная Европа“ в деле Письма 34-х». Кроме того, в конце мая был составлен рапорт о связях литературных оппозиционеров с некоторыми бывшими партфункционерами, чем-либо не угодившими Гомулке[290]. Таким образом, подводилось основание под возможную политическую расправу с оппозицией. В прессе была развернута массированная кампания, обвинявшая подписантов в том, что своими действиями они пособничают враждебным центрам за рубежом. На них стало оказываться давление с целью заставить написать опровержение против «заграничных инсинуаций» о репрессиях, будто бы постигших подписантов. Многие поддались этому натиску. 22 апреля в газете «Таймс» появилось заявление десяти польских ученых и литераторов, поставивших свои подписи под «Письмом» (А. Гейштора, К. Гурского, Л. Инфельда, К. Куманецкого, Ю. Кшижановского, Э. Липиньского, Я. Щепаньского, В. Серпиньского, В. Татаркевича, К. Выки), о том, что они отмежевываются от «антипольской кампании», раздутой в западных СМИ, и решительно протестуют против измышлений о санкциях, обрушившихся на подписантов[291]. Вдобавок 70-летний литературовед К. Гурский, явно смущенный резонансом, которое получило «Письмо», 1 апреля обратился в Службу безопасности Польши с подробным рассказом о том, как готовилась эта акция[292]. 26 апреля он отправил заявление в газету «Жиче Варшавы», в котором каялся за свое участие в «Письме 34-х»[293]. Не избежал сомнений и физик Л. Инфельд — живая легенда польской науки, сотрудничавший некогда с Эйнштейном. Он подписал и «Письмо 34-х», и «Письмо 10-ти», а затем выступил с собственным обращением к редактору еженедельника «Политика» М. Раковскому, в котором протестовал уже против ложной интерпретации «Письма 34-х» на страницах этого издания[294]. Остальные подписанты из числа 34-х оказались более стойкими и отказались поставить свои подписи под «Письмом 10-ти»[295]. Более того, польский Пен-клуб, председателем которого был один из подписантов Я. Парандовский, в начале мая большинством голосов отклонил проект резолюции, направленной против исполкома Международного Пен-клуба, выступавшего в защиту подписантов[296].

В западных средствах массовой информации начались акции в защиту репрессируемых. С протестом против ущемления свободы слова в Польше выступили многие деятели культуры: Г. Видал, Р. П. Уоррен, С. Беллоу, Э. Казан, Н. Майлер, А. Миллер и другие. Обсуждалась ситуация с письмом и в СССР. Представители Союза писателей СССР А. Т. Твардовский, Н. П. Бажан и А. А. Сурков затронули этот вопрос в беседе с генеральным секретарем Европейского сообщества писателей Д. Вигорелли во время визита последнего в Москву 27 мая — 2 июня 1964 г. Авторы отчета о беседе так передавали слова Вигорелли: «В статьях, публикуемых правой печатью, стремятся доказать, что деятельность Европейского сообщества писателей носит „односторонний“ характер, что эта организация „слишком“ близка к Советскому Союзу. Особенно обострились такого рода нападки в связи с письмом, адресованным польскому правительству, со стороны 34 писателей и деятелей культуры. Это письмо, которое, как Вигорелли известно самым достоверным образом, было в провокационных целях организовано из Лондона руководителями Пен-клуба, вызвало большой шум в печати ряда европейских стран, в том числе и в итальянской печати, в которой появился ряд статей, спекулятивно подчеркивающих нежелание Европейского сообщества писателей оказать поддержку якобы подвергающимся преследованиям польским литераторам… В этих условиях Вигорелли вынужден был направить руководителю польской группы Европейского сообщества писателей Ярославу Ивашкевичу телеграмму, в которой просил его предоставить Сообществу информацию по данному вопросу… Из бесед с Я. Ивашкевичем Вигорелли стало известно, что „Письмо 34-х“ было в провокационных целях инспирировано лондонским исполкомом Пен-клуба и лично Дэвидом Карвером — секретарем этого исполкома, что непосредственно в Польше организатором этого дела явился Слонимский, который публично обвинял Ивашкевича „во враждебных польской литературе просоветских тенденциях“ и выдвинул в качестве одного из обвинений против Ярослава Ивашкевича то обстоятельство, что Ивашкевич активно участвует в деятельности Европейского сообщества писателей, которое, по утверждению Слонимского, в отличие от Пен-клуба, не приходит на помощь польским литераторам…» После этого, как заявил Вигорелли, Ивашкевич в знак протеста вышел из исполкома Пен-клуба[297]. Вигорелли знал, о чем говорил, так как в момент подачи «Письма 34-х» председатель СПЛ находился как раз в Италии. Оттуда он направил послание Ю. Циранкевичу. В нем Ивашкевич назвал письмо «идиотским шагом серьезных вроде бы людей», но выразил протест против их преследования. Само письмо он счел опосредованным вотумом недоверия самому себе, в связи с чем просил отправить его в отставку по собственному желанию[298]. Отставка эта принята не была. 8 апреля некоторые из подписантов были приглашены на встречу с Ю. Циранкевичем[299].

Тем временем власть развернула новую акцию, теперь уже среди литераторов, призывая их подписать протест против «вмешательства радио „Свободная Европа“ во внутренние дела Польши». С этой инициативой выступил член Политбюро З. Клишко, обращаясь к делегатам съезда писателей западных земель в Познани. Он назвал «Письмо 34-х» делом «нескольких поджигателей», озабоченных не благом польской культуры, а совсем иными целями, и находящимися под влиянием западной пропаганды[300].

Однако подписи пришлось собирать с большим трудом. Многих пришлось уговаривать, грозя разными карами. Таким образом удалось собрать 600 подписей из 1000[301]. Но даже те, кто подписал протест, зачастую выражали свое недовольство сложившейся ситуацией[302]. Тем временем готовилась встреча первого секретаря ЦК ПОРП с Президиумом Правления СПЛ. Из этого литераторы сделали вывод: «Четыре года делегация писателей добивалась встречи с Владиславом Гомулкой; но произошло это лишь после протеста 34-х. Стало быть, протест принес результаты»[303]. Другим выводом было то, что конфликт начинает переходить «из фазы истерической в фазу историческую»[304].

12 июня 1964 г. наступил следующий раунд борьбы. В этот день прошло общее собрание варшавского отделения СПЛ для избрания делегатов на съезд писателей, который должен был состояться в сентябре в Люблине. По итогам голосования в число делегатов попали шесть подписантов «Письма 34-х» и двадцать один литератор, отказавшийся принять участие в протесте против деятельности радио «Свободная Европа». Одновременно проиграло выборы большинство писателей и публицистов, следовавших в русле политики партии. С голосами в поддержку «Письма 34-х» выступили Н. Модзелевская (вдова министра иностранных дел Народной Польши З. Модзелевского) и выдающаяся писательница М. Домбровская. Из этих выступлений особенно яркой получилась речь Домбровской, в которой она дала отповедь словам З. Клишко, произнесенным на писательском съезде в Познани, перечислила все репрессии, постигшие подписантов, и потребовала прекратить их. Кроме того, писательница заявила, что «Письмо 34-х» было не более чем сигналом о проблеме, а не протестом, и обвинила Я. Ивашкевича в том, что он не сумел стать посредником в улаживании конфликта[305]. По информации Службы безопасности, речь Домбровской была тщательно подготовлена, материалы для нее собирали М. Ванькович, С. Киселевский, А. Слонимский и П. Ясеница[306]. Эффект был оглушительный. Речь Домбровской, как отметила Служба безопасности, «была встречена бурными аплодисментами и вставанием с мест большинства собравшихся»[307]. После этого разгорелась горячая дискуссия, в ходе которой со стороны представителей Правления СПЛ и членов ПОРП слышалось немало критики в адрес Домбровской и «Письма 34-х», в то время как люди, не связанные с партией, активно защищали коллегу. «Ревизионисты» и литераторы левого толка (Котт, Анджеевский, Яструн, Слонимский, Важик) предпочли устраниться от спора и все как один отказались баллотироваться в делегаты съезда, когда Н. Модзелевская выступила с подобным предложением (равным образом отказалась делать это и М. Домбровская)[308].

Резонанс от выступления Домбровской получился огромный. Впервые писательница такого уровня «дала окорот» начинаниям партийной верхушки. Для З. Клишко, высоко ценившего творчество Домбровской, этот удар был особенно болезненным. Представители власти были немало раздосадованы этим. Но чтобы не усугублять дела, репрессии против подписантов были свернуты. Более того, как выразился затем В. Ворошильский, для писателей наступило время золотой вольности[309].

Люблинский съезд СПЛ прошел 18–21 сентября 1964 г. В силу того, что съезд этот был юбилейным (отмечалось 20-летие Народной Польши), на нем, кроме министра культуры Т. Галиньского и руководителя Отдела культуры ЦК В. Красько, присутствовали В. Гомулка и З. Клишко. Партийный лидер в своем выступлении подробно остановился на успехах Народной Польши, в том числе в области распространения культуры, не преминув уколоть литературную оппозицию: «Только слепцы и люди, не высовывающие носа из варшавских кафе, могут этого не видеть». Далее первый секретарь ЦК ПОРП заявил, что кроме философии отчаяния есть еще философия надежды, представленная марксизмом-ленинизмом. «И мы стремимся к тому, чтобы философия марксизма стала философией всех наших творческих работников»[310]. Речь Гомулки была восторженно встречена «лояльными» литераторами, оппозиция же предпочла отмолчаться, хотя в кулуарах выражала свое недовольство[311]. Единственным, кто отважился бросить вызов партийному лидеру, был С. Киселевский. Он потребовал большей свободы для людей, выступающих с иными взглядами, чем партия (имея в виду католиков), и противопоставил Польше современную Венгрию, где, по его мнению, ситуация со сторонниками немарксистского мировоззрения была значительно лучше[312]. Прения разгорелись под занавес съезда, когда началось обсуждение проекта изменений в устав СПЛ. Одной из предлагаемых поправок являлось то, что членом СПЛ может быть только гражданин Польши. Если бы поправка прошла, из состава Союза польских литераторов были бы исключены лица, эмигрировавшие из страны (например, М. Хласко). Однако в ходе бурной дискуссии данное изменение было отклонено.

Это обеспокоило работников «идеологического фронта». Они разработали комплекс предложений, которые должны были предотвратить появление «единого фронта оппозиции»[313]. 5 октября 1964 г. прошло открытое собрание первичной парторганизации СПЛ в Варшаве. На нем большую полемическую речь произнес З. Клишко. Поскольку его выступление задумывалось как опровержение тезисов М. Домбровской, на собрание были приглашены все члены варшавского отделения СПЛ. Сначала была зачитана стенограмма выступления М. Домбровской на собрании варшавского отделения СПЛ 12 июня (сама писательница была больна и отсутствовала), затем слово предоставили З. Клишко. Его речь была наполнена многочисленными риторическими выпадами против А. Слонимского и М. Ваньковича, которых власть сочла главными виновниками создавшейся ситуации в связи с «Письмом 34-х». Опираясь на материалы следствия, представитель партийной верхушки представил весь ход событий как хорошо спланированную акцию по дискредитации Народной Польши[314].

После того, как он сошел с трибуны, председательствующий Е. Путрамент предложил всем желающим высказать свое мнение по поводу услышанного. С ответными речами выступили некоторые беспартийные подписанты «Письма 34-х» (А. Слонимский, П. Ясеница, А. Сандауэр), а также ряд других литераторов. В примирительном духе было выдержано выступление Я. Ивашкевича, который признал частичную ответственность власти за произошедшее, и заявил: «Ни на минуту не допускал я мысли, что Письмо 34-х было написано на потребу заграницы». В конце собрания вновь поднялся Клишко и в довольно взволнованном тоне (вероятно, экспромтом) принялся объяснять присутствующим мотивы тех или иных поступков власти в деле «Письма 34-х»[315].

Вопреки ожиданиям власти, это собрание оказалось скорее победой оппозиции. Литературные фрондеры поздравляли Слонимского с блестящей речью, лояльные же текущей политике партии писатели и публицисты выражали свое недовольство тем, что собрание вновь вернулось к разрешенному, казалось бы, вопросу[316].

Однако у властей были и иные методы убеждения. В октябре 1964 г. были схвачены сразу три заслуженных писателя, чья деятельность обратила на себя внимание спецслужб: М. Ванькович, Я. Н. Миллер и Я. Гжендзиньский. Госбезопасность перехватила публицистические тексты, которые они переправляли на Запад, и обвинила всех трех в сотрудничестве с иностранными разведками. Учитывая, однако, солидный возраст подозреваемых и их вес в литературной жизни Польши, наказание им вынесли условное.

В первой половине 1965 г. волнение в СПЛ вроде бы затихло, хотя некоторые литераторы (Л. Колаковский, А. Слонимский, М. Брандыс, Я. Ю. Липский) приняли участие в защите молодых оппозиционеров Я. Куроня и К. Модзелевского, обвиненных в антигосударственной деятельности.

Тем временем Правление варшавского отделения СПЛ разработало обращение к властям, в котором просило обратить внимание на ряд материальных и технических вопросов, связанных с работой писателей, а кроме того, вплотную заняться вопросом цензуры. Работники советского посольства докладывали в начале октября 1965 г.: «В течение последних двух лет в отделениях Союза польских писателей и, прежде всего, в варшавской организации определенная категория литераторов правого толка периодически выдвигает разного рода обвинения в адрес партии и правительства, утверждая, в частности, что в стране „отсутствует свобода творчества“, а власти проводят политику политической, идеологической и экономической „дискриминации“ писателей. Непосредственно под влиянием некоторых ревизионистски настроенных писателей пленум варшавского отделения СПП в начале мая с. г. принял решение разработать специальный документ с целью сформулировать пожелания и претензии писателей в отношении партийного и государственного руководства страны»[317]. Согласно мнению советских дипломатов, документ стал «своего рода политической и идеологической платформой». Польские власти предприняли некоторые шаги, чтобы не допустить распространения документа, но не решились на жесткие меры, поскольку это «только осложнило бы обстановку в СПЛ и дало бы западной пропаганде повод для проведения широкой антипольской кампании»[318].

В преддверии очередного съезда СПЛ второй секретарь советского посольства А. Н. Гаганов 21 ноября 1965 г. встретился с секретарем парторганизации варшавского отделения Союза Ю. Ленартом. Тот заявил, что не ожидает каких-либо эксцессов на съезде, так как оппозиция оказалась в изоляции[319]. Другой сотрудник посольства СССР Г. С. Головенков в конце ноября — начале декабря 1965 г. трижды посетил в больнице заведующего Отделом культуры ЦК ПОРП В. Красько, который пребывал там по причине проблем с сердцем. Красько подробно проинформировал его о писательском съезде. Для начала он поведал о партийных собраниях в преддверии съезда и мероприятиях по отсеиванию неблагонадежных литераторов. «При этом, — заметил партократ, — важно было оказать влияние на группу ревизионистски настроенных писателей и прежде всего на К. Брандыса, В. Ворошильского, Л. Колаковского, Я. Бохэньского, А. Лисецкую и др. В Центральном Комитете снова обсуждается вопрос об исключении их из партии. Некоторые склонялись к этой мере. Но были и противники, а среди них Е. Путрамент, который считает, что это может развязать им руки». Упомянул Красько и об обращении правления к властям: «Не подлежит сомнению, что инспирировали эту акцию люди типа А. Слонимского и Гертца, а председатель варшавского отделения И. Неверли, человек колеблющийся, был использован ими для прикрытия. В результате принятых мер (с Неверли разговаривали в партийном комитете Главного правления СПЛ, в варшавском городском комитете ПОРП и в ЦК партии) текст „Мемориала“ был переработан». По оценке заведующего Отделом культуры, «собрание варшавского отделения, которое состоялось в начале ноября, явилось первым поражением многих антисоциалистически настроенных литераторов…», так как в делегаты съезда не прошли такие оппозиционеры, как Анджеевский, Ясеница, Киселевский, Гертц, Рут-Бучковский, Модзелевская. «Вместе с тем на варшавском собрании была избрана в делегаты почти вся „партийная фронда“ — К. Брандыс, Колаковский, Ворошильский, Бохэньский и др. В то же время при голосовании забаллотировали кандидата в члены ЦК Леннарта, Матушевского и некоторых других». 30 ноября с партийными делегатами встретился секретарь ЦК А. Старевич. «Главной целью этого мероприятия было сковать действия „фронды“, не допустить, чтобы ее представители выступали на съезде с антипартийных позиций и блокировались бы с правыми элементами. Такая постановка вопроса, естественно, им не понравилась. Некоторые из них пытались возражать, однако совещание в целом прошло нормально, если не считать заявления И. Неверли о том, что он отказывается ехать на съезд в знак протеста против применения со стороны ЦК „административного“ нажима. Он действительно на съезде не присутствовал». По утверждению Красько, «съезд прошел остро, но в то же время показал, что большинство писателей стоит, в общем, на правильных позициях… Наиболее одиозным было выступление А. Слонимского, который практически обвинял партию и правительство в том, что они „отошли от Октября“, пытался дискредитировать политику ПОРП в области культуры…» Таким образом, резюмировал секретарь ЦК, «на съезде в Кракове… партийная „фронда“ не только не добилась успехов, но и потерпела поражение»[320]. Того же мнения был и Путрамент, который встретился с Головенковым 28 декабря в неофициальной обстановке. Путрамент оценил число партийных оппозиционеров в 13–15 человек и заявил, что их лидером является К. Брандыс, вслед за которым идут Л. Колаковский и А. Браун. Всех их, сказал Путрамент, пора исключить из партии[321](очевидно, писателя вдохновила неудача оппозиции на съезде, и он присоединился к сторонникам решительных действий).

Подытоживая все эти данные, Гаганов писал в конце декабря: «Деятельность различных, внешне не всегда четко оформленных группировок и течений, выступающих с либерально-буржуазных и антипартийных позиций, составляет главную причину существующей в течение последних лет напряженности внутри Союза польских писателей»[322]. Либерально-буржуазные авторы (к которым дипломат, не мудрствуя лукаво, отнес таких разных людей, как Слонимский, Гертц, Выка, Важик, Котт и Киселевский), по мнению Гаганова, не верили в социализм и надеялись на его перерождение в социал-демократию. Именно они, как утверждал дипломат, были инициаторами «Письма 34-х». К этой же группе он отнес и «сотрудничающих с западными разведками» Гжендзиньского и Миллера. Другое крыло оппозиции, по мнению автора отчета, составляли ревизионисты: К. Брандыс, Ворошильский, Полляк, Бохэньский, Карст, Браун, Слуцкий и Колаковский. Эти особенно отличились тем, что отказались участвовать в коллективном письме против вмешательства радио «Свободная Европа» во внутренние дела Польши. Многие из них, как утверждал Гага-нов, стали ревизионистами в 1956 г., желая избежать ответственности за предыдущий (т. е. сталинский) период. «XV съезд СПЛ объективно отразил положительные сдвиги, которые постепенно происходят в Союзе писателей в результате кропотливой идейно-воспитательной и организационной работы партийных инстанций»[323].

Однако временами в отчетах советских гостей содержались и другие оценки. Так, например, писатели Д. Гранин и В. Фролов, побывавшие в Польше 20 мая — 8 июня 1965 г., высказали критические замечания относительно того подхода к писателям, который господствовал в посольстве СССР. Они сообщали: «Показалось, что наше посольство в Варшаве в своих контактах с польскими писателями пользуется односторонней информацией. Эта информация, очевидно, идет от Ежи Путрамента, хорошего писателя и нашего настоящего друга. Однако Путрамент иной раз пользуется сам случайными источниками, он вспыльчив, эмоционален по характеру, субъективен в оценках… Головенков считает Северина Поляка злостным ревизионистом и обвиняет консультанта Иностранной комиссии СП СССР тов. Борисова в том, что тот принимал его в Москве, где он был главой делегации польских писателей. Такой старый друг нашей литературы, переводчик Маяковского, человек, знавший Маяковского по приездам поэта в Варшаву, как Стерн, также заносится Головенковым в ревизионисты. Дравич, поэт и переводчик, написавший книгу к 50-летию советской власти о советской литературе, по характеристике Головенкова оказался „опасным“, а его жена Вера, русская женщина, проработавшая много лет в секции поэзии в Московском отделении союза писателей — „антисоветским человеком“». Гранин и Фролов констатировали: «Литературная обстановка в Польше сложна. Буржуазная реакция с Запада пытается любыми средствами оказать влияние на польских писателей. В связи с этим нельзя не отметить такой факт: некоторые крупные польские писатели постоянно издаются на Западе (Анджеевский, Брандыс, Мрожек, Братны), получают от издателей большие деньги, часто бывают в буржуазных странах, живут там длительное время. Сами польские писатели неоднократно говорили нам, что в СССР попасть труднее, что Союз польских писателей может удовлетворить запросы писателей в ограниченных масштабах. Нельзя также забывать, что идут споры и среди писателей-коммунистов. В этой обстановке руководство ПОРП держит курс на консолидацию, на разрешение сложных вопросов „мирным“ путем». В ходе визита советским гостям довелось побывать на съезде писателей северных и западных земель, где присутствовал З. Клишко. В беседе с ними член Политбюро «подчеркивал, что есть границы взаимоотношений государства и писателей и что партия не будет безразлично относиться к тем литераторам, которые переступили эти границы… Он был откровенен в разговоре о Сталине, вспоминал случаи, когда Сталин проявлял тактичность и понимание польских интересов. Можно сделать вывод, что польское руководство, обеспокоенное высказываниями некоторых „левых“, не спешит с организационными мерами по отношению к таким писателям, считающимся „оппозиционными коммунистами“, как Брандыс, и также подписавшим пресловутое Письмо 34-х, и ищет путей „мирного“ разрешения всех острых проблем…»[324]

Следующий, 1966 год прошел в СПЛ под знаком Л. Колаковского. 21 октября философ принял участие в собрании студентов Варшавского университета, посвященном десятилетней годовщине событий «Польского Октября». На этом собрании Колаковский выступил с докладом, в котором заявил, что достижения того периода попраны и Польша скатывается обратно к сталинизму. Его речь была записана на пленку секретными сотрудниками Службы безопасности и послужила причиной исключения Колаковского из партии в ноябре 1966 г. Это стало сенсацией. Когда 15 ноября З. Клишко на партконференции Варшавского университета сообщил о лишении Колаковского членства в ПОРП, в поддержку ученого выступило несколько профессоров[325]. 19 ноября письмо с протестом против исключения Колаковского направил ряд членов первичной парторганизации СПЛ: П. Бейлин, Я. Бохэньский, М. Брандыс, В. Домбровский, Ф. Беньковская, Т. Древновский, М. Гжещак, Т. Конвицкий, И. Неверли, С. Полляк, Л. Пшемский, А. Слуцкий, Ю. Стрыйковский, В. Вирпша, В. Ворошильский. Чуть позже к этому списку присоединились Р. Матушевский и М. Мирский[326]. ЦК образовало комиссию для рассмотрения вопроса с письмом протеста. В ночь с 25 на 26 ноября 1966 г. комиссия провела беседы с подписантами. Все сходились во мнении, что речь путанная и вообще малопонятная. Тем не менее ни один из авторов письма не отозвал своей подписи. В своих объяснениях каждый старался отвести от Колаковского обвинение в антипартийной позиции, делая упор на то, что несогласие с текущей политикой еще не означает перехода во вражеский (то есть социал-демократический) лагерь[327]. В начале декабря Политбюро получило еще одно письмо аналогичного содержания, подписанное на этот раз Е. Помяновским, Ю. Стройновским, А. Пивоварчиком, Р. Карстом и В. Завадским. 6 декабря с ними также провели беседы представители партийной верхушки[328]. В январе почти все подписанты были исключены из партии или сами положили партбилеты. В Кракове от партбилета отказалась будущая нобелевская лауреатка В. Шимборская.

9 декабря прошло закрытое заседание первичной парторганизации СПЛ. Оно было посвящено рассмотрению создавшейся ситуации и оказалось едва ли не самым горячим с 1956 г. В нем принимали участие секретари ЦК А. Старевич и В. Красько. «Не дошло ни до голосования, ни до резолюции. Все были страшно распалены», — подытожили авторы информационной записки[329].

20 января 1967 г. прошло очередное собрание первичной парторганизации СПЛ. На нем вновь дошло до острой перепалки[330]. Проводники влияния партийного руководства в творческих учреждениях постепенно приходили в себя после скандала с Колаковским и возвращали себе пошатнувшиеся позиции. Литературная оппозиция на время замерла. Прошедшее в мае 1967 г. общее собрание варшавского отделения СПЛ не только обошлось без «нежелательных» выступлений, но и вообще было отмечено полной апатией присутствовавших. «Ни одна дополнительная кандидатура [на съезд СПЛ] не была выдвинута, — сообщали работники МВД, следившие за ходом собрания. — Это произошло первый раз в истории Союза. Подобное может свидетельствовать о прямо-таки целенаправленном отказе от участия в работе СПЛ»[331].

Разразившаяся тем же летом антисионистская кампания существенно проредила писательские ряды, пройдясь как по оппозиции, так и по вполне лояльным деятелям. Часть литераторов еврейского происхождения вынуждена была эмигрировать или попросить политического убежища за рубежом (например, С. Выгодский, Е. Помяновский, Я. Котт). Но это была лишь прелюдия к еще большей чистке, последовавшей вслед за студенческими выступлениями марта 1968 г. Выступления были вызваны скандальным снятием со сцены Национального театра постановки К. Деймека «Дзяды» по поэме А. Мицкевича. В начале февраля 1968 г. некоторые члены СПЛ начали собирать подписи под протестом против снятия со сцены «Дзядов» и требованием созыва чрезвычайного собрания варшавского отделения Союза литераторов. Председатель польского Пен-клуба Я. Парандовский назначил на 7 февраля чрезвычайное заседание правления возглавляемой им организации. Власти были сильно обеспокоены такой активностью интеллигенции. Они разработали ряд мер для удержания ситуации под контролем[332]. На заседаниях первичной парторганизации СПЛ 6 и 16 февраля, проходивших с участием представителей партийных инстанций, была выработана общая линия поведения членов ПОРП на предстоящем собрании варшавского отделения СПЛ и составлен проект резолюции, которую партийные литераторы должны были представить на рассмотрение коллегам.

На заседании правления польского Пен-клуба 7 февраля Слонимский предложил принять резолюцию с категорическим осуждением действий цензуры, однако она была отвергнута. Решено было только обратиться за разъяснениями к руководству Министерства культуры и искусства. Встреча прошла 9 февраля и запомнилась острыми высказываниями Слонимского и Ясеницы. Министру была вручена резолюция с протестом против ужесточения цензуры в СМИ и разных областях культуры[333].

29 февраля 1968 г. состоялось внеочередное собрание варшавского отделения СПЛ. Оно превратилось в настоящую битву сторонников и противников партийного курса. Оппозиция впервые за несколько лет действовала сообща. С гневными речами выступили Е. Анджеевский, А. Слонимский, П. Ясеница, Л. Колаковский, С. Киселевский, М. Гжещак, М. Яструн и др. Лейтмотивом обличительных выступлений стали слова Колаковского: «Инсценизация Деймека не имеет никакого значения. Существенным в нынешней дискуссии является то, что власти наделяют себя исключительным правом трактовать Мицкевича и всех остальных авторов. Это — попытка вернуться к ждановским временам». Собравшимся были предложены для принятия два проекта резолюции: умеренный, разработанный членом первичной парторганизации С. Р. Добровольским, и радикальный, авторства литературоведа А. Киёвского и поэта Е. Загурского. В итоге прошел второй вариант. Поздно вечером президиум вдруг получил известие, что к зданию варшавского отделения СПЛ подтягиваются грузовики с «рабочим активом». Незваные гости высказывали желание войти внутрь, чтобы «выразить свое возмущение тем, что творится на собрании». Представители президиума В. Жулкевская и Е. Путрамент с трудом уговорили прибывших не вмешиваться в прения. Чтобы не играть с огнем, собрание решено было закончить[334].

Разразившиеся вскоре студенческие волнения подвигли власти развернуть пропагандистскую кампанию по опорочиванию недовольных. Одним из главных объектов нападок власти в 1968 г. стал С. Киселевский. На собрании варшавского отделения СПЛ 29 февраля 1968 г. он произнес яркую речь, в которой представил длинный список имен польских ученых, писателей и поэтов, вычеркнутых режимом из истории, и назвал господствующую в стране политическую систему «диктатурой невежд»[335]. Именно это хлесткое определение пошло гулять по стране после того, как его (в негативном смысле) процитировал В. Гомулка в своем выступлении перед варшавским партактивом 19 марта. 11 марта Киселевский был избит на улице «неизвестными злоумышленниками». Вокруг него началась кампания травли, ему на три года запретили печататься. Главное правление СПЛ обратилось в товарищеский суд Союза с предложением исключить Киселевского из состава организации. Как свидетельствуют документы, идя на этот шаг, правление действовало в согласии с МВД. Однако эта акция не удалась, так как коллеги Киселевского предпочли уклониться от принятия столь радикального решения[336].

Но главной жертвой травли прессы и органов власти в 1968 г. стал П. Ясеница. На заседании 29 февраля 1968 г. он указал на необъективность освещения польской печатью событий, связанных со снятием со сцены «Дзядов», и зачитал одну из антисемитских листовок, распространявшихся в Варшавском университете[337]. Служба безопасности еще в 1964 г. готовила компромат на Ясеницу, но тогда власти решили не идти на такой шаг[338]. Теперь же на страницах газет и в речах партийных чиновников (в том числе Гомулки) стали активно эксплуатироваться его «бандитское» прошлое (после войны Ясеница некоторое время сражался в рядах «Свободы и независимости») и подлинное имя — Лех Бейнар[339]. Служба безопасности следила за каждым шагом писателя, при этом главным источником информации для нее были донесения жены Ясеницы Зофьи О’Бретенни-Бейнар, завербованной тайными службами еще до ее замужества с литератором[340]. Ясеница был исключен из СПЛ и вскоре скончался.

Репрессии, захлестнувшие Польшу в 1967–1969 гг., покончили не только с литературной фрондой, но и вообще с таким явлением, как внутрипартийная оппозиция. Подавляющее большинство из тех, кто до сих выступал с марксистских позиций, критикуя режим, перешли в социал-демократический лагерь. Последним проявлением писательской оппозиции были письма протеста, направленные Е. Анджеевским и С. Мрожеком в адрес партийных властей после ввода польских войск в Чехословакию. В феврале 1969 г. на съезде СПЛ в Быдгощи была принята поправка к уставу, предусматривавшая исключение из состава организации людей, чья деятельность противоречила идейным принципам Союза литераторов и вредила Польской народной республике. Решено было также создать верификационную комиссию, которая должна была оценивать политический облик польских литераторов[341]. Е. Путрамент вслед за Гомулкой с удовлетворением констатировал, что «ревизионизм» в Польше уничтожен[342]. Так закончилось движение за расширение границ свободы, вдохновленное разоблачением культа личности. Писатели-марксисты разочаровались в коммунизме и перешли на иные идеологические рельсы.

В истории литературной «оттепели» в Польше обращает на себя внимание постепенная консолидация всех недовольных писателей, независимо от их взглядов. Первоначальная пропасть между марксистами и немарксистами начала исчезать уже в 1957 г., когда целый ряд прежних глашатаев соцреализма положили на стол партбилеты, порвав таким образом с прошлым. «Точкой невозврата» здесь послужило «Письмо 34-х», впервые обнаружившее наличие объединенной литературной оппозиции, противопоставлявшей себя политике властей. Характерна при этом встречающаяся иногда зависимость оппозиционной деятельности от занимаемого поста: увольнение А. Лисецкой с должности заместителя главного редактора «Новы культуры» превратило журналистку в одну из ярчайших фигур оппозиции, в то время как избрание Я. Ивашкевича на пост председателя Главного правления СПЛ значительно умерило его недовольство текущей политикой. Тенденция эта, однако, действовала не всегда. К примеру, вхождение Слонимского и ряда других лиц в Совет по культуре и искусству при Совете министров ПНР хотя и снизило на время их активность, всё же не смогло отбить у большинства из них стремления выступать против произвола цензуры. Итогом стало исключение Слонимского и его товарищей-оппозиционеров из упомянутой структуры.

В декабре 1970 г. разразилось восстание рабочих, которое смело Гомулку с исторической сцены и наконец принесло писателям долгожданное ослабление цензурного гнета. И хотя быдгощские поправки не были отменены, власть уже не рисковала подвергать литераторов репрессиям. Начался новый этап взаимоотношений писателей и правящего режима, характеризовавшийся появлением открытых оппозиционных организаций и политическими акциями протеста.

Проблема рабочего самоуправления в общественно-политической системе ПНР и рабочие выступления в 1956–1980 гг.[343]

Вопрос о степени допустимого воздействия работников на экономические процессы на предприятии в условиях руководящей роли партии неизменно стоял на повестке дня в ПНР начиная с 1956 г. Поднимался он не только представителями разного рода оппозиционных течений, но и самой властью. Данная проблема, ставшая актуальной со времени возвращения В. Гомулки на пост первого секретаря ЦК ПОРП (т. е. с октября 1956 г.), часто обсуждалась на партийных пленумах и съездах, а также упоминалась в речах членов партийного и государственного руководства. Причиной этого была роль, которую сыграли рабочие в период кризиса 1956 г., вернувшего Гомулку на пост партийного лидера. Массовое недовольство людей тяжелыми условиями существования и отсутствием свободы вылилось в масштабные общественные выступления, которые приняли наиболее драматичный характер в Познани в конце июня 1956 г.

Чтобы понять суть изменений в системе управления промышленным производством, предложенных Гомулкой, вкратце опишем состояние дел в этой области до кризиса.

Политика форсированной индустриализации, осуществлявшаяся в период 6-летнего плана (1950–1955), требовала выстраивания соответствующей системы управления, отличавшейся максимальной централизацией в принятии решений и ликвидацией почти всех каналов воздействия трудящихся на власти. На польских предприятиях в соответствии с декретом от 6 февраля 1945 г. создавались рабочие советы, чьей задачей, кроме заботы об интересах трудящихся, являлся еще и надзор за выполнением плана. 16 января 1947 г. эти советы получили статус профсоюзов, каковые, в полном согласии с советской практикой, в 1949 г. были подчинены партаппарату, превратившись в классические «приводные ремни» от партии к массам. Все профсоюзы были объединены в Собрание профсоюзов во главе с Центральным советом, каковой в свою очередь выбирал из своего состава Президиум. Председателем президиума всегда был член ПОРП (в 1949–1950 гг. — А. Завадский, в 1950–1956 гг. — В. Клосевич, в 1956–1971 гг. — И. Лёга-Совиньский, в 1971–1980 гг. — В. Кручек). На низовом уровне за деятельностью профсоюзов надзирали представители первичных парторганизаций, чья верхушка в обязательном порядке входила в состав профсоюзного руководства.

Вместе с централизацией управления в 1949 г. были ограничены полномочия директоров предприятий в пользу высших экономических инстанций и парторганизаций. Одновременно в 1949–1954 гг. происходила массовая замена директоров классово близкими власти людьми, т. е. простыми рабочими (в большинстве — членами ПОРП). С этого времени директор становился кем-то вроде политика, чьей задачей было улаживание конфликтов на заводе и поддержание нормальных отношений с разнообразными инстанциями. Реальным же администратором, следившим за работой предприятия, становился его заместитель (как правило — представитель старых инженерных кадров)[344].

Превращение профсоюзов в элемент системы управления лишил эти органы их защитной функции. Теперь польские рабочие отстаивали свои права через те или иные «группы натиска» в составе официальных структур (первичных парторганизаций, заводских организаций Союза польской молодежи, рабочих советов и т. д.) или же путем стихийных забастовок. Ужесточение наказаний за нарушение трудовой дисциплины, неусыпный контроль за поведением рабочих и ряд мер материального характера (введение обязательных отпусков, распространение системы государственного медицинского обслуживания, быстрый карьерный рост многих рабочих, массовый наплыв в города сельского населения, не столь зависимого от уровня зарплаты, и т. д.) привели к резкому снижению количества забастовок на предприятиях. Кроме того, уходили в прошлое многодневные акции протеста — теперь забастовки всё чаще продолжались всего несколько часов и охватывали, как правило, лишь часть трудовых коллективов[345].

В 1956 г., параллельно с экономическим и общественным кризисом в Польше, выросла и активность рабочих. Нередки были случаи, когда с их требованиями солидаризировались члены заводских парторганизаций и даже директора предприятий. Сотрудник Экономического отдела ЦК ПОРП Е. Богуш писал о настроениях рабочих щецинской верфи в июле 1956 г.: «Партком изолирован от рабочих. Может, это происходит не столько по вине секретарей парткома, сколько в силу позиции, занимаемой партийным активом. Поначалу они пытались противостоять вражеской демагогии. Ныне же немалая часть актива сама принимает участие в дискуссиях»[346]. Аналогичным образом повел себя и партактив вагоностроительного завода в Познани, где в июне 1956 г. разразились события, приведшие к взрыву общественного неповиновения.

Вообще, обстоятельства зарождения познанского бунта дают хорошее представление о взаимоотношениях властей, заводской администрации и рабочих Польши в тот период. Недовольство работников завода, как это водится, было вызвано тяжелыми условиями жизни, несправедливой системой оплаты труда и пренебрежением дирекции к проблемам рабочих. Поначалу разрядить ситуацию пытался рабочий совет, но все его обращения к заводской администрации были безрезультатны. О конфликте были проинформированы местные партийные и государственные власти, а также верхушка ПОРП (по каналам госбезопасности и милиции). В разбирательство втянулись отраслевой профсоюз, городские власти и прокуратура. Однако и это не привело к каким-то подвижкам. Очевидно, центральные власти не придавали значения ситуации в Познани, более озабоченные такими традиционно конфликтными регионами, как Лодзь с ее текстильным производством и шахтерская Силезия (именно туда направлялись в 1956 г. члены высшего руководства для улаживания споров). 8 июня в вагоностроительном заводе случился митинг, 16 июня произошла первая (непродолжительная) забастовка, а 21 июня работа была прервана повсеместно и надолго. В Познань прибыл председатель президиума Центрального совета профсоюзов В. Клосевич, который вместе с первым секретарем воеводского комитета ПОРП Л. Стасяком отправился на встречу с протестующими. 23 июня прошло заседание заводского комитета ПОРП, а 25 июня стихийные собрания рабочих избрали делегатов для поездки в Варшаву, чтобы изложить свои требования министерству машиностроения. К этим делегатам присоединился директор и представители заводской парторганизации и совета. Им удалось договориться с министром об удовлетворении претензий рабочих, но прибывший 28 июня в Познань министр машиностроения Р. Фидельский, проконсультировавшись с членами Политбюро ЦК ПОРП, частично отказался от ранее принятых обязательств[347]. Это вызвало взрыв негодования, который закончился манифестациями протеста, погромами государственных учреждений и введением в город танков.

В данной трагической истории обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, быстрая потеря рабочими доверия (если оно вообще было) к заводскому совету и парторганизации — органам, которые традиционно являлись связующими звеньями между работниками и дирекцией. Мы видим, что все основные шаги рабочие предпринимают по собственному почину, минуя официальные структуры предприятия. Это свидетельствует о том, что рабочие не слишком верили в реальную способность этих организаций добиться улучшения своего положения. Во-вторых, оппонентом рабочих в этом конфликте выступает не просто дирекция, но государство и сросшийся с ним партийный аппарат в лице местных властей, профсоюзного руководства и правящей верхушки. Взаимодействие рабочих с государством и партией происходит следующим образом: трудовой коллектив (поначалу — через рабочий совет и парторганизацию, а затем — самостоятельно) обращается со своими требованиями к дирекции; та сообщает о них местному руководству, которое в свою очередь информирует центральные власти (ЦК ПОРП) и ждет инструкций. Политбюро после некоторых проволочек отправляет в Познань комиссию и передает дело на рассмотрение Министерству машиностроения (которое в конечном счете тоже зависимо в своих решениях от партийной верхушки). Комиссия возвращается в Варшаву с отчетом, но Политбюро не спешит с выводами, убежденное, что ситуация в Познани не является столь взрывоопасной, как, например, в Лодзи или Силезии[348]. Рабочие, теряя терпение, самостоятельно (т. е. без консультаций с руководством совета и парторганизации) отправляют в столицу делегацию, к которой присоединяются представители официальных заводских структур и дирекции. Другими словами, заводское руководство расписывается в том, что не является самостоятельным в своих действиях и должно получить санкцию от центральных органов власти. Однако даже и после этого Политбюро, озабоченное больше выполнением хозяйственного плана, чем улаживанием конфликта, сохраняет жесткую линию, принуждая министра машиностроения отказаться от ряда собственных обязательств, которые он перед тем опрометчиво дал рабочим. Результат этого: трехдневные бои в городе и более пятидесяти убитых.

Несомненно, познанская трагедия происходила из чрезмерной централизации власти в стране. Единый центр управления априори не способен оперативно реагировать на все вызовы и глубоко разбираться в каждом конфликте, тем более, если таких конфликтов много и все они требуют гибкого подхода. В принципе, по пути Познани мог пойти любой промышленный район Польши, но нельзя забывать, что рабочие всё еще находились под страхом сурового наказания (вплоть до тюремного заключения или даже расстрела), грозившего за акции протеста в берутовской Польше, и решались идти до конца лишь в самой отчаянной ситуации[349]. В Познани как раз сложилась такая ситуация. Явное пренебрежение властей тяжелым материальным положением рабочих, достигшее пика в момент отказа министра Фидельского от взятых на себя обещаний, переполнило чашу терпения и привело к трагедии.

В польской правящей элите уже ранней весной 1956 г., сразу после оглашения Тайного доклада Н. С. Хрущёва на XX съезде КПСС, начали обсуждаться проекты перехода к новой модели взаимоотношений с рабочими. Наиболее привлекательной в этом смысле реформаторское крыло ЦК ПОРП считало югославскую концепцию рабочего самоуправления, которая казалась единственной альтернативой сталинскому социализму. Уже в марте властной элите была представлена переведенная с французского работа польского экономиста Ч. Бобровского на эту тему. В апреле в Югославию с целью ознакомления с тамошним опытом съездила группа молодых журналистов во главе с аспирантом, выпускником Института общественных наук при ЦК ПОРП, М. Раковским. По их возвращении в ежедневной газете «Жиче Варшавы» была опубликована статья о рабочем самоуправлении в Югославии. Затем на частной квартире начали проводиться встречи с участием представителей варшавского комитета ПОРП и первого секретаря парткома на автомобильном заводе в Жерани (Варшава) Л. Гозьдзиком, который вскоре превратился в настоящего «трибуна варшавского люда». Уже в апреле на совещании парторганизации Жеранского завода было высказано пожелание о создании рабочего совета на югославской основе (с каковой целью в ЦК была отправлена делегация)[350]. 16 июля на заводе была образована комиссия, которая выработала проект перехода предприятия на хозрасчет и создания обновленного рабочего совета. 20 сентября был оглашен проект его устава: орган самоуправления выбирался всеми работниками и являлся верховной властью на заводе; исполнительным органом становился президиум, избираемый пленумом и утверждаемый соответствующим министром; директор также избирался трудящимися; в случае его споров с рабочим советом арбитром должна была выступать заводская парторганизация, она же была правомочна объявить досрочные выборы.

Против придания парткому ключевой роли в этом проекте выступила чрезвычайно популярная тогда молодежная газета «По просту». Издание указывало, что сила партии должна базироваться на убеждении, а не на юридически установленном контроле; кроме того, оно говорило об опасности усиления государственной бюрократии, которая может подчинить себе все экономические процессы и уничтожить любые проявления рабочей демократии[351]. Радикалы из молодежных изданий («По просту», «Штандар млодых») вообще полагали рабочие советы главнейшим конструктивным элементом «польской дороги к социализму» и выступали за установление подлинной советской власти, т. е. за создание советов на всех уровнях управления вплоть до общегосударственного, и даже за образование еще одного органа законодательной власти, параллельного Сейму[352]. С критикой этих предложений выступил социолог Ю. Хохфельд (входивший некогда в руководство Польской социалистической партии), который заявил, что стремление придать советам функции органов государственной власти привело бы лишь к дроблению рабочего класса и бесконтрольной тирании бюрократической элиты[353].

