Валерий Шарапов

Ассистент убийцы

Пролог

Сиверс-Херенхауз, земля Рейнланд-Пфальц,

Германия, май 1945

Когда с улицы донеслись первые грозовые раскаты, Хумберт Пауль фон Зиверс ан дер Майн, носивший титул фрайхерра, то есть барона, подошел к окну и распахнул ставни. Глядя на темно-сапфировые облака, сгущающиеся над усадьбой, этот худощавый сорокапятилетний мужчина, облаченный в чистую сорочку и малиновый смокинг, сшитый из тончайшего бархата, снял очки, протер их носовым платком и снова водрузил на нос. Подбородок барона был гордо поднят, глаза яростно блестели, победный клич так и рвался из его колыхающейся груди. В этот момент он сам себе казался истуканом, высеченным из мрамора, эдаким небожителем, способным побороть любую стихию, одолеть самого страшного врага.

Да! Он это сделал, завершил свою работу. Ему осталось лишь нанести последний, финальный штрих.

Скрипнула дверь. В комнату вошла светловолосая женщина в черном шелковом халате, голубоглазая, с ярко накрашенными губами. Она поставила на стол поднос с двумя бокалами, бутылкой коньяка «Асбах Уральт» и лимоном, порезанным на тонкие ломтики.

Хумберт посмотрел на нее холодным немигающим взглядом и скривил губы. Запах табачного дыма, который ворвался в кабинет вместе с этой женщиной, вызывал у барона раздражение.

– Хельга! Ты опять?.. – заявил он.

Женщина ничего не ответила, наполнила один бокал и несколькими глотками выпила коньяк. После этого она достала из кармана пачку сигарет, закурила и подошла к окну.

Лицо барона приобрело бордовый оттенок.

Это неслыханно! Что она себе позволяет?

Однако сегодня Хельга, безусловно, решила не считаться с его приказами. Подобное поведение этой женщины он назвал бы дерзким, если не сказать наглым.

Глядя на то, как Хельга в очередной раз затягивается сигаретой, Хумберт заявил:

– Кто позволил тебе курить? Мы же договаривались, что ты оставишь эту гадкую привычку!

Женщина исподлобья взглянула на него и сухо сказала:

– Прекрати свое нытье! Неужели ты не понимаешь – все кончено! По радио только что сообщили, твой любимый фюрер застрелился! Русские штурмуют Рейхстаг!

Хумберт задержал дыхание, его правая щека дернулась в нервном тике.

– Фюрер застрелился? – хрипло процедил барон и невольно посмотрел на толстую тетрадь, лежавшую на письменном столе.

Это движение его головы было замечено Хельгой, и она, чуть повысив голос, спросила:

– Ты закончил работу?

Барон на мгновение замешкался, потом ответил:

– В общем-то, да.

Хельга решительно подошла к столу и собиралась уже протянуть руку, но Хумберт ее опередил. Он быстрым движением схватил тетрадь, убрал ее в верхний ящик стола и запер его на ключ.

– Я нашел отгадку на главный вопрос, но должен кое-что проверить, пересчитать еще раз, – проговорил он.

– То есть формулы еще нет?

– Есть! Она здесь! – Мужчина постучал указательным пальцем по своей голове.

Хельга выдавила из себя улыбку.

– Ты должен как можно быстрее все записать! – Она приблизилась и положила руки ему на плечи. – Скоро здесь будут американцы. Мы продадим им твое изобретение и уедем. Мы забудем весь тот кошмар, в котором жили последние несколько лет. Мы станем богатыми, купим домик в Калифорнии, на побережье, заведем малыша.

– Что? Продать мое изобретение? Ну уж нет! – решительно заявил Хумберт. – Плоды моих трудов не достанутся этим свиньям, тупым америкашкам. Я создавал свое детище во славу великой Германии. Оно не будет служить этому низкосортному сброду!

– Чем же так плохи американцы?

– Янки – это нация эмигрантов, большинство из них составляют самые обычные евреи!

– Тогда поедем в Париж.

– Лягушатникам я тоже не отдам свою формулу! Ни им, ни англичанам, ни уж тем более твоим ненаглядным русским!

Хельга нервно рассмеялась и осведомилась:

– Тогда что же ты собираешься делать? Как поступишь со своим так называемым детищем, над которым так трясешься?

Хумберт прищурился. Его щека снова начала дергаться.

– Так называемым? Трясусь? Я не ослышался? Ты сказала именно эти слова?

– По-моему, ты окончательно свихнулся, мой дорогой Хьюго. Сейчас не до твоих глупых бредней о чистоте арийской расы и прочей вашей национал-социалистической дури. Мы должны просто спасать свою шкуру…

Женщина не договорила, потому что барон заорал так, что из его рта полетели слюни:

– А ну пошла вон! Прочь отсюда, русская потаскуха! Не смей даже думать о том, что тебе удастся присвоить мои достижения и продать их кому бы то ни было. И убери отсюда коньяк. Я не желаю пить в такой момент.