Акции рабочего протеста охватили летом 1956 г. всю Польшу. Как правило, они выражались в забастовках, манифестациях, митингах, а также в такой оригинальной форме, как вывоз директора на тачке с территории предприятия. Пришедший к власти в октябре 1956 г. В. Гомулка среди прочих нововведений поручил соответствующим органам разработать новую концепцию взаимодействия рабочих и государства. Как следствие, 19 ноября 1956 г. был принят новый устав о рабочих советах. Его главной отличительной чертой являлось полное умолчание о роли парторганизации, каковая выводилась за рамки рабочего самоуправления. В соответствии с уставом в рабочие советы имели право избираться все сотрудники предприятия, но при условии, что на две трети он будет состоять из рабочих. В обязательном порядке членом президиума рабочего совета становился директор. Совет имел право регулировать работу предприятия в рамках принятого Госплана и распоряжаться заводскими фондами, однако должен был при этом учитывать мнение профсоюза (представленного советом предприятия). В случае несогласия профсоюза с позицией рабочего совета решение принимало собрание всех работников предприятия. Рабочий совет располагал правом голоса в вопросе о назначении или снятии директора предприятия (окончательное решение оставалось за министром), а директор обязан был отчитываться перед рабочим советом в своих действиях и мог отменять его постановления в случае, если они противоречили законодательству либо Госплану[354].

Данный устав не завершил дискуссий о месте рабочих советов (и советов вообще) в общественно-политической системе ПНР. Молодые радикалы продолжали выступать за «советизацию» Польши и ограничение полномочий бюрократического аппарата. Эти призывы, невзирая на неизменные заверения в приверженности руководящей роли партии, явно ставили под угрозу положение партийно-правительственного аппарата, следствием чего явилось скандальное закрытие еженедельника «По просту» в начале октября 1957 г., сопровождавшееся столкновениями молодежи с милицией в Варшаве.

Активно критиковал существующую систему управления известный экономист-рыночник С. Куровский, который выступал за дальнейшую децентрализацию администрации и предоставление заводам и фабрикам полной самостоятельности на основах рабочего самоуправления. Куровский говорил, что, несмотря на произошедшие перемены, по сути своей общественно-политическая система осталась прежней: как и раньше, она была заинтересована в сохранении подчиненных ей профсоюзов и ограждена от критики правоохранительными органами. Корень зла ученый видел во всемогуществе привилегированного слоя (бюрократии), который стремился подчинить себе все стороны общественной и экономической жизни. Прежде, указывал Куровский, общество защищалось от этого, используя бреши в директивах плана, организуя черный рынок и теневую экономику. Теперь же, когда положение бюрократии пошатнулось, следует коренным образом реформировать экономику, увязав ее с рыночными принципами, и организовать общественный натиск на привилегированный слой, который, разумеется, будет сопротивляться реформам[355].

Естественно, все предложения Куровского так и остались на бумаге, так как в силу особенностей общественно-политической системы ПНР внедрять их мог лишь тот самый привилегированный слой, против которого и ополчился экономист. По большому счету, даже принятый в ноябре 1956 г. устав был утопичен. Ведь он привлекал рядовых работников к управлению предприятием, однако не учитывал отсутствия у них необходимых знаний и необходимого времени. И действительно, первоначальный интерес рабочих к деятельности советов уже во второй половине 1957 г. начал угасать. Вскоре рабочие перестали ходить даже на те заседания, где обсуждались социальные вопросы[356]. Это было естественно — люди не могли постоянно жить в режиме общественной активности. Добившись уступок от власти, они вернулись к своей обычной жизни. Создание рабочих советов, правда, не искоренило забастовок, которые продолжали вспыхивать с завидной регулярностью, но уже не достигали масштабов 1956 г. Причина всегда была одна — материальные условия (как правило, зарплаты и премии).

Воспользовавшись успокоением настроений в обществе, власть перешла в наступление. В 1958 г., после IV конгресса профсоюзов, те вновь превратились в «приводные ремни» партии и сосредоточились на бытовых вопросах, всё больше напоминая собесы[357]. 20 декабря того же года был принят новый устав рабочих советов, значительно расширивший полномочия профсоюзов и включивший в число органов заводского самоуправления парторганизации. Теперь на каждом предприятии создавалась конференция рабочего самоуправления, в состав которой входили: рабочий совет, совет предприятия (т. е. профсоюз), партком и Главная техническая организация (т. е. инженеры). Директор более не являлся членом рабочего самоуправления, но обязан был присутствовать на его заседаниях и готовить все материалы, необходимые для его работы. Другими словами, с этого времени директор превращался в подобие первого секретаря, направляющего деятельность рабочего самоуправления. Кроме того, рабочий совет (в лице его президиума) лишался права инициативы при назначении и снятии директора; теперь ему позволялось лишь выражать свое мнение относительно этого вопроса. Арбитрами в спорах между рабочим советом и дирекцией теперь должны были выступать: конференция рабочего самоуправления, представители соответствующего министерства совместно с правлением профсоюза, а также примирительная комиссия, действующая при министре или воеводском (городском) совете при участии Центрального совета профсоюзов. Нетрудно догадаться, что последнее слово в такой ситуации всегда оставалось за органами государственной власти, заинтересованными прежде всего в выполнении экономического плана, а не в соблюдении прав рабочих. Более того, процедурные вопросы, связанные с деятельностью рабочих советов, передавались теперь в ведение Центрального совета профсоюзов, чем еще туже затягивалась петля вокруг полномочий рабочих советов. На крупных предприятиях предусматривалось создание цеховых рабочих советов, в руководство которых обязательно должны были входить представители цеховой парторганизации[358].

Представители партийно-государственного аппарата не скрывали, что их целью при данных изменениях является упрочение руководящей роли партии (хотя само положение об этом было внесено в Конституцию лишь в 1976 г.). Собственно, даже в уставе ПОРП было написано, что «заводские парторганизации несут ответственность перед партией за успешную работу своих предприятий»[359]. Правда, при этом настойчиво проводилась мысль о принципиальном разделении функций партийных и государственных органов. «ПОРП после VIII пленума ЦК в октябре 1956 г. по новому определяет взаимоотношения между партий и народным государством. В этой области партия отказалась от ошибочной практики вмешательства или подмены собой государственной власти в деятельности официальных органов», «партия… сосредотачивает свои усилия не на управлении государством, экономикой или людьми — всем этим занимаются государственные и экономические власти. Партия как организующая и руководящая сила сосредоточена на объединении сил польской демократии и формулировании политической программы развития»[360]. Другими словами, подразумевалось, что партия с этого момента будет следить лишь за направлением общего развития страны, контролируя политическую благонадежность организаций и граждан, но перестанет осуществлять мелочный надзор, вмешиваясь во все вопросы без исключения. Как выразился В. Гомулка на IV съезде ПОРП в 1964 г., роль партии заключалась «во вдохновении и координации [государственных] органов, а не в их подмене»[361]. При этом допускалась общественная инициатива и даже критика, если она не выходила за рамки программы партии.

На практике всё выглядело не так благостно. Размытость компетенций партийных и государственных органов приводила к тому, что партийные инстанции (в силу господствующего положения ПОРП в стране) повсеместно преобладали над государственными либо же сливались с ними. С правом на критику дело тоже обстояло неблагополучно, поскольку при отсутствии независимых от партийно-государственного аппарата общественных организаций все граждане находились в полной зависимости от того или иного начальника, что порождало приспособленчество и двуличие. Высшее руководство осознавало эту проблему и не раз поднимало вопрос о недостатке демократии. Например, на майском пленуме ЦК ПОРП в 1967 г. было признано, что отчетно-выборные собрания в партии проходили в авторитарной манере, и что узурпация исполкомами исключительного права на принятие решений являлась порочной практикой[362]. В ноябре 1970 г. член Политбюро З. Грудзень на страницах официального органа ЦК ПОРП журнала «Нове дроги» указал на недостаточность информации, которую получают члены партии. «Стерильность информации может приносить вред и потери. Без прямой и объективной информации не может быть творческой критики — движущей силы прогресса и развития», — писал чиновник[363]. Правящая верхушка ратовала за развитие демократического централизма, при котором меньшинство обязано подчиняться мнению большинства, но при этом поощрялись критика и дискуссии. Однако стоило проявиться где-то излишней, на взгляд партийных чиновников, самостоятельности, как тут же следовал окрик и призыв сомкнуть ряды и усилить бдительность. Такова была картина внутрипартийной жизни в то время, когда ПОРП усиливала свой контроль над рабочими советами.

Вместо того чтобы уравновешивать власть дирекции, улаживая споры между начальством и рабочими (что парторганизации обязаны были делать в силу своего присутствия в рабочем самоуправлении), они превратились в государственных надсмотрщиков, следящих за выполнением плана. По сути дела, сложился коллективный управляющий орган, при котором первый и второй секретари первичной парторганизации входили в руководящую группу наравне с директором, его заместителями и главным бухгалтером. Сама же парторганизация и ее «младшие партнеры» — заводские представительства Союза социалистической молодежи и Лиги женщин — стали чисто декоративными органами, руководство которых слабо считалось с мнением своих членов. Неслучайно на VIII пленуме ЦК ПОРП в 1967 г. поднимался вопрос об активизации работы парторганизаций, которые обнаруживали себя лишь в период каких-либо общенациональных кампаний (к примеру, выборов), а в остальное время были малозаметны[364]. Апатичность заводских парторганизаций стала характерным явлением для второй половины 1950–1960-х гг.[365]

В этих условиях рабочие постоянно сталкивались со случаями, когда общественные и политические организации на заводе (рабочий совет, профсоюз, парторганизация, отделения Союза социалистической молодежи и Лиги женщин и пр.) не могли или не хотели доводить до сведения администрации их проблемы. Так, например, согласно исследованию одного предприятия в начале 1960-х гг., партийные рабочие, несмотря на огромное численное преимущество над технической интеллигенцией, неизменно проигрывали ей в спорах, случавшихся на партсобраниях. Те же, кто упорно пытался достучаться до руководства, «так получили по крестцу, что уже не пытаются», — выразился один из рабочих[366]. Исследования показывали, что рабочим просто не хватало экономических знаний, чтобы разобраться в сути дела, когда речь заходила о работе предприятия, да и в целом (что естественно) их намного больше занимал вопрос повышения своего благосостояния, нежели функционирования завода. Социологические опросы, проведенные в 1969 и в 1978 г., привели к одному выводу: на предприятиях всем распоряжался директор, согласовывавший свои решения с парткомом[367]. Рабочие, помнившие берутовские времена, говорили по этому поводу: «Раньше я не мог критиковать министра или правительство, зато мог критиковать директора или мастера. Теперь я могу критиковать правительство или министра, но за критику директора или мастера меня могут уволить»[368].

Партийные функционеры, в сущности, превратились в технократов, думающих лишь о выполнении плана и исключавших рабочих из числа тех, кто оказывал влияние на принятие решений. Авторитет заводского самоуправления упал так низко, что работники зачастую не знали даже, кто является председателем рабочего совета, не говоря уже о том, чем этот совет занимается[369]. И это положение не изменило и расширение полномочий рабочих советов в феврале 1969 г., когда по решению пленума ЦК их допустили к разработке планов предприятий на 1971–1975 гг.[370]Рабочие были просто несведущи в таких вопросах, не имели рычагов воздействия на администрацию, и последнее слово всё равно оставалось за дирекцией и исполкомом. Партийные структуры стали играть роль лоббистских групп, связанных с теми или иными отраслями экономики[371]. В том же духе действовали и профсоюзы, лишенные какой бы то ни было независимости от партийно-государственного аппарата. Улаживание дел рабочих целиком легло на плечи мастеров и начальников цехов, которые в силу этого имели огромное влияние среди работников и следили за выполнением теми своих обязанностей[372].

Нельзя сказать, что дирекция и общественные организации совсем не прислушивались к требованиям рабочих. Прислушивались, особенно когда возникала угроза забастовки, а иногда даже поддерживали участников акций протеста. Но, как легко догадаться, происходило это либо в силу личного расположения тех или иных чиновников к нуждам рабочих, либо по причине совпадения их интересов с интересами работников. Организации же, призванные защищать права трудящихся, бездействовали, будучи парализованы государственными и партийными структурами. В этом крылся зародыш будущих потрясений.

А повод для недовольства у рабочих был, и весьма существенный. Во второй половине 1960-х гг. в польской экономике наступил очевидный застой, а с ним — и существенное замедление темпов роста зарплат. Одновременно происходило всё более сильное расслоение по заработкам между рабочими, технической интеллигенцией и служащими. Второе явление вообще характеризовало собой значительную часть истории Народной Польши. Иногда, после социальных взрывов, разница в заработках сокращалась, но затем вновь начинала увеличиваться[373]. В среднем в 1960–1975 гг. рабочие стабильно получали 72–75 % от заработков инженерно-технического состава (затем не только исчез разрыв, но рабочие даже вырвались вперёд). При этом рабочие имели значительно худшие условия проживания, не говоря уже о том, что для них непрерывно сокращался общественный фонд (т. е. социальные услуги)[374]. Профсоюзы и рабочие советы, как было показано выше, проявили полную неспособность защищать интересы рабочих, спорадические же забастовки имели временный эффект и ограничивались локальными успехами, не меняя ситуацию в целом. На этом фоне резкое повышение цен на продукты питания, произведенное в преддверии рождественских праздников в 1970 г., взорвало общество.

Как водится, Гомулка использовал партийные каналы для информирования населения о грядущем повышении цен. Письмо в парторганизации, составленное в ЦК, было принято рядовыми партийцами плохо, однако какой-то организованной оппозиции не встретило[375]. Профсоюзы и рабочие советы, что уже привычно, вообще не были поставлены в известность о намечаемых мерах. Дальнейшие акции протеста зарождались сугубо стихийно, без какого-либо участия официальных структур предприятий, призванных вроде бы выражать волю трудящихся. Новым явлением была организованность протестующих, быстро создавших забастовочные комитеты и сформулировавших четкие требования к властям. Требования эти преимущественно касались повышения зарплат рабочим и снижения цен; кроме того, рабочие хотели наказать виновных в произошедшем кризисе (в качестве таковых назывались фамилии Гомулки и его ближайших сотрудников) и добиться от польских средств массовой информации правды о случившемся на Побережье в декабре 1970 г. (где происходили ожесточенные столкновения манифестантов с органами правопорядка, сопровождавшиеся множеством убитых и раненых). Налицо была также усиливающаяся враждебность к ПОРП, проявлявшаяся не только в поджогах зданий воеводских комитетов партии, но и в лозунге беспартийных профсоюзов и рабочих советов (особенно эти настроения были сильны в Гданьске, где после расстрела рабочей манифестации, случившейся утром 16 декабря у проходной № 2 верфи им. Ленина, рабочие исключили всех членов партии из забастовочного комитета[376]). Впервые пункт об отделении профсоюзов от партии был включен в список требований рабочих щецинской верфи имени А. Варского, составленный 18 декабря. Там же содержался и пункт о перевыборах руководства Центрального совета профсоюзов, подхваченный затем другими забастовщиками[377]. Щецинские судостроители вообще показали образец организованности и политической зрелости. Им удалось не только добиться повышения зарплат, но и провести досрочные перевыборы всех общественных и политических структур предприятия на демократической основе (т. е. без предварительных списков, составленных парторганизацией и дирекцией). Поначалу они, как и другие протестующие, удовлетворялись обещаниями властей и пустыми декларациями. Но затем в составе забастовщиков выделилось радикальное крыло, мозгом коего явился местный социолог Люциан Адамчук, а лидером — мастер Эдмунд Балука. Адамчук сумел убедить рабочих в необходимости добиваться ряда политических реформ и настоял на создании Рабочей комиссии, задачей которой являлось следить за демократичностью перевыборов руководства парторганизации, профсоюза и рабочего совета на предприятии. Кроме того, комиссия добилась того, что в новые профсоюзные органы и рабочие советы не прошел ни один представитель администрации и инженерно-технической интеллигенции. По словам членов комиссии (подсказанных, несомненно, Адамчуком), люди умственного труда по своему служебному положению не могли бороться за интересы рабочего класса. Комиссия также своей властью отменила результаты выборов в двух цехах, так как тамошним собраниям были предложены списки кандидатов в профсоюзные органы, составленные руководством цехов и общественных организаций. Комиссия сочла это нарушением демократии. Результатом всех этих мер стало существенное ослабление влияния парторганизации (ее члены заняли всего лишь 10 % постов в рабочих советах и профсоюзе), а также полное обновление руководства самой парторганизации, в исполкоме которой удержался лишь один член его старого состава (бывший первый секретарь, занявший теперь пост секретаря по идеологии), а новым главой стал лидер забастовочного комитета в декабрьские дни 1970 г. М. Доперала (он считался представителем умеренного крыла протестующих)[378].

Рабочий протест декабря 1970 — января 1971 г. не привел к каким-либо структурным изменениям в общественно-политической системе ПНР. Народ удалось успокоить кадровыми перестановками в правящей верхушке и экономическими мерами. Любопытно в связи с этим, как отправленный в отставку Гомулка оценивал политику партии в отношении рабочих в период, когда он находился во главе ПОРП.

Письмо его в ЦК, написанное в марте 1971 г., показывает, что у отставного лидера было весьма своеобразное представление о положении рабочих в Польше. Отвечая на обвинение в свой адрес со стороны партийной прессы в том, что при нем профсоюзы утратили самостоятельность и не защищали рабочих, Гомулка заявил, что профсоюзы и не должны заниматься этим в социалистическом государстве, поскольку такая их деятельность несовместима с руководящей ролью партии. Теперь же, с беспокойством писал Гомулка, профсоюзы начнут оказывать давление на партию, требуя новых уступок, например — повышения зарплат, а это неизбежно приведет к инфляции[379]. Вообще, в ПНР, по словам Гомулки, профсоюзы уподобились своим западным аналогам; в Польше забастовку организовать было даже легче, так как трудящиеся не имели страха перед рабочей, т. е. своей, властью. Для Гомулки это было ненормально, ибо забастовка — часть капиталистической, а не социалистической системы. Не должно быть такого, говорил Гомулка, чтобы работники социалистической экономики выступали против социалистического же государства[380]. Гомулка напрочь отмел тезис о том, что в период кризиса против него выступали рабочие. Он видел корни возмущения в традиционном анархизме поляков, которому особенно подвержена молодежь[381]. Запросы протестующих он признал чрезмерными, заявив, что при капитализме с такого рода требованиями борются экономическими и полицейскими мерами, а при социализме — путем централизованного определения условий быта рабочих со стороны партии, государства и профсоюзов[382].

Как видим, в концепции Гомулки не было места организациям, защищающим права рабочих. Очевидно, он считал, что если страной руководит «рабочая» партия, то никаких притеснений трудящихся быть не может. Это его мнение оказалось в корне неверным. Оно не учитывало внутреннего расслоения в ПОРП, выделения в ней привилегированного слоя (хотя и состоявшего в немалой степени из бывших рабочих), занятого не производством, а управлением, и имеющего свои, отличные от рабочих, интересы и жизненные устремления. Зато оказалось правильным другое наблюдение Гомулки. Описывая материальное положение рабочих-судостроителей, он сказал, что эта группа трудящихся относилась к одной из самых высокооплачиваемых[383]. И это было правдой. Парадокс заключался в том, что наивысшие запросы и наибольшую требовательность демонстрировали как раз самые обеспеченные группы рабочих в Польше. Как свидетельствовали опросы, проведенные в 1970-х гг., чем более высокую зарплату получал рабочий, тем сильнее он был недоволен советами, которые, по его словам, совершенно пренебрегали интересами трудового коллектива, не имели влияния на дирекцию и лишь агитировали за выполнение плана[384]. В период забастовок именно эти категории рабочих проявляли наибольшую несговорчивость. Вот, например, что написал по этому поводу кинокритик З. Калужиньский: «Недовольство не обязательно проистекает из тяжелого материального положения. В 1980 г. наибольшую ярость и упорство проявляли судостроители Побережья и шахтеры Силезии, зарабатывавшие тогда втрое больше меня. Уже тогда меня поразило, что те, кто получал куда более низкую зарплату, соблюдали умеренность и во время переговоров склонны были к соглашениям. Это явление, замеченное мною дважды, я и по сей день не могу объяснить»[385].

Подытоживая результаты декабрьско-январского кризиса, Гомулка заявил, что партия по сути отказалась от руководящей роли, поскольку подчинилась бунтующим профсоюзам[386]. Новая правящая элита как будто разделяла с ним это беспокойство и сразу же начала предпринимать усилия по возвращению ПОРП прежней роли. Так, профсоюзы не только не получили самостоятельности, но и, напротив, в октябре 1972 г. на VII конгрессе подтвердили свою подчиненность партии (единственным, кто голосовал против этой резолюции, был Э. Балука, вскоре после этого вынужденный эмигрировать из страны[387]). Тогда же была начата реформа местной администрации, согласно которой райкомы партии практически сливались с советами: с этого момента обоими органами руководили одни и те же люди[388]. В феврале 1976 г. в Конституцию было внесено положение о руководящей роли партии.

И в том же году вспыхнули новые беспорядки, вызванные решением об очередном поднятии цен. Информируя общество об этом шаге, правящая верхушка пыталась действовать деликатнее, чем в свое время Гомулка. Во-первых, более удачно был выбран день: не середина декабря, а середина июня. Многие люди были в отпусках, к тому же в ближайшее время не намечалось никаких праздников. В преддверии ценовой подвижки были проведены встречи с первыми секретарями воеводских комитетов партии, прошло расширенное заседание ЦК, во все воеводства были разосланы записки о планируемом изменении цен, прошли закрытые заседания местных парторганизаций. Наконец, решению был придан вид демократичности: окончательную санкцию на него должен был выдать Сейм, а за день до голосования по всей стране запланированы были «общественные консультации», по сути — массовые митинги, в ходе которых представители властей объясняли людям причины повышения цен[389]. Как видим, основным каналом информации власти по-прежнему считали партию, но теперь для соблюдения приличий решено было разделить ответственность с государственными органами.

Однако и на этот раз не удалось избежать массовых выступлений. Пусть они не могли сравняться по масштабу с декабрьско-январским кризисом, но образ действий протестующих был совершенно таким же. Началось всё с забастовок, которые с большим или меньшим успехом пытались унять дирекция и представители заводских организаций. Им не верили, на заводе «Урсус» под Варшавой председателю совета предприятия, уговаривавшему рабочих вернуться на свои места, было прямо заявлено, что «профсоюзы нам не нужны, поскольку и так ничего не делают», и что «профсоюзы не имеют никакого значения»[390]. Наиболее драматичный оборот события приняли в Плоцке и Радоме, где рабочие, выйдя на манифестации, сумели поджечь здания воеводских комитетов партии (характерно, что и в этот раз, как в декабре 1970 г., главными объектами нападений стали именно партийные, а не государственные органы власти).

Этот кризис получился как бы повторением в миниатюре предыдущего. Опять рабочие действовали самостоятельно, вне всякой сцепки с официальными структурами на производстве. Опять деятельность этих официальных структур (рабочего совета, парторганизации, совета предприятия) свелась к призывам возобновить работу, без каких бы то ни было попыток стать посредниками в переговорах между забастовщиками и властями. Опять недовольство в некоторых местах выплеснулось на улицы и закончилось массовыми беспорядками. Единственным существенным отличием было, пожалуй, лишь то, что рабочие не успели создать забастовочные комитеты: власти, насмерть перепуганные новым взрывом недовольства, памятуя о судьбе Гомулки, поспешили вернуть цены на прежний уровень.

Однако теперь правящая элита решила принять крутые меры в отношении забастовщиков. После того как страсти улеглись, рабочих начали увольнять с предприятий, несколько десятков человек предстали перед судом. На защиту рабочих поднялась оппозиционная интеллигенция, начавшая собирать деньги для семей репрессированных и оказывать им юридическую помощь. В конце сентября 1976 г. около двадцати деятелей неформальной оппозиции создали Комитет защиты рабочих — первую открыто оппозиционную организацию. По сути, КОР (как принято его именовать по первым буквам польского названия) стал играть роль независимого профсоюза и одновременно — политической структуры, выступавшей против всевластия ПОРП. Таким образом, рабочий протест стал катализатором организационного оформления политической оппозиции.

Деятели КОР не собирались отсиживаться в подполье: в своем первом обращении к депутатам Сейма они открыто заявили о своих целях и подали адреса и телефоны всех членов организации. Защитой им должен был служить Заключительный акт Хельсинкской конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, согласно которому все страны, подписавшие его, обязывались соблюдать права человека. Собственно, на права человека и ссылались участники КОР, заявляя о своем существовании. В их первом обращении наряду с требованиями прекратить репрессии против рабочих содержалось и напоминание об основных правах граждан (право на труд, на забастовку, на выражение собственных взглядов, свобода собраний и демонстраций)[391]. Как видим, там не было требования независимых профсоюзов (хотя оно могло подразумеваться под свободой собраний), но то, что среди целей КОР была и такая, не подлежит сомнению. Во-первых, один из наиболее авторитетных участников организации, экономист Эдвард Липиньский, еще в апреле 1976 г. в письме первому секретарю ЦК ПОРП Э. Гереку, перечисляя основные гражданские свободы, которые должны присутствовать в Польше, упомянул и независимость профсоюзов[392]. Во-вторых, сам КОР, преобразовавшись в конце сентября 1977 г. в Комитет общественной самозащиты (КСС), выпустил «Декларацию демократического движения», в которой среди прочего указал на необходимость внедрения подлинно независимого рабочего представительства на предприятиях[393]. С сентября 1977 г. КСС-КОР начал издавать журнал «Рабочий» («Robotnik»), стараясь тем самым наладить постоянные и крепкие связи между оппозиционной интеллигенцией и рабочими. Журнал выходил с периодичностью в две недели и распространялся на многих предприятиях.

Однако первый реальный шаг в создании независимых профсоюзов сделал не КОР, а конкурировавшая с ним организация националистического толка Движение в защиту прав человека и гражданина (РОПЧО), созданная в мае 1977 г. В марте 1978 г. в Катовицах деятелями, связанными с РОПЧО, было провозглашено образование Свободных профсоюзов Верхней Силезии. Эта структура не просуществовала долго и распалась под ударами Службы безопасности, однако по ее примеру в конце апреля того же года активисты КОР создали аналогичную организацию в Гданьске (она называлась Свободные профсоюзы Побережья). Детище ко́ровцев оказалось намного жизнеспособнее и сумело продержаться до новой волны забастовок, после чего слилось с «Солидарностью». И хотя образование новых независимых профсоюзов шло с большим трудом (причиной чего являлись репрессии против их участников), власти всерьез обеспокоились этим явлением. В начале 1979 г. в аппарате Службы безопасности возник даже особый департамент для «охраны национальной экономики», имевший целью пресекать любые проникновения «врага» на предприятия[394]. Под врагом понимались все неформальные общественные структуры. Одновременно, в точности повторяя маневр Гомулки в предпоследний год его нахождения у власти, в Политбюро ЦК ПОРП начались дискуссии о повышении роли рабочего самоуправления. При воеводских советах были созданы специальные органы, которые должны были активизировать его работу[395]. Впрочем, причиной этого стала вовсе не деятельность оппозиционных организаций, а нараставшие экономические трудности и возросшая самостоятельность местных элит, заставлявшая власти искать противовес этому в лице народных масс (неслучайно именно в этот период имело место постоянное повышение зарплат лицам, занятым физическим трудом). Что же касается степени общественного резонанса от создания КОР, то его хорошо иллюстрирует следующий пример. В начале 1977 г. секретаря заводской парторганизации на одном из крупных предприятий спросили, как он оценивает влияние КОР. Тот после недолгих раздумий ответил, что на его заводе КОР действует очень динамично, организует досуг трудящихся, группа КОР получила государственные награды, проводит занятия по стрельбе, и вообще КОР — это замечательная организация. При этом отвечавшему даже не пришло в голову, что задавший вопрос имел в виду что-то другое, а не Кружок офицеров запаса (польская аббревиатура которого также звучала как КОР)[396].

Однако в дальнейшем КОР и Свободные профсоюзы приобрели значительно больший размах. К примеру, в конце 1979 г. среди списка вопросов, составленных шестью парторганизациями крупнейших предприятий Вроцлава для лекторов, читавших доклады по политической и экономической ситуации, были и вопросы об оппозиции[397]. К 1980 г. активисты Свободных профсоюзов были на многих предприятиях Польши[398]. О них хорошо знали за границей, финансовую поддержку оказывали профсоюзные организации Франции, Норвегии, Швеции, Италии, Международная Амнистия, а также частные лица (Г. Бёлль, Г. Грасс, Э. Ионеску, Ж.-П. Сартр и др.)[399]. Еще в июле 1978 г. представители оргкомитетов независимых профсоюзов Катовиц и Побережья издали «Обращение ко всем людям труда в Польше и профсоюзах мира», в котором констатировали, что официальные профсоюзы в ПНР, как показали события июня 1976 г., целиком подчинены «монопартии», ввиду чего следует наладить сотрудничество рабочих и интеллигенции для реального отстаивания своих прав[400]. В декабре 1979 г. увидела свет «Карта прав рабочих», которая перечисляла неотъемлемые права трудящихся, описывала методы борьбы за них и призывала создавать по всей стране независимые профсоюзы. В целом же Карта затрагивала лишь экономические и социальные вопросы, и не ставила политических задач (впрочем, в условиях ПНР тезис о независимых рабочих организациях неизбежно приобретал политическое звучание)[401]. Под воздействием нараставших экономических трудностей и общественного недовольства даже лояльные власти люди начали склоняться к расширению самостоятельности профсоюзов. Например, в октябре 1977 г. в Политбюро ЦК ПОРП обратился ряд интеллектуалов и бывших партийных функционеров, заявивших о необходимости введения реальных демократических свобод и повышения значимости профсоюзов (чтобы те стали партнерами государственной администрации и руководства предприятий)[402].

Один из самых мощных свободных профсоюзов появился на гданьской верфи им. Ленина. Его активистами были электрик Л. Валенса и сварщица А. Валентынович. Когда в августе 1980 г. Анну Валентынович в наказание за деятельность в независимом профсоюзе уволили с работы, ее коллеги по оппозиции организовали забастовку, впервые обнаружив перед властями силу своей структуры. Забастовка эта стала искрой, которая взорвала страну, уже давно погружавшуюся в пучину экономического кризиса. На верфи образовался Межзаводской забастовочный комитет (возглавленный Валенсой), который выставил ряд требований к властям. В отличие от всех предыдущих акций протеста, теперь лидеры забастовщиков предъявили не только экономические, но и политические требования, первым из которых было создание независимых профсоюзов. Этот факт явился красноречивым свидетельством эффективности сотрудничества рабочих и интеллигенции в рамках оппозиции (Л. Валенса был близок к КОР). Вскоре в Гданьск прибыли представители оппозиционных сообществ, создавшие там Экспертную комиссию при МЗК. Эта комиссия стала мозгом той организации, которая спустя короткое время получила название «Независимого самоуправляемого профсоюза Солидарность». 31 августа в Гданьске было подписано соглашение между представителями забастовщиков и партийно-государственного аппарата, согласно которому последний допускал существование организаций трудящихся, неподконтрольных правящей партии. Политический режим Народной Польши начал сыпаться и спустя девять лет, несмотря на введение военного положения, окончательно рухнул.

Таким образом, опыт Народной Польши показал несовместимость руководящей роли партии и широкой демократии на производстве. Теоретические основы официальной идеологии, провозглашавшей допуск трудящихся к управлению предприятиями, вступали в противоречие с партийной практикой, ограничивавшей пределы возможной демократии директивами правящей верхушки. Власть имущие не могли понять, что предоставление рабочим организациям хотя бы грамма свободы открывало вентиль, из которого грозили вырваться стихии, явно идущие вразрез с руководящей ролью партии. Они склонны были объяснять это происками классового врага или разгулом преступности, но никак не тем фактом, что у доведенных до крайности рабочих просто не было иного способа достучаться до властей. И Гомулка, и Герек были убеждены, что рабочее самоуправление предоставляло трудящимся реальные рычаги воздействия на дирекцию, не видя при этом, что в действительности значение советов обесценивалось всевластием партийных структур и отсутствием низового воздействия на правящий режим. В этом смысле ситуация на предприятиях полностью повторяла ситуацию в стране, где при формальном верховенстве местных советов вся полнота власти находилась в руках парткомов. Характерно при этом, что гомулковская и герековская команды прошли один и тот же путь, начав с обещаний предоставить трудящимся возможность участвовать в принятии решений, и быстро перейдя к новой централизации и «закручиванию гаек». Обе команды балансировали между соблазном установить жесткую властную вертикаль и опасениями, что такая вертикаль приведет к новым рабочим выступлениям, подобным тем, что были в 1956 г. Правящий режим ПНР так и не нашел выхода из этой ситуации, уступив место проверенным на Западе образцам взаимоотношений работника и работодателя.

Философ перед лицом власти. Как исключали из партии Лешека Колаковского[403]

Польский философ Лешек Колаковский в своем творчестве проделал эволюцию от сталинского догматизма до антикоммунистического либерализма. В послевоенные годы прослыл завзятым апологетом нового строя, резко выступал против «буржуазной философии» и католицизма, стал сотрудником Института подготовки научных кадров при ЦК Польской объединенной рабочей партии, а в 1953 г. возглавил кафедру современной философии Варшавского университета. В 1956 г. под впечатлением общественно-политического кризиса в Польше и собственной поездки в СССР перешел в лагерь критиков режима, превратившись в одного из духовных вождей так называемого польского ревизионизма, т. е. движения за расширение поля свободы в гуманитарных науках и искусстве. Именно Колаковский сформулировал в наиболее полном виде платформу «ревизионизма» как внутрипартийного течения за обновление: 1) поиск путей институционального выражения демократических форм жизни; 2) убеждение, что политический аппарат, неподконтрольный обществу, неизбежно ужесточает государственную машину и вырождается в деспотию, не связанную ни с мнением народа, ни с потребностями общества; 3) понимание того, что экономическая свобода может деградировать, если ей не сопутствует политическая демократия; 4) убеждение, что в условиях национализации средств производства следует бороться за их обобществление; 5) требование свободы слова для всех идеологий, стоящих на почве социализма; 6) понимание того, что партия разлагается в случае, если она слита с госаппаратом и фактически является его частью, вместо того чтобы быть вдохновителем и воспитателем общества; 7) постулат, что сталинизм был не «ошибкой», а тотальной политической, экономической и культурной системой, и его преодоление требует дальнейшего преобразования системы, а не только устранения «недостатков» и сосредоточения всеобщей ненависти на нескольких лицах, особенно отличившихся в предыдущий период; 8) утверждение, что суверенитет Польши не перестал быть насущной проблемой; 9) противопоставление социалистической и буржуазной демократий — нонсенс, поскольку речь идет не о ликвидации достижений буржуазной демократии, а о ее расширении в системе, которая устранила бы все элементы фиктивности вместе с общественным неравенством; 10) народовластие совсем не гарантирует того, что государство становится выразителем народной воли, а партия — авангардом рабочего класса, вместо этого оно требует постоянного выстраивания институциональных форм, которые бы расширили участие народа в политическом и экономическом управлении[404].

Данные положения, особенно тезисы о необходимости «дальнейшего преобразования системы» и укреплении суверенитета Польши, входили в противоречие с программой новой правящей элиты и, в частности, с высказываниями первого секретаря ЦК В. Гомулки, который еще в 1956 г. заявил, что никакого второго этапа (под которым некоторые «политические комбинаторы» подразумевают «так называемые демократические свободы, политическую независимость и открытие ворот для получения постов») не будет; те же, кто говорит иначе, стремятся к восстановлению в стране капитализма[405]. В мае 1957 г. на IX пленуме Гомулка подробно разобрал взгляды Колаковского и показал их неприемлемость для партии[406].

Уже в октябре 1957 г., ровно через год после судьбоносного пленума ЦК ПОРП, закрепившего антисталинский поворот, цензура отклонила статью историка Б. Бачко о философии Колаковского, хотя ее содержание ни в чем не отклонялось от партийной линии. Несомненно, такое решение было вызвано стремлением не будоражить лишний раз воспоминания о 1956 г., особенно ввиду планировавшегося тогда же закрытия популярного молодежного еженедельника «По просту», ставшего одним из двигателей политического обновления[407]. В начале декабря Колаковский ушел из редакции популярного литературного ежемесячника «Нова Культура», а 2 января 1958 г. направил обращение в исполком первичной парторганизации философского факультета Варшавского университета, где отказывался выступить с самокритикой и требовал ответственности власти перед народом (в качестве органов контроля он видел рабочие советы на предприятиях, Сейм и относительную свободу прессы)[408].

На какое-то время Колаковский ушел в тень. Он никак не проявил себя в популярнейшем месте встреч оппозиционной интеллигенции — варшавском Клубе Кривого колеса, который был закрыт со скандалом в начале 1962 г. Не прослеживается его участие и в знаменитом обращении тридцати четырех деятелей науки и искусства к премьер-министру Ю. Циранкевичу, отправленном 14 марта 1964 г. с требованием изменить политику властей в области культуры. Не играл первых ролей Колаковский и в Союзе писателей, когда там происходили столкновения с представителями партийных органов. Единственным поступком философа, обратившем на себя внимание власть предержащих, была его встреча в 1963 г. с главой польского епископата кардиналом С. Вышиньским. В этой связи он даже вынужден был объясняться со вторым лицом в партии — членом Политбюро З. Клишко, которому отправил заявление, где указывал, что хотел узнать от Вышиньского о II Ватиканском соборе и интеллектуальных течениях в католицизме. Позднее аналогичное заявление он послал и в варшавскую комиссию партийного контроля. «Вышиньский рассказывал обо всем достаточно свободно, — писал Колаковский, — но избегал существенных для нас вопросов, таких как идеологические и политические конфликты на соборе. Зато много рассуждал о вещах малозначительных, вроде литургической реформы и теологических проблем, связанных с экуменизмом»[409].

Такая осторожность, однако, не помешала секретарю Гомулки В. Намёткевичу при составлении информационной записки для шефа в 1964 г. включить философа в число тех, кто задавал тон в Союзе писателей начиная с 1955 г.[410]Более того, по данным Службы безопасности МВД, в литературном сообществе господствовало мнение, что «Письмо 34-х» было «продолжением серьезной, согласованной политической акции так называемых „либералов“ (представленных Слонимским[411], а также несколькими философами и социологами вроде Л. Колаковского) и группы „бешеных“ в парторганизации СП… Часть из них… стремится к тому, чтобы скомпрометировать партийных литераторов из нынешнего руководства СП и не допустить подлинного диалога между творческим сообществом и партийным руководством»[412].

Общественная активность Колаковского резко возрастает в 1965 г. Прежде всего, он пишет сенсационное эссе «Иисус Христос — пророк и реформатор», где защищает христианство от «примитивно понимаемого атеизма». В момент обострения взаимоотношений церкви и государства такой шаг прежнего марксистского догматика явно шел вразрез с официальной идеологией.

В июле того же года, во время суда над диссидентами Я. Куронем и К. Модзелевским, Колаковский выступил доверенным лицом обвиняемых, а в октябре, при рассмотрении апелляции по делу, предъявил суду экспертное заключение, составленное вместе с президентом ПАН Т. Котарбиньским и социологом М. Оссовской, на предмет того, что следует считать взглядами, а что — сведениями (арестованных обвинили в распространении сведений, порочащих Польшу). Прокурор со своей стороны прямо увязал деятельность Куроня и Модзелевского с концепциями Колаковского[413]. В промежутке между этими процессами Колаковский успел поучаствовать еще в одном — рассмотрении дела 75-летнего писателя Я. Н. Миллера, также обвиненного в распространении сведений, порочащих страну (Миллер был уличен в пересылке на Запад статей, бичующих польскую действительность).

Наконец, в декабре 1965 г. на съезде Союза писателей в Кракове философ призвал убрать из творческого процесса запрещенные темы, сказав, что их наличие мешает нормальному развитию культуры.

Все эти шаги побудили Секретариат ЦК поручить Центральной комиссии партийного контроля (ЦКПК) провести с Колаковским беседу.

28 января 1966 г. члены ЦКПК обсудили в своем кругу характер беседы. На заседании присутствовало пять человек. Председательствовал Роман Новак — человек богатейшей судьбы и необычных для партийного деятеля увлечений. Выходец из рабочей семьи, он был на 27 лет старше Колаковского, с коммунизмом связался в 1921 г. (философ тогда еще даже не родился), участвовал в силезских восстаниях против немцев, зарабатывал на жизнь слесарем в шахте и на электростанции. Между прочим, писал картины и профессионально занимался рыбалкой. В 1939 г. попал в далекую Боливию, где обретался до 1946 г. Вернувшись в Польшу, сделал быструю карьеру в партии, в 1950 г. возглавил воеводский комитет ПОРП в Ополе, в 1956 г. на несколько месяцев вошел в состав Политбюро (его вывели оттуда вместе с будущим первым секретарем Э. Гереком, чтобы освободить место для людей Гомулки). В том же году был назначен председателем ЦКПК, а в 1957 г. стал членом Государственного совета (коллективного органа взамен поста президента). В общем, Новаку не за что было жаловаться на судьбу, хотя он и мог чувствовать себя немного обиженным Гомулкой. По уровню образования, разумеется, он не мог сравниться с Колаковским, зато превосходил его на порядок жизненным опытом. Было у обоих и нечто общее в судьбе: и тот, и другой сполна воспользовались общественным авансом послевоенных лет и были накрепко связаны с социалистическим строем.

Следующим членом ЦКПК был яркий представитель берутовской элиты Марьян Нашковский. Будучи на 12 лет младше Новака (но на 15 лет старше Колаковского), он являл собой нередко встречающийся в партийных кругах тип довоенного коммуниста с высшим образованием. Начинал как член молодежной католической организации, но уже в 1934 г. (одновременно с окончанием филологического факультета Львовского университета) вступил в Коммунистический союз польской молодежи. Подвизался на ниве защиты репрессируемых, работал в Международной организации помощи борцам революции (МОПР), получил 8 лет заключения. После начала Второй мировой войны работал в советских СМИ, сражался в рядах Красной армии и в Войске Польском. После окончания войны работал военным атташе в Париже и послом в Москве. В 1950 г. возглавил Главное политическое управление польской армии, а в 1952 г. был назначен на должность заместителя министра иностранных дел, в каковой и пребывал на момент обсуждения дела Колаковского, одновременно являясь членом ЦК.

Еще одним членом ЦКПК с высшим образованием и с многолетним партийным стажем был Юзеф Ковальский. Выходец из семьи еврейских служащих (подлинное имя — Соломон Натансон), он был всего лишь на четыре года младше Новака, изучал медицину в Кар-ловом университете Праги и в университете им. Стефана Батория в Вильно (Вильнюсе). Вся его довоенная деятельность была связана с Компартией Западной Белоруссии: как представитель этой организации по вопросам «белорусского освободительного движения» он ездил по местам компактного проживания еврейского населения, курсируя между Белостоком, Минском и Пинском, а в качестве специалиста по истории рабочего движения сотрудничал также с Белорусской Академией наук в СССР, дважды арестовывался польскими властями. Второй арест закончился приговором к заключению на 8 лет. Из тюрьмы его освободила война. Ковальский принял участие в обороне Варшавы, затем ушел на советскую территорию, где работал в редакциях нескольких газет, стал заместителем начальника польского издательского концерна «Польпресс». В Польшу вернулся лишь в 1951 г. и вскоре возглавил кафедру истории ПОРП в Институте научных кадров при ЦК ПОРП. С тех пор бдительно выслеживал всяческую крамолу на «историческом фронте», превратившись в одного из проводников сталинской линии в области истории. В период оттепели пережил несколько тяжелых моментов, оказавшись объектом атаки со стороны более либеральных коллег по цеху, однако сохранил за собой все должности и продолжал издавать труды, выдержанные строго в духе официальной идеологии (хотя и должен был скорректировать свою позицию с учетом нового взгляда на сталинские репрессии).

Компанию вышеуказанным личностям составлял экономист берутовского призыва Максимиллиан Погорилле. Рожденный в 1915 г. (т. е. на 12 лет раньше Колаковского), он не относился к плеяде довоенных коммунистов и начал карьеру лишь во время войны. До этого учился во Львовском политехническом институте (прервал учебу в 1936 г.), а после присоединения Львова к СССР работал учителем в средней школе и заочно учился в Львовском педагогическом институте. Когда в Советский Союз вторглись нацисты, эвакуировался в Киргизию, где возглавил районное управление Союза польских патриотов (организацию, составленную из польских коммунистов как зародыш просоветского правительства). С установлением нового строя резко пошел в гору: был назначен директором партийной школы в Щецине, в 1950 г. встал во главе кафедры экономики партийной школы при ЦК ПОРП в Варшаве (пригодилось незаконченное политехническое образование), а в сентябре 1957 г. был назначен ректором Высшей школы общественных наук при ЦК ПОРП. В стране он был известен как автор обширных трудов по экономике, в которых обосновывал необходимость форсированной индустриализации.

Последним из членов ЦКПК, явившихся в тот день на заседание, был 55-летний выпускник медицинского факультета Виленского университета Ежи Штахельский, член ЦК с 1948 г., в 1961 г. вторично назначенный на пост министра здравоохранения (который он уже занимал в 1951–1956 гг.), а в 1956–1961 гг. возглавлявший Управление по делам вероисповеданий — главное орудие власти в борьбе с католической церковью.

Как видим, за исключением своего колоритного председателя, всё это была коммунистическая интеллигенция, стремительно взлетевшая в сталинские годы. Ни один из них не был связан не то что с оппозицией, но даже с окружением Гомулки, пострадавшим в период осуждения «право-националистического уклона». Им-то и предстояло беседовать с 39-летним профессором философии, некогда бок о бок с ними боровшимся с «пережитками буржуазной Польши».

Как следует из протокола заседания ЦКПК, в принципе, все ее члены были согласны, что Колаковский разошелся с партией. Однако вопрос об исключении философа поднял только Штахельский, который, кроме того, четко указал на подтекст грядущей беседы: «1. Можно ли его (Колаковского. — В. В.) как интеллектуала еще спасти, и способен ли он по-прежнему действовать на том участке, где был сильнее всего, т. е. на антиклерикальном фронте (сказался опыт Штахельского в борьбе с костелом. — В. В.). 2. Объяснить ему смысл его поведения и подчеркнуть, что в такой ситуации для него нет места в партии; следовательно, он должен либо изменить свое поведение, либо отказаться от прежней деятельности. Лично я сомневаюсь, что он это сделает. Думаю, очень мало шансов. 3. Если он этого не поймет, нам не останется ничего иного, как исключить его из партии». Погорилле, выступая от имени ученого сообщества, заявил, что вопрос не так прост: «Я работаю в этой среде и не могу поступать как „тупица“, который не видит его достоинств. Я смотрю под историческим углом зрения — как его оценит будущее. А ведь он уже вошел в историю». Ковальский настаивал, что Колаковскому надо оставить пути отступления, чтобы он опять встал на «партийный путь». Кроме того, он описал кредо Колаковского, как сам его понимал: «пока речь о партийных принципах, он (Колаковский. — В. В.) согласен, но в определенных вещах у него свое мнение». Нашковский в целом негодовал, но не смог предложить ничего конструктивного, хотя бы даже исключение из ПОРП. Новак в основном отмалчивался, хотя и ознакомил коллег с материалами, касающимися Колаковского, а также подал несколько реплик, касавшихся дела Куроня и Модзелевского[414].

В итоге Ковальскому было поручено сформулировать пункты будущей беседы. Итак, согласно этим пунктам, Колаковскому вменялось в вину следующее: 1) защита свободы слова для людей, открыто выступающих против народного строя (Куроня, Модзелевского и Миллера), а следовательно — поддержка их деятельности; 2) внесение дезориентации в студенческие массы путем отказа от полемики со взглядами Куроня и Модзелевского, составления экспертного заключения и присоединения к студентам, певшим возле здания суда «Интернационал»; 3) предполагаемая публикация двумя западными антикоммунистическими издательствами сборника статей Колаковского с выплатой автору гонорара; 4) призыв, брошенный на последнем съезде Союза писателей, издать полное собрание сочинений Жеромского[415]и Броневского[416], невзирая на антисоветский характер некоторых произведений.

Кроме того, Колаковский должен был еще раз объясниться по поводу встречи с кардиналом С. Вышиньским, а также дать разъяснение относительно некоторых положений своей статьи 1956 г., которая не была допущена к печати, и оправдаться насчет своего заявления в исполком первичной парторганизации философского факультета, где декларировалось право на свободу слова (партфункционер ловил Колаковского на том, что мнение свое он делал всеобщим достоянием, хотя сам же говорил лишь о внутрипартийном плюрализме). Вопрос ставился ребром: «Солидаризируется ли Колаковский с политикой партии? Лоялен ли он партии? Хочет ли он бороться в ее рядах за воплощение общих целей? Чувствует ли себя связанным партийной дисциплиной или же воспринимает партию только как базу для своей деятельности?» При этом членам ЦКПК предписывалось в самом начале разговора заверить философа, что вызов его в ЦК не связан с исследовательской и научной деятельностью Колаковского, которую очень ценят в партийных кругах[417].

Беседа состоялась 15 февраля 1966 г. К пятерке членов ЦКПК присоединилось еще двое: заместитель председателя Центрального совета профсоюзов Пётр Гаевский (старый социалист, почти ровесник Новака, сделавший до войны большую карьеру в профсоюзном движении) и заведующий Отделом науки и просвещения ЦК Зенон Врублевский (самый молодой из присутствовавших членов ЦКПК, всего на семь лет старше Колаковского; всю жизнь занимал посты на ответственных участках «идеологического фронта» — был руководителем Отдела пропаганды и Отдела прессы и издательств ЦК, а также возглавлял Жешувский и Варшавский парткомы).

К сожалению, в протоколе не указано, кто именно задавал те или иные вопросы. В целом разговор проходил по плану, составленному Ковальским. Сначала очень долго философа допрашивали насчет его участия в защите Куроня, Модзелевского и Миллера. Эта часть беседы ярко выявила разницу в подходах между представителями правящей элиты и Колаковским: первые напирали на партийную дисциплину и интересы социалистического строя, второй поднимал на щит права человека. Надо признать, что членам партийного синедриона не раз удавалось загнать Колаковского в угол, указывая на явно антигосударственные лозунги Куроня и Модзелевского, однако философ вновь и вновь повторял, что всего лишь составил экспертное заключение, не разделяя при этом воззрений обоих диссидентов, да и не будучи с ними хорошо знаком («Открытое письмо к партии», за которое судили Куроня и Модзелевского, было запрещено к распространению). На прямой вопрос, почему Колаковский не высказал своих претензий парторганизации, а вместо этого подключился к защите обвиняемых, философ простодушно ответил: «Мне просто не пришло это в голову», и добавил, что составление экспертного заключения было инициативой адвокатов, обратившихся к нему за помощью.

Между тем, произошел любопытный обмен мнениями по поводу исполнения возле здания суда «Интернационала». Спрошенный, не считает ли он это неуместным, философ, казалось бы, дал решительный отпор своим оппонентам: «Было бы очень печально, если бы людей делили по принципу исполнения „Интернационала“». Однако он не учел, что имеет дело с людьми, которые тоже когда-то исполняли «Интернационал» при похожих обстоятельствах. И сразу получил отповедь: «На довоенных судебных разбирательствах мы пели „Интернационал“, показывая наш протест против буржуазии. Если на процессе в народном суде поется „Интернационал“, это однозначный жест. Это — голос рабочего класса против данного государства».

Далее речь зашла о выступлении Колаковского на съезде писателей. Тут философ разразился целой декларацией: «На съезде я произнес речь о понятии ответственности писателя и о его участии в общественной жизни. Эта речь была хороша принята съездом и получила хорошие отклики в прессе… Я действительно говорил там, что в литературе существуют запретные области… и их наличие ей вредит. Я добавил, что понимаю необходимость и неизбежность таких областей, а следовательно, нельзя требовать их мгновенного упразднения. Речь лишь о том, чтобы их сузить, а не расширять… Я считаю правильным полное издание Жеромского, Бжозовского[418]и Броневского. При этом не имею в виду, что следует опубликовать именно антисоветские тексты Жеромского (или же некоторые стихи Броневского). Речь лишь о полном собрании сочинений. Я считаю, что Жеромский, Бжозовский и Броневский принадлежат национальной литературе, и если мы издаем полное собрание сочинений, из этого не следует, будто мы подписываемся под всем, что они написали… Точно так же в этих собраниях следует издать и их слабые вещи». На это последовал такой ответ: «Стремление к полному собранию сочинений правильно. Вопрос лишь, можем ли мы это себе позволить. Есть проблема дистанции во времени и есть элемент классовой борьбы — не той, что была при буржуазном строе. Это могут использовать враждебные элементы. Существует антисоветский комплекс, питающий эти враждебные элементы, которые существуют в обществе как личности либо как психологический момент на фоне нарастания и усиления искажений (социализма. — В. В.). Должна ли в таком случае партия закрыть глаза на общественные последствия данного шага?». Наконец, Колаковскому было заявлено без экивоков: «Идет политическая борьба. Вы это понимаете?» «Слишком много тут подозрительности», — ответил философ. Беседа завершилась осторожным предложением, не следует Колаковскому выйти из партии. Философ заявил, что если бы считал так, давно бы вышел из ПОРП, и пообещал в течение десяти дней письменно сформулировать свою позицию[419].

Как ни странно, гроза обошла Колаковского стороной. Очевидно, власти поостереглись прибегать к решительным мерам, опасаясь скандала. Но скоро философ предоставил новый повод для оргвыводов.

21 октября 1966 г. в ознаменование 10-й годовщины VIII пленума ЦК ПОРП, вернувшего к власти В. Гомулку, организация Союза социалистической молодежи (младшего партнера ПОРП) на историческом факультете Варшавского университета провела открытое собрание, куда пригласили Л. Колаковского и адъюнкта философского факультета Варшавского университета К. Помяна, бывшего одним из молодежных вожаков в 1956 г. Инициаторами встречи выступили трое студентов, среди них — известнейший впоследствии диссидент Адам Михник.

В ЦК ПОРП весьма подозрительно отнеслись к собранию. Руководство партии не было заинтересовано в напоминании народу о кратком периоде свободомыслия и общественной активности. Только официальный орган ЦК ПОРП газета «Трибуна люду» посвятила годовщине общую статью, остальные органы прессы под давлением цензуры проигнорировали юбилей[420]. Поэтому собрание вызвало большие опасения у властей. На всякий случай туда было направлено пять сотрудников Службы безопасности со спрятанными диктофонами, благодаря чему сохранилась запись выступлений. Явилось на собрание и несколько десятков партийных активистов, которые должны были включиться в дискуссию, если она примет нежелательный оборот.

Сначала Л. Колаковский выступил с большой речью на тему «Польская культура в последнее десятилетие». Он во всеуслышанье заявил, что завоевания «польского Октября» попраны: в стране не существует свободных выборов, нет свободы критики и информации; руководящие органы деградируют, так как не несут ответственности перед народом. Даже при сталинизме, продолжал философ, процесс вырождения власти не шел так быстро, поскольку тогда имелась идеология, в которую искренне верили многие люди. Сейчас же тормозящим фактором деградации системы управления является лишь технический прогресс, но он не демонстрирует такой эффективности, как идеология. В то же время Колаковский отверг заявления западной пропаганды, будто социализм несовместим с демократическими свободами: оно абсурдно, заявил философ. И всё же наиболее свободным периодом в новейшей истории Польши он назвал время непосредственно перед октябрем 1956 г. Невозможно исправить положение в экономике, сохранив в неизменности систему управления страной, «систему, в которой отсутствует ответственность власть предержащих перед общественным мнением». Выступавший признал, что после 1956 г. польское общество больше не живет в постоянном страхе перед репрессиями, однако «нет никаких институтов, которые бы сделали невозможным возврат к той системе»[421].

К. Помян со своей стороны в основном говорил о творческой роли молодежного движения и настаивал на необходимости создания подлинно независимой и равноправной с ПОРП организации молодежи.

В дискуссии приняло участие 14 человек. Студенты предлагали принять обращение к властям с требованием освободить Я. Куроня и К. Модзелевского, один из учащихся зачитал принесенный с собой проект резолюции с протестом против ограничения гражданских свобод, другой потребовал осудить «полицейскую систему». Декан факультета, однако, заявил, что не одобрит принятия каких бы то ни было резолюций[422].

Уже 27 октября Колаковский снова был вызван в Центральную комиссию партийного контроля. Состав лиц, разбиравших его дело, не претерпел существенных изменений. Это были всё те же Р. Новак, М. Нашковский, Е. Штахельский, М. Погорилле и П. Гаевский. Теперь уже с философом говорили откровенно. Новак сразу перешел к сути дела: «Во время последней беседы, которую с вами провели в ЦКПК, мы обговорили ряд проблем, а также ваше отношение к партии. По этому вопросу вы написали заявление. Анализируя его, мы пришли к выводу, что оно неискреннее, так как обходит стороной некоторые упреки в ваш адрес. 21 октября 1966 г. в Варшавском университете прошло собрание, в котором вы приняли участие. У нас есть материалы с этого собрания и мы считаем, что ваша речь имела антипартийный характер, направленный на провоцирование молодежи». Нашковский вопросил философа: «Где же ваша партийность?». Колаковский парировал: «Партийность должна заключаться в отражении негативных явлений в нашем обществе», и добавил в лоб: «Неправда, будто внутри партии существуют условия для такого типа дискуссий». Дальше философ уточнил: существует критика в экономической области, однако ее нет в сфере права и свободы прессы. Штахельского как министра здравоохранения особенно задели слова Колаковского о высоком уровне младенческой смертности в Польше (что, по мнению философа, было показателем отсталости страны). Он принялся оспаривать это утверждение, хотя Колаковский с самого начала заявил: не в том дело, а в отсутствии перспектив развития. Погорилле обвинил Колаковского в пренебрежении национальными интересами и заявил, что такого «критикана» не стали бы терпеть даже в английском парламенте. Наконец, Р. Новак закончил беседу, объявив Колаковскому о его исключении из партии. Философ отреагировал следующим образом: «Решение… считаю неправильным и несправедливым. Буду подавать апелляцию. Мои выступления не были антипартийными. Опасны не те, кто критикуют, а те, кто молчат от страха. Партийность не останавливала меня перед критикой, так же и исключение из партии не изменит моих социалистических убеждений»[423]. 24 ноября философ направил послание в Политбюро ЦК, в котором просил восстановить его в ПОРП, однако от слов своих не отказывался, говоря, что нужно исправлять те стороны жизни, которые противоречат социализму и программе партии, а не репрессировать людей, которые на них указывают[424]. В ответ партийные власти настояли на лишении его кафедры в Варшавском университете и снятии с поста главного редактора журнала «Философские исследования» (Studia Filozoficzne).

Исключение Колаковского произвело эффект разорвавшейся бомбы. Уже 31 октября об этом сообщило агентство Франс Пресс, назвав Колаковского «несомненно лучшим мыслителем поколения». Вместе с тем, агентство указывало, что «деятельность профессора Колаковского уже давно позволяла предполагать подобное решение со стороны польской коммунистической партии».

1 ноября корреспондент «Нью-Йорк Таймс» подтвердил эту новость, заявив: «Литературные круги в Варшаве не были застигнуты врасплох исключением Колаковского из партии; даже наоборот, выражается удивление, что ему так долго разрешали оставаться в ней».

2 ноября статью о деле Колаковского под названием «Страх перед правдой» опубликовала гамбургская газета «Ди Вельт». Автор статьи был согласен с французскими коллегами: «Отношения между неудобным мыслителем и партией с течением времени так обострились, что для окончательного разрыва не хватало лишь повода… Партия терпит реформаторские высказывания только за закрытыми дверями, так как боится раскола в случае, если разные коммунисты начнут проповедовать разные идеи. Дело Колаковского — это урок того, что польская партия опасается не только правды, но и ее последствий, если о правде говорят открыто».

Материал о Колаковском под названием «Выдающийся философ исключен из партии» разместила у себя и западногерманская газета «Дер Телеграф»[425].

Вскоре начали сбываться слова Погорилле о болезненной реакции гуманитарного сообщества. Когда 15 ноября член Политбюро З. Клишко на партконференции Варшавского университета сообщил о лишении Колаковского членства в партии, в поддержку ученого немедленно выступило несколько профессоров[426]. 19 ноября письмо с протестом против исключения Колаковского направило 15 членов первичной парторганизации Союза писателей, в том числе бывший главный редактор «Новой культуры» поэт В. Ворошильский и известный киносценарист Т. Конвицкий. Большинство из этих пятнадцати были людьми, до той поры не замеченными в оппозиционных действиях, вдобавок некоторые из них состояли в свое время в Компартии Польши. Свой протест они обосновывали тем, что исключение такой выдающейся личности, как Колаковский, может повредить партии в глазах общества[427].

Была создана комиссия ЦК для рассмотрения вопроса с письмом протеста. В ночь с 25 на 26 ноября 1966 г. она провела беседы с подписавшими. Ни один из них, как выяснилось, не присутствовал на пресловутом собрании и не слышал речи Колаковского, поэтому каждому дали прочесть стенограмму выступления, основанную на пленках госбезопасности. Все сходились во мнении, что речь путанная и вообще малопонятная. Причину этого усматривали либо в искажениях при перепечатке текста, либо в болезненном состоянии Колаковского, страдавшего от туберкулеза. Тем не менее ни один из авторов письма не отозвал своей подписи. Все старались отвести от Колаковского обвинение в антипартийной позиции, настаивая, что несогласие с текущей политикой еще не означает перехода во вражеский (то есть социал-демократический) лагерь[428]. В итоге подписанты тоже были исключены из ПОРП. В Кракове от партбилета отказалась поэтесса, будущая нобелевская лауреатка Вислава Шимборская.

В начале декабря Политбюро получило еще одно письмо аналогичного содержания, подписанное пятью членами Союза писателей (в том числе литературным руководителем киностудии «Сирена», известнейшим переводчиком русской классики Е. Помяновским). 6 декабря с ними провели беседы представители ЦК. Авторы второго письма также не знали содержания речи Колаковского, и в своем поступке руководствовались теми же мотивами, что и их предшественники. Они также были изгнаны, либо добровольно вышли из ПОРП. Некоторые из покинувших ряды партии, впрочем, оговаривались, что их решение не означает разочарования в коммунизме. «После 22 лет пребывания в партии, — писал поэт, эссеист и переводчик Северин Полляк, — после 43 лет участия в социалистическом движении я не перестал и не перестану быть коммунистом… тем не менее в сложившейся ситуации считаю невозможным оставаться в рядах партии». «Двуличным быть не умею, — писал автор исторических романов о наполеоновских временах Марьян Брандыс, — а в роли партийного оппозиционера чувствую себя невыносимо, поскольку за 24 года привык верить, что партия — это единственная сила, способная изменить к лучшему страну, в которой я живу»[429].

9 декабря состоялось закрытое партийное собрание варшавского отделения Союза писателей, посвященное разбору сложившейся ситуации. В нем принимали участие двое членов ЦК ПОРП. Это собрание было едва ли не самым бурным с 1956 г. О царившей там атмосфере свидетельствует выступление одной из журналисток, которое авторы информационной записки для руководства Службы безопасности посчитали самым сдержанным. Публицистка, в частности, заявила следующее: «Если учитель отправляет большую часть класса в угол, значит, что-то неправильно в учителе, а не в классе»[430].

Тон выступлений вывел из себя секретаря ЦК А. Старевича, который в эмоциональной речи пригрозил роспуском первичной парторганизации на том основании, что Союз писателей уже десять лет находится в оппозиции к ЦК. В ответ поднялась бывшая сотрудница Института общественных наук при ЦК ПОРП Я. Секерская (она «была бледна и в высшей степени взвинчена», отмечают авторы записки) и стала кричать, что «руководство партии не может быть безгрешно, это мы являемся партией, ее члены, а не только руководство». «Не дошло ни до голосования, ни до резолюции. Все были страшно распалены», — подытожили авторы[431].

Почти столь же напряженным выдалось отчетно-выборное собрание университетской парторганизации 11 декабря, на котором также присутствовали двое членов ЦК. Сразу после отчетного доклада разразилась дискуссия, в ходе которой ряд преподавателей и научных работников выступили в защиту Л. Колаковского и К. Помяна[432].

Подобные высказывания привели к партийной чистке в Варшавском университете. В декабре специальные комиссии провели беседы с партийными работниками на тему: «Почему отдельные члены партии и Союза социалистической молодежи попадают под влияние чуждых и враждебных тенденций». Результатом этих бесед стало выявление потенциально «нестойких» лиц и составление плана работы по укреплению партийной дисциплины в университете[433].

20 декабря 1966 г. прошла встреча редакций трех литературных изданий Варшавы, на которой звучали уже иные речи. Популярнейший прозаик, «польский Хемингуэй» Роман Братны потребовал публичной полемики с тезисами Л. Колаковского и оппозиционными литераторами, сокрушаясь при этом, что цензура в своей работе не делает различий между его журналом и католическим еженедельником «Тыгодник повшехны». Главный редактор одного из изданий заявил: «Это была комедия, когда мы вместе с оппозиционерами вроде К. Брандыса[434]притворялись, будто состоим в одной и той же партии. Надеюсь, теперь эта комедия закончена»[435].

20 января 1967 г. прошло очередное собрание парторганизации Союза писателей. Вновь дошло до острой перепалки. Я. Секерская остановилась на многочисленных акциях партийного руководства против творческой интеллигенции и потребовала, чтобы Политбюро выступило с самокритикой. Один из выступавших сравнил действия партии с репрессивными кампаниями в СССР и Китае (осудив при этом и авторов писем в защиту Колаковского). Е. Помяновский рассуждал о вреде для партии дела Колаковского, произнеся напыщенную фразу: «Наша партия имеет за плечами 25 лет истории, а наш строй — 50 лет»[436](имея в виду революцию 1917 г. в России).

Сторонники курса партийного руководства не намерены были обороняться и перешли в наступление. С большой установочной речью выступил основной выразитель партийной линии в писательской организации, заместитель председателя Главного правления и литературный руководитель кинематографического объединения «Старт» Е. Путрамент. Он сказал, что в 1956 г. партия уже отошла от левацкого курса, и дальнейшее смещение вправо означает возврат к капитализму. Поэтому какими бы ценными ни казались те союзники, которые помогли тогда новому руководству преодолеть сопротивление догматиков и спасти страну от гражданской войны, сейчас с ними нужно вести борьбу, так как они выступают за второй этап перемен. К этим союзникам Путрамент отнес редакцию «По просту» и ряд членов парторганизации Союза писателей. В Польше, подчеркивал писатель, велика опасность национализма. С одной стороны, говорил он, в стране построен самый либеральный социализм из всех, что существуют в государствах, управляемых коммунистами, с другой — коммунистам противостоит громада польского католицизма — наиболее отсталого, тоталитарного и фетишистского в мире. Поэтому, утверждал Путрамент, любая оппозиционная партия будет опираться прежде всего на католицизм. О какой свободе говорит в таком случае Колаковский? — задавался вопросом писатель. — О свободе для реакции?

Журналист и сатирик З. Митцнер, прошедший когда-то застенки НКВД, напомнил, как в 1952 г. одну женщину, потерявшую партбилет, едва не низвели до положения врага. Ныне же, продолжал он, к проступкам членов партии совсем другое отношение. Инакомыслящим вовсе не грозят репрессии: «Сегодня, товарищи, никто не ждет вас у выхода, кроме ваших собственных автомобилей». Отсюда следовал вывод: Колаковский должен сравнивать нынешние времена с прошедшими, а не заниматься демагогией. Тем более, говорил Митцнер, исключение из партии — вовсе не изобретение коммунистов. Его самого исключили в 1935 г. из Польской социалистической партии за то, что он рассказал, как на похоронах Ю. Пилсудского собственными глазами видел двух лидеров этой партии[437].

Все эти высказывания свидетельствовали, что проводники влияния партийного руководства в среде творческой интеллигенции постепенно приходили в себя после скандала с Колаковским. Литературная оппозиция на время замерла. Прошедшее в мае 1967 г. общее собрание варшавского отделения Союза писателей не только обошлось без «нежелательных» выступлений, но и вообще было отмечено полной апатией присутствовавших[438].

Казус Колаковского обозначил собой расхождение партийной верхушки с частью творческой элиты страны, причем той ее частью, которая прежде очень пылко участвовала в строительстве Народной Польши. Это были люди хоть и не всегда идейно благонадежные, но глубоко искренние, живо воспринявшие лозунги социальной справедливости, с которыми пришла новая власть. Изначально далеко стоявшие от «буржуазной интеллигенции», они со временем сблизились с ней перед лицом авторитарного и лицемерного режима. Точкой невозврата здесь стало именно дело Колаковского.

Сам Колаковский в 1968 г. вынужден был покинуть страну. После его очередного выступления в Союзе писателей, бичующего политику властей в области культуры, и мартовских волнений студентов, закончившихся волной репрессий, ему было запрещено преподавать и публиковаться. Транзитом через Париж Колаковский выехал в Монреаль, затем в Беркли, и наконец обосновался в Оксфорде, где понемногу стал крупнейшим специалистом по философии Гуссерля. В 1971 г. он написал «Тезисы о надежде и безнадежности», заложившие основы антирежимной деятельности его идейных союзников в Польше, в 1977 г. стал официальным представителем за рубежом Комитета защиты рабочих — первой открыто оппозиционной структуры в стране. Годом ранее закончил главный труд своей жизни — трехтомник «Основные течения марксизма. Возникновение. Развитие. Разложение» — книгу, написанную уже с радикально антикоммунистических позиций. Скончался он в 2009 г. в Оксфорде, увидев крах того строя, которому поначалу верно служил, и с которым затем столь рьяно боролся.

Владислав Гомулка и подавление «Пражской весны». О некоторых взглядах польского партийного лидера на реформы в Чехословакии[439]

В интервенции войск ОВД в Чехословакию принимала участие 2-я польская армия (ок. 26 тыс. чел., 600 танков, 450 орудий), составлявшая примерно 10 % сил вторжения[440]. Тогдашний первый секретарь ЦК ПОРП В. Гомулка был одним из наиболее ревностных поборников военного решения «чехословацкой проблемы». Уже в феврале — марте 1968 г., столкнувшись у себя в стране с открытыми проявлениями недовольства интеллигенции и студенческими выступлениями, он демонстрировал немало беспокойства по поводу проникновения в Польшу «чехословацкой заразы»[441]. Возможность вооруженного вмешательства во внутренние дела Чехословакии допускалась некоторыми представителями польского руководства уже в начале мая[442], а 5 июля на заседании Политбюро ЦК ПОРП такая перспектива обсуждалась как вполне реальная. Гомулка при этом был раздражен «мягкотелостью» Москвы: «Советские делают это в перчатках. Если бы это зависело от нас, я бы их (чехословацких „контрреволюционеров“. — В. В.) давно переломал…»[443]

Чем было вызвано такое резкое неприятие чехословацких реформ со стороны лидера ПОРП? Ведь еще относительно недавно, в 1948–1956 гг., Гомулка сам был одним из главных возмутителей спокойствия в социалистическом лагере, а его деятельность, заклейменная как «право-националистический уклон», считалась подрывающей единство стран советского блока.

Анализируя взгляд В. Гомулки на процесс реформ в Чехословакии, мы сталкиваемся с конгломератом разнообразных идей, которые выстроились у первого секретаря к августу 1968 г. в целостную и взаимосвязанную концепцию. Корень зла Гомулка усматривал в ревизионизме как орудии капиталистической пропаганды. Чем был для Гомулки ревизионизм? В разные годы он не раз возвращался к этому вопросу. При этом налицо была всё более нетерпимая и наступательная позиция польского партийного лидера, идущая рука об руку с ужесточением внутриполитического курса в ПНР.

На XIII пленуме летом 1963 г. Гомулка кратко заявил, что «ревизионизм в странах, строящих социализм, фактически стремится ликвидировать марксизм-ленинизм в пользу социал-демократии»[444]. На IV съезде ПОРП в июне 1964 г. было дано несколько более широкое понятие: «Ревизионизм в наших условиях — это уступки буржуазной идеологии, пропаганда лозунга свободы для антисоциалистических сил, антимарксистских течений и оспаривание руководящей роли партии в общественной и культурной жизни страны (подчеркнуто мной. — В. В.)»[445]. Пожалуй, самое полное определение ревизионизма прозвучало на V съезде ПОРП в ноябре 1968 г.: «Ревизионизм — это совокупность теоретических понятий и вытекающих из них практических действий, находящихся в противоречии с основополагающими принципами марксизма-ленинизма, ослабляющих и разоружающих рабочий класс и его партию в борьбе с реакцией, с внутренними и внешними врагами социализма. В основе теории и политической практики ревизионизма лежит буржуазная идеология. Его тезисы, как правило, повторяют положения социал-демократических партий в западных странах, они являются адаптацией традиционных аспектов капиталистического строя, которые ревизионисты хотели бы привить социализму… Ревизионисты подрывают принцип руководящей роли рабочего класса и его партии в пользу свободной игры политических сил, заявляют, что диктатура пролетариата в обществе без антагонистических классов является анахронизмом (подчеркнуто мной. — В. В.). Они стремятся стереть границы между буржуазной и социалистической демократиями, пропагандируя включение в социалистическую демократию буржуазных институтов. Они провозглашают мирное сосуществование социализма с капитализмом в области идеологии. Они стараются ориентировать деятелей культуры и искусства на современные буржуазные образцы литературы и искусства, и таким образом пропагандируют угодничество перед Западом. В философии и социологии они отрицают либо искажают марксизм-ленинизм, пытаясь „творчески“ осовременить их воззрениями различных буржуазных „марксоведов“ или даже явных антикоммунистов. В экономических науках ревизионисты высказываются за ликвидацию центрального социалистического планирования и замещение его рыночными механизмами…»[446]Заметим, что это определение было дано по горячим следам мартовских волнений в Польше и интервенции в Чехословакию, в силу чего его авторы постарались вспомнить всё, что когда-либо вызвало неудовольствие или гнев у первого секретаря ЦК ПОРП.

В чем же тогда заключалась пресловутая «оппозиционность» Гомулки, так ярко проявленная им в 1948 и 1956 г.? В целом его политическая программа сводилась к следующим пунктам: равноправие всех стран социалистического лагеря на основе международной солидарности трудящихся; неприятие культа личности; внутрипартийная демократия (то есть открытость партийной жизни, свободные выборы руководства, право защищать свое мнение при условии подчинения решениям большинства); повышение роли Сейма как высшего органа власти в стране. Ни принцип руководящей роли партии, ни национализация промышленности не только не оспаривались Гомулкой, но напротив, считались им основой для успешного строительства социализма. Тех же, кто покушался на эти «священные коровы» социалистической доктрины, польский партийный лидер однозначно воспринимал как ревизионистов.

Любопытно, в чем Гомулка видел истоки ревизионизма. На XIII пленуме в 1963 г. он ясно высказался на этот счет: «Условная сила ревизионизма и сложность борьбы с ним в области идеологии исходит прежде всего из общественной базы, которую он находит в мелкобуржуазных слоях и в мелкобуржуазном менталитете»[447]. На V съезде ПОРП Гомулка развил эту мысль. По его мнению, причина распространения ревизионизма лежала «в буржуазном образе мышления и отношения к общественным интересам в разных слоях общества, в особенности тех, которые корнями уходят в многочисленную когда-то в Польше мелкобуржуазную среду… <…> Ликвидация старой материально-технической базы капитализма не ликвидирует остатков влияния буржуазной идеологии на сознание общества…»[448]Другими словами, секрет стойкости ревизионизма лежал скорее не в бытии, а в сознании, в пережитках буржуазного мировоззрения. Именно в силу того, что социалистическое общество с трудом избавлялось от «мелкобуржуазных пережитков» в сознании, страны соцлагеря, по мнению Гомулки, вынуждены были ограничивать у себя демократию. «Любая демократия является классовой, то есть ограниченной для потребностей определенных общественных классов и определенного общественного слоя… — утверждалось первым секретарем ЦК ПОРП с трибуны IX пленума ЦК ПОРП в мае 1957 г. — Без ликвидации или по меньшей мере серьезного сужения идейно-политической базы буржуазии в обществе существует постоянная опасность, что буржуазия воспользуется свободами социалистической демократии, предназначенными для рабочего класса и трудящихся, и станет подрывать народную власть или даже пытаться свергнуть социалистический строй и восстановить капитализм»[449]. В докладе на XIII пленуме в 1963 г. Гомулка заявил на этот счет: «Право свободы объединений, собраний и слова, право свободы политической деятельности [эксплуататорские] классы… использовали бы только для борьбы с революцией за возвращение своего господства и права эксплуатировать чужой труд. <…> Со временем существующие ограничения [свободы] исчезнут, когда пропадет внутренняя угроза и исчезнет внутренний враг»[450]. В отчетном докладе ЦК V съезду ПОРП (т. е. уже после вторжения в Чехословакию) эта мысль была сформулирована следующим образом: «Те же самые лозунги, чье воплощение в условиях капиталистической страны означало бы прогресс, применительно к социалистической стране могут иметь и часто имеют прямо противоположное, реакционное и контрреволюционное звучание, и их реализация означала бы отступление от социализма. Неслучайно империалистические центры с исключительной страстью поддержали концепции либерально-буржуазной демократии, отстаивавшиеся правыми в Чехословакии»[451]. Выступая перед польскими журналистами 21 августа 1968 г., Гомулка высказался напрямик: «Свобода прессы — это удобный предлог для прикрытия истинных намерений»[452].

Таким образом, первоначальная «крамольная» позиция Гомулки с течением времени сама стала догмой, акцентируя внимание не на борьбе с пережитками «культа личности», а прежде всего на подавлении любой самостоятельной мысли в марксистском движении — на том основании, что она, эта мысль, якобы содействует классовому врагу. Такая эволюция произошла главным образом потому, что эпоха «ошибок и искажений», как именовались годы сталинизма, не привлекала к себе после 1956 г. много внимания, чего нельзя было сказать об «обновленческих» идеях в коммунизме. В силу этого главным объектом для атак со стороны руководства ПОРП становился уже не «догматизм», а «ревизионизм».

Всё вышесказанное, однако, не означает, что Гомулка постепенно предал забвению свои прежние «реформистские» убеждения. Скорее, в силу потери их актуальности в Польше (после отмежевания от «эпохи ошибок и искажений») они перенеслись преимущественно во внешнеполитическую плоскость, и в 1960-е гг. наиболее ярко проявлялись в спорах с китайскими и албанскими «товарищами». Если после 1956 г. Гомулка и обращался к теме «догматизма», то происходило это опять-таки в связи с его инвективами в адрес «ревизионизма». Два этих явления, по мнению первого секретаря ЦК ПОРП, имели непосредственную связь. В Польше, говорил он на XIII пленуме в 1963 г., ревизионизм так развился потому, что в 1948–1955 гг. в области подготовки партийных кадров господствовали догматизм, поверхностность и примитивизм[453]. Подобное мнение высказывалось им и в отношении чехословацких событий. «Опыт Чехословакии свидетельствует, — указывалось в одной из речей Гомулки в конце июня 1968 г., — что упорное следование догматистским и сектантским ошибкам в политике партии значительно облегчает ревизионистским элементам работу в распространении смуты и дезориентации в сознании не только интеллигенции, но и всего партийного актива»[454]. Другим проявлением «эпохи ошибок и искажений» Гомулка считал совмещение в одних руках партийных и государственных функций. По убеждению польского партийного лидера, выраженным им еще в 1956 г., подобная практика была глубоко порочна. Поэтому сохранение этой традиции в Чехословакии он полагал косвенной причиной столь бурного всплеска недовольства общества политикой руководства. Выступая 21 августа перед польскими журналистами, Гомулка прямо заявил, что отставка А. Новотного была правильной, так как линия на объединение партийных и государственных постов не могла привести ни к чему хорошему[455].

В силу вышесказанного первоначальная реакция Гомулки на перемены в чехословацком руководстве была в общем положительной. Отчитываясь 10 февраля 1968 г. на заседании Политбюро ЦК ПОРП о своей первой встрече с А. Дубчеком (прошедшей 7 февраля недалеко от Остравы), первый секретарь заявил: «Выглядит так, что чехословацкая партия до сих пор слишком увлекалась администрированием, навязывала решения государственным органам и другим инстанциям, она чересчур обюрократилась…» Что же касается самого Дубчека, то он, по впечатлению Гомулки, «здраво оценивал отношения с Советским Союзом, вопрос кредитов для „третьего мира“ и другие проблемы»[456].

Однако выступления польских студентов, прокатившиеся по всей стране в марте, вынудили Гомулку резко ужесточить свою позицию. Лозунги бастовавших студентов, в частности, «Вся Польша ждет своего Дубчека», по всей видимости, заставили польского партийного лидера усмотреть в польских и чехословацких событиях спланированную акцию зарубежных империалистов при поддержке внутренних врагов. Наблюдая за разворачивающейся в прессе ЧССР критикой советско-чехословацких отношений и прежней политики руководства страны, польский лидер увидел в свободе высказываний нарастающую «контрреволюционную волну», о чем и заявил на дрезденской встрече делегаций пяти компартий Восточной Европы, прошедшей 23 марта[457]. 19 апреля в беседе с прибывшим в Польшу командующим вооруженными силами Организации Варшавского договора И. Якубовским он с тревогой сказал, что «контрреволюционные силы явно стремятся сменить существующий в ЧССР строй на буржуазную демократию». Гомулку, в частности, тревожила деятельность средств массовой информации ЧССР, стремление других чехословацких партий играть самостоятельную роль, лозунг создания легальной оппозиции, попытки восстановить социал-демократическую партию и призывы созвать чрезвычайный съезд КПЧ[458]. Обеспокоенность первого секретаря ЦК ПОРП возросла, когда власти Чехословакии отказались выдать разрешение на размещение в стране советских войск, как того добивалось руководство КПСС на переговорах в Москве 4–5 мая[459]. Уже 7 мая всем первичным организациям ПОРП была разослана информация, согласно которой «[ревизионистская группа в КПЧ] идет в направлении ликвидации народной власти, превращения Чехословакии в либерально-буржуазное государство, что приведет страну к выходу из социалистического лагеря и Варшавского договора и свяжет ее с Западом…»[460]. Однако в беседах с представителями западных компартий первый секретарь ЦК ПОРП еще не был столь категоричен. Так, 22 мая в беседе с председателем ЦК датской компартии К. Йесперсеном он заявил, что единству ОВД ничто не угрожает, так как Чехословакии выгодно членство в этой организации. Впрочем, в той же беседе он выдвинул тезис, который потом стал краеугольным камнем официальной польской пропаганды в отношении чехословацких реформ. Гомулка заявил, что антисоциалистические силы осуществляют в стране мирную контрреволюцию[461]. Манифест «Две тысячи слов», опубликованный чехословацкой прессой 26 июня, Гомулка воспринял как один из этапов этой контрреволюции. На заседании Политбюро ЦК ПОРП 5 июля, посвященном манифесту и письму руководства КПСС в связи с ним, первый секретарь указал на весьма опасную ситуацию, сложившуюся в преддверии чрезвычайного съезда КПЧ. По мнению Гомулки, этот съезд должен был привести к «ликвидации Партии и преобразованию ее в партию социал-демократического типа. В новом уставе будут обеспечены демократические права меньшинств, ликвидирован демократический централизм и т. д. Потом объявят выборы в парламент. Это процесс постепенного, эволюционного превращения ЧССР в буржуазную республику»[462].

На встрече партийных лидеров Польши, СССР, Венгрии, Болгарии и ГДР в Варшаве 14–15 июля Гомулка уточнил: в Чехословакии идет контрреволюция в том смысле, что там пытаются социалистическую экономику увязать с капиталистической, но угрозы реприватизации в стране нет[463]. Впрочем, это не помешало лидеру ПОРП на той же встрече склонять Л. И. Брежнева к силовому разрешению чехословацкой проблемы[464]. Выступая с речью, Гомулка указал на два наиболее тревожных, по его мнению, явления: стремление чехословацкого руководства ориентировать свою экономику на Запад и невозможность КПЧ осуществлять свою руководящую роль в силу раскола партийного руководства на фракции. Это, по словам лидера ПОРП, облегчало реакционным силам работу по подрыву социализма[465].

Пассаж о мирной контрреволюции прозвучал и на встрече Гомулки с польскими журналистами 21 августа, причем обосновывался он предельно просто: как существует возможность мирного перехода от капитализма к социализму, так же существует и вероятность обратного[466]. Чтобы утвердить данное положение в партийной идеологии и объяснить его с точки зрения марксизма, в программу V съезда ПОРП был включен пункт о возможности сворачивания с социалистического пути даже при сохранении определенных форм обобществленной промышленности[467].

Итак, позиция В. Гомулки по отношению к чехословацким реформам и его мотивы в пользу интервенции на первый взгляд ясны. Таковыми мотивами явилось, прежде всего, ослабление руководящей линии партии, а также открытость чехословацкой экономики на Запад, что создавало угрозу основным «социалистическим завоеваниям» в стране. Однако существовали и другие причины, не менее важные для первого секретаря, которые могли склонить его к резкому неприятию того, что происходило в ЧССР в 1968 г.

Обратимся вновь к Отчетному докладу ЦК ПОРП на V съезде в ноябре 1968 г. «Классовая борьба, неизбежно сопутствующая рождению и развитию социализма, идет не только в рамках отдельных социалистических стран. Ее мировой масштаб вытекает из факта разделения мира на две системы. Поэтому даже полная ликвидация антагонистических классов не приводит к исчезновению классовой борьбы в разных социалистических странах… Даже в тех социалистических странах, где уже нет антагонистических классовых противоречий, социалистический строй может при определенных условиях оказаться под угрозой… В политическом кризисе в Чехословакии ревизионизм, целясь в главные теоретические принципы практической деятельности партии, вытекающие из марксизма-ленинизма, сыграл главную роль в открытии поля для наступления явно правых и контрреволюционных сил. Эти силы, действуя фактически единым фронтом с силами ревизионизма, всё более решительно толкали Чехословакию на путь отхода от марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, на путь откола этого государства от социалистического сообщества государств Варшавского договора, что вело к изменению соотношения сил в Европе в пользу империализма».

По мнению Гомулки, ревизионизм подпитывался диверсионной пропагандой «вражеских центров», которые, понимая бесперспективность прямой борьбы с марксистской идеологией, рассчитывали на ее внутреннее расшатывание под лозунгом научного плюрализма и свободы слова. Кто же был главным распространителем этой пропаганды? Ответ на этот вопрос также содержится в Отчетном докладе. «Руководители ФРГ, отказываясь от войны, должны отбросить и ложную мысль, что [мирное] сосуществование открывает им дорогу к мирной ревизии результатов Второй мировой войны, к нарушению статус-кво в Европе. События в Чехословакии еще раз доказали, как далеко они отошли от этого основополагающего принципа мирного сосуществования. Их новая восточная политика занимает главное место в диверсионной линии мирового империализма, рассчитанной на подрыв и дезинтеграцию сообщества социалистических государств, входящих в Варшавский договор»[468].

Получается, что одним из существенных факторов, повлиявших на отношение верхушки ПОРП к «Пражской весне», было подозрение, что реформы в Чехословакии изменят соотношение сил в Европе в пользу империализма, а конкретно — «германского реваншизма». Антинемецкая пропаганда вообще занимала видное место в идеологических схемах ПОРП гомулковского периода. Пользуясь тем, что ФРГ отказывалась признавать новые западные границы Польши, руководство страны постоянно, и не без успеха, поддерживало в населении чувство опасности перед немцами. При этом нельзя сказать, что сама правящая элита ПНР была чужда подобным настроениям. Гомулка, пережив фашистскую оккупацию, а затем проработав на посту министра «возвращенных земель» (т. е. Силезии и Поморья), был очень восприимчив к явным или мнимым угрозам, исходящим от ФРГ. Так, в беседе с К. Йесперсеном 22 мая 1968 г. он откровенно заявил, что если бы не территориальные претензии ФРГ, обстановка в Европе была бы совершенно иной. Какие бы маневры не предпринимал Бонн, продолжал Гомулка, нас они не обманут, поскольку, пока не улажены отношения между двумя немецкими государствами, ни о каких польско-западногерманских соглашениях не может быть и речи[469]. Даже «новая восточная политика» Бонна, направленная на нормализацию отношений с восточно-европейскими государствами и связанная с именем В. Брандта, в этом контексте воспринималась как очередная уловка «империалистов», имеющая своей целью внести раскол в ряды стран-участников ОВД.

«Пражская весна» заставила первого секретаря ЦК ПОРП вновь устремить взгляд в сторону Западной Германии, заподозрив руку «немецких реваншистов». Уже 17 апреля на встрече в Варшаве с маршалом И. Якубовским он заявлял, что дезорганизация в чехословацкой армии вызывает беспокойство, так как фактически означает открытие границ с ФРГ, а «возможный провокационный удар даже небольших западногерманских сил может вызвать непредвиденные последствия. Поэтому целесообразно разместить на территории Чехословакии советские войска в рамках Варшавского договора»[470]. В информации ПОРП от 7 мая, разосланной всем первичным парторганизациям, также нашлось место «западногерманской угрозе». Ревизионистская группа в КПЧ, утверждалось там, действует по соглашению с реакционными центрами, управляемыми чужими разведками, что ведет к выходу ЧССР из Организации Варшавского договора и ее тесному сплочению с Западом, а особенно с ФРГ. В силу этого «события в Чехословакии не являются внутренним делом братской страны», но имеют «принципиальное значение как для безопасности Польши, ГДР и других социалистических стран, так и для позиций социалистических сил в Европе»[471]. Тезис о западно-германской угрозе прозвучал и на варшавском совещании лидеров пяти компартий. «Наше единство, — говорил Гомулка, — фактор столь же важный в борьбе с капитализмом, как и ядерная мощь СССР». А чехословаки, с возмущением указывал первый секретарь ЦК ПОРП, проводят «какие-то» переговоры с ФРГ и даже не ставят в известность своих партнеров по ОВД[472](вероятно, имелся в виду проект нового министра иностранных дел ЧССР Й. Гаека по налаживанию дипломатических отношений с ФРГ). На встрече с польскими журналистами 21 августа Гомулка прямо указал, что процесс отрыва Чехословакии от ОВД, шедший все последние месяцы, усиливал позиции империалистов, а особенно немецких реваншистов, поэтому подавление «контрреволюции» не могло оставаться внутренним делом чехословацкого народа, так как затрагивало интересы его соседей[473]. Наконец, в беседе с генеральным секретарем ЦК Румынской компартии Н. Чаушеску в мае 1969 г., Гомулка обращаясь к событиям «Пражской весны», эмоционально произнес: «Наша интервенция была сродни нашей помощи Вьетнаму»; румыны не могут этого понять, продолжал он, так как не граничат с Чехословакией, «а у нас гитлеровцы резали людей, как уток», так неужели нужно ждать, когда всё это повторится?[474]

Патриотическую риторику, звучавшую в устах Гомулки в 1968 г., не следует воспринимать как холодный политический расчет. Во-первых, для Гомулки не меньший вес, чем интересы «международного рабочего движения», имели также интересы Польского государства, в силу чего он до конца отстаивал концепцию самостоятельного пути Польши к социализму и поплатился за это отстранением от политической жизни в 1948–1955 гг. Во-вторых, в ПОРП вообще наметился в 1967–1968 гг. крен в сторону патриотических лозунгов. Проявлением этого была и «антисионистская кампания», и речи многих партийных деятелей, делавшие упор на государственные интересы страны и «национальную связь» всего народа[475]. Апофеозом этой «патриотической волны» стал V съезд ПОРП, открывшийся ровно в 50-ю годовщину завоевания Польшей независимости, 11 ноября 1968 г. Выступая с Отчетным докладом ЦК, Гомулка отвел немало места столь знаменательному событию польской истории. Первый секретарь выдвинул тезис, что независимая Польша может быть только социалистической Польшей, и что «наша партия олицетворяет собой это неразделимое единство интересов трудового народа и польской нации — единство социализма и независимости»[476]. Поэтому нет ничего удивительного, что покушение на основы строя в соседней стране, да еще находящейся в непосредственной близости с твердыней «германского реваншизма», Гомулка воспринял как покушение на независимость Польши. Участие польских войск в подавлении «Пражской весны» стало, таким образом, выражением не только догматизма Политбюро ЦК ПОРП, но и стремлением защитить национальные интересы Польши в том виде, как их понимало руководство ПНР.

Об отношении польского общества к реформам в Чехословакии в 1968 г.[477]

1968 год ознаменовался для Польши резкими политическими конфликтами, нашедшими свое выражение в «антисионистской кампании» и мартовских волнениях студентов. В этих условиях руководство ПОРП, склонное всюду усматривать происки классового врага, крайне негативно отнеслось к процессу перемен, начатому в Чехословакии. Этот процесс виделся членам Политбюро ЦК ПОРП очередной попыткой империалистов расшатать социалистический лагерь. Партийный лидер Польши В. Гомулка шел в первых рядах сторонников военного вмешательства во внутренние дела ЧССР. История взаимоотношений ПОРП и КПЧ в 1968 г. достаточно подробно изучена; среди последних работ на эту тему можно назвать обстоятельную монографию Е. Эйслера «1968 год в Польше»[478].

Взгляды простых жителей Польши на события в Чехословакии до сих пор оставались вне поля зрения историков. Обычно анализ сводился к цитированию лозунгов бастующих студентов, в которых они выражали поддержку реформаторскому движению в Чехословакии, и описанию самосожжения рабочего Р. Сивеца на варшавском Стадионе Десятилетия в знак протеста против введения войск Организации Варшавского договора в ЧССР в августе 1968 г. Предпринять более обстоятельное изучение общественных настроений не представлялось возможным в силу того, что в Польше в 1968 г. не проводилось социологических исследований на эту тему, да и органы госбезопасности, приставленные следить за проявлениями «враждебной пропаганды», увлекались больше фиксированием разного рода «сионистских» высказываний, нежели выражением симпатий или антипатий к ходу реформ в Чехословакии. Пресса тоже не могла открыто высказываться об этом, находясь в жестких тисках цензуры. Пожалуй, единственной попыткой проанализировать общественные настроения поляков в 1968 г. во всей глубине является статья Л. Каминьского «ПНР и поляки перед лицом Пражской Весны», опубликованная в журнале «Мувён веки»[479]. Однако выводы автора опять свелись к описанию разного рода оппозиционной деятельности населения Польши в связи с мартовскими волнениями и вторжением войск ОВД в Чехословакию. Между тем ситуация не выглядела столь однозначно. Это отмечает, например, А. Пачковский, когда пишет в книге «Полвека истории Польши»: «Поляки в целом пассивно взирали на эту демонстрацию „ограниченного суверенитета“, к которому уже привыкли»[480](имелась в виду реакция польской общественности на военное вторжение в ЧССР).

Позиция современных польских историков, подчеркивающих связь между процессом обновления в ЧССР и студенческим движением в Польше, парадоксальным образом смыкается с линией Службы безопасности польского МВД в 1968 г. Изучая показания задержанных членов неформального сообщества «командосов» (чей протест против снятия со сцены Национального театра спектакля «Дзяды» дал начало волне студенческих манифестаций и забастовок), следователи пришли к такому выводу: «Предметом особенного интереса „командосов“, а также дискуссий, в которых обсуждались аналогии с положением дел в Польше… являлись [общественно-политические] процессы в Чехословакии. Выводы из этих дискуссий в период мартовских событий нашли свое наиболее полное выражение в широко распространенном лозунге „Вся Польша ждет своего Дубчека“»[481].

Действительно, этот лозунг висел на воротах Варшавского университета во время забастовки студентов. Однако в такой форме он не вышел за пределы Варшавы. В других городах звучали призывы: «Да здравствует Чехословакия!», «Да здравствует Дубчек!», «Поддерживаем героических студентов братской Чехословакии!» и тому подобные[482]. Нельзя при этом утверждать, что лозунги солидарности с демократизацией в Чехословакии имели превалирующее значение. Скорее, наоборот. Они существовали как дополнение к требованиям социалистической демократии и не играли самостоятельной роли. Среди огромного массива студенческих лозунгов и программ марта 1968 г. тема Чехословакии занимала далеко не ведущее место. Даже органы госбезопасности не смогли найти никаких идейных или организационных связей между польскими и чехословацкими студентами, кроме единственного короткого показания А. Менцвеля — второстепенного участника собраний «командосов»[483]. Основные представители «командосов», такие как Т. Богуцкая и Х. Шляйфер, ни словом не обмолвились на следствии о каком-то влиянии реформ в Чехословакии на свою деятельность. Как видно, Чехословакия существовала для них в качестве благоприятного фона, способствовавшего успеху акций протеста, но никак не побудительного мотива к действиям.

При этом сами по себе события в Чехословакии вызывали живейший интерес в студенческой среде. Об этом свидетельствует, например, одна из информационных записок люблинского командования СБ от 15 марта, касающаяся настроений учащихся высших заведений города. «Общественные и политические деятели [Люблина] располагают слишком малым количеством информации, которая интересует общество. Отсутствие серьезных разъяснений о переменах в Чехословакии приводит к тому, что наш пропагандистский аппарат неоперативен, а пресса малоэффективна… Из-за отсутствия подобной информации возникают разного рода спекуляции»[484](какие именно спекуляции, работники госбезопасности не уточнили).

Параллели с Чехословакией начали проводиться уже после первого студенческого митинга, состоявшегося в Варшаве 8 марта. В одном из личных посланий, отправленных на следующий день кем-то из жителей столицы и перехваченных Службой безопасности, отмечалось: «Собственно, это хорошо, что студенты выступили. Может, будет так же, как в Чехословакии (там тоже начиналось со студенческих демонстраций), и полетят головы высшего руководства. Распространено выражение: „Польша ждет Дубчека“»[485]. Интерес к политическим переменам в Чехословакии не ослабевал в Варшаве на протяжении всего периода студенческих забастовок. Так, за одни только сутки 23 марта СБ выловила сорок пять писем, шедших из польской столицы, где затрагивались события в Чехословакии[486](возможно, такой интерес к этой стране был вызван проходившим тогда совещанием делегаций пяти компартий Восточной Европы в Дрездене, где обсуждалось положение в ЧССР).

Оттепель в Чехословакии воспринималась польским студенчеством двояко: с одной стороны — как движение за демократизацию политической и экономической жизни; с другой же — как завоевание полноценной самостоятельности страны на внешнеполитической арене. Такое сочетание идей нашло свое отражение в настроениях общества и лозунгах участников акций протеста. Например, в Люблине в апреле широко обсуждалась перспектива того, что Чехословакия встанет на путь Румынии (в смысле неподчинения диктату СССР) и поэтому «социалистический лагерь может потерять еще одного союзника»[487]. В Лодзи 19 марта распространялась листовка, в которой звучал призыв к поддержке всех прогрессивных движений в мире: борьбы вьетнамского народа, борьбы чешских, словацких, советских студентов и литераторов, борьбы молодых коммунистов в западных странах[488]. В Варшаве в середине марта распространялась листовка следующего содержания: «Поляки! Рабочие, крестьяне, интеллигенция, студенты! Совместно с Чехословакией и СССР выступим против собственных бюрократов и обманщиков!..»[489] Вышеприведенные примеры показывают, что реформы в Чехословакии ассоциировались для студенчества с самым разным набором лозунгов и устремлений.

Намного более четко были расставлены акценты во время чрезвычайного собрания варшавского отделения Союза польских литераторов 29 февраля 1968 г. Это собрание приняло резолюцию с осуждением цензуры и вмешательства властей в творческий процесс. Выступавшие на нем писатели жестко критиковали культурную политику партии, приводя Чехословакию в качестве примера того, как власть имущие должны относиться к литературе. «До нас доходят демократические высказывания коллег из Чехословакии, — говорил поэт А. Слонимский. — Мы с надеждой взираем на них. Они напоминают нам о том, что было десять лет назад»[490](т. е. о периоде десталинизации в Польше, известном как «Польский Октябрь» 1956 г. — В. В.). Писатель А. Лашовский заявлял: «Интеллигенция ждет перемен, ждет… „Весны народов“»[491]. Это высказывание совершенно четко относилось к общественным процессам в Чехословакии, которые, по мысли оратора, должны были послужить образцом для всех стран социалистического лагеря. Как подтверждение этого, литератор М. Василевский предлагал отправить письмо солидарности чехословацким коллегам[492].

Эпизодический сбор информации об общественных настроениях, проводившийся польской Службой безопасности, показывал, что события в Чехословакии широко обсуждались в самых разных социальных слоях весной — летом 1968 г. Более-менее обширная информация об этом начала появляться в мае. Как показывают материалы СБ, к тому времени возможность военного вторжения сил ОВД в Чехословакию обсуждалась уже не только высшим руководством ПОРП, но и простыми жителями Польши. Этому, по всей видимости, способствовала записка ЦК ПОРП, разосланная всем местным парторганизациями 7 мая, где руководство КПЧ обвинялось в потере контроля над событиями в стране и потворстве западно-германскому реваншизму. Один из руководящих работников госбезопасности в Люблине сообщал в майском докладе своему начальству: «Высказывания на эту тему (т. е. о положении в ЧССР. — В. В.) чаще всего крутятся вокруг тех вопросов, которые обсуждались в парторганизациях…»[493]В частности, информировал он, некий студент люблинского университета им. Марии Склодовской-Кюри заявил другим учащимся, что в Силезии уже начата мобилизация, а на чешской границе стоят «российские и венгерские войска»[494](вероятно, имелись в виду подготовительные мероприятия к учениям «Шумава», прошедшим 20–30 июня). Перспективу военной интервенции обсуждали врачи железнодорожной больницы Люблина, которые сошлись во мнении, что до этого не дойдет, поскольку КПЧ сама справится с ситуацией. Кроме того, врачи были убеждены, что в Чехословакии не произойдет реставрации капитализма, так как страна окружена социалистическими государствами, которые не позволят ЧССР покинуть блок соцстран[495]. В другом майском докладе из Люблина сообщалось о продолжающихся в разных профессиональных кругах разговорах относительно сосредоточения войск стран-участников ОВД на границах с Чехословакией, и даже высказывалось мнение, что может повториться ситуация 1938 г., когда Польша после Мюнхенского договора аннексировала часть чешской Силезии. Были и другие мнения. Так, один из люблинских адвокатов заявлял, что Чехословакия показывает пример, каким образом нужно добиваться большей самостоятельности от СССР[496]. Последний тезис весьма часто звучал, когда речь заходила о Чехословакии. Например, инженер-мелиоратор Пеляховский из Люблина с одобрением отзывался об открытии границ ЧССР с ФРГ, а рабочий Качмарский провел параллель между внешнеполитической активностью Чехословакии при А. Дубчеке и Румынии при Н. Чаушеску, хотя и добавил со скепсисом, что «русские имеют еще сильное влияние и недавно провели большие маневры, чтобы успокоить положение в Чехии»[497]. «На тему вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию прозвучал ряд высказываний, — докладывал офицер СБ, — однако они не носят панической окраски. Встречаются голоса, что пресса и радио слишком мало сообщают о последних событиях, и даже „Свободная Европа“ передает только короткие известия»[498].

Однако некоторые признаки паники всё же были. В одном из районов Люблинского воеводства в начале мая население бросилось скупать продукты, поддавшись слухам о скорой войне с Чехословакией[499]. Как следовало из одного доклада СБ, подобные настроения были широко распространены среди разных слоев населения, хотя и не всегда имели столь бурное выражение[500].

В документах СБ, касавшихся отражения в польском обществе чехословацких событий, заметно стремление заострить внимание на евреях как зачинателях «Пражской весны». Таким образом, сотрудники госбезопасности продолжали линию «антисионистской кампании», перенося ее штампы на другую почву. Несомненно, такой прием должен был импонировать министру внутренних дел Польши М. Мочару, известному своими антисемитскими убеждениями. Однако едва ли В. Гомулка склонен был объяснять реформаторский процесс в ЧССР происками евреев. Во всяком случае, в его официальных высказываниях ничего подобного мы не встретим.

Летом Чехословакия продолжала оставаться одной из главных тем для обсуждения (об этом говорилось в докладе Службы безопасности от 27 июля). По-прежнему искались аналогии с Румынией и выражались надежды на то, что ЧССР добьется полного суверенитета. В частности, некий работник склада металлических изделий в Люблине открыто высказывался в пользу выхода Чехословакии из ОВД, поскольку «каждый народ стремится к свободе и хочет самостоятельно решать свою судьбу». По его мнению, Польша тоже должна была встать на этот путь. Подобные взгляды выразил и инженер с того же склада. Зато люблинские студенты, находясь на практике, напротив, выражали негодование «пронемецкой» политикой чехословацкого правительства и говорили, что если ситуацию не взять под контроль, то это может привести к мировой войне. «Некоторые [из них] высказывали мнение, — писал автор доклада для СБ, — что Советский Союз… должен навести там порядок, и прежде всего перекрыть границу с ФРГ, пока не будет поздно»[501].

Ближе к августу сбор информации относительно мнений поляков об общественных процессах в Чехословакии приобрел целенаправленный характер. В докладе СБ от 2 августа констатировалось: «…интерес к развитию событий в Чехословакии среди отдельных групп и сообществ значителен. Каждое сообщение по радио и в прессе принимается со вниманием и большим интересом»[502]. Снова отмечалась лихорадочная скупка населением продуктов, в особенности там, где проходили советские войска. Мнения людей о реформах в Чехословакии и их возможных последствиях, согласно данным СБ, сводились к следующему: определенные политические изменения в ЧССР были необходимы, однако способ их проведения в жизнь, «флирт» чехословаков с ФРГ и угроза выхода страны из ОВД вызывают подозрения[503].

21 августа вторжение в Чехословакию стало реальностью. Проводя информационное обеспечение этой акции в Польше, В. Гомулка встретился с польскими журналистами и объяснил им, как надлежит освещать события; ЦК ПОРП поручил всем местным парторганизациям провести собрания, где разъяснялись бы мотивы такого шага «братских компартий», а польское МВД начало операцию «Подхале», в рамках которой тщательно отслеживались все негативные высказывания граждан ПНР о вторжении.

По заявлениям сотрудников СБ, поляки старшего поколения, помнившие войну и оккупацию, с бо́льшим пониманием отнеслись к участию своих войск в подавлении «Пражской весны», чем молодежь[504]. Это подтверждают и слова известного католического публициста (будущего министра иностранных дел Третьей Речи Посполитой) В. Бартошевского, который в те дни сокрушался, что люди «в Польше дали себя одурачить, они ругают… чехов, говоря, будто те сами во всем виноваты, раз позволили себя втянуть в немецкий заговор»[505]. Как видно, государственная пропаганда, умело игравшая на антинемецких чувствах поляков, была достаточно эффективна. Перлюстрация писем, осуществлявшаяся польской СБ, показывает, что в большинстве своем поляки отнеслись к вторжению если не равнодушно, то нейтрально[506].

Тем не менее были отмечены и многочисленные случаи проявления солидарности с Чехословакией либо скептического отношения к позиции польских властей. Так, на партсобраниях, проводившихся 21 августа, звучали вопросы: «Не следовало ли организовать в ЧССР плебисцит для избрания нового правительства?», «Как совместить факт вторжения с соглашением о невмешательстве во внутренние дела Чехословакии, подписанным Польшей?», «Зачем нужно было вводить войска, если у Чехословакии есть своя армия?», «В чем разница между вторжением в ЧССР и американской агрессией во Вьетнаме?», «Почему „здоровая часть“ КПЧ не сумела сама навести порядок, если, как говорят, она представляет большинство народа?» и пр.[507]Среди писем, вскрытых сотрудниками СБ, встречались официальные обращения к польским властям как от отдельных людей, так и от небольших рабочих коллективов с требованием немедленного вывода войск[508]. Среди тех, кто выступил с письменным протестом, были видные литераторы Е. Анджеевский и С. Мрожек, композитор З. Мычельский, историк А. Татаркевич[509]. В Институте истории ПАН несколько научных сотрудников отказалось от партбилетов, среди них были такие известные в будущем ученые, как К. Керстен и Б. Геремек[510]. С 21 по 31 августа органы внутренних дел зафиксировали 2147 листовок и 89 надписей на стенах с осуждением вторжения. Листовки распространялись по всей Польше, кроме Щецинского и Кошалинского воеводств[511]. За период с конца августа до начала сентября их появилось столько же, сколько прежде было отмечено в течение трех лет с 1965 по 1967 г.[512]Самой же громкой акцией протеста явилось самосожжение рабочего Р. Сивеца, совершённое 8 сентября 1968 г. на крупнейшем в Варшаве стадионе во время праздника урожая. Наблюдать это могли не только собравшиеся там десятки тысяч человек, но также представители партийно-государственной верхушки во главе с В. Гомулкой[513].

Как совместить эти факты с данными Службы безопасности, основанными на наблюдениях за настроениями людей? Очень просто. Распространением листовок и нанесением надписей, скорее всего, занимались группы студенческих активистов, не успевшие попасть в жернова репрессивной машины после мартовских выступлений. Некоторых из них (Б. Бляйфер, Э. Смоляр и др.) попали за решетку в конце того же 1968 г. Пафос их демократических устремлений не затронул большую часть польского общества, которое в основном пассивно отнеслось к вторжению в Чехословакию. Не было ни оппозиционных выступлений, ни сбора подписей под заявлениями протеста. Безусловно, в какой-то мере этому способствовала волна репрессий против студентов, научной и творческой интеллигенции, захлестнувшая страну после мартовских волнений. Стоит, однако, отметить, что достаточно сдержанно отнесся к вторжению и польский епископат, который обычно не боялся вступать в острые конфликты с властью, когда дело касалось общественно значимых вопросов.

Среди польских иерархов не было единства в отношении реформ в Чехословакии и вторжения войск ОВД. Известный своими трениями с правящей партией архиепископ вроцлавский Б. Коминек не раз выражал свою публичную поддержку чехословацкой «оттепели», зато остальные представители епископата, в том числе примас С. Вышиньский, предпочитали хранить молчание. Такая позиция могла быть вызвана тем, что события в Чехословакии никак не затрагивали интересов польского костела и квалифицировались как «внутреннее дело коммунистов». Кроме того, церковные иерархи и без того находились в крайне непростых отношениях с верхушкой ПОРП, которая воспринимала католическую церковь как одного из главных идеологических врагов и не жалела средств, чтобы ограничить ее влияние на население страны. Последний конфликт между епископатом и властями едва не вспыхнул в марте 1968 г., когда представители церкви в личном письме премьер-министру Ю. Циранкевичу осудили жестокие меры, применявшиеся милицией при разгоне студенческих демонстраций[514].

Ввод войск в Чехословакию вызвал неоднозначную реакцию среди высшего духовенства страны. Часть его выступила резко против такого шага польского правительства, называя его агрессией, другая часть заняла выжидательную позицию, опасаясь начала новой войны; были и такие, кто поддерживал вторжение, выдвигая тот же аргумент о «немецкой опасности», что и представители властей[515]. В этих условиях особое значение приобрела позиция кардинала примаса С. Вышиньского, который, воспринимая католическую церковь в Польше как осажденный атеистами лагерь, достаточно авторитарно руководил епископатом и нередко навязывал ему свою волю (чего в обычные времена примас делать был не вправе). Кардинал отказался от публичной поддержки или осуждения ввода войск в Чехословакию, убежденный, что В. Гомулка пошел на это под угрозой советского вторжения в Польшу[516]. При этом к самому факту ввода войск в ЧССР С. Вышиньский отнесся отрицательно, назвав его одним из тех шагов, которые привели Польшу к международной изоляции[517]. Опосредованно такая позиция нашла свое отражение в «Письме польских епископов в честь 50-й годовщины завоевания свободы», оглашенном 15 сентября 1968 г. в Ясногурском монастыре — главном центре паломничества в Польше. В этом письме, приуроченном к юбилею восстановления независимости страны, епископы выразили свою солидарность со всеми, кто подобно полякам в разные годы отстаивал национальную независимость, в том числе чехам и словакам. Каждое нарушение этой свободы, говорилось в «Письме», глубоко ранит «польскую душу»[518].

В этих словах слышалось завуалированное недовольство многих иерархов участием польских войск в интервенции. Однако дальше общих слов ободрения епископат не пошел. Более того, примас отверг идею депутатов католической фракции «Знак» в Сейме сложить мандаты, чтобы выразить таким образом протест против вторжения в ЧССР. С. Вышиньский мотивировал это тем, что католические депутаты могут еще сделать много полезного, оставаясь в парламенте (например, бороться за «культурную автономию» католиков), в то время как уход «Знака» привел бы к тому, что единственным выразителем мнения верующих объявил бы себя всегда лояльный властям ПАКС — организация христианско-социалистической ориентации, отвергаемая как Ватиканом, так и польским епископатом[519]. Партийная верхушка была настолько вдохновлена внешним смирением примаса, что в том же году впервые за долгое время ему было позволено выехать за границу. Некоторые итальянские и западногерманские газеты напрямую связали это со «сдержанной позицией» кардинала по чехословацкому вопросу[520]. Таким образом, церковь решила не вмешиваться в события вокруг Чехословакии, чтобы без необходимости не создавать напряженность и не подставлять себя под удар.

Подытоживая, можно сказать, что польское общество не было единым в своем отношении к реформаторскому курсу в ЧССР. Мнения зачастую были прямо противоположны. Однако из доступных на сегодняшний день источников напрашивается вывод, что это отношение поначалу было в основном благожелательным. Если многие студенты видели в реформах А. Дубчека пример демократизации существующей общественно-политической системы, то для трудящихся масс большое значение имела возросшая самостоятельность страны. С течением времени, однако, под воздействием государственной пропаганды во взглядах поляков произошли изменения в невыгодную для Чехословакии сторону. Начали набирать силу опасения, что ориентация руководства КПЧ на потепление отношений с ФРГ поставит под удар южные рубежи Польши и усилит позиции немецких реваншистов. Поэтому поражение «Пражской весны» воспринималось многими как поражение планов ФРГ по отторжению от Польши западных земель. Оппозиционные сообщества, напротив, видели в интервенции окончательное крушение надежд на «социализм с человеческим лицом». Однако они не в состоянии были организовать более-менее значимый протест, поскольку находились под гнетом репрессий, связанных с мартовскими волнениями. Дело свелось к отчаянным жестам одиночек и распространению листовок, содержание которых не вызвало отклика у большинства населения страны.

Католическая церковь и общественно-политический кризис в Польше в декабре 1970 — январе 1971 г. (по материалам Архива внешней политики РФ)[521]

Советский посол в Польше А. Аристов писал в конце сентября 1970 г.: «Однажды мне пришлось услышать речь-проповедь одного из опытных епископов. Прежде всего следует сказать, что это был блестящий, пламенный трибун. Он так мастерски и логично убеждал присутствующих в необходимости укреплять веру в бога, что у меня не осталось никакого сомнения в том, что это ему удалось. „Вы влюблены, вы хотите влюбиться? Вы хотите танцевать новые западные танцы? Вы хотите свободно говорить правду в общественных местах? Пожалуйста, делайте, церковь вам разрешает всё, но только делайте это с именем бога“. Если к этому добавить, что при костелах, с помощью молодых ксендзов, организуются различного рода спортивные кружки (футбол, волейбол, хоккей и пр.), то станет ясно, как католическая иерархия активно борется за завоевание молодежи на свою сторону. С этой же целью при костелах, особенно в сельской местности, вывешиваются списки запрещенных церковью кинофильмов и пьес. Этим же можно объяснить, что ксендзов вы встретите на всех выставках, на всех спектаклях и концертах. Борьба ведется особенно в сельской местности за каждого прихожанина. Если ксендз заметил, что из его прихода какой-то верующий человек несколько раз не посетил костел, он, как правило, садится на мотоцикл и едет к этому человеку в его дом или в его квартиру, и если этот верующий жив и здоров, то он сам, а если нужно с помощью членов семьи или группы верующих соседей добивается возвращения его в число посещающих костел»[522].

Это было написано спустя 25 лет после установления в Польше диктатуры марксистской партии, рассматривавшей церковь как одного из главных идеологических противников. Приведенный документ весьма наглядно свидетельствует, что борьба за души между атеистической властью и католическим духовенством была далека от завершения. Причины конфликтов коренились как в глубокой мировоззренческой пропасти, разделявшей декларативно атеистическое государство и религиозную организацию, так и в присущем тоталитарному режиму стремлении поставить под свой контроль все прочие политические и общественные структуры, самой мощной из которых являлась католическая церковь. Глава польского епископата кардинал Стефан Вышиньский, характеризуя сложившуюся к концу 1960-х гг. ситуацию, подчеркивал: «Церковь в Польше является единственной независимой от партии организацией, во всеуслышанье проповедующей отличное от коммунистического мировоззрение. И эта отличность придает церкви статус оппозиции. Следовательно, уже сам факт существования церкви является оппозицией, хотя бы она (церковь) и не проводила планируемой оппозиционной деятельности»[523]. Правящая элита рассматривала костел как естественного союзника «реакционных классов» и орудие Ватикана, всегда настроенного неприязненно к социалистическому лагерю. И хотя в процессе сосуществования обе стороны вынуждены были формально пойти на уступки (власть признала право католиков участвовать в общественно-политической жизни страны, а церковь отказалась от взгляда на социализм как на враждебный религии строй), взаимоотношения государства и костела оставались глубоко недоверчивыми. Член Политбюро ЦК Польской объединенной рабочей партии С. Каня осенью 1971 г. четко обозначил этапы политики государственной власти в отношении католической церкви: «Мы стремимся к тому, чтобы в будущем церковь приняла социалистический строй; сейчас же мы заинтересованы в ее нейтрализации, позднее — в лояльности, а затем — в поддержке вплоть до [горячего] одобрения»[524].

Однако, анализируя развитие отношений между властью и католической церковью, нельзя упускать из вида один важный момент — определенную долю лицемерия с той и другой стороны. Находящиеся у власти марксисты хотя и преследовали костел как пережиток «буржуазно-помещичьей Польши», но вместе с тем категорически отрицали дискриминацию граждан по религиозному признаку. В то же время среди духовенства был распространен взгляд на правящую партию как на несуверенную и временную власть, навязанную Советским Союзом, хотя на словах церковная иерархия заявляла о признании существующего строя и всячески отмежевывалась от обвинений в политической борьбе. Характерно при этом, что как епископат, так и партийная верхушка, случалось, именовали оппонента «противником» и прибегали к терминологии боевых действий при описании взаимодействия католической церкви и государства.

Отношения власти и церкви в Польше после периода потепления в 1956–1957 гг. вновь начали ухудшаться в конце 1950-х гг. Правящая элита, придя в себя после кризиса, перешла в новое наступление, ознаменованное полным исключением уроков Закона Божьего из школ в 1961 г. с выносом из классов настенных крестов, закрытием монастырей и учебных заведений для священников, усилением налогового гнета. Ситуация усугубилась в 1965–1966 гг., когда католическая церковь отмечала тысячелетие крещения Польши. Правящая элита решила провести альтернативные мероприятия, но уже в честь тысячелетия образования польского государства. На протяжении года по всей стране проходили конкурирующие торжества, причем местные и центральные власти делали всё, чтобы не допустить массового наплыва людей на мероприятия, организуемые церковью. Была также развязана пропагандистская кампания в прессе с целью показать «антинациональную» сущность католической церкви. Импульсом к ней послужило письмо польского епископата немецкому в ноябре 1965 г., в котором содержалась фраза «Мы прощаем вас и сами просим прощения». Письмо это, написанное на волне проходившего тогда II Ватиканского собора и призывавшее к примирению двух народов, вызвало отторжение В. Гомулки уже самим фактом обращения поляков к гражданам другого государства через голову официальных структур. И конечно, он не мог пройти мимо вышеприведенной фразы, обращенной к немцам. Какое право имеют эти люди выступать от имени народа? — бушевала польская пресса и партийные чиновники. — Кто их уполномочил на это? И за что, интересно знать, поляки должны просить прощения у немцев? Неужели за то, что в 1939 году отважились выступить против Гитлера? Эти и другие обвинения сыпались на епископат со страниц официальных изданий и в речах государственных мужей. Надо сказать, что в данном случае народ (и даже часть священников) оказался скорее на стороне правящего режима. Германофобия, раздуваемая властями, перевесила евангельский дух прощения врагам, в котором было выдержано воззвание епископата.

После этого до столь острых столкновений уже не доходило, хотя подспудное «перетягивание каната» не прекращалось никогда. В марте 1968 г., когда по стране прокатились студенческие волнения, епископат выступил с осуждением жестоких действий милиции, но зато в августе того же года, после введения польских войск в Чехословакию, иерархия никак не отозвалась на это событие, что было сочтено за молчаливое одобрение данной акции (примас С. Вышиньский даже получил, впервые за несколько лет, загранпаспорт и смог выехать в Рим на собор).

По сути дела, в польском обществе сложилось своеобразное двоевластие: политическая сфера жизни была целиком узурпирована марксистами, в то время как на местном уровне наиболее важной фигурой зачастую оказывался ксендз. Об этом с тревогой сообщали работники советских диппредставительств еще на рубеже 1950–1960-х гг. К примеру, по данным советского консульства в Кракове за один только 1958 г. в Катовицкий горсовет было направлено более 170 прошений от верующих разрешить постройку новых храмов, в Жешувский — 38, в президиум Краковского воеводского совета — около 60. Одновременно был объявлен конкурс на лучший проект главного костела в Новой Гуте, причем в этом конкурсе приняли участие десятки архитекторов[525]. Секретарь генконсульства в Гданьске передавал 12 июля 1960 г.: «Аппарат местных советов на уровне повята (района. — В. В.) и особенно громады (микрорайона. — В. В.) сплошь и рядом засорен клерикалами. Это можно проиллюстрировать примером повята Тчев в Гданьском воеводстве. В этом повяте 3 члена бюро Комитета ПОРП, председатель Фронта единства народа, председатель суда, директор речной верфи и другие руководящие работники посылают своих детей на уроки религии в школах. Председатель Президиума Народного Совета (член Демократической партии) поддерживает тесные контакты с ксендзом, помощник прокурора улаживает дела клиру и т. д. При этом нужно учесть, что Тчев является промышленным повятом. Положение в сельскохозяйственных повятах и громадах еще хуже. В громадских радах народовых (сельсоветах. — В. В.) висят кресты и распятия»[526]. Из Варшавы летом 1960 г. шла аналогичная информация: «Как правило, клерикалам до настоящего времени удается собирать на свои многочисленные торжества десятки тысяч верующих. Например, в этом году (16 июня) в Варшаве на празднике „божьего тела“ присутствовало около ста тысяч человек… Такого масштаба празднования… не знают даже во Франции, где все религиозные обряды совершаются исключительно в стенах церкви»[527]. Из Познани летом 1961 г. поступило следующее донесение: «Как выяснилось в ходе бесед с польскими товарищами, из-за широкой дискуссии в печати перед выборами в народные советы и Сейм местное руководство не пропустило на экраны Познани фильм Е. Кавалеровича „Мать Иоанна из монастыря ангелов“. Боялись, что из-за отрицательной оценки фильма общепольской и местной католической печатью его будут бойкотировать избиратели-католики, и просмотр может отразиться на исходе выборов»[528]. Спустя десять лет, т. е. в 1971 г., другой советский дипломат сообщал о своей поездке в Кошалинское воеводство: «Первая встреча была организована в Свидвине. В этом городе проходил воеводский конкурс советской песни, на который съехались представители всех поляков. Обратил на себя внимание факт, что 4 апреля, в воскресенье, в 11 часов в центре г. Свидвина одновременно проходили два мероприятия: вышеупомянутый конкурс и богослужение в костеле. Дом культуры и костел находятся на одной площади. На конкурс со всего воеводства и из г. Свидвина собралось примерно человек 200. В костеле и около него находилось несколько тысяч человек, здесь широко была развернута торговля церковными предметами и книгами, школьники бойко торговали католическими газетами и журналами. С большим вкусом и художественным талантом были оформлены перед входом в костел плакаты следующего содержания: „Папа, мама, запишите меня на занятия по религии“, „Только религия может обеспечить крепкую семью“ и т. д. Дом культуры был разукрашен красными и бело-красными флагами. У входа был прикреплен плакат: „Пусть здравствует и процветает польско-советская дружба!“. На улице были слышны звуки советской музыки. Готовились к исполнению песни о Ленине, Ульяновске и т. д. На этой площади, таким образом, мирно сосуществовали две различные идеологии, силы одной из них явно преобладали, хотя они и были представлены лишь одним кварталом небольшого города»[529]. Неудивительно, что сотрудники партийно-правительственного аппарата Польши весьма осторожно подходили к проблеме антицерковной пропаганды, что, естественно, не могло не вызвать соответствующей реакции советских дипломатических служб. Вице-консул СССР в Гданьске В. Фёдоров информировал Москву в октябре 1970 г.: «Римско-католический костел на Побережье Польши из-за снисходительности и недостаточной борьбы с ним со стороны партийных и государственных органов получил возможность не только существовать, но и бурно развиваться. А научно-атеистическая пропаганда продолжает носить на этих землях не столько наступательный, сколько оборонительный характер. Антирелигиозных статей и бесед почти не бывает в местной прессе и лекционной деятельности различных партий и организаций. Изречение К. Маркса „религия — опиум для народа“, которое В. И. Ленин неоднократно называл краеугольным камнем марксистского учения о религии, почти забыто и не упоминается даже в статье „Ленин о критике религии“, опубликованной в ежемесячнике „Политика и идеология“ № 10 за 1970 год»[530].

Анализируя политику ПОРП в отношении католической церкви, советские дипломаты вынуждены были признать, что «за 27 лет народной власти в Польше позиции римско-католической церкви в стране по сравнению с буржуазным периодом не только не ослабли, а наоборот — окрепли и упрочились…»[531]. Одним из залогов прочных позиций костела являлась работа с детьми. Приходские священники организовывали для молодежи спортивные состязания, экскурсии, паломничества; каждое лето работали католические детские лагеря. Всё это способствовало тому, что традиция приобщения детей к вере не прерывалась, невзирая на антицерковную пропаганду властей. Советский дипломат отмечал в сентябре 1971 г.: «В костеле дети находят ответы на интересующие их вопросы, но ответы от служителей культа — умных, образованных врагов социализма, которые не упускают случая объяснить всё с позиций своего класса и постараться привязать детей к церкви… Можно отметить, что в любой момент в костелах Польши находится по отношению к общей массе присутствующих приблизительно 30 % детей школьного возраста. Одна польская учительница средней школы в доверительном порядке говорила нам, что нередко приходящие в школы и присутствующие на уроках инспекторы — как правило, пожилые люди, — интересуются моралью и нравственностью учащихся. Они обращают внимание на посещение детьми костелов и остаются удовлетворенными, когда узнают, что большинство школьников ходят в церковь… Та же учительница говорила, что многие ее бывшие ученики приглашают ее на свадьбы, которые почти без исключения проходят в костелах. В кульминационном моменте свадебного обряда ксендз обязательно добивается от молодоженов твердого обещания посещать костел и способствовать приобщению своих будущих детей к религиозной вере… (следует иметь в виду, что на церковные праздники многие родители берут с собой в костел детей дошкольного возраста. Значительная часть этих детей привлекается служителями культа к несению службы в костелах). Таким образом, успех польской церкви основан на поддержке подавляющего большинства верующего населения, приобщенного к религии еще в детские годы»[532]. Безусловно, это был результат тщательно продуманной и активно реализуемой церковью политики идеологического противостояния власти. Примас С. Вышиньский еще в 1958 г. говорил В. Гомулке: «Сколько всего в Польше неверующей молодежи? Допустим, десять процентов. Добавим еще десять. Пусть будет двадцать. Остается еще восемьдесят процентов молодежи. И я вам говорю, что буду ради этих восьмидесяти процентов бороться за крест, и в своей борьбе не отступлю»[533].

Опираясь на поддержку народа, католические иерархи позволяли себе высказывания и действия, совершенно невозможные для служителей культа в СССР. На проповедях нередко слышались нотки осуждения тех или иных решений власти, а совещания епископата могли показаться непосвященному настоящим собранием оппозиции (при том, что их протоколы немедленно попадали на стол первому секретарю ЦК). Кардинал С. Вышиньский, предписывавший местным ксендзам соблюдать осторожность в словах и поступках, сам весьма часто выступал с открытой критикой власти. Например, в рождественской проповеди 1960 г., произнесенной в главном храме Варшавы, он заявил: «Последний год был для костела необычайно тяжелым и болезненным, поскольку в своих правах костел был очень ограничен, и именно бесправными средствами. Его преследовали, выставляя не таким, каким он является в действительности, но таким, каким представляется в больном и лживом воображении людей, которые не знают костела, но говорят о нем, и которые свое невежество и лживость приписывают костелу»[534].

Позиция костела определялась сочетанием прагматизма и непримиримости, о чем наглядно свидетельствовало письмо епископата к ксендзам «О понимании нормализации отношений между государством и костелом». Оно было опубликовано в закрытом бюллетене бюро печати епископата в конце июня 1971 г. и содержало в себе ряд неизменных постулатов, отмечавших весь период сосуществования католической церкви и Польской объединенной рабочей партии. Письмо выдвигало следующие положения:

1. Костел в Польше является частью всемирной католической церкви, а стало быть, зависит в своей деятельности от Ватикана, а не от Польского государства.

2. Костел в Польше служит народу уже тысячу лет. Посему «католическая церковь своим присутствием в истории и делах польского народа сплачивает весь народ и укрепляет жизнь нашего государства сильнее, чем какие бы то ни было другие структуры».

3. Польский народ является католическим народом.

4. Миссия костела является религиозной, а не политической. II Ватиканский собор, Декларация прав человека, принятая ООН, а также Международный договор о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. четко определили пределы компетенций государства и церкви: костел не вмешивается в дела управления страной, но отстаивает свободу вероисповедания. «Государство не может никому навязывать ни религии, ни идеологии. Оно также не может оказывать воздействие таким образом, чтобы люди отходили от религии и принимали пропагандируемое им мировоззрение. Школа и другие воспитательно-просветительские учреждения не могут навязывать воспитание, строящееся на основе принципов мировоззрения, исповедуемого власть предержащими, ибо иначе нельзя говорить, что в государстве существует свобода совести и вероисповедания».

5. «Придерживаясь принципа, что костел не должен связывать себя ни с какой политической или экономической системой, и что он может выполнять свою миссию в условиях различных общественно-экономических устройств, установленных светскими властями, костел не подвергает сомнению строй, определяемый конституцией ПНР… Добиваясь права на свободу действий в соответствии со своей миссией и защищая основные гражданские права как моральные ценности, имеющие свою основу в естественном человеческом праве и в Евангелии, особенно в то время, когда они ограничиваются и даже попираются отдельными правительствами, костел не борется ни с системой, ни с государственной властью. Костел в Польше, которому служит епископат, не хочет создавать политическую оппозицию и не мобилизует общественные силы на борьбу с конституционно установленным строем».

6. Костел как общественная организация имеет право на свободу своей деятельности.

7. «Под „нормализацией“ в нашей действительности надлежало бы понимать такое формирование фактических и правовых отношений между костелом и государством, которое привело бы к уважению и соблюдению присущей костелу и государству структуры, их естественного характера и задач…» Поэтому государство должно признать, что:

— «католическая церковь является субъектом публичного права и общественной организацией. Канонические институты церкви являются субъектами права»;

— «католическая церковь управляется в соответствии с собственными законами, т. е. принципами Евангелия, моральными нормами и каноническим правом»;

— «католическая церковь всех обрядов будет пользоваться полной свободой деятельности в соответствии со своей миссией и призванием»;

— «епископы, высшие монастырские достойники, духовенство и верующие свободно и непосредственно могут общаться с апостольской столицей (Ватиканом. — В. В.). При исполнении своих действий епископы могут свободно и непосредственно общаться со своим духовенством и паствой, а также оглашать свои предписания, распоряжения, пастырские послания»[535].

Далее следовало перечисление конкретных шагов, которые должна была предпринять власть для урегулирования отношений с церковью. «Процесс нормализации должен начаться с создания атмосферы доверия… Созданию такой атмосферы в первую очередь будет способствовать отмена тайных инструкций и циркуляров, издававшихся в минувший период административными властями и касавшихся отношения к церковным институтам и духовным лицам, а также восстановление в силе постановлений, содержащихся в соглашениях, заключенных в 1950 и 1956 г. Должны быть отменены или пересмотрены правовые предписания, содержащиеся в законах, распоряжениях и других правовых актах, которые ущемляют и ограничивают свободу церкви. Помимо прочего должны быть отменены существующие распоряжения, касающиеся преподавания религии, социального обеспечения духовных лиц, инвентарных книг, отношения к церковным институтам как к частным предприятиям при обложении их налогами и т. д.»[536].

В целом конец 1960-х гг. представлялся временем некоторого затишья в столкновениях государства и церкви. Это отмечал посол Аристов в политписьме, написанном в сентябре 1970 г.: «Друзья в своей работе по преодолению влияния костела несколько самоуспокоились в связи с тем, что костельная иерархия в последние 3–4 года не предпринимала сколько-нибудь значительных антигосударственных акций… (даже в период мартовских событий в ПНР и событий в Чехословакии в 1968 г.)»[537].

Однако и в этот период находились поводы для конфликтов. В июне 1970 г. епископат разработал обращение к верующим в честь 50-летия Варшавской битвы, известной также как «чудо на Висле», когда польские войска в 1920 г. отразили наступление Красной армии, дошедшей уже до предместий столицы Польши. Поскольку эта дата шла вразрез с официальной идеологией, Управление по делам вероисповеданий высказалось категорически против обращения («…в резком и даже оскорбительном для клира тоне», — заявил позже краковский митрополит[538]). Работники местных советов провели профилактические беседы с приходскими священниками на эту тему (откуда ксендзы и узнали о планируемом обращении), а партийная верхушка через проправительственную организацию светских католиков Товарищество ПАКС уведомила Ватикан о возможных последствиях данного шага для костела. Апостольская столица, по свидетельству посла Аристова, рекомендовала примасу Вышиньскому воздержаться от зачитывания обращения. В итоге конференция епископата отменила свою акцию, но тем не менее направила в Управление по делам вероисповеданий свой протест[539].

Причину такой уступчивости иерархов советская сторона видела в «нарушении единства польской церкви», а также в «некоторой демократизации» в самом приходе, где нередко возникают противоречия во взглядах служителей культа на многочисленные рекомендации и директивы епископата. Вот почему в марте 1968 г. не было выразительной поддержки студентов со стороны церкви. Этим можно объяснить также отказ Вышиньского от своего первоначального плана проведения по всей стране 16 августа 1970 г. антисоциалистической акции под названием «Чудо над Вислой»… Вместе с тем увеличилось количество случаев нелегального строительства церковных объектов в соответствии с предложениями кардинала Вышиньского, который 24 мая 1969 г. по случаю посвящения нелегальной каплицы [часовни — В. В.] в Зброши Великой (Варшавское воеводство) говорил: «А так как мы еще просим, значит, доверяем, значит, не хотим поступать самовольно. Мы желаем уважать правила государства, но они могут быть вредными для граждан. Раз просим, то ждем ответа на просьбу. А если наши просьбы и естественные требования не будут выслушаны, скажем — больше нужно слушать Бога, а не людей»[540].

4 декабря 1970 г. конференция епископата приняла решение обратиться к соотечественникам с посланием в связи с ухудшающейся демографической ситуацией в стране. Одной из причин такого положения дел иерархия считала разрешение на аборты. Послание, озаглавленное «В защиту нации, чье существование поставлено под угрозу», должно было зачитываться с амвонов 27 декабря. Власти вновь негативно отреагировали на намерения епископата, поскольку ими было запланировано на 13 декабря 1970 г. резкое повышение цен на ряд товаров широкого потребления. Партийно-государственный аппарат ожидал в связи с этим всплеска общественного недовольства. Понятно, что в такой ситуации пастырское послание явилось для правящей элиты дополнительным источником беспокойства. Поэтому Служба безопасности МВД предприняла ряд профилактических действий, чтобы не допустить зачитывания послания, однако Главный совет епископата 13 декабря подтвердил свое решение[541].

Вечером 12 декабря, в субботу, по телевидению было объявлено о повышении цен. Уже на следующий день примас Вышиньский, находясь в Лодзи на торжествах, посвященных 50-летию епархии, в своей проповеди призвал власти «не лишать людей последней тряпки и последней коровы»[542]. 14 декабря вспыхнул бунт в Гданьске, перекинувшийся вскоре на соседние города. Произошли серьезные столкновения с милицией, закончившиеся гибелью нескольких десятков человек. В Гданьск, Гдыню и Щецин вошли войска, в том числе бронетехника[543]. Положение было настолько серьезно, что Политбюро вынуждено было отправить в отставку В. Гомулку вместе с рядом его соратников. На заседании партийной верхушки 19 декабря звучали даже опасения советской интервенции[544].

В тот же день Главный совет епископата, собравшись вновь (и еще не зная о смене в высшем эшелоне власти), постановил отозвать пастырское послание о вырождении нации, так как оно могло вызвать самые печальные последствия — как для церкви, так и для всей страны[545]. Причину сдержанности костела озвучил кардинал Вышиньский на заседании Главного совета епископата 29 декабря 1970 г.: «То, что случилось на Побережье, могло повториться в Лодзи, Варшаве, Кракове, везде. Какая сложилась бы в этом случае ситуация и как бы поступило правительство? Были бы приведены в движение воинские части, собранные у польско-чешской границы или возле Щецина? И если бы эти формирования вошли, они бы потом ушли или нет? Особенно немцы — из Щецина. Кто влиял бы на всё это — неизвестно»[546]. Примас полагал, что народ, имевший за плечами столь тяжкую историю, не имел права рисковать. Еще живы были воспоминания о подавленных движениях в Венгрии и Чехословакии. То же самое, по мнению церковных властей, могло случиться и с Польшей, если бы события вышли из-под контроля. IV департамент МВД, занимавшийся отношениями с церковью, также отмечал (в своей информации для нового партийного лидера Э. Герека от 24 декабря 1970 г.), что епископат думал прежде всего об успокоении общества, и потому с удовлетворением воспринял смену главы партии[547].

Как сообщал позже, в марте 1971 г., вице-консул в Гданьске Ю. Трофимов, «народная власть, понимая вред письма, сделала всё, чтобы сорвать его читку. Вышиньский же не пошел на обострение отношений с государственными властями, понимая, что открытое выступление церкви на стороне участников декабрьских демонстраций поставило бы костел в положение враждебной организации, действующей против государственного строя. Кроме того, Вышиньский понимал, что власти до конца контролировали положение и имели у себя силы для наведения порядка. Костельное руководство понимало также, что могло дойти до акции введения союзнических войск в Польше по примеру Чехословакии, и тогда на костел обрушилась бы волна репрессий и преследований, что в итоге могло привести к значительному ослаблению церкви. Епископат ожидал смены в руководстве партии и, независимо от этого, хотел сохранить видимость лояльного отношений к государству. Во всех случаях костел готовил требования к ослаблению государственной власти, чтобы в итоге укрепиться»[548]. Характерно, что кто-то из адресатов Трофимова поставил большой знак вопроса напротив его слов о возможности введения сил ОВД в страну. Это показывает, насколько по разному оценивали намерения советской стороны в Польше и в СССР.

Не подчинился решению об отзыве письма лишь наиболее радикальный из иерархов — пшемысльский епископ И. Токарчук (сам — член Главного совета), который все-таки зачитал послание, но призвал народ к спокойствию[549]. Приходские священники на Побережье, ставшем основным очагом движения протеста, также убеждали народ сохранять спокойствие, причем происходило это как по их собственной инициативе, так и по настоянию высших иерархов (например, гданьского епископа Э. Новицкого), к которым с подобной просьбой обратились местные власти[550]. То же самое повторилось в январе, когда по Щецину прокатилась вторая волна стачек. По заявлению щецинского отделения Управления по делам вероисповеданий, «множество священников по собственной инициативе выступило с амвонов с призывом к спокойствию и порядку. Содержание этих выступлений было настолько неожиданным для людей, что по адресу некоторых священников раздавались обвинения, будто они — коммунисты»[551].

Всё это, однако, не означало, что костел подчинился воле властей. Напротив, церковь дистанцировалась от кампании в прессе по очернению участников акций протеста. Гданьский епископ Новицкий, например, не стал осуждать забастовщиков и объявил 20 декабря днем памяти жертв трагедии[552]. Сам Вышиньский в варшавской проповеди 25 декабря выразил горячее сочувствие семьям рабочих, оставшихся без кормильцев, и призвал оказать им посильную помощь. Приходские костелы не остались в стороне от этого воззвания и организовали сбор средств пострадавшим[553]. 29 декабря епископат выступил с посланием к соотечественникам (автором его был краковский архиепископ К. Войтыла), в котором осуждалось насилие по отношению к участникам акций протеста[554]. Тот же Войтыла в новогодней проповеди осудил кровопролитие на Побережье и заявил о праве народа на хлеб и свободу[555].

Чувствуя шаткость правящей элиты, епископы инициировали массовый наплыв петиций с просьбами разрешить постройку новых костелов. Церковные иерархи призывали людей пользоваться ситуацией, пока власть не успела прийти в себя[556]. Атмосфера тех дней хорошо передана в упомянутой справке вице-консула Трофимова: «Подстрекательские проповеди проникнуты будто бы заботой о человеке. Наряду с общими заявлениями о необходимости поддержать правительство, ксендзы призывают верующих не прекращать выдвигать различные требования. Если правительство захочет, говорится в проповедях, оно всё сделает; возможным оказалась даже отмена решения о повышении цен. По заявлениям костела добиться можно еще многого, нужно только требовать и не уступать в требованиях. Церковь делает также многое для того, чтобы народ не забывал о жертвах декабря 1970 года. С этой целью костел поддерживает у рабочих стремление создавать памятники жертвам в Гданьске, Гдыне, Щецине. Об этом же пишут католические газеты. Недавно к Председателю воеводского Народного Совета в Гданьске приходила делегация рабочих верфи им. Ленина с просьбой разрешить построить рядом с верфью новый костел, а также установить памятник жертвам. Эту делегацию в Народный Совет направил ксендз, который сказал рабочим: „Сейчас сила в ваших руках. Действуйте уверенно. Вас боятся“. Вышиньский не упустил возможности укрепления единства и религиозного фанатизма у верующих гданьского воеводства, превратив похороны епископа Новицкого в Гданьске 14 марта с. г. в грандиозную манифестацию»[557].

Другой дипломат, консул в Кракове В. Нестерович, сообщал несколькими месяцами позже: «В текущем году в день празднования „божьего тела“ повсеместно отмечено значительное увеличение количества участников процессий, особенно за счет молодежи. Во многих случаях в процессиях принимают участие пожарные дружины со своими знаменами и духовыми оркестрами… По данным друзей в Кракове, в процессиях приняло участие до 35 тысяч человек, это значительно больше, чем было в предшествующие годы». Консул особо остановился на выступлении перед участниками праздничных мероприятий архиепископа К. Войтылы, который «подчеркнул „историческое значение проходящей процессии, как первой после 1939 года“. Кардинал утверждал, что „нужны были огромные жертвы на Балтийском побережье, чтобы услышали призывы божьих людей Кракова“. Не можем забыть всех тех, — продолжал кардинал, — которые ценой своей жизни проложили дорогу к изменениям. Одним из этих изменений является сегодняшняя процессия за стенами Вавеля (королевского замка. — В. В.)»[558].

Новая верхушка партии, взявшая бразды правления после отставки Гомулки, поначалу сделала примирительный жест в сторону костела. Только что избранный премьер-министр П. Ярошевич на заседании Сейма 23 декабря 1970 г. выразил готовность нормализировать отношения с католической церковью. Уже на следующий день секретарь епископата Домбровский отозвался на эту речь письмом, в котором от имени епископата предлагал ряд мер, направленных на оздоровление взаимоотношений. 29 декабря руководство партии и страны поручило члену Политбюро М. Мочару разработать конкретные предложения по урегулированию отношений, а директору Управления по делам вероисповеданий А. Скаржиньскому — ответить на письмо секретаря епископата[559]. Примечательно, что в этот же день состоялось и заседание Главного совета епископата, на котором прозвучало немало острых слов по адресу власти. Причем это заседание (явно для истории) было записано на магнитофон. Епископы Токарчук и Бараняк прямо называли ПНР тоталитарным государством, которое способно только уничтожать народ. Войтыла говорил, что социалистическая система в кризисе и не дает результатов, на которые рассчитывала[560]. Сам же Вышиньский указывал на изменчивую трактовку законов власть имущими, чего, по его словам, не понимал папский нунций А. Казароли, посетивший Польшу в 1967 г.[561]

Вице-консул Трофимов в мартовской справке для МИД 1971 г. следующим образом обобщил требования епископата к властям: «1) предоставление церкви права широкого пользования средствами массовой информации… 2) безграничное (так в тексте. — В. В.) участие в воспитании детей; 3) беспрепятственное получение разрешений на строительство костелов; 4) предоставление церкви права собственности на церковные здания и культовое имущество на Побережье…»[562]

Одно из этих требований католической церкви было вскоре удовлетворено: 25 января 1971 г. государство официально передало в распоряжение польского духовенства движимое и недвижимое имущество, оставшееся от немецких церквей на «возвращенных землях». Это стало возможным в силу подписания еще 7 декабря 1970 г. договора с ФРГ, согласно которому ФРГ признала западные границы Польши. Однако это не означало, что власть пошла на попятную в конфликте с епископатом. Несмотря на заверения в добрых намерениях, линия правящей элиты осталась прежней. Уже в конце декабря 1970 г. директор Управления по делам вероисповеданий Скаржиньский поставил условием урегулирования отношений с церковью признание верховенства интересов нации и государства, а также уважение социалистического строя (формулировки, за которыми скрывалось стремление подчинить церковную иерархию органам власти). Вышиньский отозвался на его письмо своим, направленным 31 декабря секретарю епископата Домбровскому (с явным расчетом на перлюстрацию), где назвал стилистику послания Скаржиньского «пережитком ушедших времен», и разгромил все его тезисы[563]. Епископат направил новое послание в правительство, требуя хотя бы определить правовое положение католической церкви (лишенной до тех пор юридического лица) и обеспечить реальную свободу вероисповедания. Кроме того, иерархи требовали создать достойные условия существования гражданам страны[564].

Власть не пошла на уступки. Новый ответственный за взаимоотношения с католической церковью член Политбюро С. Каня прямо заявил в сентябре 1971 г., что платить ту цену, которую заплатили в 1956 г. (т. е. разрешать уроки Закона Божьего в школах), власть не будет. Курс на дезинтеграцию католической иерархии решено было продолжить[565].

Ранее, 26 января 1971 г. прошла встреча С. Кани и епископа Домбровского. Представитель партийной верхушки заявил, что государство не будет способствовать развитию церковного строительства. Кроме того, он требовал смягчить риторику против абортов, прекратить критику Управления по делам вероисповеданий и призвать к порядку епископа Токарчука, который самовольно захватывал пустующие униатские храмы в своей епархии и всячески демонстрировал свою неприязнь к правящей партии[566]. Реакция костела была весьма оперативна, о чем сообщал в Москву вице-консул Трофимов: «Видя слабость народной власти и нежелание удовлетворить все требования епископата, последний стал наступать:

— объявил на 14 и 21 февраля с. г. проведение траурных служб в костелах по декабрьским жертвам;

— сделал заявление о том, что в марте 1971 г. церковь огласит в костелах неопубликованное в декабре 1970 г. письмо „Об угрозе существования польского народа“. По мнению Вышиньского, это письмо должно оказать двойную силу воздействия на массы, так как выступления рабочих Побережья явились необходимым доказательством. Костелы отчитали данное письмо. Оценивая декабрьские события 1970 г. и настоящие трудности партии и правительства, костел намерен использовать момент и планирует проведение работы в следующем направлении:

— усиление своего влияния среди рабочего класса, активно поддерживая экономические и социальные требования рабочих;

— дальнейшее развитие национальных чувств у поляков;

— показ роли церкви как якобы единственного и верного защитника интересов народа на всех этапах развития польского общества;

— увеличение костелов и служб»[567].

3 марта 1971 г. впервые за многие годы прошла трехчасовая беседа примаса Вышиньского с премьер-министром Ярошевичем. Требования премьер-министра сводились к следующему: признание церковью победы социалистического строя, отказ от политической деятельности, соблюдение законов ПНР, ограничение церковной работы религиозными вопросами, поддержка внешней политики правительства. Со своей стороны примас настаивал, чтобы государство признало костел юридическим лицом, позволило свободно издавать католическую литературу, отменило налоговую дискриминацию церкви, урегулировало проблемы католических вузов и семинарий, прекратило антицерковную пропаганду и дало возможность строить новые костелы[568].

Не добившись успеха в переговорах с Вышиньским, правящая элита попыталась воздействовать на него через Ватикан. «Польские друзья, — сообщалось в Москву, — решили вести переговоры не только с епископатом, но и с Ватиканом, оказывающим иногда сдерживающее влияние на кардинала Вышиньского и его окружение»[569]. В конце апреля 1971 г. А. Скаржиньский встретился в Риме с секретарем папского Совета по государственным делам А. Казароли. На тот момент в Ватикане преобладали довольно оптимистические взгляды на перспективы соглашения социалистических стран и католической церкви: считалось, что ослабление давления на костел связано с некоторой эрозией правящих режимов в этих государствах и их эволюцией в сторону патриотических ценностей. Исходя из этого, представители папского престола рекомендовали местным епископатам сохранять умеренность в критике власти, чтобы не нарушить позитивную тенденцию[570]. Именно в таком ключе и выступил Казароли. Он сразу рассеял любые подозрения в предвзятости к социализму, заявив: «Ватикан признаёт различные пути общественного развития государств, выступает за сотрудничество польских властей с клиром в Польше и… не добивается для польской католической церкви привилегированного положения в стране». Сама по себе эта декларация, немыслимая всего двадцать лет назад (т. е. до II Ватиканского собора), имела большое значение, однако она не смогла убедить его визави по другую сторону «железного занавеса» в искренности людей церкви. Недаром работники IV Европейского отдела МИД СССР, доносившие о встрече, вставили слово «якобы» перед фразой о нежелании Ватикана добиваться привилегированного положения для костела в Польше. Скаржиньский выдвинул следующие требования папскому «министру иностранных дел»: лояльное отношение католической церкви к социалистическому государству, признание западных границ Польши, участие органов власти в назначении и отзыве епископов, невмешательство церкви в политику, поддержка костелом внешней политики правительства ПНР (имелась в виду ориентация на СССР в «холодной войне»). Казароли тоже поставил ряд условий: признание за костелом юридического лица, гарантии обучения школьников Закону Божьему, рассмотрение правовых проблем нормализации отношений в Ватикане, а не в Варшаве, разрешение на строительство новых храмов. Скаржиньский парировал: конституция ПНР не предусматривает юридического лица для костела, а что касается новых храмов, то жилищное строительство намного важнее церковного. Неизвестно, что Казароли ответил на это, в отчете советских дипломатов было зафиксировано лишь его обещание признать западные границы Польши сразу после ратификации договора ПНР с ФРГ.

«По мнению польских друзей, в нынешней внутриполитической обстановке в стране, в сложных условиях ликвидации последствий декабрьского кризиса 1970 г. нормализация отношений между государством и костелом дает некоторые тактические выгоды народной власти. Таким путем, по крайней мере временно, удастся нейтрализовать опасного противника социалистических преобразований в стране… Однако несомненно и то, что подобные меры могут иметь и свои отрицательные стороны. В частности, костел получает возможность продолжать религиозную обработку населения в условиях отсутствия действенной антиклерикальной пропаганды»[571], — так оценивала советская сторона итоги состоявшихся переговоров.

Правящая элита не теряла надежды договориться со святым престолом. В октябре 1971 г. на церемонию канонизации польского священника М. Кольбе в Рим отправилась официальная делегация из Варшавы, а также было дано разрешение на выезд группе паломников. В ноябре 1971 г. в Варшаве прошел второй раунд переговоров с представителями Ватикана, но столь же безрезультатно. Стороны убедились в диаметральной противоположности своих подходов.

Римский папа Павел VI выполнил обязательство своего представителя и установил на западных землях Польши постоянную церковную администрацию, тем самым признав принадлежность этих территорий ПНР. Это произошло 28 мая 1972 г. Однако новые епархии были утверждены не в тех границах, на которых настаивали власти ПНР, а в тех, которых добивались польские иерархи. Кроме того, епископы были поставлены без всяких консультаций с польским правительством, что шло явно вразрез с требованиями верхушки ПОРП[572]. К этому времени от краткосрочного потепления отношений с польским епископатом не осталось и следа. Власть, почувствовав себя уверенно, возобновила жесткую линию. В начале сентября 1971 г. примасу С. Вышиньскому было отказано в новой встрече с премьер-министром П. Ярошевичем под предлогом отсутствия у того времени. На заседаниях особой группы ЦК по делам религий 14 октября и 19 ноября 1971 г. предложения А. Скаржиньского и вице-премьера В. Красько по поиску соглашения с церковью были названы «отступлением» и отвергнуты[573]. Глава группы С. Каня высказался за твердый курс. Взаимоотношения государства и церкви вернулись к состоянию до декабря 1970 г.

Таким образом, фактический материал наглядно свидетельствует, что католический епископат руководствовался соображениями защиты национальных интересов и соблюдал осторожность в период декабрьско-январского кризиса, боясь повторения событий «Пражской весны» и восстания в Будапеште. Церковь, без сомнения, поддерживала участников акций протеста, но старалась умерить страсти, памятуя об историческом опыте поляков и других народов Центральной Европы. Показательно, что ни католическая печать, ни приходские священники, ни члены епископата не выразили своего осуждения актам вандализма в период массовых столкновений (на что делала упор партийно-государственная пресса), заняв, таким образом, независимую позицию по отношению к трагическим событиям в стране. Епископат неуклонно проводил линию политического «минимализма», причиной чего являлись геополитические соображения, вынуждавшие католических иерархов действовать с оглядкой на СССР и принимать во внимание неполный суверенитет Польского государства.

Правый фланг политической оппозиции в Польше (1956–1980 гг.)[574]

Политическую оппозицию в ПНР в наиболее общем виде принято делить на левых и правых. К левому флангу относят людей социал-демократических убеждений (нередко — с коммунистическим прошлым), которые, критикуя политику правящей партии и строй Народной Польши, всё же допускали (как правило) возможность реформирования системы в сторону большей демократизации. Правые, наследники «пилсудчины», национал-демократии и христианской демократии, в подавляющем большинстве выступали против основ общественно-политической системы, стремились к ее демонтажу и освобождению страны от советского влияния. Соответственно, если главным требованием левых было соблюдение прав человека, то правые акцентировали внимание на проблеме государственного суверенитета.

Первой организацией правого толка, появившейся после 1947 г. (когда окончательно была подавлена легальная антикоммунистическая оппозиция), следует признать Союз молодых демократов (СМД). Это была вполне легальная структура, находившаяся (правда, короткое время) под опекой Демократической партии — одной из двух «союзнических партий», действовавших под патронажем ПОРП. Союз возник осенью 1956 г. на волне идейных поисков молодых поляков в момент распада структур официальной организации — Союза польской молодежи. Окончательно СМД оформился на съезде 30 ноября 1956 г. (характерно, что с этого съезда по настоянию президиума были удалены все члены ПОРП и ее молодежных пристроек[575]). В своей программе Союз хотя и выражал поддержку решениям VIII пленума ЦК ПОРП, вернувшим на пост лидера В. Гомулку, высказывался за польскую модель социализма и рабочее самоуправление, но первым из легальных организаций выразил протест против «фактической однопартийности» и, кроме того, заявил, что демократические идеи имеют надклассовый характер (опровергая тем самым марксистский тезис о том, что каждому общественному классу соответствует партия или идеология). «Нет такой партии, которая имела бы право монополии на теоретическое и практическое создание строя общественной справедливости», — утверждалось в программе СМД[576]. Согласно данным Службы безопасности, идеологические постулаты СМД сводились к трем пунктам: независимые молодежные организации; полная самостоятельность в мировоззренческой области; строительство социализма на основе демократии и национального суверенитета[577]. Подобные настроения бытовали тогда и среди руководства ДП, в частности, к ним склонялся ее председатель С. Кульчиньский. Неудивительно, что партия взяла Союз под свою опеку, а 6 декабря 1956 г. руководители СМД и ДП в совместном заявлении указали, что между ними нет принципиальных идеологических расхождений. Очень быстро численность Союза выросла до 10 тыс. человек. Это была, главным образом, студенческая молодежь католических учебных заведений. К январю 1957 г. организация, по заявлению председателя Главного правления СМД К. Глоговского, имела свои ячейки во всех вузах, на четырнадцати предприятиях и в пяти школах[578]. Но вскоре В. Гомулка заявил, что в СМД собираются элементы, явно враждебные народной власти. Политбюро ЦК ПОРП упрекнуло руководство ДП в том, что оно оказывает поддержку «нелегальной» молодежной организации, и партия отказала Союзу в своей поддержке. 16 января 1957 г. СМД заявил о самороспуске[579].

В 1957 г. бывший заместитель Глоговского П. Гурный вместе с лаборантом Гливицкого политехнического института Ю. Коссецким создал в Варшавском университете подпольную организацию студентов Национально-демократическая лига. В программе Лиги чувствовалось сильное влияние национал-демократии (которую участникам организации привил знакомый Коссецкого бывший эндек[580]П. Богданович). В частности, заявлялось, что организация является продолжением запрещенной в 1945 г. Национальной партии и стремится к воссозданию великой Польши от Одры до Днепра. «… Полагаем необходимым, — утверждалось в программе, — сохранение союза с Россией до тех пор, пока наша западная граница не будет окончательно признана всеми… Потом будем стараться использовать любую возможность, чтобы отторгнуть у России наши восточные земли. Если Россия будет вынуждена признать наши территориальные претензии, мы создадим и станем систематически полонизировать федеральное государство, сложенное из Польши, Литвы, Белоруссии и правобережной Украины… После этого наша внешняя политика будет опираться на союз с Россией и Китаем». В отношении внутренней политики автор программы Ю. Коссецкий предлагал всяческую поддержку католической церкви как оплота польской культуры, при одновременном дистанцировании от нее в тех случаях, когда ее цели не имеют непосредственного отношения к величию польского государства. «Поскольку, — утверждалось далее, — наша внутренняя жизнь уже давно ограничена деятельностью международной мафии в виде масонства и коммунистического интернационала, а также враждебной деятельностью национальных меньшинств (прежде всего, евреев, немцев и украинцев), мы будем всячески стараться избавить нашу страну от всех интернационалов, а также исключить из нашей политической жизни (а впоследствии — и из страны) все меньшинства, которые попытаются бороться с польским народом… Чрезвычайно опасным для нашего национального быта является проникновение чужих культур, особенно еврейской, византийской и туранской…» В отношении экономики программа отвергала «капитализм как частный, так и государственный… Поскольку неподконтрольное ничему развитие хозяйственной жизни опасно, государство должно руководить экономическими процессами… ключевые ветви экономики должны остаться в руках государства, но легкая промышленность… должна перейти в частную собственность либо в собственность рабочих коллективов… В силу специфики крестьянского хозяйства оно должно остаться сугубо в частном владении… В сфере политического строя… мы будем стремиться с построению системы без антинациональных факторов. Чтобы игра сил проходила между группами национального толка, отличающихся друг от друга не целями, а только методами…»[581]Другими словами, члены организации принимали идеологию эндеции в ее крайней форме — национализм и антисемитизм.

Наиболее активными деятелями Лиги, наряду с Гурным и Коссецким, являлись: М. Бараньский, Г. Клята, А. Глязер, Я. Кшижевский. Организация была разделена на два уровня — высший и низший, причем члены низшего уровня не знали о существовании высшего. В целом деятельность Лиги свелась к встречам, на которых обсуждалась идеология эндеции, и к вербовке новых членов. Вскоре ее разоблачили, и 7 мая 1960 г. костяк группы был арестован.

Похожей оказалась судьба и бывшего лидера СМД К. Глоговского. Первое время после разгона Союза он пытался сколотить в лояльной властям христианской организации Товарищество ПАКС общество левых христиан, однако не преуспел в этом[582]. Тогда он принялся создавать в Лодзи, где жил, просветительское движение в виде тайных кружков самообразования. В этом ему помогали бывшие соратники по СМД. 18 марта 1964 г. во время очередного собрания группа была арестована. При обыске сотрудники госбезопасности нашли большое количество документов политического содержания, а также обширную программу под названием «Положение в Польше — инструкция № 3» (Глоговский утверждал, что получил ее от своего друга инженера М. Завистовского, известного Службе безопасности «по враждебным высказываниям»)[583]. Программа содержала обстоятельную критику коммунизма как идеологической, экономической и политической системы, и противопоставляла ему «культурализм», т. е. концепцию распространения культуры как антитезы коммунизма. По мнению авторов программы, господствующий в Польше режим посредством лозунга об «общественном авансе» способствовал приходу к власти большого количества непрофессиональных и аморальных людей. Это грозило вырождением как польского народа, так и населения всего мира, которое стояло перед лицом распространявшегося коммунизма. Поэтому настоятельной задачей всех противников коммунизма являлось идеологическое сопротивление этой доктрине, а в дальнейшем — объединение Центральной Европы под знаменем «сражающейся культуры» и совместная колонизация земель Сибири и Африки. При этом авторы программы не отождествляли Россию и Советский Союз (хотя оговаривались, что коммунизм стал орудием советского империализма) и признавали некоторые достижения социалистического строя (планирование экономики, жилищное строительство, ликвидацию безработицы, развитие политической дисциплины в обществе и т. д.)[584]. По сути, это была программа буржуазной демократии, что позволило органам госбезопасности квалифицировать группу Глоговского как «либерально-буржуазную»[585]. В том же году Глоговского приговорили к пяти месяцам заключения.

Еще одной конспиративной организацией 1960-х гг. стал «Рух», образованный как «протест против тоталитарной политической системы». В отличие от Национально-демократической лиги Гурного, члены «Руха» больше склонялись к наследию Ю. Пилсудского. В частности, они вынесли из «пилсудчины» убеждение, что малые группы способны пробудить активность общества, поэтому они рассматривали название «рух» («движение») как действие, направленное против всеобщей апатии[586]. В то же время руховцев нельзя считать пилсудчиками в полном смысле этого слова, поскольку они были сторонниками демократических принципов в лучших традициях западного парламентаризма, что не вполне сочеталось с классическим образом Верховного вождя. «Рух» считал ПНР, равно как и другие страны советского блока, ненастоящими государствами, правящие режимы которых, именуемые «коммунистическим тоталитаризмом», опирались на «чужую вооруженную силу»[587]. Отсюда вытекала главная цель организации: борьба за независимость Польши, проводимая путем пробуждения нонконформизма, национальных традиций, и, в конечном счете, достижение такого положения, при котором Польша, используя благоприятные обстоятельства, смогла бы завоевать независимость. «Рух» рассматривался его членами как продолжатель дела Армии Крайовой, то есть как общепольская, тщательно законспирированная структура, объединяющая всех борцов за свободу страны вне зависимости от их идеологических установок. Исключение в данном случае делалось только для марксистов, которые, видимо, представлялись «Руху» коллаборационистами, сотрудничающими с оккупационными властями[588]. При этом руховцы не были врагами социализма как такового. Наоборот, в своей декларации «Проходят годы» они высказались против использования доктрины социализма для прикрытия диктатуры, и в целом, по словам одного из лидеров организации, молодого биолога С. Несёловского, выступали не за капитализм, а за «средний путь между социализмом и либерализмом». «Рух» также выражал доверие левым оппозиционерам, поскольку те ставили совесть выше собственных интересов[589].

Первый проект программы организации разработал в 1967 г. журналист Э. Моргевич. Проект предусматривал роспуск ПОРП, выход Польши из ОВД, реприватизацию экономики, восстановление всех традиционных партий, передачу высшей власти Сейму, лишение деятелей ПОРП права занимать руководящие посты в экономических сферах, возвращение судам подлинной независимости и т. д. Проект Э. Моргевича был отвергнут как нереальный и поверхностный[590].

Окончательный вариант программы разработал юрист А. Чума, который и перенес ряд черт «пилсудчины» в идеологическую декларацию «Руха». Первым постулатом в программе значилась независимость как «основополагающее условие развития общества и экономики». Программа оговаривала широкое участие государства в экономике, независимость суда, создание организаций (не обязательно политических), реально отражающих общественное мнение и ответственных перед этим мнением, отделение церкви от государства и запрет партий тоталитарного типа, выступающих против религиозного мировоззрения. В области внешней политики программа предусматривала создание блока государств Центральной и Восточной Европы для организации «третьей силы» как противовеса России и Германии[591]. В то же время Э. Моргевич, став главным редактором нелегального «Бюллетеня» (печатного издания «Руха»), в первом номере журнала выступил против антинемецкой кампании, развязанной В. Гомулкой, и заявил, что признание ПНР со стороны ФРГ не должно увязываться с признанием польской границы по Одре и Нысе[592].

«Рух» остался в стороне от мартовских выступлений 1968 г., так как руководство посчитало организацию пока слишком слабой для этого. Кроме того, участники «Руха» не испытывали симпатий к лозунгам движения. «Мне не нравилось, — вспоминал Э. Моргевич, — что требования студентов не выходят за рамки „социализма с человеческим лицом“. Эти постулаты казались мне недостаточными. Никто ведь не говорил: „Нам плохо, потому что Польша — несуверенное государство. <…> С самого начала мы полагали, что хоть мартовские события и ослабили режим, но они не затронули его природы, так как речь там шла лишь об усовершенствовании социализма, а это ничего принципиально не меняло“»[593]. После волнений 1968 г. в «Рух» вошли несколько участников студенческих выступлений из Лодзи (И. Щенсна, В. Сулковский, С. Тёршмидт и др.). Это были люди социалистических убеждений, враждебно относившиеся к церкви и «пилсудчине», но осуждавшие диктаторскую сторону социализма. Вступая в «Рух», они делали не политический, но моральный выбор, поскольку не видели другой возможности действовать[594]. Новички потребовали от организации более выраженных антитоталитарных установок и, в отличие от прочих членов «Руха», очень рассчитывали на реформаторское крыло ПОРП[595]. Налицо было столкновение двух противоположных концепций. Правые не допускали никаких компромиссов с режимом и отвергали его как таковой, в то же время отдавая себе отчет в устойчивости существующего строя и рассчитывая на враждебность населения к власти, враждебности, которая рано или поздно выльется во всеобщее восстание. Левые, в свою очередь, не только не собирались бороться против общественно-экономической модели Народной Польши, но и отстаивали ее легитимность, признавая лишь «вырождение» режима и требуя немедленных активных действий как продолжения «революции». Разгром организации в 1970 г. помешал окончательному размежеванию этих двух тенденций.

«Рух» оказался наиболее многочисленной нелегальной организацией в период 1956–1980 гг. (следствие выявило 75 участников 1[596]). 38 членов организации имели высшее образование, 14 — неполное высшее, 12 — среднее, 4 — неполное среднее (об остальных данных не имеется). 36 человек происходили из семей интеллигенции, 20 были детьми рабочих, 14 — крестьян, 5 — мелких торговцев. 18 участников работало на момент задержания в инженерно-технической области, 12 — в научных учреждениях, 12 было служащими, 4 — учителями, 4 — священниками, 9 — безработными, 1 — журналистом. 10 членов организации уже имели за плечами опыт антикоммунистической конспиративной деятельности[597]. Отделы «Руха» существовали в Лодзи, Варшаве, Быдгощи, Гданьске, Скерневицах, Люблине, Вроцлаве и Лигнице[598]. В состав организации входило несколько ветеранов АК (самым известным был М. Голембевский — начальник Владимиро-Волынского и Люблинского округов Армии Крайовой), которые, впрочем, играли скорее символическую роль, олицетворяя непрерывность традиции борцов за свободу[599]. Заметного следа в истории ПНР «Рух» не оставил. Организация не принимала участия в антиправительственных выступлениях, а единственная попытка внешней активности (несостоявшийся поджог музея В. И. Ленина в Поронине) закончилась раскрытием и разгромом «Руха» органами госбезопасности. Тем не менее стоит отметить, что «Рух» явился чем-то совершенно новым на фоне тогдашней оппозиции. Бросалось в глаза не только количество участников, но и отменная организация: несмотря на постоянное наблюдение за некоторыми его членами (М. Голембевским, А. Чумой), Служба безопасности вплоть до 1969 г. не располагала бесспорными данными о наличии столь разветвленной структуры[600]. Чем-то неслыханным для оппозиционного движения в ПНР после 1948 г. стало и появление подпольного издания («Бюллетень»), а также проведение регулярных съездов (всего их было шесть). Несомненно, возникновение столь крупной организации не на шутку взволновало руководство партии и страны. О результатах следствия по делу «Руха» сообщили всем членам и кандидатам в члены Политбюро, секретарям ЦК и первым секретарям воеводских комитетов ПОРП. Власть опасалась, что столь крупный процесс вызовет ненужный ажиотаж, поэтому число подсудимых свели к тридцати трем, а с остальными членами организации провели предупредительные беседы[601].

В начале 1970-х гг. произошло некоторое сближение позиций левых и правых. Прежние коммунистические бунтари, испытав репрессии 1968 г., расстались с марксистскими убеждениями и приняли в свой идеологический арсенал постулат государственного суверенитета. И хотя окончательного слияния двух течений оппозиции не произошло (левые по-прежнему ставили на первое место права человека), всё же оппозиционеры начали проводить совместные акции (сбор подписей за помилование участников «Руха», протестные письма против изменений в Конституции и т. д.).

По мере того, как демократическая оппозиция сплачивалась во всё более тесное и крепко спаянное сообщество, возникала настоятельная необходимость выработки идеологической платформы, которая могла бы послужить единой программой для всех противников режима. На потребность такой программы указал весной 1975 г. известный публицист Здислав Найдер, опубликовавший в парижском эмигрантском ежемесячнике «Культура» статью под красноречивым названием «О необходимости программы». Довольно противоречивая по содержанию, она, как видно, вполне отражала хаотичность и неуверенность, которые были свойственны мировоззрению политической оппозиции в ПНР в начале 1970-х гг. Найдер констатировал, что эмиграция оторвалась от нужд и интересов народа и не способна оказывать ощутимое влияние на внутренние процессы в Польше. Однако именно эмиграция, по мнению автора статьи, должна была заняться разработкой альтернативных политических концепций, поскольку население страны не располагало доступом ко всему объему информации. Вопреки подавляющему большинству других деятелей оппозиции, Найдер утверждал, что правительство не только в определенной степени независимо от Москвы — его интересы часто противоречат интересам Советского Союза. Поэтому союзниками оппозиции могли бы стать даже некоторые члены польского руководства. И вообще, говорил публицист, призывы «не замечать» партию бесплодны, так как поляки всё равно не могут жить вне системы, то есть представлять, будто партии нет. Впрочем, рассчитывать на соглашение с правительством, по мнению Найдера, не стоило, потому что оно в любом случае марионеточное. Идеология польской оппозиции, согласно утверждению автора статьи, была в достаточной степени стихийной, самой же важной ее частью являлись национальные лозунги, так как вопрос независимости оставался наиболее насущной проблемой в Польше[602].

Именно Найдер считается главным инициатором создания Польского национально-освободительного соглашения — политической структуры, задуманной как конспиративная организация, ведущая борьбу за освобождение страны от иностранной зависимости и свержение существующего строя. В мае 1976 г. эта тогда еще анонимная организация выступила со своей программой в лондонском польскоязычном журнале «Dziennik Polski» («Польский ежедневник»). В качестве основополагающих принципов деятельности организации принимались пять положений: 1) суверенитет народа, то есть право общества решать свою судьбу; 2) равенство граждан перед законом, а также наделение одинаковыми возможностями; 3) неприятие дискриминации католического большинства населения со стороны господствующего строя; 4) отношение к правящему в ПНР режиму как к «тоталитарной автократии», навязанной польскому народу и чуждой национальным традициям; 5) принадлежность Польши к западной, «греко-латинской и христианской культуре». Главными целями организации признавались: завоевание полноценной национальной независимости; участие всех поляков в управлении страной; гражданские свободы; многопартийная демократия; установление зависимости экономики от потребностей общества; свобода науки и культуры. Соглашение мыслилось его создателями как организация, которая объединит всех поляков, в том числе — членов ПОРП, в борьбе за свободу. В качестве тактики действий предлагалось открытое обсуждение на страницах печатных изданий Соглашения любых тем, интересующих современного поляка, и ожидание общественного взрыва, который «может произойти в любой момент». «Только сами поляки могут изменить ситуацию к лучшему», — утверждалось в связи с этим в программе организации[603].

В области восточной политики Найдер следовал программе Гедройца — Мерошевского (по имени главного редактора «Культуры» Е. Гедройца и его близкого сотрудника Ю. Мерошевского): он выступал за поддержку национально-освободительных движений в Белоруссии, на Украине и в Литве и за отказ от каких-либо территориальных претензий к ним. В 1978 г. Соглашение также выдвинуло пункт о необходимости объединения Германии, без чего (по мнению его участников) невозможно было завоевание польской независимости. Участники Соглашения ратовали за вхождение Польши в структуры Европейского сообщества.

1976 год стал временем оформления открытых оппозиционных организаций, опирающихся в своей деятельности на Заключительный акт Хельсинкского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, подписанный главами 35 государств 30 июля — 1 августа 1975 г. Толчком к этому явились репрессии властей против участников июньского протеста рабочих. В сентябре возник Комитет защиты рабочих, объединивший в своих рядах деятелей преимущественно левого (социал-демократического) толка. Эти люди не стремились придать своей организации политический характер и выдвигали на первый план вопрос прав человека.

Активизировались и представители правого крыла. В марте 1977 г. они основали Движение в защиту прав человека и гражданина. Название организации также напрямую отсылало к Заключительному акту совещания в Хельсинках, который, таким образом, становился своего рода охранной грамотой для ее участников. Власти вынуждены были терпеть обе структуры, поскольку экономика Польши всё более попадала в зависимость от западных кредитов, и правящая верхушка уже не могла открыто репрессировать оппозиционеров. У основ Движения стояли такие люди, как журналист Л. Мочульский (автор исторического труда «Польская война», в котором выдвигал нетрадиционные для официальной историографии оценки участия поляков во Второй мировой войне), участники «Руха» А. Чума и С. Несёловский, прежний лидер Союза молодых демократов К. Глоговский, студент-историк А. Халль, редактор и журналист В. Зембиньский (один из активнейших участников варшавского клуба интеллигенции «Кривое колесо», закрытого со скандалом в 1962 г.), министр в подпольном правительстве в период оккупации А. Пайдак (проходивший по «делу 16-ти» в 1945 г.), довоенный генерал М. Борута-Спехович и др.

Появление Движения ввело в замешательство некоторых участников Комитета защиты рабочих, воспринявших его как общепольскую организацию для защиты прав человека. Когда выяснилось, что Движение представляет собой, скорее, конкурирующую с Комитетом структуру, объединяющую людей правых убеждений, ряд подписавших декларацию отошли от сотрудничества с Движением (А. Пайдак, ксендзы Я. Зея и Л. Вишневский).

Наиболее плодовитым мыслителем из когорты основателей Движения проявил себя Мочульский, который уже в 1976 г. разработал две программы. В более ранней, своеобразной программе-максимум (под названием «На пороге»), четко ставилась цель завоевания полноценной независимости, без которой, по убеждению Мочульского, были невозможны никакие глубокие реформы. Во второй же, «Программе 44-х», уже не было антисоветских выпадов, зато признавалась социалистическая демократия (т. е. существующий режим) при условии ее сильной корректировки (в частности, регулярной смены правящей верхушки и свободной деятельности лояльной оппозиции). В программе выдвигалась концепция четырех ветвей власти (исполнительной, законодательной, судебной и экономической), опирающихся на независимое от власти местное самоуправление. Выборы членов Гос-совета (коллективного органа, заменяющего пост президента) должны были стать всеобщими и тайными, при этом Госсовет предназначался для надзора за деятельностью Высшей контрольной палаты, прокуратуры, цензуры, органов внутренних дел и госбезопасности. Мочульский высказывался за развитие частной собственности в деревне, но выступал против таковой в промышленности. Он предполагал сохранение плановой экономики, хотя и желал вывести руководство ею из-под контроля партии путем частичных выборов в состав дирекции «Больших хозяйственных организаций». Выборы должны были проводиться среди членов заводских советов и свободного конкурса среди специалистов. За планирование национального хозяйства отвечал бы Главный экономический совет. Каким образом формировался бы его состав, из программы было неясно[604].

В самой декларации Движения в защиту прав человека и гражданина, изданной в марте 1977 г., не содержалось никакой программы действий, кроме собственно защиты прав человека. Даже само Движение не являлось организацией как таковой, поскольку не требовало ни устава, ни постоянного членства. Такой характер этой структуры отражал убеждение ее участников, что бороться с однопартийной системой можно лишь на основе плюрализма мнений, а не с опорой на другую подобную систему[605].

Движение изначально объединяло людей весьма разных убеждений. Единственным общим местом у них был упор на необходимость полноценного суверенитета для Польши, без которого, как они считали, теряли смысл рассуждения о реформах в стране. Требование уважения прав человека в этих условиях являлось, скорее, тактической уловкой, необходимой для того, чтобы легально расшатывать режим, оставаясь в рамках международных договоренностей Польши.

Уже тогда сформировалась определенная политическая линия, которой придерживалось Движение. Так, в январском номере официального органа Движения журнале «Opinia» («Мнение») заявлялось: «Мы протестуем против выкапывания политических динозавров, вроде анархизма или liberum veto, в качестве якобы альтернативы диктатуре пролетариата, которая есть — дымовая завеса для мнимых выборов и мнимого представительства… Следует избрать в честных, ничем не ограниченных выборах подлинных представителей народа…» И далее уточнялось: «Обязанностью каждого поляка является приложить все усилия, чтобы построить истинно демократический социализм»[606]. Однако этот демократический социализм понимался участниками Движения совершенно иначе, нежели членами правящей партии. «Существует явный водораздел, — писала редакция „Opinia“ в марте 1978 г. — С одной стороны — те, кто хочет сохранить нынешнюю тоталитарную систему однопартийной диктатуры, пусть и с косметическими поправками, чтобы замаскировать ее псевдодемократический характер. С другой же — те, кто представляет демократическую оппозицию. Принципиальное значение имеет ответ на два вопроса: 1. Ты за упразднение однопартийной диктатуры и замену ее плюралистической системой (т. е. за отмену „руководящей роли ПОРП“)? 2. Ты за полноценную самостоятельность Польши от чужой державы (т. е. за отмену „руководящей роли СССР в социалистическом лагере“)? Тот, кто ответит на оба вопроса утвердительно, принадлежит к демократической оппозиции. Тот, кто хотя бы на один вопрос ответит отрицательно, против демократической оппозиции. Третьего не дано»[607]. И словно не удовлетворяясь этим, два члена редколлегии уточнили в майском номере: «Борьба со сталинизмом не означает борьбы с социализмом. А нарастающий кризис сталинской модели не означает кризиса социалистических структур. Лишь четкое разграничение этих в общем-то разных вопросов позволит вычленить суть проблемы, содержащейся в заявлении редакции»[608].

Движение очень быстро раскололось на ряд группировок, отражавших в значительной степени три традиционных направления национал-патриотизма в Польше: пилсудчиковское, национально-демократическое и христианско-демократическое. Первые (условно их можно назвать державниками) делали упор на создании сильного государства, вторые (наследники довоенных эндеков-шовинистов) выдвигали на первый план вопрос национального самоопределения, третьи (светские католики) стремились вести политическую деятельность, базируясь на социальной науке римских пап и линии польского епископата.

Наиболее резкий водораздел пролег между Л. Мочульским и А. Чумой. Первый, известный пилсудчик, видел в Движении лишь одну из форм оппозиционной деятельности и не считал, что с его созданием нужно отказаться от политической работы. Кроме того, Мочульский весьма скептически смотрел на участников Комитета защиты рабочих, которых обвинял в пренебрежении лозунгом государственного суверенитета. Чума же охотно сотрудничал с Комитетом и делал упор на открытую общественную деятельность. В мае 1978 г. Мочульский был исключен из редакции «Opinia» и создал новый журнал — «Droga» («Путь»). Кредо нового журнала (который Мочульский считал продолжателем дела «Opinia») редактор выразил в первом же номере: «Свобода — для каждого человека, для Польши; независимость — для народа, для Республики»[609]. Позднее, в январе 1979 г., он поставил вопрос ребром: «Любая программа независимости должна стремиться упразднить советскую гегемонию, а это возможно только при условии лишения власти ПОРП». При этом Мочульский отбрасывал главный аргумент сторонников просоветской ориентации о немецкой опасности, утверждая, что СССР в любой момент может ради кредитов договориться с ФРГ за счет Польши. Также Мочульский отвергал тезисы Я. Куроня из Комитета защиты рабочих о «финляндизации» Польши, говоря, что Советский Союз совсем не заинтересован в такой перспективе[610].

В том же первом номере «Drogi» было помещено интервью с тремя оппозиционными экономистами, которые вступили в спор с Э. Липиньским из Комитета защиты рабочих. Они заявили, что реальное рабочее самоуправление, за которое ратовал их оппонент, должно вести к изменению отношений собственности, и значит, к слому всего строя, а не к его реформированию, за что выступали члены Комитета. Также экономисты оспаривали тезис о необходимости создания некой независимой от власти организации потребителей, говоря, что такая организация может возникнуть лишь на основе других независимых от власти структур, а это подразумевает изменение всей политической системы[611]. Ту же по сути мысль высказал и еще один экономист, опубликовавший осенью 1978 г. статью в «Opinia» под названием «Содержание социалистического государства», где доказывал, что полное подчинение общества управленческому аппарату, как это происходит в социалистических государствах, — неизбежное следствие обобществления средств производства. А значит, чтобы избежать этого, надо ре-приватизировать промышленность (т. е. ликвидировать основу строя Народной Польши)[612]. Связанный с Мочульским экономист Э. Щепаняк попытался позднее объединить все эти взгляды. Он вычленил общие требования в концепциях обоих лагерей оппозиции: экономическая свобода (частная собственность в промышленности, сельском хозяйстве, торговле и услугах, свобода труда и потребительства); общественно-экономическая справедливость (разумное распределение национального продукта между внешними и внутренними потребностями, инвестициями и спросом); полное трудоустройство людей на производстве и сокращение партийно-государственного аппарата; рост национального дохода и уровня жизни; стабильность экономической системы; превращение директивных планов в перспективные, связанные с определенными направлениями экономики; либерализация цен на основе свободного рынка; ограничение государственного вмешательства в ценовую политику исключительными случаями; перевод приоритетов в экономике с тяжелой промышленности на легкую, сельское хозяйство, жилищное строительство, транспорт и т. д.[613]

Таким образом, необходимым условием реформ заявлялся демонтаж существующей общественно-политической системы. В связи с этим правые экономисты не рассчитывали на понимание власти и в своих рассуждениях обращались к народу. В этом заключалось их коренное отличие от деятелей Комитета защиты рабочих, которые весьма полагались на «реформистское крыло» правящей партии.

Мочульский был ведущим геополитическим аналитиком в среде правой оппозиции. Он первым обратил внимание на то, что Польша вовсе не является ключевым членом Организации Варшавского договора, как это молчаливо подразумевалось всеми остальными деятелями оппозиции, так как основные газо- и нефтепроводы, а также линии передачи электроэнергии и единственная полностью электрифицированная железная дорога, соединяющая Москву с Берлином и Парижем, проходили через Чехословакию и Венгрию. Из этого следовал вывод, что, во-первых, массовые протесты в Польше совсем необязательно вызовут советскую интервенцию, а во-вторых, завоевание Польшей полноценной независимости может и не привести к падению советского блока (как утверждал Куронь). Позднее, в работе «Революция без революции» Мочульский допустил возможность советской интервенции, но только в случае, если она принесет результаты в течение 2–3 дней[614]. Однако в целом Мочульский опасался социального взрыва. Вместо этого он настаивал на всеобщей забастовке, которая и должна была низвергнуть партийно-правительственный аппарат, а заодно уберечь страну от советской интервенции и сделать бессмысленными кадровые перестановки в партийной верхушке, так как государственная машина в этом случае будет парализована.

Одним из магистральных путей своей деятельности участники Движения в защиту прав человека считали создание независимых от власти профсоюзов. В этом они опередили Комитет защиты рабочих, который на первых порах предоставлял только юридическую и финансовую помощь репрессируемым рабочим, не делая попыток организационного оформления недовольных. Уже в феврале 1978 г. в Катовицах участником Движения К. Свитонем был образован Комитет свободных профсоюзов, который начал выпускать подпольный журнал «Профсоюзное движение». В связи с этим в журнале «Opinia» (который к тому моменту усилиями А. Чумы всё сильнее сближался с Комитетом защиты рабочих) возникла рубрика «Проблемы свободных профсоюзов». «Официальные профсоюзы в ПНР, — говорилось в октябрьско-ноябрьском номере за 1978 г., — исполняя свою жалкую роль, не только не защищают трудящихся от эксплуатации и произвола тоталитарной коммунистической власти, но и являются препятствием для низовых самоуправленческих инициатив трудящихся»[615].

Другим принципиальным требованием Движения были свободные выборы. По этому поводу в феврале 1979 г. «Opinia» опубликовал заявление, где, в частности, говорилось о необходимости предоставления всем гражданам страны активного и пассивного избирательного права; включения в избирательные списки всех кандидатов, выдвинутых теми или иными инициативными группами; свободной избирательной кампании в СМИ; общественного контроля за ходом выборов[616]. На этой основе позднее произошел еще один конфликт Чумы с Мочульским: последний настаивал, чтобы Движение в защиту прав человека и гражданина также участвовало в выборах и выдвинуло своих кандидатов как самостоятельная политическая сила.

Спорил Чума и с хадеками[617]. В статье «Политические предложения церкви» (лето 1979 г.) он писал: «Во-первых, я считаю, что христианские демократы ошибаются, когда утверждают, будто церковь в Польше прокладывает себе третий путь между капитализмом и социализмом. Во-вторых, все мы видим людей церкви (некоторых священников и епископов), которые никак не реагируют, когда на их глазах ПОРП действует явно вопреки справедливости, любви, правде и свободе». Далее Чума говорил, что вообще не следует кому-либо рядиться в одежды католицизма, так как это приведет к размежеванию политических групп по религиозному признаку[618].

Хадеки в социалистической Польше имели мало шансов для самовыражения. После эмиграции в 1946 г. их лидера К. Попеля и запрета самой партии функции политического католицизма взяло на себя лояльное режиму Товарищество ПАКС, которое власти использовали как орудие против епископата. Лидер Товарищества Б. Пясецкий неоднократно пытался преобразовать свою структуру в партию, но каждый раз власти мешали ему в этом из боязни, что политическая организация католиков, опирающаяся на костел, создаст угрозу существующей системе. Те из хадеков, кто не пожелал идти на поклон коммунистам, одно время старались обрести себя в клубах светской католической интеллигенции (возрожденных в 1956 г.), но линия клубов вообще не предполагала политизации движения. Равным образом не одобрял таких намерений и глава епископата С. Вышиньский, опасавшийся, что, почуяв угрозу своей власти, ПОРП обрушит новые гонения на церковь, как это уже было при Беруте и Гомулке. На волне рабочего восстания декабря 1970 — января 1971 г. и смены правящей верхушки один из бывших лидеров хадеков К. Студентович обратился к кардиналу К. Войтыле с просьбой поддержать вероятное восстановление христианско-демократической партии, но у него тоже не встретил понимания[619].

В Движении в защиту прав человека и гражданина главным проводником таких идей был товарищ Л. Мочульского юрист Р. Шереметев. В 1974 г. он вступил в ряды ПАКС, но уже в октябре 1978 г. был исключен оттуда. В интервью, данном тогда же подпольной «Droga», он указывал на пять вопросов, по которым у него обнаружилось расхождение с руководством ПАКС: отношение к демократии, к ПОРП, к Советскому Союзу, к обществу и к католической церкви. Шереметева не устраивали яростные атаки паксовской прессы на епископат (главным образом — на краковского архиепископа Войтылу), диктаторская манера Пясецкого управлять своей организацией и неуемная угодливость ПАКС перед СССР. В этом последнем вопросе, по словам Шереметева, руководство ПАКС прогнулось особенно сильно, так как «если не пропагандировать дружбу с СССР, то, по их мнению, к нам приедут советские танки. Мне же всегда казалось, что можно вести разумный диалог с любым государством, даже с Россией. Но когда я пытался найти рациональные предпосылки для таких отношений, меня тут же начинали пугать танками»[620].

Движение в защиту прав человека и гражданина совсем недолго просуществовало как конфедерация различных групп и сообществ. Уже 9 декабря 1978 г. Консультативный совет журнала «Opinia» (приверженцы Чумы) объявил о регламентации членства в Совете. А 1 сентября 1979 г. Л. Мочульский провозгласил создание Конфедерации независимой Польши — первой партии, бросившей вызов монополии ПОРП на власть. Одновременно происходило и организационное оформление других групп, входивших в Движение. Между ними не раз возникали острые конфликты, вызванные, как признал подпольный журнал Мочульского «Aspekt», «не столько программными расхождениями, сколько личными отношениями». Так, например, по утверждению того же «Aspekt», «в Лодзи Конфедерация находится в изоляции. Две фракции Движения за права человека и гражданина вообще не сотрудничают друг с другом»[621].

Сообществом, наиболее явно тяготевшим к наследию эндеции (хотя и в ее умеренной форме), являлось Движение молодой Польши (ДМП) в Гданьске, оформившееся в июле 1979 г. Его основу составили недавние студенты, собранные вокруг популярного священника Л. Вишневского. Сам Вишневский был известен просветительскими мероприятиями (например, организованным в начале декабря 1978 г. в Люблине круглым столом «Католицизм — патриотизм — национализм»), куда он приглашал известных интеллектуалов из круга светских католиков. Вишневский избегал явной политической деятельности и не одобрял увлечения своих воспитанников эндецией. К образованию Движения молодой Польши он не имел прямого отношения, так как с 1972 г. проживал в Люблине. Сами участники ДМП во главе со своим лидером А. Халлем поначалу не проявляли желания создать отдельную организацию, ограничиваясь деятельностью в рамках Движения в защиту прав человека и гражданина. Когда же Движение начало рассыпаться на идеологические составляющие, они почувствовали необходимость выступить со своей декларацией. В этой декларации содержалось немало рассуждений о том, что такое нация и независимость, звучало требование слома существующего строя, но, кроме пункта о государственном суверенитете, не было сказано ничего конкретного о будущем Польши. «Мы можем лишь выразить надежду, — писали авторы декларации, — что независимое польское государство гармонично разрешит антиномию между принципами сильной власти и гражданских свобод… Авторитет власти, сильное влияние подлинных элит, стабильность правительства и внешней политики должны сочетаться с далеко идущим сближением государства и народа, а также такой организацией жизни, которая будет опираться на как можно более широкое земельное, экономическое, профессиональное и культурное самоуправление»[622].

Значительно больше внимания ДМП уделяло рассуждениям о цивилизационном пути Польши и Европы. Оно выступало за более тесное сотрудничество стран Европы как противовес ядерному зонтику США, но при этом негативно относилось к общеевропейским структурам, опасаясь, что они уничтожат самобытность народов. Публицист ДМП А. Т. Ярмаковский предвидел также ослабление СССР и потерю им некоторых азиатских территорий, в свете чего Советский Союз мог пойти на соглашение с США за счет Европы. Ярмаковский призывал налаживать польско-немецкие связи, так как именно Германия имела шансы стать ядром сильной Европы, уравновешивающей США и противостоящей российскому империализму. Последний признавался постоянным фактором истории Европы, независимо от существующего в России строя. При этом ДМП напрочь отвергало принадлежность России к европейской культуре (в связи с чем его деятели спорили с литературоведом из Комитета защиты рабочих Я. Ю. Липским, который эту принадлежность отстаивал)[623].

Еще одной группировкой, чья идеология несла на себе отпечаток эндеции, было Движение свободных демократов (ДСД) во главе с К. Глоговским. Программа этой организации, опубликованная 4 ноября 1978 г., сводилась, главным образом, к конкретизации понятия «независимость». Авторы программы констатировали, что в Польше отождествляют оппозицию к правительству с оппозицией к государству, а значит, надо определиться с тем, что такое «суверенитет» и «независимость», и идти дальше. ДСД стремилось возвратить понятию «национальный суверенитет» его изначальное значение как источника власти в стране и вновь поднимало лозунг студенчества 1956 г.: «Ничего о нас без нас». В политической области ДСД разделяло традиционные для Движения в защиту прав человека и гражданина требования либеральной демократии. В отношении тактики оппозиционной борьбы его участники занимали промежуточную позицию между Комитетом защиты рабочих и Движением: окружение Глоговского верило, что возможно сначала реформирование существующего строя, а потом его слом[624]. Например, в февральской декларации 1980 г., посвященной выборам в Сейм, участники ДСД сокрушались, что власти не допустили свободные выборы даже в рамках Фронта национального единства (предвыборного блока во главе с ПОРП. — В. В.), и обращались к обществу с призывом добиться этого права[625].

Наиболее подробную и четкую программу действий сформулировал Л. Мочульский в работе 1979 г. «Революция без революции». Мочульский выдвигал последовательную программу слома общественно-политической системы ПНР, состоявшую из пяти фаз:

1. Создание политических групп с общей стратегией, основной целью которых является завоевание полного суверенитета страны.

2. Превращение этих групп в партии и союзы.

3. Возникновение на этой основе параллельных общественно-политических учреждений.

4. Развитие альтернативной политической системы через распространение параллельных советов на всех уровнях, объединенных в кульминационной фазе в параллельный парламент под названием «Общепольское политическое представительство».

5. Провозглашение Третьей республики (постепенно или через общественный взрыв) на основе свободных выборов в сейм и другие органы государственной власти.

Взгляды Мочульского, откровенно и декларативно антикоммунистические, сподвигли Службу безопасности разработать оперативный план по обезвреживанию его сторонников. В конце августа 1980 г., накануне подписания исторических соглашений в Гданьске, признававших независимый самоуправляемый профсоюз «Солидарность», Мочульский был арестован[626].

Движение в защиту прав человека и гражданина сыграло огромную роль в оформлении правого фланга политической оппозиции, которое именно в его рамках впервые вышло из подполья. Дальнейшие события, связанные с появлением независимого профсоюза «Солидарность», показали, что вес деятелей национально-патриотического толка в Польше совсем невелик. В большинстве своем они были оттеснены на второй план социал-демократами из Комитета защиты рабочих, а также лидерами забастовщиков. Это свидетельствовало о некоторой абстрактности их идей, оторванности от нужд народа. Хотя проблема независимости и являлась одной из насущных проблем польского народа, но, как показали последующие события, решать ее надо было в тесной увязке с социальными вопросами, а в этом деятели правого фланга проигрывали своим соперникам из Комитета защиты рабочих. Поэтому в целом (за редкими исключениями) участники Движения в защиту прав человека и гражданина оказались на обочине протеста, хотя их идеи какое-то время были популярны в среде протестующих.

Е. Гедройц и Ю. Мерошевский о формировании восточного направления внешней политики современной Польши[627]

Уроженец Минска Ежи Гедройц — одна из главных фигур польской антикоммунистической эмиграции. Во время Второй мировой войны он служил в рядах польских войск на Западе, а в 1946 г. создал в Риме Литературный институт, который уже в следующем году был перенесен в местность Мэзон-Лафит под Парижем, где образовался польскоязычный ежемесячник «Культура»[628]. Место было выбрано неслучайно: центром послевоенной польской эмиграции являлся Лондон, там базировались органы власти, считавшие себя продолжением независимой Польши. Гедройц же решил ориентировать свое издание не на эмиграцию, а на страну, причем упор сделать на вопросы культуры, так как только в этой области, как он считал, можно выиграть борьбу с коммунистической идеологией[629]. Журнал быстро приобрел популярность: в начале 1960-х гг. власти ПНР признали его (наравне с радио «Свободная Европа») основным центром антикоммунистической пропаганды[630].

Гедройцу удалось найти единомышленника в лице публициста Юлиуша Мерошевского, который хотя и жил в Лондоне, сторонился тамошней эмиграции. Это освобождало его от идеологических скреп и позволяло свободно поднимать весьма щекотливые для поляков вопросы. Именно Мерошевский выработал политическую концепцию, которая легла у основ взглядов «Культуры» как на перемены в стране, так и на выстраивание внешней политики Польши в отношении восточных соседей после падения социалистического строя.

Мерошевский одним из первых в среде эмиграции выступил за признание тех границ Польши, которые были установлены после Второй мировой войны, т. е. за сознательный отказ поляков от претензий на Львов, Вильнюс и Гродно с Брестом. Однако это был лишь первый шаг в его концепции. Вторым шагом должна была стать борьба за независимость Литвы, Украины и Белоруссии. Лишь такое положение, по мысли публициста, могло уберечь Польшу от опасности со стороны России. Кроме того, оно позволило бы наладить мирное сосуществование России и Польши, так как в этом случае исчезла бы почва для их векового противоборства[631]. Мерошевский писал: «Сутью польско-российских отношений всегда было соперничество, и мы это соперничество проиграли, хотя и не в непосредственном столкновении с Москвой, а на Украине. Нам нечего было предложить восточноевропейским народам, кроме эксплуатации и колонизации. Поэтому поляки говорят о ягеллонской идее с восхищением, а украинцы или литовцы — с отвращением»[632]. Поэтому, говорил Мерошевский, полякам пора перестать ностальгировать по восточным землям, а вместо этого бороться за их независимость от России. Публицист указывал: «Требуя от других свободы, необходимо самому признавать ее в отношении украинцев, литовцев и всех народов, угнетаемых Советской Россией. Утверждение, будто к востоку от границы 1939 г. у нас нет никаких интересов, означает применение к другим того же принципа, который мы осуждаем, когда речь идет о нас»[633].

Журнал выступил за диалог с восточноевропейскими народами без каких-либо предварительных условий, что позволило ему наладить сотрудничество с рядом литовских, белорусских, украинских и русских эмигрантов[634]. В 1959 г. журнал вместе с украинскими авторами выпустил антологию «Расстрелянное возрождение» — сборник украинских текстов 1920-х гг. Планировались аналогичные антологии на белорусском и на литовском, однако они не увидели свет. В 1976 г. в Париже возникло Товарищество польско-украинской дружбы. В 1977 г. в Эдмонтоне при участии Гедройца была проведена первая польско-украинская конференция историков и литературоведов, а «Культура» вместе с рядом советских (В. Буковский, Н. Горбаневская, В. Максимов, А. Амальрик), чехословацких и венгерских диссидентов обратилась к читателям с «Декларацией по украинскому вопросу», где не только обращала внимание на стремление к независимости народов, населявших СССР, но и указывала, что в ликвидации «советского колониализма» заинтересованы также и русские.

Из русских авторов в журнале публиковались Борис Пастернак, Андрей Сахаров, Александр Солженицын, Юлий Даниель. Редактор возникшего в 1974 г. журнала советской эмиграции «Континент» Владимир Максимов приезжал к Мэзон-Лафит, чтобы «поучиться, как делать журнал»[635]. В 1975 г. на страницах «Культуры» основатели «Континента» (в том числе И. Бродский, А. Синявский, В. Максимов, В. Некрасов) опубликовали свою декларацию «Мера ответственности». При этом Гедройц сторонился той части русской эмиграции, которая была связана с «белым» движением и нацистскими коллаборационистами, поскольку и те и другие выступали за «единую и неделимую Россию»[636].

Геройц и Мерошевский не ставили знака равенства между Россией и СССР, в отличие от значительной части польской эмиграции. В рамках своей концепции Мерошевский призывал «европеизировать» Россию, т. е. включить ее как активного партнера в систему европейских государств. Именно такое положение должно было, по мысли публициста, уберечь Польшу от опасности с Востока. Пока же существует «железный занавес», говорил Ю. Мерошевский, «не мы европеизируем Россию, а Россия тянет нас в Азию».

При этом учитывались политические резоны такого выбора. В разговорах сотрудников «Культуры» повсеместно было принято убеждение, что если поляки не призна́ют права украинцев на Львов, а литовцев — на Вильно, то эти народы заключат антипольский союз с Германией, которому Запад, во имя мира и демократии, не будет препятствовать[637]. Гедройц заявлял: поиск западной поддержки для польских территориальных претензий на Востоке абсурден. В такой ситуации поляки должны уяснить себе, что чем сильнее их позиции на востоке, тем больше будут с ними считаться на западе[638]. В стремлении убедить оппонентов он использовал даже и такой довод: «Ненависть к России [среди народов Восточной Европы] имеет стихийный характер, и в наших интересах использовать ее для налаживания польско-украинского и польско-белорусского сотрудничества». Твердо придерживаясь курса на это сотрудничество, Гедройц последовательно отказывался помещать на страницах журнала материалы, которые могли вызвать раздражение у литовцев, белорусов или украинцев[639]. Гедройц и Мерошевский отвергали также предложения договориться с СССР за счет указанных республик (на чем настаивали так называемые «ялтинцы», т. е. деятели крестьянской партии во главе со С. Миколайчиком и христианские демократы К. Попеля, пытавшиеся удержаться на польской политической сцене в послевоенный период[640]). Мерошевский в 1975 г. писал, что отношения с Украиной нельзя трактовать как средство давления на Россию, поскольку тогда получалось бы, что позиция Москвы имеет для Польши большее значение, чем позиция Киева. Между Польшей и Украиной, указывал Мерошевский, Россия всегда выберет Украину, независимо от того, будет ли Польша полностью суверенным государством или останется советским сателлитом. Поэтому нет смысла мечтать о пересмотре отношений с Россией за счет отказа от близости с Украиной[641]. В далекой перспективе Мерошевский и Гедройц предполагали создание федерации центрально- и восточно-европейских стран на равноправной основе с Польшей. Гедройц видел следующие преимущества такой федерации: 1) она станет фундаментом нового демократического устройства послевоенного мира и явится препятствием для национализма; 2) федерация будет обладать достаточными ресурсами для противодействия немецкой, советской или какой-либо иной экспансии; 3) федерация гарантирует общую безопасность в случае военного конфликта; 4) федерация позволит решить проблему нацменьшинств; 5) новая политическая реальность породит новые культурные импульсы. Однако идея федерации оказалась малопривлекательной как для огромной части польской эмиграции (поскольку не решала проблемы восточной границы), так и для украинской (чьи лидеры в большинстве своем вообще не хотели входить ни в какую федерацию с поляками). По сути дела, единственными сторонниками федерации с украинской стороны были председатель Украинской национальной рады Я. Стецко и постоянный автор «Культуры» Б. Осадчук[642]. В конце жизни и Мерошевский отказался от идеи федерации в пользу национальных государств[643].

С польской стороны традиционными федералистами являлись пилсудчики, но их концепции предполагали верховенство Польши, а с этим Гедройц согласиться не мог. Он писал в 1973 г.: «Для среднего украинца, литовца или чеха, не говоря уже о белорусе, слово федерация отождествляется с польским империализмом и полонизацией… Прежде всего, надо начать с основ, нормализовать отношения, пробудить у соседей доверие к нашим намерениям»[644]. Гедройц указывал, что в межвоенное двадцатилетие поляки находились во вражде со всеми соседями и нацменьшинствами, и говорил, что национальные предубеждения (например, тезис о более высокой польской культуре) надо всеми силами преодолевать[645].

Для основной массы польской политической эмиграции подобные воззрения были неприемлемы, так как означали предательство национальных интересов. Считалось, что Польша без кресов (т. е. без восточных земель) была обречена на подчинение России. По мнению несгибаемых эмигрантов, коммунистическое правление в Польше, а значит, и границы были явлением временным, зависящим от международной обстановки. Принятие же новых границ — это признание, пусть частичное, легитимности коммунистической власти. Ведущий публицист лондонских «Ведомостей» (главного органа британской Полонии) Прагер в 1960 г. охарактеризовал заявление Мерошевского о признании послевоенных восточных границ как «беспримерное проявление безответственности»[646]. На страницах же издаваемого в Австралии «Тыгодника Польского» в статье, озаглавленной «В защиту исторической правды и доброго имени поляков», Гедройца однажды обвинили в том, что он — не поляк, а литовец: якобы именно таковым его считает литовская эмиграция (род Гедройцев действительно происходил из Литвы и Белоруссии)[647]. Гедройц вспоминал в 1987 г.: «Много лет назад… мы заявили, что Львов и Вильно останутся в руках украинцев и литовцев. Ко мне тогда приехал добрый знакомый, выдающийся социалист Зыгмунт Заремба, и уже в дверях воскликнул: „Пан Ежи, что вы делаете? Я разделяю ваше мнение, но вас сметут с лица Земли“»[648].

Такому жесткому неприятию со стороны эмигрантов позиции «Культуры» по вопросу восточной границы способствовало и то, что значительная часть этих эмигрантов, особенно в среде военных, происходила как раз из восточных земель довоенной Польши, отошедших позднее к СССР. В их среде зачастую не было принято вообще смотреть на украинцев как на народ. К примеру, в 1963 г. польскоязычное издание «Дзенник чикагский» выступило со статьей, в которой заявлялось: «Украинство Львова — дело очень недавнее. Его начали пропагандировать лишь в начале XX века. А до конца XIX столетия Украина была понятием географическим, вроде Волыни или Подолья, а отнюдь не государственным или национальным»[649]. В свою очередь подавляющая часть украинской эмиграции тоже происходила с этих территорий, а потому несла груз непростых взаимоотношений с поляками в довоенный и военный периоды[650]. Заставить их пожать друг другу руки было делом трудновыполнимым.

Зато взгляды редколлегии «Культуры» пришлись ко двору в современной Польше. Причины этого выразил известный диссидент, главный редактор «Газеты Выборчей» Адам Михник: «Публицистика Мерошевского, как хорошее вино, — чем старше, тем лучше… Мы этого не ценили, у нас было ощущение, что его мысли — это такие абстрактные рассуждения человека, который разгуливает себе по Гималаям и разглагольствует — вот, мол, развалится Советский Союз, и Россия захочет отдать Польше Львов, а мы его не возьмем. В 1972 г. всё это казалось чем-то совершенно абсурдным. Сегодня… видна необычайная проницательность, воображение и гуманизм этого человека». «Именно Мерошевский и Гедройц, — продолжал Михник, — сумели выстроить политическую мысль, которая выходила за пределы классической польской дилеммы, когда с одной стороны — непримиримые, ожидавшие, что разразится мировая война или разольется Тихий океан, который остановится как раз на Буге, а с другой стороны — [пассивная] масса поляков»[651].

Используя парадигму Мерошевского о поддержке независимости восточных соседей, польская дипломатия уже в 1989–1991 гг. вела переговоры с Украиной, Литвой и Белоруссией как с независимыми государствами, придерживаясь линии двунаправленности своей внешней политики — на Москву и на республиканские центры[652]. Впрочем, поначалу даже и среди оппозиции, пришедшей к власти на волне крушения социалистического строя в 1989 г., такая парадигма не находила единодушной поддержки. А. Михник вспоминает: «Разумеется, в этом было некоторое противоречие: с одной стороны — ставка на Украину, Белоруссию и Литву, а с другой — на демократическую Россию. Помню, как в 1989 году я поехал на первый съезд Руха в Киев и сказал с трибуны: „Да здравствует свободная, демократическая и справедливая Украина!“. Так после этого один из министров в правительстве Тадеуша Мазовецкого… два часа мне объяснял, что я совершил историческую ошибку, поскольку нельзя одновременно поддерживать демократию в России и говорить: „Да здравствует свободная Украина!“»[653].

Тем не менее Польша оказалась первой страной, которая признала независимость Украины — государства, которое традиционно занимало центральное место в восточноевропейской публицистике «Культуры».

Проводником идей «Культуры» в переломный период падения социалистического строя явился человек, ничего общего с парижским журналом не имевший — министр иностранных дел Кшиштоф Скубишевский. Аполитичный профессионал, он вряд ли руководствовался в своей политике благородными призывами к поддержке национального самосознания народов Восточной Европы (неслучайно Гейдроц относился к Скубишевскому холодно). Скорее, им двигал прагматизм, поскольку создание буферной зоны с Россией объективно лежит в сфере интересов Польши. В новых реалиях приоритетом для Польши стало вхождение в европейские структуры — Евросоюз и НАТО. Гедройц вполне разделял этот взгляд, но указывал, что на этом нельзя останавливаться — Польша должна стать ходатаем перед данными организациями за Украину, Румынию, Молдавию и Болгарию[654].

В 1990-е гг. всё более весомую роль в восточноевропейской публицистике «Культуры» приобретает Белоруссия. Это неудивительно: она оказалась единственной страной, где победили силы, ориентированные на новое объединение с Россией. «Культура» оказалась едва ли не единственным органом прессы, озабоченным белорусским самосознанием. Стоит, правда, отметить, что Гедройц, кажется, следовал распространенному среди белорусских униатов и католиков штампу, согласно которому собственно белорус — это человек малообразованный и неразвитый, а интеллектуальная элита должна называться литвинами (не путать с литовцами). Михник вспоминал: «Когда Милош получил Нобелевскую премию, Гедройц взбесился: „Он же теперь свихнется“. Я отвечаю: „Пан Ежи, он ведь — упрямый литвин“. „Какой литвин, пан Адам? Он — самый обычный белорус с неустоявшимся духовным складом, и теперь он свихнется“»[655].

Летом 1996 г. Гедройц писал на страницах «Культуры»: «В последнее время у нас очень напряженные отношения с Белоруссией, чье поглощение Россией представляет для нас величайшую опасность. К сожалению, дальше деклараций и конференций дело не идет… Польские книги и журналы там недоступны. Наша задача — это помощь в развитии национального самосознания белорусов и поддержка польского меньшинства»[656]. В конце того же года он заявлял: «Кризис, который ныне переживает Белоруссия, в высшей степени опасен как для Польши, так и для Европы… Мы должны сделать всё для сохранения в Белоруссии демократического и парламентского устройства. Тут главное — не пересолить. Слишком много нынче официальных выступлений, визитов в Минск и т. д. Следует ограничиться общественными акциями, обращениями к международным организациям и т. п., чтобы не создавалось впечатление, будто мы вмешиваемся во внутренние дела Белоруссии. Нужно помнить, что у наших восточных соседей всё время сохраняется боязнь польского империализма. А наши дипломатические посты часто занимают люди, мягко выражаясь, малокомпетентные»[657]. Во исполнение этого наказа в № 1–2 «Культуры» за 1998 г. появилась «Белорусская декларация свободы», подписанная несколькими представителями белорусской оппозиции (поэтами Р. Барадулиным и А. Антипенко, писателями В. Быковым и В. Орловым, кинорежиссером В. Дашуком, актером В. Шалкевичем, литературными критиками С. Дубавцом и В. Конаном, дирижером В. Матюховым и др.) и рядом польских деятелей науки и культуры (режиссером А. Вайдой, переводчиком Е. Помяновским, философом К. Помяном, поэтом Ч. Милошем, писателями О. Токарчук и Г. Герлингом-Грудзиньским, поэтессой В. Шимборской и др.). Авторы Декларации утверждали, что после двух столетий «колониального развития» Белоруссия утратила вкус свободы; авторы требовали «свободы творчества и мышления, интеллектуального и культурного нонконформизма, защиты основных ценностей европейской культуры и цивилизации»[658]. Следуя традиционной для парижского издания линии, данная инициатива избегала прямых политических лозунгов, делая упор на независимость искусства. Именно поэтому среди подписантов не оказалось ни одного общественного деятеля. Тем не менее политический посыл Декларации и ее в равной мере антилукашенковская и антироссийская («два столетия колониального развития») направленности были очевидны.

А в конце того же года по инициативе Гедройца и при финансовой поддержке Польского Института в Минске был издан совместный номер «Культуры» и белорусского оппозиционного ежеквартальника «Фрагменты».

Таким образом, парижская «Культура» оказалась одним из центров притяжения тех, кто рассматривал Белоруссию как самостоятельную величину, равноудаленную от Польши и России. В 2000 г., уже после смерти Гедройца, белорусский писатель Сократ Янович вспоминал о времени до 1989 г.: «„Культура“ Ежи Гедройца больше всего пронзила меня уважением к белорусской проблематике, которой в то время все пренебрегали. Если я иногда признаюсь, что созреванием своего национального сознания обязан полякам, то имею в виду круг читателей парижской „Культуры“, который по большому счет начал возникать передо мной уже на излете ПНР. Я охотно поддался уговорам, начав писать в подпольную польскую прессу. Завязывались новые контакты, постепенно я выходил из провинции в мир. Это было бы невозможным без уроков „Культуры“, которые переделывали мое сознание, взламывали односторонний взгляд на поляков как на клерикалов, не высовывающих носа из своего прихода, в пользу взгляда на них как на открытых людей, готовых к встрече со мной, белорусом, не таким, как они. Я сразу попал под влияние белорусской тематики и ее восприятия как необходимой вещи в разрешении польских вопросов. Это было невероятное открытие. Я не предполагал, что белорусская окраина огромного Советского Союза может оказаться настолько важной… И вдруг эта „Культура“ с текстами, из коих следовало, что мы совсем не такие добродушные парни с голодными подтеками на щеках и довольно-таки пустыми и грубыми черепами. Этот совершенно другой подход эмиграции контрастировал с разрешенной в ПНР национальной самодеятельностью, которая не выходила, да и не могла выйти, за пределы стишков, песенок, народных танцев и крестьянских съездов»[659].

Трудно переоценить заслуги Гедройца и Мерошевского в деле преодоления взаимных предубеждений поляков, украинцев, белорусов и литовцев. Именно они примирили польское общественное мнение с послевоенными реалиями и указали ориентиры внешней политики после распада советского блока. Благодаря им польская элита вместо культивирования памяти о прошлом (как это произошло после Первой мировой войны) занялась выстраиванием взаимоотношений с Белоруссией, Украиной и Литвой на новых основаниях, учитывавших не только польские интересы, но и интересы бывших советских республик. Украинский публицист «Культуры» Б. Осадчук не сильно преувеличил, когда писал уже после смерти Е. Гедройца, что без него «польско-украинская граница сегодня могла бы быть польско-украинским Косовым со взаимным истреблением. Мы же после длинной череды конфликтов и войн, коротких периодов дружбы, получили систему, опирающуюся на согласие и сотрудничество, даже дружбу, в общих чертах напоминающую воплощение планов и договоров Пилсудского с Семёном Петлюрой. Без Гедройца, его взглядов и практической деятельности, ничего бы этого не было»[660]. Переоценить значение парижского ежемесячника в изменении сознания поляков трудно. Едва ли найдется другой столь же влиятельный центр, сумевший так четко и разумно расставить приоритеты Польши в изменившемся мире.

Круглый Стол: ожидания и действительность[661]

Заседания «Круглого Стола» в начале 1989 г. (именно так — с большой буквы — принято у поляков именовать данное событие) ознаменовали собой слом режима «народной демократии» и переход к современному устройству Польского государства, которое обычно называют Третьей Республикой (первая была поделена соседями в конце XVIII в., вторая стала жертвой Гитлера и Сталина в 1939 г.). Польское общество в целом солидарно в положительной оценке самого факта падения ПНР и избавления от советской зависимости. Казалось бы, схожее отношение должно сохраняться и к Круглому Столу.

На первый взгляд, так оно и есть. К примеру, польские учебники истории для средней школы позитивно оценивают Круглый Стол, увязывая его с перестройкой М. С. Горбачёва, которая сделала возможными переговоры власти и оппозиции в стране советского блока[662]. Согласно опросу 1999 г., большая часть респондентов (71,5 %) хорошо отозвалась о Круглом Столе. Именно Круглый Стол с результатом 45 % занял первое место в десятке важнейших событий десятилетия (на втором и третьем местах оказались вывод советских войск из страны и вступление Польши в НАТО)[663]. 20 января 2009 г. польский Сейм принял резолюцию, в котором отдавал должное «мудрости и дальнозоркости авторов тогдашних перемен»[664].

Однако всё это не помешало возникновению «черной легенды» Круглого Стола, а историк Я. Вальчак констатировал, что вокруг происходивших тогда событий теперь имеет место «заговор молчания»[665]. Деятель правого толка Р. Гертых, занимавший в 2007 г. пост министра образования, даже объявил о создании комиссии по пересмотру оценки Круглого Стола в учебниках и раскрытию «всей правды».

Чем же недовольны критики?

Начнем с того, что Круглый Стол отнюдь не мыслился его участниками как мероприятие по слому общественно-политической системы Народной Польши. Такой характер он приобрел позже, на волне выборов 4 июня 1989 г., принесших оглушительную (и неожиданную для всех) победу оппозиции. Поначалу же деятели «Солидарности» были настроены весьма осторожно. Один из лидеров гданьской оппозиции А. Халль отмечал в 2009 г.: «За два месяца Круглого Стола я не встречал никого с нашей стороны, кто верил бы в скорый переход власти к Солидарности. Мы не предвидели динамики процесса. Нашей целью являлась лишь оппозиционная деятельность на более выгодных условиях, чем раньше». Вождь «Солидарности» Л. Валенса признавался в 2008 г.: «Мы победили остатками сил»[666].

К осторожности оппозицию принуждал не только печальный опыт военного положения и советских интервенций в Венгрии и Чехословакии, но и внезапно лихая деятельность последнего коммунистического правительства во главе с М. Раковским, развернувшего в 1988–1989 гг. крупные реформы в экономической и финансовой сферах. Позднее даже такой завзятый антикоммунист, как Я. Качиньский, отдал им должное, поставив их выше знаменитого плана Бальцеровича, который трансформировал плановую экономику страны в рыночную (впрочем, стоит отметить, что Я. Качиньский вообще негативно относится к «плану Бальцеровича»)[667]. Если бы эти реформы удались, партийно-государственная номенклатура могла бы надеяться на завоевание поддержки населения. Существует мнение (разделяемое, к примеру, известным историком А. Дудеком и бывшим членом Политбюро и премьер-министром Л. Миллером), что М. Раковский пытался воплотить в жизнь китайский вариант (т. е. либерализировать экономику, сохранив незыблемыми основы политической системы). О том же самом, по словам бывшего посла Польши в СССР и России С. Чосека, ему говорил в те дни шеф КГБ В. А. Крючков. Однако сам Раковский, а также бывший первый секретарь ЦК ПОРП В. Ярузельский и его ближайший сотрудник, бывший министр внутренних дел Ч. Кищак, отвергают это предположение[668].

К чему стремилась власть, предлагая оппозиции сесть за стол переговоров? В тяжелых экономических условиях, памятуя о массовом антисистемном движении 1980–1981 гг., режим пытался обезоружить «Солидарность», встроив ее умеренную часть в общественно-политическую структуру ПНР. На это ясно указывают Ярузельский и Кищак, а со стороны оппозиции ту же мысль высказывают первый оппозиционный премьер-министр Т. Мазовецкий и руководитель экспертной группы «Солидарности» А. Велёвейский[669]. Неслучайно уже во время заседаний Круглого Стола член ЦК, председатель Комитета партийной работы З. Чажастый заявил на совещании Секретариата ЦК и руководства проправительственной профсоюзной организации: «В нынешней политической ситуации свободные выборы — это падение системы»[670]. Лишь много позднее, уже в новой Польше, ряд прежних партийцев (в частности, А. Квасьневский и Л. Миллер) создали миф, будто целью заседаний Круглого Стола с самого начала была передача власти оппозиции. Эти деятели таким образом стремятся изобразить себя такими же творцами Третьей Республики, как Валенса или Мазовецкий. Но бывший советник Квасьневского А. Гдуля четко выразился по этому поводу: «Мы пытались исправить ПНР, а [вместо этого] создали Третью Республику»[671].

Словосочетание «круглый стол» ввел в обиход В. Ярузельский на VII пленуме ЦК в июне 1988 г. Но первым, кто выступил с идеей переговоров власти и оппозиции, был не он, а диссидент А. Михник, который еще в 1985 г. в «тамиздатовской» публицистике обратил внимание на пакт Монклоа, ставший началом перехода постфранкистской Испании к демократии. Весьма вероятно, что мысль об организации Круглого Стола была подхвачена теми представителями правящей элиты Польши, которые по роду деятельности знакомились с работами Михника — упоминавшимся уже С. Чосеком, руководителем Службы разведки и контрразведки МВД В. Пожогой или пресс-секретарем правительства Ярузельского Е. Урбаном[672].

Но и после принятия принципиального решения о начале переговоров, даже после установления даты начала этих переговоров, власть рассматривала варианты введения нового военного положения либо разрыва переговоров при сохранении видимости интереса к ним. Команда Ярузельского готовила поле боя, морально давя на оппозицию: подчиняясь подробным инструкциям первого секретаря, пресса обрушила шквал атак на «Солидарность», а правительство 1 ноября 1988 г. закрыло Гданьскую верфь. Кроме того, Ярузельский всячески стремился показать оппозиции, будто она не располагает большой общественной поддержкой, и что в стране и в партии есть множество противников переговоров. Для этой цели, подчиняясь прямому указанию Ярузельского, в ноябре 1988 г. было срежиссировано совещание рабочего актива, на котором многие выступавшие требовали от властей жестких мер против оппозиции, а Академия общественных наук при ЦК ПОРП представила отчет о социологическом опросе, согласно которому большая часть местных партийных руководителей и сотрудников среднего звена партаппарата были приверженцами «тоталитарных методов управления». На X пленуме ЦК (20–21 декабря 1988 — 16–18 января 1989 г.) был разыгран целый спектакль, в ходе которого верх поначалу брали противники переговоров, и лишь после единодушной угрозы Ярузельского, Кищака, Раковского и министра обороны Ф. Сивицкого уйти в отставку пленум поддержал решение созвать круглый стол. При этом умалчивалось, что согласно тому же ноябрьскому опросу более 80 % членов ПОРП и почти 90 % сотрудников государственной администрации поддержали переговоры с оппозицией. Присутствовавший на X пленуме В. Пожога позднее говорил, что консерваторы находились в явном меньшинстве, а потому угроза Ярузельского и его окружения подать в отставку была пустым жестом. «У реформаторов не было лидера, у консерваторов — шансов. Должны были победить центристы»[673].

Бывший член высшего партийного руководства В. Сокорский, уже пребывая на пенсии и наблюдая со стороны за этими событиями, так обрисовал состояние Ярузельского: «В наших глазах это был человек, чей несомненный ум был парализован страхом, лояльностью к большому соседу, обидами, одиночеством и недоверием к оппозиции»[674].

На что рассчитывала оппозиция, соглашаясь сесть за стол переговоров? «Солидарность» и ее руководство в то время пребывали в кризисе. Профсоюз был надломлен военным положением и последовавшими за ним репрессиями, среди лидеров не утихали яростные споры о тактике действий, приводившие к расколам. Часть лидеров требовала вернуться к организационным схемам 1980–1981 гг. и восстановить те власти, что были избраны на первом съезде «Солидарности» осенью 1981 г. Валенса и его советники находили это неуместным в новой обстановке.

К концу 1980-х гг. почти вся верхушка «Солидарности» уже не поддерживала ту программу и те лозунги, что выдвигались перед введением военного положения в декабре 1981 г. Из всей интеллектуальной элиты независимого профсоюза лишь двое (экономист Р. Бугай и историк К. Модзелевский) продолжали держаться концепции «самоуправляемой Польши», объявленной на первом съезде осенью 1981 г. Остальные уже считали ее утопией[675]. А. Михник позднее говорил, что после 1981 г. смотрел на рабочих лишь как на таран, необходимый, чтобы заставить власти идти на уступки. Для Я. Качиньского уже в 1981 г. «Солидарность» не была силой, пригодной для строительства демократии. Д. Туск на рубеже 1988–1989 гг. назвал ее «прекрасным воспоминанием» и опасался победы «социалистической» программы «Солидарности». Диссидентка и социолог Я. Станишкис в 1989 г. открыто отвергла «рабочий фундаментализм»[676]. При таком подходе понятно, что раздираемое конфликтами руководство оппозиции не было уверено в общественной поддержке. И социологические опросы 1988 г., казалось бы, утверждали вожаков в той мысли. Согласно им, например, такие известные фигуры оппозиции, как Я. Куронь и А. Михник, вызывали у населения намного более сильное раздражение, чем даже представители властей[677].

В силу вышесказанного возглавляемая Л. Валенсой часть оппозиции не претендовала на всю полноту власти, более того, отказывалась от нее, поскольку не имела готовых кадров, способных справиться с грузом ответственности. Главный редактор печатного органа «Солидарности» «Тыгодник Мазовше» Т. Мазовецкий бросил по этому поводу известную фразу: «Исправить положение должны те, кто довел страну до такого состояния».

Ближайший советник Валенсы, историк и будущий министр иностранных дел Б. Геремек в начале 1989 г. перечислил требования оппозиции к власти: реформа судопроизводства и права (прежде всего — реальная независимость судов), свобода собраний и местных выборов, демократизация СМИ[678]. Экономическая программа оппозиции также была весьма умеренна и совсем не походила на тот план шоковой терапии, который потом воплотило правительство Мазовецкого[679]. В целом преобладающая часть руководства «Солидарности» удовлетворялась реформированным социализмом с частной собственностью и большей областью гражданских свобод, гарантированных легализацией профсоюза. «Демократия» связывалась главным образом с местным самоуправлением[680]. Такая осторожность вызывала гнев непримиримых, которых не допустили к заседаниям (членов Конфедерации независимой Польши, «Борющейся Солидарности», Независимого объединения студентов и др.). Они были раздражены уже самим фактом переговоров с властью, которую, по их мнению, следовало просто свергнуть и судить как преступную. В ответ на эти призывы Я. Куронь заявил в интервью одному из оппозиционных изданий: «Разные люди упрекают нас: вы поддерживаете власть, а ведь лучше немного подождать и выйти на волне забастовок, демонстраций, как бы — во главе вооруженного народа. Я не говорю о том, можем ли мы выиграть. Предположим, такая возможность существует. Это старая сказка: люди связывают с революцией свои надежды, а они не исполняются. И всегда наступает кризис, ненависть, первых революционеров сметают следующие, пока кто-нибудь из них не использует силу против народа… Возможно, другого пути нет. Но наша обязанность — испытать средство, когда всё общество будет организовываться, и изменять порядки постепенно. Задачей политиков является делать всё, чтобы переворот заменить процессом… То, что происходит в Польше — и происходит с согласия Горбачёва — это решающий эксперимент для лагеря. Перед Горбачёвым в Литве, Латвии, Эстонии, в Армении, в самой России стоит та же самая проблема: можно ли прийти к соглашению с представителями тоталитарной власти»[681]. По мнению же диссидента правого толка Л. Дорна (впоследствии — министра внутренних дел), диссиденты вроде Михника и Куроня в силу своего еврейского происхождения очень опасались разгула польского национализма. Дорн следующим образом обрисовал их мышление: «Ну хорошо, сначала повесят Ярузелького и Кищака, а потом на аллее Друзей нам устроят что-то вроде келецкого погрома»[682].

Переговоры за Круглым Столом собрали 57 участников (примерно поровну со стороны властей и оппозиции плюс три представителя епископата, игравшие роль посредников). Они проходили в центре Варшавы, в бывшем дворце наместника Царства Польского (ныне там располагается резиденция президента) с 6 февраля по 5 апреля 1989 г. В ходе драматичных переговоров был выработан следующий компромисс: восстанавливался Сенат как высшая палата польского парламента (его члены избирались в ходе свободных выборов); на 4 июня назначались частично свободные выборы в нижнюю палату парламента — Сейм (65 % мест изначально гарантировалось ПОРП и его союзникам, за остальные места оппозиция могла бороться с властью); восстанавливался пост президента, избираемого обеими палатами парламента на 6 лет; разрешалось регистрировать независимые от партии организации (прежде всего — саму «Солидарность»); оппозиция получала легальный доступ к СМИ (специально к выборам была создана «Газета выборча» во главе с А. Михником, существующая по сей день); расширялись компетенции Конституционного трибунала и уполномоченного по правам человека.

Понятна умеренность требований оппозиции за Круглым Столом. Но даже и такие уступки, вырванные у правящей элиты, представлялись оппозиционерам подарком небес. Михник позднее говорил, что почувствовал в тот момент, будто ухватил за ноги Господа Бога[683]. В целом можно сказать, что тогда выработали формулу переходного периода, который должен был продлиться 4–6 лет, т. е. до конца гипотетического президентского срока Ярузельского[684].

Население по-прежнему пребывало в скептицизме. В апреле 1989 г. респонденты рассматривали Круглый Стол как очень важное событие, но при этом 65,3 % из них не верило, что он будет способствовать реальному влиянию масс на власти, а 44 % совсем не считало, будто он стал преддверием слома системы[685].

Выборы 4 июня 1989 г. всё перевернули. По результатам первого тура оппозиция сразу получила 160 из 161 места в Сейме, на которое могла претендовать, и 92 из 100 мест в Сенате. Во втором туре, прошедшем 18 июня, оппозиция получила еще 7 сенаторских мест и последнее из разыгранных в свободных выборах место в Сейме. Таким образом, выборы показали полную утрату партией поддержки со стороны общественно активной части народа (в первом туре на участки явилось около 62 % избирателей, во втором — около 25 %). Вне парламента — впервые — оказался целый ряд представителей правящей элиты. Теперь уже речь шла не о сохранении прежней системы, а о путях ее замены. Здесь свое слово сказал Запад. Политики призывали оппозицию к умеренности, боясь, как бы поспешный выход Польши из советского блока не привел к падению М. С. Горбачёва в СССР и к свертыванию перестройки. К примеру, президент США Д. Буш-старший во время визита в Польшу поддержал кандидатуру В. Ярузельского на президентский пост. О том же самом вспоминал позднее многолетний секретарь ЦК А. Верблян, рассказывая, как во время его пребывания в Москве летом 1989 г. ему довелось встретиться с американским аналитиком А. Гореликом из стратегического исследовательского центра Рэнд Корпорейшн. Горелик уверял Вербляна, что США будут противиться неконтролируемому процессу перемен в странах советского блока, боясь за судьбу Горбачёва и перестройки[686].

Зато некоторые влиятельные западные экономисты, напротив, полагали, что пришло время обрушить всю систему. Именно в этом смысле высказались Д. Сорос и Д. Сакс, прибыв в Польшу 18 июня 1989 г. Они гарантировали щедрые финансовые вливания в польскую экономику, если оппозиция возьмет власть. Л. Валенса упоминал об этих предложениях (не называя, однако, конкретных авторов) в интервью от 24 июня 1989 г. Говорил он и о предостережениях западных политиков, явно склоняясь в их пользу. «Мы — не остров, не можем делать, что вздумается», — резюмировал он свою позицию. Это интервью вызвало громкую статью А. Михника «Ваш президент, наш премьер», в которой он спорил с Валенсой.

В действительности всё сложилось так, как представляли радикалы. Президентом, правда, выбрали всё же Ярузельского (большинством всего в один голос), но выдвинутый им на пост премьера Ч. Кищак не нашел поддержки в Сейме, и тогда бывшие «союзнические» партии (Демократическая и Объединенная крестьянская) создали коалицию с депутатами от «Солидарности». Премьером стал советник Валенсы Т. Мазовецкий, чье правительство приняло к руководству план шоковой терапии (так называемый «план Бальцеровича»), очень близкий к тем предложениям, которые внес Д. Сорос во время очередного визита в сентябре 1989 г. При этом данный план явно шел вразрез с ожиданиями общества — Михник позднее уверял, что если бы не внезапность, план шоковой терапии ни за что не был бы внедрен[687].

На этом фоне разгорелись споры по поводу обязательности выполнения договоренностей Круглого Стола, тянущиеся и поныне. Близкие соратники Валенсы супруги Йоанна и Анджей Гвязды (позднее разошедшиеся с ним по разным политическим лагерям) следующим образом выразили свои тогдашние настроения: «Наши в Сейме, наши в правительстве, а первым президентом независимой Польши выбирают Ярузельского. Конец коммуны, но правит ПОРП»[688]. Валенса и братья Качиньские тоже полагали, что выборы 4 июня перечеркнули договоренности за Круглым Столом, и надо приступать к декоммунизации. Однако они встретили непонимание у премьер-министра Мазовецкого и других бывших советников (Велёвейского, Геремека), которые полагали это недемократичным[689]. «Тадеуш Мазовецкий — очень достойный человек, — говорил позднее Валенса. — Но он — легалист… если бы мы еще хоть на месяц, два или полгода сохранили в силе эти договоренности, то выход (Польши. — В. В.) из Варшавского договора и вступление в НАТО стали бы невозможны. Приходилось спешить, чтобы застать врасплох Россию, которая никогда бы не позволила нам ничего такого»[690].

Последующие события — преждевременный уход в отставку Ярузельского, конфликт нового президента Валенсы с Мазовецким, чехарда правительств и окончательное рассыпание единого лагеря «Солидарности» на соперничающие партии — превратили наследие Круглого Стола в элемент политической борьбы. Всё чаще от бывших соратников можно было услышать взаимные обвинения в преступном соглашательстве с коммунистами, в сговоре, якобы гарантировавшем бывшим партийцам «золотой парашют» в новых условиях (показательно, что в 1998 г. 71 % крупнейших бизнесменов страны прежде занимали руководящие посты в партии или были партийными «специалистами»[691]). Привычными уже стали обвинения в сотрудничестве со спецслужбами ПНР, которые звучат из уст прежних диссидентов, не попавших за Круглый Стол, в адрес их более удачливых товарищей. Самым известным событием в этом смысле стало обнародование летом 1992 г. так называемого «списка Мацеревича», в котором перечислялись 66 фамилий представителей высших властей Третьей республики, в прежние годы находившихся под наблюдением Службы безопасности ПНР. Самой громкой фамилией в списке была фамилия Валенсы, занимавшего в тот момент пост президента. Этот список, переданный министром внутренних дел и бывшим диссидентом А. Мацеревичем Сейму, послужил причиной падения очередного правительства, а за Валенсой в правых кругах с тех пор прочно закрепилось имя «агента Болека» (под псевдонимом «Болек» он проходил в документах спецслужб).

Социолог И. Кшеминьский в книге под красноречивым названием «Солидарность. Упущенный шанс польской демократии» написал по поводу столь печальной эволюции лагеря прежней оппозиции следующее: «Солидарность как профсоюз не возродилась в том виде, в каком прежде была. Она не создала ни реформаторского общественного движения, ни профсоюзной структуры. Политики, вышедшие из подпольной Солидарности, почти совершенно не обращаются к лозунгам и идеалам, наполнявшим это движение, ни к политическим проектам, которые рождались в Солидарности в конце 1981 г. Более того, прямо-таки драматическим образом изменилась политика церкви, которая из союзника модернизации, демократизации и защиты прав человека превратилась в необычайно острого критика „европейской испорченности“, а права человека, которые она ранее воплощала, переделала ныне в католический кодекс морали из минувшей, дособорной (т. е. до II Ватиканского собора. — В. В.) эпохи»[692].

Характерно при этом, что с течением времени проявляется всё более негативное отношение к Круглому Столу. Если в мае 1999 г. позитивно о нем высказались 71,5 % опрошенных, то уже в феврале 2009 г. таких было лишь 53 %, а 42 % оценило его итоги отрицательно[693]. Всё большую популярность приобретает взгляд на Круглый Стол как на упущенную возможность рассчитаться с коммунистами за прошлое.

Критику Круглого Стола можно разделить на умеренную и радикальную. Радикальные позиции занимают разного рода националистические организации и сообщества, как правило, опирающиеся в своей идеологии на шовинистическое наследие довоенных национал-демократов (эндеков) и их вождя Р. Дмовского. Такие структуры, как «Радио Мария», Лига польских семей, Всепольская молодежь, «Газета польска» и др., однозначно рассматривают Круглый Стол как измену польским интересам. По их мнению, за круглым столом (с маленькой буквы) сидели не оппозиция с властями, а «комсомольцы с гэбистами», равнодушные к жизненным интересам польского государства, в то время как истинные патриоты были отодвинуты в сторону и проигнорированы (в обоснование этого тезиса всячески эксплуатируется партийное прошлое значительного числа позднейших оппозиционеров либо их непольское происхождение). Неоэндеки не могут также простить Мазовецкому его дружественных жестов к немцам (например, судьбоносной встречи с канцлером ФРГ Г. Колем в Кшижовой в ноябре 1989 г.). В том же негативном ключе оценивается план Бальцеровича как следствие влияния Всемирного банка. Эти деятели убеждены в наличии широкого заговора умеренной оппозиции с прежними коммунистами, причем главной фигурой заговора называется не кто иной, как Валенса. Право-радикалы убеждены, что этот заговор стал достоянием общественности вследствие обнародования списка Мацеревича[694].

Наибольшего успеха право-радикалы добились в 2007 г., когда Лига польских семей вошла в парламентскую коалицию, а ее лидер Р. Гертых стал министром образования. Одним из первых шагов нового министра, как уже упоминалось, стало намерение пересмотреть оценку Круглого Стола в школьных учебниках истории.

Более умеренные позиции занимает партия Право и Справедливость Я. Качиньского. Качиньский отрицает наличие тайных договоренностей властей и «Солидарности» (что неудивительно, так как в переговорах за Круглым Столом принимал участие его покойный брат Лех), однако пеняет бывшей оппозиции, что она не провела декоммунизацию и сохранила пережитки прежней системы в жизни новой Польши: коррупцию и криминализацию госаппарата, нетерпимую ситуацию в спецслужбах (которые так и не прошли верификацию после слома старого строя и сейчас играют роль государства в государстве), бюрократическую анархию и неумение сопротивляться лоббизму. Избежать всего этого якобы можно было, если бы правительство Мазовецкого разорвало соглашения Круглого Стола и предприняло декоммунизацию[695]. Современное состояние Польши Я. Качиньский именует «сговором» в том смысле, что произошло слияние посткоммунистической элиты с частью оппозиционной (невзирая на их формальное пребывание в разных партиях) в один «салон». И этот салон руководит Польшей, не обращая внимания на массы обездоленных и на коррупцию в стране. Такова, по мнению Качиньского, Третья Республика — государство с червоточиной. Вместо нее Качиньский предлагает построить Четвертую республику — избавленную от коррупции и бывших партийцев во власти, эффективно контролирующую спецслужбы, с повсеместной люстрацией снизу доверху. Эту позицию в целом разделяет значительное число бывших лидеров «Солидарности» и оппозиционеров, не допущенных в свое время к участию в заседаниях Круглого Стола: А. Мацеревич, А. Гвязда, А. Валентынович, К. Вышковский, З. Ромашевский и др. По их мнению, Круглый Стол нужен был коммунистической власти для защиты своих интересов, что она с успехом и выполнила[696]. Объединяет этих людей также негативное отношение к Валенсе, которого они подозревают в сотрудничестве со Службой безопасности ПНР.

С научной точки зрения эту позицию обосновала близкий к ПиС социолог Я. Станишкис. В 1989 г. она видела в Круглом Столе результат давления антикризисной группы в Москве, созданной, скорее всего, после ввода войск в Чехословакию. При этом Станишкис позитивно оценивала вовлечение партномеклатуры в экономическую жизнь новой Польши, полагая это залогом успешного накопления капитала. Однако в 2001 г. Станишкис уже говорила о Круглом Столе как о менеджерской революции, когда поменялись правила игры, но не люди у власти[697].

С этой концепцией спорят представители так называемой «белой легенды» Круглого Стола, которые разделяют точку зрения Квасьневского и Миллера, будто договоренности с самого начала мыслились как мирная передача власти оппозиции. К такому мнению склоняются, в частности, А. Михник и бывшие члены руководства «Солидарности» З. Буяк и Ф. Фрасынюк[698]. Они призывают посмотреть на отношение коммунистических режимов к недовольным в других странах (Румынии, Китае, Югославии) и отдать должное верхушке ПОРП, которая сумела воздержаться от насилия (Фрасынюк даже предлагал поставить памятник Ярузельскому[699]).

Таким образом, с течением времени Круглый Стол, как и всякое крупное историческое событие, обрастает мифами, понемногу стираясь из памяти. Многие поляки уже не ощущают всей глубины перелома, случившегося в 1989 г., и потому склонны недооценивать роль тех людей, чья деятельность способствовала этому перелому.

Круглый Стол явился ярким доказательством степени отчуждения власти от народа в 1980-е гг. Без этого отчуждения не случилось бы крушения правящей партии, тем более в столь короткие сроки. Даже самые смелые стратеги из оппозиции не рассчитывали на такой быстрый переход от одной модели общественно-экономического устройства к другой. Поляки конца 1980-х гг., даже не веря в перспективы Круглого Стола, своими голосами смели правящий режим Народной Польши, который они считали несуверенным, зависимым в своей позиции от Москвы. Сама же Москва не могла, как раньше, вмешаться во внутренние процессы в Польше, так как Советский Союз сам находился в стадии реформирования и стремительного ослабления. Перестройка сделала возможным Круглый Стол, а Круглый Стол сделал возможными первые частично свободные выборы, которые подвели черту под историей ПНР.

В заключение коснемся пресловутого заговора молчания, о котором говорилось на первой странице. Это так и не так. С одной стороны, в Польше постоянно выходит масса работ на тему Круглого Стола, каждое десятилетие проводятся различные мероприятия, посвященные этому событию. С другой же — остается масса непроясненных вопросов, ответ на которые нельзя дать в том числе и по причине неполноты архивных данных, связанных с работой власти по заметанию следов. Так, в конце 1989 г. по приказу Ярузельского и Кищака были уничтожены почти все стенографические записи заседаний Политбюро ЦК ПОРП. Были сожжены также личные дела участников Круглого Стола[700].

Многое могли бы раскрыть архивы в Москве, однако у них еще не вышел срок секретности.

Польский историк Р. Судзиньский перечислил темы, которые пока ждут изучения:

1. Влияние советского фактора на положение в Польше. Ставила ли Москва четкие рамки для перемен в Польше?

2. Отсутствует полное описание польских событий на фоне революций в других соцстранах.

3. Нет анализа западного фактора — смены американской стратегии от доктрины сдерживания к доктрине отталкивания.

4. Нет документального подтверждения заявлениям Я. Станишкис и В. Буковского о том, что мирные революции были спланированы советскими спецслужбами.

5. Влияние паломничеств Иоанна Павла II на положение в стране и на настроения общества.

6. Необходимы историко-социологические исследования по теме внутренней обусловленности перемен.

7. Изучение помощи Запада и эмигрантов оппозиции в Польше[701].

Заключение

Над социалистическим строем в Польше изначально тяготел «первородный грех» привнесенности, усугубленный особенностями исторической памяти, важной составляющей которой являлась борьба с Россией. Невзирая на пропаганду польско-советской дружбы и отмежевание КПСС от царского империализма, массовое сознание поляков не разделяло Российскую империю и Советский Союз (тем более что Москва дважды, в 1920 и 1939 г., как считают поляки, совершила агрессию против их страны, вдобавок расстреляв в Катыни польских офицеров). Не случайно в Польше так и не закрепилось советское обращение «товарищ», не выдержав конкуренции с традиционными «пан» и «пани». Гостей из Советского Союза, проникнутых идеей социалистической солидарности, такой антисоветизм шокировал. Один из них, член Союза писателей СССР, писал в 1963 г.: «Когда остаешься наедине со своим [польским] собеседником и у него развязывается язык, то речи идут уже совсем другие. Мне, советскому писателю, вменяется всё то плохое, что сделало польскому народу российское самодержавие. Счет начинается от польского королевича Владислава, изгнанного из Кремля русскими ополченцами в начале XVII века. Я должен ответить за бунтаря Хмельницкого, за все три раздела Польши, за штурм Варшавы Суворовым, за 1831 и 1863 годы, за все последствия культа личности Сталина. Мой собеседник, польский писатель, переходит уже всякие границы элементарного приличия, когда позволяет себе намеки на „Катынский лес“, на якобы сознательное неподдержание нашими войсками варшавского восстания, на „насилия“, совершаемые будто бы нашими солдатами в польской деревне»[702]. Советский вице-консул в Гданьске сообщал в августе 1971 г.: «На протяжении всего периода существования Народной Польши, в разное время по-разному, у значительной части населения Побережья ПНР проявлялись и проявляются отрицательные настроения по отношению к СССР. Эти настроения затихают в обычной, нормальной обстановке и выходят наружу в период обострений, кризисов и т. п. В школах, среди студентов, интеллигенции, крестьянства, в рабочей среде довольно часто и, как правило, в неофициальной обстановке можно услышать резкую, а иногда и злобную критику социализма, высказывания о том, что Польша оказалась привязанной к Советскому Союзу, который якобы насильственно насаждает порядки в „попавших после войны под влияние“ странах Восточной Европы. Отсюда имеют место заявления по поводу отсутствия демократии в Польше, свободы слова, печати, критики и т. д… Были случаи, когда польские дети заявляли советским специалистам: „Уходите из нашей страны“»[703]. Советский консул в Кракове информировал в мае 1970 г.: «В доверительной беседе без свидетелей советские граждане [проживающие в Польше] рассказывали о недоброжелательном отношении к ним со стороны значительной части местного населения. Это выражается нередко открыто в публичных высказываниях»[704].

Подобные настроения если и не подрывали на корню всю работу власти по укреплению строя, то делали ее значительно сложнее. Для немалой части поляков не подлежало сомнению, что коммунистическая власть в стране держится на советских штыках. Они готовы были сотрудничать с этой властью за отсутствием выбора, но оставались глухи к ее идеологии. Другими словами, правящие марксисты так и не смогли в полной мере стать выразителями национальных интересов страны, периодически занимая сервильную позицию в отношении СССР. Наиболее ярко это проявилось в берутовский период, а также в 1976 г., когда по инициативе партийного руководства Сейм проголосовал за включение в конституцию пункта о внешнеполитическом союзе с СССР, против чего безуспешно протестовала оппозиция. Поэтому неудивительна та легкость, с которой польские массы отворачивались от очередного руководителя партии: для них он оставался в большей мере высокопоставленным чиновником, призванным отчитываться перед Москвой, чем самостоятельным лидером, несущим ответственность перед собственным народом.

Укрепляла их в этом мнении неизменная враждебность власти к церкви — крайне важному и отнюдь не скомпрометированному (в отличие от дореволюционной России) общественному институту. Со времен разделов католическая церковь считалась одним из основных (а в деревне, пожалуй, и единственным) носителей польского национального духа. Престиж как высших иерархов, так и приходских ксендзов оставался крайне высок, а религиозная жизнь (опять же, в отличие от России) не затухала никогда. Символично, что именно Польша дала одного из самых харизматичных римских пап в истории — Иоанна Павла II, избранного на этот пост в 1978 г. Ярый антикоммунизм как епископата в целом, так и конкретно Иоанна Павла II (Кароля Войтылы) ни для кого не был секретом, что дополнительно укрепляло стереотипный образ костела как бастиона польского духа, стоящего на страже национальной культуры и независимости. Коммунисты пытались развеять этот ореол, играя на подчиненности костела Ватикану (а значит, на его несамостоятельности), но все их усилия пропали даром. Народ в массе своей по-прежнему видел в ксендзах и епископах моральных авторитетов, а престиж Иоанна Павла II и вовсе оставался непоколебим.

Всё это объясняет, почему коммунистическая идеология так и не была до конца усвоена большинством населения страны, а та узкая прослойка энтузиастов, которая была увлечена Гомулкой по его «польской дороге к социализму», почти растворилась после подавления внутрипартийной фронды и «Пражской весны». Практика социалистического строительства (не только в Польше) показала, что сам по себе интернациональный коммунизм не способен на длительный период очаровать широкие слои населения, заглушив у них национальное чувство. Апеллируя к власти, люди ищут прежде всего социальных гарантий и защиты национальных интересов. И если первое партия в Польше минимально давала (впрочем, далеко не всегда, как показали неоднократные повышения цен, периодически приводившие к взрывам недовольства), то предоставить второе оказалась не в состоянии, что обнаружили, в частности, события 1968 г., когда именно снятие со сцены Национального театра спектакля «Дзяды» (как думали многие — по настоянию советского посла в наказание за антироссийские акценты поэмы А. Мицкевича) спровоцировало волну выступлений молодежи и интеллигенции в защиту польской культуры. При этом совершено неважно, действительно ли советский дипломат высказывал недовольство, или нет. Важно, что возник такой слух, и что он был с готовностью подхвачен населением. Поляки остро ощущали свою несамостоятельность и склонны были всюду усматривать руку Москвы, невзирая на широкомасштабную и навязчивую пропаганду дружбы с СССР. Таким образом, идеология власти входила в клинч с общественным сознанием на обоих фронтах: народном (где правящий режим пытался ограничить влияние церкви) и элитарном (где он осуществлял цензуру всего, что могло вызвать раздражение у восточного соседа). Таков был мировоззренческий фон, на котором разворачивались события, описанные в сборнике.

Второй крупной проблемой, кроме «перевоспитания» населения, для властей ПНР являлась индустриализация. Ускоренными темпами развивая по примеру «старшего брата» тяжелую промышленность, правящая элита была неизменно озабочена поиском финансовых ресурсов для этого. В сталинском СССР источником дохода служило зерно, которое выкачивали из коллективизированной деревни и продавали за рубеж (в брежневский период место зерна заняли нефть и газ). В Польше, где из полезных ископаемых был только уголь, не находивший спроса на Западе, а крестьянин так и остался частником, перед властями постоянно стоял вопрос поиска ресурсов для обмена их на технологии и конвертируемую валюту. При Гомулке главным источником средств являлась продукция сельского хозяйства, которую государство выкупало у крестьян по заниженным ценам и продавало на Запад, ограничивая потребление внутри страны. По Польше гулял анекдот: «История ПНР в двух словах: мяса нет». Советские экономисты в 1971 г. приводили такие данные: в 1969 г. потребление мяса в целом по Польше на душу населения составляло 52,6 кг в год (хотя в зависимости от социальной группы оно колебалось от 30 до 70 кг). При этом, по данным Института питания Академии медицинских наук СССР, человек должен был потреблять 75–80 кг[705].

Но даже в условиях искусственного понижения закупочных цен у государства не всегда хватало денег на выплаты крестьянам, в силу чего оно вынуждено было периодически идти на повышение цен в городах, перекладывая на рабочих и служащих часть бремени по финансовому обеспечению индустриализации. Это, в свою очередь, приводило к забастовкам, а иногда рождало социальные взрывы, предотвратить которые не смогли и последующие руководители партии и государства, которые вместо выкачивания продукции сельского хозяйства сделали упор на подстегивание внутреннего потребления с помощью западных кредитов. Очень быстро оказалось, что польская экономика не способна обеспечивать своевременные выплаты процентов по кредитам, что также отозвалось поднятием цен.

Трудно сказать, что оказалось роковым для ПНР: слабость идеологии или экономическая неэффективность. Автор склоняется к первому фактору, хотя нельзя сбрасывать со счетов и второй, так как именно он, очевидно, погубил «старшего брата» — СССР. Тем не менее едва ли случайным является тот факт, что режимы народной демократии в Восточной и Центральной Европе обрушились, когда Советский Союз отказался от своей роли стража социализма. Исчез московский центр притяжения, и одновременно исчезли те, кто был с ним так или иначе связан общностью строя. Западный путь развития оказался для этих народов ближе и притягательнее.

Примечания

1

Markus J. Social and political history of the Jews in Poland. 1919–1939. Berlin, 1983. P. 16.

2

Eisler J. Polski rok 1968. Warszawa, 2006. S. 91.

3

Chodakiewicz M. J. żydzi i Polacy. 1918–1955. Współistnienie — zagłada — komunizm. Warszawa, 2000. S. 50.

4

Pałka D. Kościół katolicki wobec żydów w Polsce międzywojennej. Kraków, 2006. S. 137. 5

5

Ibid. S. 183–184.

6

Ibid. S. 180.

7

Ibid. S. 141.

8

Raport Morgenthaua // Сайт http://niniwa22.cba.pl/raport_henryego_morgenthau.htm (Ursynowicz M. Raport Henry’ego Morgenthau. Przemoc antyżydowska podczas wojny z Rosją bolszewicką // Buletyn IPN — № 11, 2010). Проверено 13.02.2018.

9

Михутина И. В. Польско-советская война 1919–1920 гг. М., 1994. С. 191.

10

Wierzbicki M. Stosunki polsko-żydowskie na Zachodniej Białorusi w latach 1939–1941 // Wokół Jedwabnego. Pod red. P. Machcewicza i K. Persaka. Warszawa, 2002. S. 130–132.

11

Цит. по: Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 135–136.

12

Markus J. Op. cit. P. 281.

13

Ibid. P. 264–281.

14

Ibid. P. 281.

15

Ibid. P. 125.

16

Markus J. Op. cit. P. 290; Cimek H. Poglądy Komunistycznej Partii Polski na kwestię narodową. Sprawa rozwiązania partii // Tragedia Komunistycznej Partii Polski. Warszawa, 1989. S. 109.

17

Markus J. Op. cit. P. 290–291.

18

Eisler J. Polski rok 1968. S. 91.

19

Cimek H. Op. cit. S. 108–109.

20

Markus J. Op. cit. P. 388.

21

Cimek H. Op. cit. S. 104–105.

22

Ibid. S. 108.

23

Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 93–95.

24

Rozenbaum W. The road to New Poland: Jewish communists in the Soviet Union, 1939–1946 // Jews in Eastern Poland and the USSR, 1939–1946. Edited by N. Davies and A. Polonsky. London, 1991. P. 216.

25

Terlecki R. The Jewish issue in the Polish army, 1941–1944 // Jews in Eastern Poland and the USSR… P. 164–167.

26

Rozenbaum W. Op. cit. P. 220–221.

27

Rozenbaum W. Op. cit. P. 221.

28

Ibid.

29

Ibid. P. 220.

30

Grabski A. Działalność komunistów wśród żydów w Polsce (1944–1949). Warszawa, 2004. S. 32.

31

Grabski A. Op. cit. S. 31–32.

32

Ibid. S. 26.

33

Цит. по: Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 391.

34

A Handbook of the communist security apparatus in East Central Europe. 1944–1989. Edited by K. Persak and Ł. Kamiński. Warsaw, 2005. P. 241.

35

Eisler J. Polski rok 1968. S. 100.

36

Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 409.

37

ПОРП — Польская объединённая рабочая партия. Возникла в декабре 1948 г. вследствие слияния Польской рабочей партии (ППР) и Польской социалистической партии (ППС). Фактически — правящая партия Польши с 1948 по 1989 гг.

38

Torańska T. Oni. Warszawa, 2004. S. 129.

39

Markus J. Op. cit. P. 67.

40

Ibid. P. 31.

41

Eisler J. Polski rok 1968. S. 91.

42

Eisler J. Polski rok 1968. S. 93; Litvak Y. Polish-Jewish repatriates from the USSR // Jews in Eastern Poland and the USSR… P. 230.

43

Nazarewicz R. Od KPP do PPR (1938–1942). Kryzys polskiego ruchu komunistycznego w świetle dokumentów Międzynarodówki Komunistycznej // Tragedia Komunistycznej Partii Polski… S. 188–189.

44

Torańska T. Op. cit. S. 150.

45

Nazarewicz R. Op. cit. S. 235; Eisler J. Polski rok 1968. S. 93.

46

Eisler J. Polski rok 1968. S. 96.

47

Ibid. S. 93; Nazarewicz R. Op. cit. S. 238; Костырченко Г. В. Советско-польские отношения и еврейский вопрос. 1939–1957 // Польша — СССР. 1945–1989: избранные политические проблемы, наследие прошлого. Отв. ред.: Э. Дурачиньский, А. Н. Сахаров. Москва, 2005. С. 304.

48

Eisler J. Polski rok 1968. S. 97.

49

Żaryn J. Dzieje kościoła katolickiego w Polsce (1944–1989). Warszawa, 2003. S. 57.

50

Dudek A., Gryz R. Komuniści i Kościół w Polsce (1945–1989). Kraków, 2003. S. 20; Яжборовская И. С. Вовлечение Польши в сталинскую блоковую политику // Сталин и холодная война. М., 1998. С. 112.

51

Aleksiun N. Dokąd dalej? Ruch syjonistyczny w Polsce (1944–1950). Warszawa, 2002. S. 97.

52

Ibid. S. 207; Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 389.

53

Aleksiun N. Op. cit. S. 207–220.

54

Куняев С. Ю. Шляхта и мы. М., 2002. С. 157–159, 168–172; Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 309.

55

Цит. по: Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф., Покивайлова Т. А. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953): Очерки истории. М., 2008. С. 509.

56

СССР и Польша. Механизмы подчинения. 1944–1949. Сборник документов. Под ред. Г. Бордюгова, Г. Матвеева, А. Косеского, А. Пачковского. М., 1995. C. 274–275.

57

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 309.

58

СССР и Польша. Механизмы подчинения… С. 274.

59

Там же. С. 275.

60

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф., Покивайлова Т. А. Указ. соч. С. 510.

61

Там же. С. 552.

62

Там же. С. 265.

63

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф., Покивайлова Т. А. Указ. соч. С. 511.

64

Яжборовская И. С. Указ. соч. С. 96.

65

Machcewicz P. Władysław Gomułka. Warszawa, 1995. S. 27; Wieczorkiewicz P. Mimo wszystko Stalin nas szanował // Dziennik, 11.08.2007.

66

Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 172.

67

Aleksiun N. Op. cit. S. 98.

68

Paczkowski A. Pół wieku dziejów Polski. Warszawa, 2005. S. 129–130.

69

Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 49.

70

Цит. по: Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 310.

71

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф., Покивайлова Т. А. Указ. соч. С. 553.

72

Там же. С. 553.

73

Там же. С. 554–555.

74

Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005. С. 40–41.

75

Орехов А. М. Указ. соч. С. 110–111.

76

AAN. PZPR KC. Kancelaria Sekretariatu. XI/961. K. 54–55.

77

Орехов А. М. Указ. соч. С. 72–76.

78

Torańska T. Op. cit. S. 85.

79

Орехов А. М. Указ. соч. С. 137–140.

80

Там же. С. 76–78.

81

Орехов А. М. Указ. соч. С. 142.

82

Torańska T. Op. cit. S. 184–186.

83

Torańska T. Op. cit. S. 233–234.

84

Zaremba M. Komunizm, legitymizacja, nacjonalizm. Nacjonalistyczna legitymizacja władzy komunistycznej w Polsce. Warszawa, 2001. S. 230–231.

85

Ibid. S. 237–238; Орехов А. М. Указ. соч. C. 142–144.

86

Орехов А. М. Указ. соч. С. 143–144.

87

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 170–171.

88

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 28. Д. 398. Л. 240–247.

89

РГАНИ. Ф. 11. Оп. 11. Д. 1. Л. 9–14.

90

АК — Армия Крайова (вооруженные силы польского правительства в изгнании в период фашистской оккупации).

91

РГАНИ. Ф. 11. Оп. 11. Д. 1. Л. 176.

92

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 308. Л. 93–94.

93

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 176–180.

94

Орехов А. М. Указ. соч. С. 79.

95

Орехов А. М. Указ. соч. С. 160.

96

Piasecki B. Instynkt państwowy // Słowo Powszechne, 16.10.1956.

97

Tyrmand L. Sprawa Piaseckiego // Świat, 18.11.1956.

98

Орехов А. М. Указ. соч. С. 191; Sołtysiak G. Żołnierze Partii // Gazeta Wyborcza, 11.12.1993.

99

Орехов А. М. Указ. соч. С. 181–197.

100

Rykowski Z., Władyka W. Polska próba: Październik 56. Kraków, 1989. S. 160.

101

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 13. П. 747. Д. 1385. Л. 364–366.

102

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 38. Пор. 19. П. 127. Д. 170. Л. 55–59.

103

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 311.

104

Eisler J. Polski rok 1968. S. 97–98.

105

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 311.

106

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 13. П. 747. Д. 1385. Л. 483.

107

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 167–169.

108

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 271–271.

109

Sołtysiak G. Op. cit.

110

Eisler J. Marzec 1968. Geneza. Przebieg. Konsekwencje. Warszawa, 1991. S. 28–29.

111

AAN. PZPR KC. Kancelaria Sekretariatu. IX/907. K. 16–64; Eisler J. Marzec 1968… S. 28–29.

112

Mordercy Bohdana Piaseckiego uchodzą // Rzeczpospolita. 10.12.2007 // Сайт «Rzeczpospolita» [Электронный ресурс]. URL: http://www.rp.pl/arty-kul/75790.html (дата обращения: 14.01.2018).

113

Raina P. Sprawa zabójstwa Bohdana Piaseckiego. Warszawa, 1989.

114

AIPN BU. 0236/175. K. 29–31.

115

Eisler J. Polski rok 1968. S. 156.

116

Eisler J. Polski rok 1968. S. 23–24.

117

Machcewicz P. Op. cit. S. 62.

118

Zaremba M. Komunizm… S. 289–293; Persak K. Sprawa Henryka Hollanda. Warszawa, 2006. S. 62–67.

119

Eisler J. Polski rok 1968. S. 25–26; Machcewicz P. Op. cit. S. 62.

120

AIPN BU. 0365/8 T. 2. K. 86–87.

121

Persak K. Op. cit. S. 143.

122

Mieroszewski J. Wizyta u Luboniów // Kultura (Paryż). 1962. № 12. S. 16.

123

Подробнее см.: Persak K. Op. cit.

124

Persak K. Op. cit. S. 321–322.

125

Persak K. Op. cit. S. 199.

126

Ibid. S. 318–319.

127

AAN. PZPR KC. Wydział Kultury. 237/XVIII–194. K. 110–130.

128

Persak K. Op. cit. S. 323.

129

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 91–160.

130

Jedlicki W. Chamy i żydy // Kultura (Paryż). 1962. № 12. S. 23.

131

Jedlicki W. Chamy i żydy // Kultura (Paryż). 1962. № 12. S. 41.

132

AIPN BU. 0365/97 T. 2. K. 5–7; Eisler J. Marzec 1968… S. 90.

133

AAN. PZPR KC. Kancelaria Sekretariatu. IX/962. K. 3.

134

Eisler J. Polski rok 1968. S. 65.

135

Ibid. S. 85.

136

Persak K. Op. cit. S. 110.

137

AIPN BU. 01820/5 T. 3. K. 154–157.

138

AIPN BU. 0296/259 T. 2. Notatka wyników sondy socjometrycznej niektórych osób z terenu Warszawy — znanych z antysocjalistycznej postawy lub wrogiej dzałalności. S. 2–3.

139

Stola D. Kampania antysyjonistyczna. Warszawa, 2000. S. 33–34; Eisler J. Polski rok 1968. S. 40.

140

Stola D. Op. cit. S. 40.

141

Eisler J. Polski rok 1968. S. 396.

142

Zaremba M. Biedni Polacy 68. Społeczeństwo polskie wobec wydarzeń marcowych w świetle raportów KW i MSW dla kierownictwa PZPR // Marzec 1968. Trzydziesci lat później. Pod red. M. Kuli, P. Osęki i M. Zaremby. T. I. Warszawa, 1998. S. 159.

143

Eisler J. Polski rok 1968. S. 211.

144

Stola D. Op. cit. S. 91–92.

145

Ibid. S. 126–127.

146

СДКПиЛ — Социал-демократия Королевства Польского и Литвы. Идейная предшественница Коммунистической партии Польши.

147

AAN. PZPR KC. Sekretariat I sekretarzy. XIA/331. K. 67–87.

148

Stola D. Op. cit. S. 120–121.

149

Friszke A. Polska. Losy państwa i narodu. 1939–1989. Warszawa, 2003. S. 300–301.

150

Eisler J. Polski rok 1968. S. 597; Stola D. Op. cit. S. 242.

151

Ibid. S. 598–599.

152

Stola D. Op. cit. S. 245.

153

AAN. PZPR KC. Sekretariat I Sekretarzy. XIA/331. K. 42–50.

154

Eisler J. Polski rok 1968. S. 605–606.

155

Ibid. S. 620–621.

156

Eisler J. Polski rok 1968. S. 623.

157

Żaryn J. Op. cit. S. 288.

158

Издано в: Историк-славист. Призвание и профессия. К юбилею В. В. Марьиной. Отв. ред. К. В. Никифоров. М. — СПб., 2013. С. 169–185.

159

Стыкалин А. С. Позиция руководства КПК в условиях польского кризиса октября 1956 г. // Российско-польский исторический альманах. Вып. IV. Ставрополь — Волгоград — Москва, 2009. С. 82, 98–100.

160

Torańska T. Op. cit. S. 89.

161

Werblan A. Chiny a Polski Październik // Dziś. 2006. № 10. S. 123–124.

162

Стыкалин А. С. Указ. соч. С. 84.

163

Там же. Указ. соч. С. 91.

164

Стыкалин А. С. Указ. соч. С. 95–96.

165

Там же. С. 100.

166

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 8. П. 352. Д. 035. Л. 2–3.

167

AAN. XIA/58. K. 221–223.

168

Боффа Д. История Советского Союза. Т. 2. От Отечественной войны до положения второй мировой державы. Сталин и Хрущёв. М., 1994. С. 517–518.

169

Боффа Д. Указ. соч. С. 513.

170

AAN. XIA/5. K. 226–263.

171

AAN. XIA/5. K. 37–55.

172

Gomułka W. Pamiętniki. T. 1. Warszawa, 1994. S. 370–371.

173

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 8. П. 352. Д. 035. Л. 9–16.

174

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 8. П. 352. Д. 035. Л. 60–65.

175

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 8. П. 352. Д. 035. Л. 7.

176

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 8. П. 352. Д. 035. Л. 175–176.

177

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. Пор. 27. П. 360. Д. 180. Л. 2.

178

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. Пор. 27. П. 360. Д. 180. Л. 175–176.

179

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 8. П. 352. Д. 035. Л. 79.

180

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. Пор. 9. П. 358. Д. 035. Л. 4.

181

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. Пор. 9. П. 358. Д. 035. Л. 51–53.

182

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. Пор. 9. П. 358. Д. 035. Л. 26.

183

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 45. Пор. 46. П. 374. Д. 720/13. Л. 34.

184

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 45. Пор. 46. П. 374. Д. 720/13. Л. 35.

185

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 45. Пор. 46. П. 374. Д. 720/13. Л. 43.

186

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 45. Пор. 46. П. 374. Д. 720/13. Л. 38.

187

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 45. Пор. 46. П. 374. Д. 720/13. Л. 35–36.

188

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 45. Пор. 46. П. 374. Д. 720/13. Л. 48.

189

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 46. П. 356. Д. 720/13. Л. 11–13.

190

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 42. Пор. 46. П. 356. Д. 720/13. Л. 14–15.

191

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 43. Пор. 27. П. 360. Д. 180. Л. 11–12.

192

AAN. XIA/5. K. 178–180.

193

Издано (под названием «Клуб кривого колеса в общественно-культурной жизни Польши») в: В поисках новых путей. Власть и общество в СССР и странах Восточной Европы в 50-е — 60-е гг. XX в. Редколлегия: Н. М. Куренная, Г. П. Мурашко, Т. В. Волокитина. М., 2011. С. 511–568.

194

Цит. по: Ceranka P. Zamknięcie Klubu Krzywego Koła // Zeszyty historyczne. 2006. Zesz. 158. S. 74.

195

От имени Юзефа Пилсудского — основателя Второй республики (1918–1939). Пилсудчики выступали за сильное многонациональное государство с опорой на буржуазию и крупных помещиков.

196

AIPN BU. 0236/175 T. 1. K. 12–13.

197

Ceranka P. (Nie)zapomniany Klub Krzywego Koła. В личном архиве автора. S. 1.

198

Ceranka P. Sprawa o kryptonimie «Kwadrat» // Zeszyty historyczne (Paryż). 2005. Zesz. 152. S. 94–96.

199

Ceranka P. Sprawa… S. 96.

200

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 389.

201

См.: Wilcz-Grzędzińska E. Klub Krzywego Koła // Tygodnik Demokratyczny. 1989. № 3; Jedlicki W. Klub Krzywego Koła. Paryż, 1963. S. 13; AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 93.

202

См., например: Friszke A. Początki Klubu Krzywego Koła // Zeszyty Historyczne (Paryż). 2004. Zesz. 199.

203

Ceranka P. Sprawa… S. 95–96; Jedlicki W. Klub Krzywego Koła. S. 77.

204

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 392.

205

AIPN BU. 0236/175 T. 1. K. 25–26.

206

AIPN BU. 01334/371. K. 9.

207

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 388.

208

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. 1945–1980. Londyn, 1994. S. 174.

209

AIPN BU. 01334/371. K. 14.

210

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 105.

211

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 116.

212

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 34.

213

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 104–106, 394.

214

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 26.

215

Ceranka P. (Nie)zapomniany Klub… S. 3; AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 265.

216

AIPN BU. 01334/371. K. 35–36.

217

AIPN BU. 01334/371. K. 33.

218

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 29.

219

Цит. по: Ceranka P. Zamknięcie Klubu Krzywego Koła. S. 74.

220

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 28.

221

Ceranka P. Sprawa… S. 88.

222

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 28. Д. 398. Л. 128.

223

Ceranka P. Sprawa… S. 87.

224

Ibid. S. 91.

225

AIPN BU. 0365/9 T. 2. K. 82–89.

226

Ceranka P. (Nie)zapomniany klub… S. 5.

227

Ceranka P. (Nie)zapomniany klub… S. 3–4.

228

Ceranka P. Zamknięcie Klubu Krzywego Koła. S. 75.

229

AIPN BU. 01334/371. K. 55.

230

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 163.

231

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 163.

232

AIPN BU. 01334/371. K. 51.

233

AIPN BU. 0365/9 T. 2. K. 1–10; Eisler J. Polski rok 1968. S. 144.

234

AIPN BU. 02961/172 T. 6. K. 17–18; AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 175–179.

235

AIPN BU. 0236/175 T. 3. K. 116–129.

236

AIPN BU. 0236/175 T. 3. K. 141.

237

AIPN BU. 0236/175 T. 2.

238

Ceranka P. Zamknięcie Klubu Krzywego Koła. S. 78–79.

239

Jedlicki W. Klub Krzywego Koła. S. 156.

240

AIPN BU. 0236/175 T. 3. K. 211.

241

Ceranka P. Zamknięcie Klubu Krzywego Koła. S. 87–88.

242

Ceranka P. Zamknięcie Klubu Krzywego Koła. S. 91–93, 95.

243

Ibid. S. 85–86.

244

Lipski J. J. KOR. Londyn, 1983. S. 13.

245

См.: Eisler J. Marzec 1968… S. 37.

246

Издано в: Российско-польский исторический альманах. Вып. VII. Ставрополь — Волгоград — Москва, 2014. Редколлегия: И. В. Крючков, А. Н. Птицын, Н. Д. Крючкова, М. Е. Колесников, И. К. Ким, А. С. Стыкалин. С. 56–119.

247

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 22. Л. 98–106.

248

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 22. Л. 101–104.

249

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 282–285.

250

Юсупов Р. Р. Польская интеллигенция в период народной демократии. 1944–1980. Казань, 1998. С. 273.

251

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–172. K. 13–14.

252

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–172. K. 68–69.

253

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–172. K. 134–137.

254

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–180. K. 30–35, 139–140.

255

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–180. K. 1–161.

256

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 308. Л. 1.

257

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 43. Д. 035. Л. 1–5.

258

РГАНИ. Ф. 5 Оп. 36. Д. 123. Л. 63.

259

Юсупов Р. Р. Указ. соч. C. 278–279.

260

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–227. K. 1–2.

261

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–186. K. 14–44.

262

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 134. Л. 8, 18.

263

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–186. K. 48.

264

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–193. K. 203–211.

265

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–193. K. 67–73.

266

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–194. K. 110–130.

267

Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. Warszawa, 2000. S. 44–45; AAN. PZPR KC. 237/XVIII–218. K. 77.

268

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–193. K. 236–242.

269

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–218. K. 120.

270

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–218. K. 121.

271

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–194. K. 1–5.

272

См., например, записки Е. Путрамента и секретаря первичной парторганизации в СПЛ В. Залевского от 1962 г.: AAN. PZPR KC. 237/ XVIII–219. K. 24–29, 39–47.

273

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–192. K. 160.

274

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 55. Д. 45. Л. 19–20.

275

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 55. Д. 45. Л. 58–59.

276

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–192. K. 320–324.

277

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–192. K. 230–232.

278

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–211. K. 1–155.

279

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 2.

280

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 3–6.

281

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 1–6.

282

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 26.

283

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 27–28.

284

Eisler J. Marzec 1968… S. 59.

285

AIPN BU. 0204/1421 T. 8. K. 24.

286

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 53.

287

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 415.

288

AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 417; AAN. PZPR KC. 237/XVIII–291. K. 3–4.

289

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–291. K. 1–2.

290

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–291. K. 154–157, 198–204.

291

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 169.

292

AIPN BU. 01820/5 T. 3. K. 40–42.

293

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 165–167.

294

Gaston de Gerezay [S. Cat-Mackiewicz]. Polska Gomułki i List «34» // Kultura (Paryż). 1964. № 10. S. 21; AIPN BU. 0236/175 T. 2. K. 420.

295

Gaston de Gerezay. Op. cit. S. 20.

296

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 218–219.

297

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 55. Д. 103. Л. 134–136.

298

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 3.

299

Gaston de Gerezay. Op. cit. S. 18–20.

300

Żyromski W. Zenon Kliszko i list «34» // Kultura (Paryż). 1964. № 12. S. 147.

301

Юсупов Р. Р. Указ. соч. C. 292–293.

302

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 36–37.

303

AIPN BU. 01820/5 T. 3. K. 140.

304

AIPN BU. 01820/5 T. 3. K. 140.

305

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 173–193.

306

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 54.

307

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 39.

308

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 38–41; Gaston de Gerezay. Op. cit. S. 24–25.

309

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–291. K. 12–17.

310

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–281. K. 2–4, 22–25.

311

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–281. K. 18–26.

312

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–281. K. 5–6; AAN. PZPR KC. 237/XVIII–291. K. 18–23.

313

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–291. K. 18–21.

314

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–267. K. 53–76.

315

AIPN BU. MSW. II 3068. K. 1–25.

316

AIPN BU. 0365/106 T. 1. Informacja № 0100.

317

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 133.

318

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 133–137.

319

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 214.

320

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 208–213.

321

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 219–220.

322

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 221–222.

323

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 221–231.

324

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 149. Л. 19–23.

325

Eisler J. Polski rok 1968. S. 154–155.

326

AAN. PZPR KC. XI/961. K. 13–14; Eisler J. Polski rok 1968. S. 148–149.

327

AAN. PZPR KC. XI/961. K. 15–67.

328

AAN. PZPR KC. XI/961. K. 96; Eisler J. Polski rok 1968. S. 150–151.

329

AIPN BU. MSW. II 3068. K. 235–236; AAN. PZPR KC. XI/961. K. 97–101.

330

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–268. K. 87–113; Ośrodek «Karta». AO IV/43.1.

331

AIPN BU. MSW. II 3068. K. 245.

332

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–312. K. 11–14, 20; Eisler J. Polski rok 1968. S. 190–192.

333

AAN. PZPR KC. 237/XVIII–312. K. 15–20, 30–32; AIPN BU. MSW. DSA. AK/145. K. 364–366; Eisler J. Polski rok 1968. S. 185–186, 193–195.

334

AIPN BU. 0746/8. K. 1–11; Eisler J. Polski rok 1968. S. 195–204.

335

AIPN BU. 0746/6. K. 4–5; Eisler J. Polski rok 1968. S. 201–202.

336

AIPN BU. MSW. DSA. AK/146. K. 1–7.

337

AIPN BU. 0746/8. K. 3; Eisler J. Polski rok 1968. S. 200.

338

AIPN BU. 0365/32 T. 2. K. 56.

339

Eisler J. Polski rok 1968. S. 212–218; Przemówienie I Sekretarza PZPR Wł. Gomułki na spotkaniu z partyjnym aktywem stolicy // Słowo Powszechne, 03.20.1968.

340

Eisler J. Polski rok 1968. S. 215–217.

341

AAN. PZPR KC. XI/999. K. 12–14.

342

AAN. PZPR KC. XI/978. K. 393–395; AAN. PZPR KC. XI/1079. K. 48.

343

Издано в: Славяноведение. 2011. № 5. С. 26–39.

344

Słabek H. Obraz robotników polskich w latach 1945–1989. Warszawa — Kutno, 2004. S. 79.

345

Ярош Д. Сталинизм в Польше (1948–1956) // Польша — СССР. 1945–1989: избранные политические проблемы, наследие прошлого. Отв. ред. Э. Дурачински, А. Н. Сахаров. М., 2005. S. 146.

346

Kozłowski K. Strajki robotnicze na Pomorzu Zachodnim // Robotnicy przemysłowi w realiach PRL. Pod red. G. Miernika i S. Piątkowskiego. Radom — Starachowice, 2005. S. 149.

347

Орехов А. М. Указ. соч. С. 119–121; Eisler J. «Polskie miesiące» czyli kryzys(y) w PRL. Warszawa, 2008. S. 20.

348

Об этом прямо говорили члены тогдашней правящей верхушки (первый секретарь ЦК ПОРП Э. Охаб, заместитель премьер-министра З. Новак, командующий Корпусом внутренней безопасности В. Мусь) (См.: Орехов А. М. Указ. соч. C. 130–131).

349

Польский исследователь Д. Ярош, изучавший поведение рабочих в берутовской Польше, заявляет, что причиной сокращения числа забастовок после 1949 г. явилось ужесточение наказаний. (См.: Jarosz D. Trudności aprowizacyjne jako wyznacznik świadomości i zachowań robotników polskich (1945–1970) // Robotnicy przemysłowi… S. 128). Того же мнения (но для более раннего периода) придерживается и автор книги о положении разных групп населения в послевоенной Польше Л. Каминьский, который на первое место в качестве причины постепенного уменьшения числа забастовок в 1944–1948 гг. ставит усиление контроля за обществом, и лишь на второе — улучшение материального состояния рабочих. (См.: Kamiński Ł. Polacy wobec nowej rzeczywistości 1944–1948. Toruń, 2000. S. 147).

350

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. S. 73–74.

351

Ibid. S. 76–77.

352

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. S. 78–79, 140.

353

Ibid. S. 138–139.

354

Устав рабочих советов от 19.11.1956 на сайте реестра правовых актов, изданных Сеймом // Сайт «Internetowy System Aktów Prawnych (ISAP)» [Электронный ресурс]. URL: http://isap.sejm.gov.pl/DetailsServlet?id=W-DU19560530238 (дата обращения: 14.01.2018).

355

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. S. 141–142.

356

Słabek H. Op. cit. S. 274–275.

357

Mazurek M. Przechytrzyć zegar fabryczny. Nadzór instytucjonalny i nieformalna kontrola społeczna w zakładach im. Róży Luksemburg w Warszawie w latach 1956–1961 // Robotnicy przemysłowi… S. 74.

358

Устав рабочего самоуправления от 20.12.1958 на сайте реестра правовых актов, изданных Сеймом // Сайт «Internetowy System Aktów Prawnych (ISAP)» [Электронный ресурс]. URL: http://isap.sejm.gov.pl/Deta-ilsServlet?id=WDU19580770397 (дата обращения: 14.01.2018).

359

Wacławek J. Podstawowa organizacja partyjna. Jej rola i zadania. Warszawa, 1969. S. 88.

360

О kierowniczej roli partii w systemie PRL (zagadnienia wybrane). Red. T. Majek. Warszawa, 1968. S. 13, 10.

361

Taras R. Ideology in a socialist state. Poland 1956–1983. Cambridge, 1984. P. 81. Надо заметить, что В. Гомулка по-своему был последователен в этом размежевании. Так, он категорически отверг идею превратить парламентскую фракцию ПОРП в новую партийную инстанцию, заявляя, что источником власти должен являться Сейм, а не партия. Правда, при этом в каждой парламентской комиссии существовал отдел ПОРП (См.: Dymek B. Z dziejów PZPR w latach 1956–1970. Warszawa, 1987. S. 274–275).

362

Taras R. Op. cit. P. 80.

363

Ibid. P. 80.

364

Taras R. Op. cit. P. 82.

365

Mazurek M. Op. cit. S. 74.

366

Słabek H. Op. cit. S. 155.

367

Ibid. S. 273.

368

Głowacki A. Kryzys polityczny 1970 roku. Warszawa, 1990. S. 44.

369

Głowacki A. Op. cit. S. 41–42.

370

Hirszcz Z. J. Historia polityczna Polski. Białystok, 1996. S. 247.

371

Dymek B. Op. cit. S. 260.

372

Mazurek M. Op. cit. S. 72, 75–76.

373

Słabek H. Op. cit. S. 128.

374

Ibid. S. 112–116, 128.

375

Eisler J. Grudzień 1970. Geneza, przebieg, konsekwencje. Warszawa, 2000. S. 81–84.

376

Ibid. S. 180.

377

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządów komunistycznych w Polsce. 1956–1976. Wybór dokumentów. Warszawa, 1991. S. 395.

378

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 34. Л. 83–86; Eisler J. Grudzień 1970… S. 349–350.

379

Gomułka i inni. Dokumenty z archiwum KC. 1948–1982. Wstęp, wprowadzenia i przepisy J. Andrzejewski [A. Paczkowski]. Warszawa, 1986. S. 202.

380

Ibid. S. 200, 201.

381

Ibid. S. 224, 226.

382

Ibid. S. 202.

383

Gomułka i inni… S. 223.

384

Słabek H. Op. cit. S. 276.

385

Ibid. S. 288.

386

Gomułka i inni… S. 202.

387

Krasucki E. Unikając szablonu. Wokół biografii Edmunda Bałuki // Gazeta Wyborcza. 19.01.2007.

388

Hirszcz Z. J. Op. cit. S. 177.

389

Sasanka P. Czerwiec 1976. Geneza. Przebieg. Konsekwencje. Warszawa, 2006. S. 122–127.

390

Ibid. S. 224.

391

Воззвание КОР от 23.09.1976 на сайте документов КОР Национального центра культуры // Сайт «Komitet Obrony Robotników (KOR)» [Электронный ресурс]. URL: http://www.kor.org.pl/ (дата обращения: 14.01.2018).

392

Hemmerling Z., Nadolski M. Op. cit. S. 523.

393

Bernhard M. H. The origins of democratization in Poland. New York, 1994. P. 124.

394

Paczkowski A. Op. cit. S. 292.

395

Adamus A. Zanim był sierpień. Wrocław, 1995. S. 61–62.

396

Ibid. S. 34.

397

Ibid. S. 91.

398

Пленарная дискуссия «Путь к Солидарности. КОР среди рабочих и крестьян» на конференции «Деятельность Комитета защиты рабочих и Комитета общественной самозащиты в 1976–1980 гг.». Варшавский университет, 23–24.09.2006 // Сайт «Komitet Obrony Robotników (KOR)» [Электронный ресурс]. URL: http://www.kor30.sws.org.pl/Panel_5.htm (дата обращения: 14.01.2018).

399

Eisler J. Zarys dziejów politycznych Polski. 1944–1989. Warszawa, 1992. S. 143.

400

Myśl programowa opozycji demokratycznej w Polskiej Rzeczypospolitej Ludowej. 1976–1980. Wybór i opracowanie E. Orłof, A. Pasternak, R. Pawlikowski. Rzeszów, 1993. S. 205.

401

Ibid. S. 207–214; Paczkowski A. Op. cit. S. 307.

402

Eisler J. Zarys… S. 147–148.

403

Издано в: Славяноведение. 2014. № 5. С. 12–23.

404

Kołakowski L. Tendencje, perspektywy i zadania // Życie Warszawy, 04.02.1957.

405

Фронт национального единства (В. Гомулка, С. Игнар, С. Кульчиньский, Я. Франковский). Варшава, 1956. С. 20–22.

406

Gomułka W. Węzłowe problemy polityki partii. Uchwały. Warszawa, 1957. С. 64–69.

407

AAN. 237/XVIII–172. K. 13–14.

408

AAN. IX/135. K. 18–24.

409

AAN. IX/135. V-minister spraw wewnętrznych SVF — 081/66.

410

AIPN BU. 0365/106 T. 1. K. 44–63.

411

Антоний Слонимский (1895–1976) — польский поэт, драматург и прозаик. Председатель Главного правления Союза писателей в 1956–1959 гг.

412

AIPN BU. 01820/5 T. 1. K. 29.

413

AIPN BU. 0365/8 T. 2. K. 229–244.

414

AAN. IX/135. K. 47–51.

415

Стефан Жеромский (1864–1925) — один из крупнейших польских писателей-реалистов.

416

Владислав Броневский (1897–1962) — леворадикальный поэт, близко сотрудничавший с польскими коммунистами и советской властью. В 1940 г. был арестован НКВД. Освобожден на следующий год и покинул СССР вместе с армией В. Андерса. В этот период написал несколько антисоветских стихотворений. Вернулся в Польшу в 1946 г. и стал одним из апологетов нового строя.

417

AAN. IX/135. K. 57–67.

418

Станислав Бжозовский (1878–1911) — философ, писатель и театральный критик. Был близок левым кругам, сформулировал оригинальную философскую концепцию, в которой синтезировал идеи Маркса, Канта и социальное учение католической церкви. Подвергался нападкам марксистов за свое тяготение к католицизму.

419

AAN. IX/135. K. 62–93.

420

Eisler J. Polski rok 1968. S. 77.

421

Hemmerling Z., Nadolski M. Op. cit. S. 279–280; AAN. IX/962. K. 1–12.

422

AAN. IX/962. K. 72–77.

423

AAN. IX/135. K. 114–121.

424

List L. Kołakowskiego do Biura Politycznego KC PZPR // Listy do pierwszych sekretarzy KC PZPR (1944–1970). Wybór i opracowanie J. Stępień. Warszawa, 1994. S. 251–254.

425

AAN. IX/135. K. 106–108.

426

Eisler J. Polski rok 1968. S. 154–155.

427

Ibid. S. 148–149; AAN. XI/961. K. 13–14.

428

AAN. XI/961. K. 15–67.

429

AAN. XI/961. K. 119–126.

430

AAN. XI/961. K. 98.

431

AAN. XI/961. K. 97–101; AIPN BU. MSW. II 3068. K. 235–236.

432

Eisler J. Polski rok 1968. S. 156.

433

Eisler J. Polski rok 1968. S. 156–157.

434

Казимир Брандыс (1916–2000) — крупный польский писатель, эссеист, критик и киносценарист. Вышел из партии в знак протеста против исключения Колаковского. Брат Марьяна Брандыса.

435

Eisler J. Polski rok 1968. S. 153.

436

AAN. 237/XVIII–268. K. 107.

437

AAN. 237/XVIII–268. K. 87–113; Ośrodek «Karta». AO IV/43.1.

438

AIPN BU. MSW. II 3068. K. 245.

439

Издано в: Славяноведение. № 3. 2008. C. 41–47.

440

Paczkowski A. Op. cit. S. 251.

441

Eisler J. Polski rok 1968. S. 719.

442

Ibid. S. 739.

443

Ibid. S. 740–742.

444

XIII Plenum KC PZPR. W. Gomułka. O aktualnych problemach ideologicznej pracy partii. Warszawa, 1963. S. 73.

445

IV zjazd PZPR. Warszawa, 1964. S. 232.

446

V zjazd PZPR. Warszawa, 1969. S. 134–136.

447

XIII plenum… S. 73.

448

V zjazd… S. 135–136, 200.

449

Gomułka W. Węzłowe… S. 53–54, 56.

450

XIII plenum… S. 69.

451

AAN. PZPR KC. XIA/275. K. 240.

452

AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 13.

453

XIII plenum… S. 72.

454

AAN. PZPR KC. XIA/331. K. 38.

455

AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 5.

456

Eisler J. Polski rok 1968. S. 717.

457

Латыш М. В. «Пражская весна» 1968 г. и реакция Кремля. М., 1998. С. 63.

458

Eisler J. Polski rok 1968. S. 735.

459

Eisler J. Polski rok 1968. S. 738.

460

AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 145–148; Eisler J. Polski rok 1968. S. 737.

461

AAN. PZPR KC. XIA/18. K. 52, 56.

462

Eisler J. Polski rok 1968. S. 740–741.

463

AAN. PZPR KC. XIA/18. K. 272.

464

Латыш М. В. Указ. соч. С. 167.

465

AAN. PZPR KC. XIA/18. K. 272–276.

466

AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 15.

467

AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 4–5.

468

V zjazd… S. 199–201.

469

AAN. PZPR KC. XIA/18. K. 56–57.

470

Eisler J. Polski rok 1968. S. 735–736.

471

Ibid. S. 737; AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 145–148.

472

AAN. PZPR KC. XIA/18. K. 277–278.

473

AAN. PZPR KC. XI/1073. K. 1.

474

AAN. PZPR KC. XIA/58. K. 213–216.

475

Zaremba M. Komunizm… S. 286–297, 348–352.

476

V zjazd… S. 23–29.

477

Издано в: 1968 год. «Пражская весна». Историческая ретроспектива. Под ред. Т. В. Волокитиной, Г. П. Мурашко, А. С. Стыкалина. М., 2010. С. 464–476.

478

Eisler J. Polski rok 1968.

479

Kamiński Ł. PRL i Polacy wobec Praskiej Wiosny // Mówią wieki. 2004. № 3 // Сайт журнала «Mówią wieki» [Электронный ресурс]. URL: https://wiadomosci.onet.pl/kiosk/prl-i-polacy-wobec-praskiej-wiosny/9znbl (дата обращения: 16.01.18).

480

Paczkowski A. Op. cit. S. 252.

481

AIPN BU. 0365/46 T. 4. K. 2–3.

482

Eisler J. Wpływ praskiej wiosny na polski Maczec’68 // Wokół Praskiej Wiosny. Polska i Czechosłowacja w 1968 roku. Pod red. Ł. Kamińskiego. Warszawa, 2004. S. 29.

483

«Известно, — говорил А. Менцвель, — там литераторы и студенты, тут тоже литераторы и студенты». В этом, по его мнению, заключалась аналогия между Польшей и Чехословакией в 1968 г., т. е. шанс поляков пойти по стопам Праги (IPN BU. 0365/46 T. 4. K. 2).

484

AIPN BU. 0746/7. K. 2.

485

AIPN BU. 0746/7. K. 13.

486

AIPN BU. 0746/7. K. 60.

487

AIPN BU. 0746/41. K. 37.

488

Eisler J. Wpływ praskiej wiosny… S. 29–30.

489

AIPN BU. 0746/7. K. 50.

490

AIPN BU. 0746/8. K. 2–3.

491

AIPN BU. 0746/8. K. 8.

492

AIPN BU. 0746/8. K. 7.

493

AIPN BU. 0746/41. K. 118.

494

AIPN BU. 0746/41. K. 118.

495

AIPN BU. 0746/41. K. 118.

496

AIPN BU. 0746/41. K. 121.

497

AIPN BU. 0746/41. K. 127–128.

498

AIPN BU. 0746/41. K. 121.

499

AIPN BU. 0746/41. K. 125.

500

AIPN BU. 0746/41. K. 124.

501

AIPN BU. 0746/41. K. 135–136.

502

AIPN BU. 0746/41. K. 62.

503

AIPN BU. 0746/41. K. 62–64.

504

Vevoda R. Kościół katolicki w Polsce wobec praskiej wiosny oraz interwencji wojskowej w Czechosłowacji // Wokół Praskiej Wiosny… S. 87.

505

Ibid.

506

Majchrzak G. Operacja «Podhale» // Wokół Praskiej Wiosny… S. 113.

507

Kamiński Ł. PRL i Polacy wobec Praskiej Wiosny.

508

Majchrzak G. Op. cit.

509

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. S. 249; AAN. PZPR KC. 237/XVIII-331. K. 41–42.

510

Eisler J. Polski rok 1968. S. 748.

511

Majchrzak G. Op. cit. S. 114.

512

Aneks 1 // Wokół Praskiej Wiosny… S. 151.

513

Eisler J. Polski rok 1968. S. 750–752; Siwec Ryszard // Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. T. 2. Warszawa, 2002. S. 282–283.

514

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 266–267.

515

Vevoda R. Op. cit. S. 88.

516

Żaryn J. Op. cit. S. 27; Vevoda R. Op. cit. S. 95.

517

Ibid.

518

Vevoda R. Op. cit. S. 89–90.

519

Ibid. S. 95–96; Friszke A. Oaza na Kopernika. Klub inteligencji katolickiej. 1956–1989. Warszawa, 1997. S. 101.

520

Vevoda R. Op. cit. S. 85–86.

521

Издано в: Государство и церковь в СССР и странах Восточной Европы в период политических кризисов второй половины XX века. Отв. ред. Г. П. Мурашко и А. И. Филимонова. СПб, Нестор-История, 2014. C. 189–209.

522

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 55. П. 415. Д. 130-По. Л. 42.

523

Żaryn J. Op. cit. S. 290.

524

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 299.

525

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 40. П. 143. Д. 180. Л. 15–20.

526

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 45. П. 374. Д. 720/13. Л. 110.

527

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 45. П. 374. Д. 720/13. Л. 129–130.

528

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 43. Пор. 17. П. 155. Д. 180. Л. 14.

529

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 35. Л. 1–2.

530

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 55. П. 415. Д. 130-По. Л. 57.

531

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 27.

532

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 422. Д. 38. Л. 42–43.

533

Żaryn J. Op. cit. S. 188.

534

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 42. Пор. 13. П. 151. Д. 180. Л. 4.

535

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 15–24.

536

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 14–25.

537

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 47.

538

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 1.

539

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 55. П. 415. Д. 130-По. Л. 45; АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 1.

540

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 7–8.

541

Żaryn J. Op. cit. S. 283.

542

Grudzień 1970 w dokumentach MSW. Wybór, wstęp i opracowanie J. Eisler. Warszawa, 2000. S. 47.

543

Подробнее см.: Волобуев В. В. Польша — 1970: репетиция «Солидарности». М., 2012.

544

Eisler J., Trepczyński S. Grudzień’70 wewnątrz «Białego Domu». Warszawa, 1991. S. 117.

545

Żaryn J. Op. cit. S. 283.

546

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 155.

547

Ibid. S. 155–156.

548

АВП РФ. Референтура по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 8–9.

549

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 151.

550

Żaryn J. Op. cit. S. 282; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 278.

551

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 151.

552

Żaryn J. Op. cit. S. 282.

553

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 156–157.

554

Żaryn J. Op. cit. S. 284.

555

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 156.

556

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 286.

557

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 10–11.

558

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 12–13.

559

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 279.

560

Żaryn J. Op. cit. S. 285.

561

Żaryn J. Op. cit. S. 310.

562

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 9.

563

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 279–280.

564

Żaryn J. Op. cit. S. 313; Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 278–279.

565

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 285.

566

Ibid. S. 287.

567

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 9–10.

568

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 30.

569

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 30.

570

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 298.

571

АВП РФ. Сектор по Польше. Оп. 66. П. 421. Д. 130-По. Л. 31–32.

572

Dudek A., Gryz R. Op. cit. S. 301–302.

573

Ibid.. S. 292–293.

574

Издано в: Инакомыслие в условиях «развитого социализма». Поиски новой государственности. Конец 60-х — 80-е гг. XX в. Отв. редактор К. В. Никифоров. М., 2014. C. 144–167.

575

AIPN BU. MSW. DSA. AK 150. K. 19.

576

Цит. по: АВП РФ. Ф. 122. Оп. 40. П. 145. Д. 720. Л. 34.

577

AIPN BU. MSW. DSA. AK 150. K. 18.

578

AIPN BU. MSW. DSA. AK 150. K. 28.

579

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 40. П. 145. Д. 720. Л. 34–35.

580

Эндек — член запрещенной в ПНР Национально-демократической партии, отличавшейся шовинизмом и антисемитизмом.

581

AIPN BU. 0364/377 T. 4. K. 12–20.

582

Pleśniar A. Karol Głogowski // Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. T. 1. Warszawa, 2000. S. 102–103.

583

AIPN BU. 0296/93 T. 2. K. 2–3.

584

AIPN BU. 0296/93 T. 2. K. 4–68.

585

AIPN BU. MSW. II 3745. K. 119.

586

Niesiołowski S. Organizacja «Ruch» // Więź. 1990. № 1. S. 95.

587

Hemmerling Z., Nadolski M. Op. cit. S. 351.

588

Hemmerling Z., Nadolski M. Op. cit. S. 356.

589

Ibid. S. 352–353; Niesiołowski S. Op. cit. S. 95.

590

Ibid. S. 100.

591

Hemmerling Z., Nadolski M. Op. cit. S. 362–366.

592

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. S. 261.

593

Цит. по: Byszewski P. Konspiracyjna organizacja «Ruch» // Glaukopis. 2003. № 1. S. 79.

594

Это слова одного из участников группы, Яцека Березина. См.: Berezin Jacek // Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. T. 2. Warszawa, 2002. S. 44–46.

595

Niesiołowski S. Op. cit. S. 106–107.

596

Byszewski P. Konspiracyjna organizacja «Ruch» (в личном архиве автора). S. 32.

597

AAN. 237/XVIII-161. K. 2.

598

Byszewski P. Konspiracyjna organizacja «Ruch» // Glaukopis… S. 91.

599

Byszewski P. Konspiracyjna organizacja «Ruch» (в личном архиве автора). S. 6.

600

Byszewski P. Konspiracyjna organizacja «Ruch» // Glaukopis… S. 93.

601

AAN. 237/XVIII–161. K. 1–13.

602

Kowalski M. O potrzebie programu // Kultura (Paryż). 1975. № 5.

603

Hemmerling Z., Nadolski M. Op. cit. S. 43–45.

604

Sielezin J. R. Koncepcje i spory programowe opozycji politycznej w Polsce w latach 1976–1982. Wrocław, 2012. S. 130–136.

605

Redakcja. Charakter i zamierzenia Ruchu Obrony // Opinia. 1977. № 1. S. 2.

606

Fatuga J. Wola narodu // Opinia. 1978. № 1. S. 17–19.

607

Redakcja. Probierz demokracji // Opinia. 1978. № 3. S. 6.

608

Głogowski K., Pleśniar A. Czy probierz demokracji? // Opinia. 1978. № 5. S. 21.

609

Od redakcji. Dlaczego Droga? // Droga. 1978. № 1. S. 5.

610

Redakcja. Cel: niepodległość // Droga. 1979. № 4. S. 5–9.

611

Dyskusja o sytuacji gospodarczej // Droga. 1978. № 1. S. 9–14.

612

Stanisławski A. Istota państwa socjalistycznego // Opinia. 1978. № 10–11. S. 37–39.

613

Szczepaniak E. Poglądy polskiego ruchu oporu na politykę gospodarczą // Aspekt. 1979. № 2–3. S. 52.

614

Sielezin J. R. Op. cit. S. 191–194.

615

O roli i statucie WZZ // Opinia. 1978. № 10–11. S. 40.

616

O wolne wybory w Polsce // Opinia. 1979. № 2. S. 20–21.

617

Хадеки — члены христианско-демократической Партии труда, распущенной в конце 1940-х гг.

618

Czuma A. Propozycje polityczne a kościół // Opinia. 1979. № 5–6. S. 24–26.

619

AIPN BU. 0648/134. K. 131, 178.

620

Czego pragną młodzi z Paxu. Rozmowa z Romualdem Szeremietewem // Droga. 1978. № 3. S. 24–25.

621

Czwórka. Cztery lata i co dalej? // Aspekt. 1979. № 2–3. S. 2.

622

Deklaracja ideowa Ruchu Młodej Polski. Gdańsk, 1979. S. 7–8.

623

Sielezin J. R. Op. cit. S. 176, 179.

624

Deklaracje Ruchu Wolnych Demokratów // Aspekt. 1979. № 2–3. S. 33–41; Sielezin J. R. Op. cit. S. 141–142.

625

Oświadczenie Ruchu Wolnych Demokratów w związku z deklaracją wyborczą Frontu Jedności Narodu, z dnia 21 lutego 1980 r. // Aspekt. 1979. № 2–3. S. 40–41.

626

Sielezin J. R. Op. cit. S. 193–195.

627

Издано в: Между Москвой и Брюсселем. Отв. ред. К. В. Никифоров. М., Институт славяноведения, 2016. C. 193–204.

628

Ziętara P. «Kultura» na tle powojennej emigracji // Aktualność przesłania paryskiej «Kultury» w dzisiejszej Europie. Zbiór studiów. Lublin, 2007. S. 98.

629

Ungier L. Polityka wschodnia w wizji «Kultury» // Aktualność przesłania… S. 90; Ziętara P. Op. cit. S. 101–102; Habielski R. Między Londynem a Maisons-Lafitte. Emigracja niezłomna i «Kultura» // Spotkania z paryską «Kulturą». Zbiór i oprac. Z. Kudelskiego. Warszawa, 1995. S. 73–74.

630

Ziętara P. Op. cit. S. 108.

631

Mieroszewski J. Ewolucjonizm. Paryż, 1964. S. 8, 22–27, 33, 49; Mieroszewski J. Polityczne neurozy. Wybór. Warszawa, 1984. S. 8–10.

632

Bakuła B. Dialogi paryskiej «Kultury» z Europą Wschodnią i środkową // Wokół idei Jerzego Giedroycia. Lublin, 2011. S. 16.

633

Цит. по: Tyrczan M. Paryska «Kultura» wobec konfliktów politycznych w Polsce (1976–1989). Poznań, 2011. S. 102.

634

Bakuła B. Op. cit. S. 13.

635

Habielski R. Mapa Maisons-Lafitte (Giedroyc i Londyn) // Jerzy Giedroyc. Kultura. Polityka. Wiek XX. Warszawa, 2009. S. 344.

636

Bakuła B. Op. cit. S. 17.

637

Stępnik A. Ukraina, Litwa i Białoruś w «Zeszytach Historycznych» (1962–1991) // S. M. Nowikowski, R. Stobiecki. Jerzego Giedroycia rozrachunki z historią i polityką: studia i szkice w czterdziestą rocznicę «Zeszytów Historycznych». Łódź, 2005. S. 58.

638

Habielski R. Między Londynem a Maisons-Lafitte… S. 82.

639

Stępnik A. Op. cit. S. 60–61.

640

Ziętara P. Op. cit. S. 106.

641

Stępnik A. Op. cit. S. 58.

642

Bakuła B. Op. cit. S. 20.

643

Ibid. S. 16.

644

Stępnik A. Op. cit. S. 59.

645

Ibid. S. 56.

646

Habielski R. Między Londynem a Maisons-Lafitte… S. 82.

647

Stępnik A. Op. cit. S. 57.

648

Ibid. S. 62.

649

Ibid. S. 60.

650

Bakuła B. Op. cit. S. 14.

651

Michnik A. Mieroszewski // Jerzy Giedroyc… S. 147.

652

Kranz J. Polityka zagraniczna Polski — rzut oka na lata przełomu (1989–1999) // Aktualność przesłania… S. 339; Михалёв О. Ю. Общественно-политические условия переориентации внешней политики Польши (1989–1993 гг.). Воронеж, 2008. С. 40.

653

Michnik A. Op. cit. S. 149.

654

Bakuła B. Op. cit. S. 21.

655

Michnik A. Op. cit. S. 151–152.

656

Ibid. S. 54–55.

657

Ibid. S. 54.

658

Michnik A. Op. cit. S. 55–56.

659

Lawon Barszczewski. Jerzy Giedroyc — Białoruś — Rosja // Jerzy Giedroyc… S. 53.

660

Цит. по: Stępnik A. Op. cit. S. 68.

661

Издано в: Выбор пути развития: польский и российский исторический опыт конца XX столетия. Отв. ред. Л. Е. Горизонтов. М., Собрание, 2016. С. 107–119.

662

Białokur М. Okrągły Stół w świetle szkolnych podręczników historii // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia. Studia i analizy. Red. M. Golińczak, R. Kessler, W. Suleja. Wałbrzych, 2010. S. 113–119.

663

Szyszlak T. Percepcja Okrągłego Stołu w polskim społeczeństwie w świetle badań opinii publicznej // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 149–150.

664

Walczak J. Przełom 1989 roku. Kompromis, ugoda czy rewolucja? // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 27.

665

Ibid. S. 27.

666

Ibid. S. 30.

667

Ibid. S. 29.

668

Sudziński R. Upadek komunizmu i Okrągły Stół w Polsce w historiografii — dotychczasowe rezultaty i postulaty badawcze // Okrągły Stół dwadzieścia lat później. Zbiór sudiów pod red. W. Polaka, J. Kufla, M. Chechłowskiej, P. Nowakowskiego, D. Chrula. Toruń, 2009. S. 468; Macała J. Ciągle w tym samym kręgu: Czarna i biała legenda Okrągłego Stołu 20 lat później // Okrągły Stół dwadzieścia lat później… S. 403.

669

Ibid. S. 402–403.

670

Codogni P. Okrągły Stół czyli Polski Rubikon. Warszawa, 2009. S. 188.

671

Macała J. Op. cit. S. 401–402.

672

Sanecka J., Trembicka K. Okrągły Stół w Polsce — mity i stereotypy w dwadzieścia lat później // Okrągły Stół dwadzieścia lat później… S. 482.

673

Ibid. S. 483–490.

674

Sanecka J., Trembicka K. Op. cit. S. 491.

675

Walczak J. Op. cit. S. 30.

676

Ibid. S. 28.

677

Szyszlak T. Op. cit. S. 146–147.

678

Codogni P. Op. cit. S. 184–185.

679

Gulczyński M. Kapitał polityczny Okrągłego Stołu i jego wrogowie // Okrągły Stół. Droga do demokratycznej Polski. Pod red. J. Reykowskiego. Toruń, 2010. S. 149.

680

Walczak J. Op. cit. S. 28.

681

Codogni P. Op. cit. S. 184.

682

Macała J. Op. cit. S. 415. В Кельце в 1946 г. произошел еврейский погром, унесший жизни более 40 человек.

683

Walczak J. Op. cit. S. 30.

684

Codogni P. Op. cit. S. 287.

685

Szyszlak T. Op. cit. S. 147.

686

Werblan A. Tło Okrągłego Stołu // Okrągły Stół. Droga do demokratyzacji… S. 185.

687

Walczak J. Op. cit. S. 35–38.

688

Macała J. Op. cit. S. 412.

689

Ibid. S. 407.

690

Codogni P. Op. cit. S. 293.

691

Sanecka J. Okrągły Stół w myśli politycznej Prawa i Sprawiedliwości // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 132.

692

Krzemiński I. Solidarność. Niespełniony projekt polskiej demokracji. Gdańsk, 2013. S. 332.

693

Szyszlak T. Op. cit. S. 149; Macała J. Op. cit. S. 399.

694

Maj E. Publicystyka neoendecka wobec problematyki Okrągłego Stołu // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 122–123; Kukulski M. Czarna legenda Okrągłego Stołu // Okrągły Stół z perspektywy dwudziestolecia… S. 137–141.

695

Sanecka J. Op. cit. S. 131–133.

696

Macała J. Op. cit. S. 411.

697

Walczak J. Op. cit. S. 32–33.

698

Macała J. Op. cit. S. 404–405.

699

Sanecka J., Trembicka K. Op. cit. S. 482.

700

Sanecka J., Trembicka K. Op. cit. S. 477.

701

Sudziński R. Op. cit. S. 474–475.

702

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 55. Д. 45. Л. 58.

703

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 21. Л. 38.

704

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 30.

705

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 125.

Content

Вадим Волобуев
Польша в советском блоке: от «оттепели» к краху режима

Введение

«Сионисты» и партия. О роли антисемитизма в борьбе группировок внутри Польской объединенной рабочей партии

1. Положение евреев в довоенной Польше

2. Вторая мировая война и участие евреев в формировании просоветских органов власти

3. Первые послевоенные годы

4. Общественно-политический кризис 1956 г. и обострение межнациональных противоречий

5. Нормализация ситуации в стране и вялотекущий антисемитизм

6. «Антисионистская кампания»

Внутрипартийная борьба в Польше и охлаждение советско-китайских отношений в конце 1950-х гг.

Клуб Кривого колеса в Варшаве как научно-просветительское сообщество и предтеча оппозиционной организации

Литературная оппозиция и «оттепель» в Польше

Проблема рабочего самоуправления в общественно-политической системе ПНР и рабочие выступления в 1956–1980 гг.

Философ перед лицом власти. Как исключали из партии Лешека Колаковского

Владислав Гомулка и подавление «Пражской весны». О некоторых взглядах польского партийного лидера на реформы в Чехословакии

Об отношении польского общества к реформам в Чехословакии в 1968 г.

Католическая церковь и общественно-политический кризис в Польше в декабре 1970 — январе 1971 г. (по материалам Архива внешней политики РФ)

Правый фланг политической оппозиции в Польше (1956–1980 гг.)

Е. Гедройц и Ю. Мерошевский о формировании восточного направления внешней политики современной Польши

Круглый Стол: ожидания и действительность

Заключение

Примечания