Хельга отшатнулась, ее лицо скривилось в презрительной гримасе. Втянув ноздрями воздух, Хельга подбежала к столу и смахнула с него поднос со всем его содержимым. Раздался звон, паркет тут же покрылся осколками стекла. Янтарная жидкость растеклась по полу, а ломтики лимона разлетелись по ковру. Хельга бросила на пол недокуренную сигарету, погасила ее ногой, вышла из комнаты и громко хлопнула дверью.

Барон был ошарашен. Она часто устраивала ему истерики, но на этот раз все зашло слишком далеко.

Оставшись в одиночестве, Хумберт уселся за стол.

– Вы только послушайте ее! Родить малыша! От кого? От этой ничтожной второсортной девки? Ну да ничего, за этот поступок Хельга еще ответит! Наказание будет суровым, но с этим придется повременить. Сейчас мне нужно просто закончить работу, – пробурчал он себе под нос.

Услышав, что начался дождь, барон поспешил закрыть окно, после чего достал из стола ту самую тетрадь, которую недавно спрятал от Хельги, взял перо и начал что-то быстро писать.

Примерно через полчаса Хумберт закончил работу и снова подошел к окну. Сверкнула молния. Барон невольно вздрогнул, но ему тут же стало стыдно за собственный страх.

Через завесу непрерывно льющего потока воды барон разглядывал свои владения. Неужели скоро здесь все изменится?

Асфальтовое шоссе, ведущее к усадьбе, по обеим сторонам было усажено липами. Сама усадьба, расположенная на высоком холме, представляла собой ряд кирпичных построек с крутыми черепичными крышами. Помимо особняка, довольно внушительного каменного здания с треугольным фронтоном, остроконечными башнями и балюстрадой, здесь имелись несколько домиков для прислуги, псарня и каменный колодец с кристально чистой водой. Перед главным зданием раскинулся ярко-зеленый газон, с ровно остриженными кустами самшита, торчащими тут и там. Слева от усадьбы располагались распаханные поля, справа протекала извилистая горная речушка Кальтерштрум, в которой водилась ручьевая форель.

Дождь барабанил по карнизу. Хумберт продолжал смотреть на покрытую рябью реку, туда, где росла старая раскидистая ива.

Он вдруг вспомнил, как в первый раз ходил с отцом на рыбалку. Именно в тени этой ивы мальчик поймал свою первую форель.

Здесь же, под этой самой ивой, когда-то случилось то, что сильно повлияло на его дальнейшую жизнь.

В тот день он, как и сегодня, был вне себя, и виной тому тоже была женщина. Это случилось летом девятьсот десятого года.

Маленькому Хьюго было чуть больше двенадцати, когда зеленоглазая фройлен появилась в их доме. Ее звали Гретта Эрбер. Отец привел в дом и представил сыну его новую воспитательницу.

Фройлен Эрбер было не больше тридцати. Однако строгие очки, которые она почти никогда не снимала, и темно-каштановые волосы, завязанные в тугой узел на затылке, делали эту особу значительно старше. Гретта Эрбер поселилась не в крыле, где жила вся прочая прислуга, а неподалеку от кабинета отца.

Новая воспитательница занималась с Хьюго точными науками. Она была в меру приветливой и столь же строгой, однако с первого же дня их знакомства маленький Хьюго почувствовал страх. Он боялся зеленоглазую фройлен где-то на уровне подсознания. Вскоре выяснилось, что предчувствия его не обманули.

В тот жаркий летний день маленький Хьюго решил порыбачить. Он вышел к реке и направился к иве, росшей на берегу. Облюбовав место в густом орешнике, Хьюго насадил мушку и сделал заброс.

В этот самый момент он услышал приглушенные звуки. Кто-то негромко кричал.

Стараясь не шуметь, мальчик выглянул из кустов и увидел мужчину и женщину, лежащих на примятой траве. Она извивалась змеей, он то и дело вздрагивал и негромко сопел. Их одежды были брошены рядом, тела лоснились от пота под лучами палящего солнца.

Хьюго не сразу узнал отца. Чуть позже, когда понял, кто перед ним, он разглядел и женщину. На этот раз волосы Гретты Эрбер были распущены. Ее ужасные очки с толстыми стеклами валялись чуть в стороне.

Маленький Хьюго впервые видел такое. Все это показалось ему ужасным. Сердце мальчика бешено трепетало.

Спустя некоторое время отец поднялся и достал из дамской сумочки, лежавшей поблизости, пачку сигарет. До этого Хьюго ни разу не видел, чтобы отец курил. Поэтому с той самой минуты мальчик возненавидел эту ужасную человеческую слабость.

Отец пригнулся к фройлен и что-то прошептал ей на ухо. Смех, который вырвался из ее груди, тоже показался Хьюго ужасным. Когда пара оделась и покинула поляну, он все еще боялся пошевелиться.

Хьюго вернулся домой. Когда мать спросила у него, почему он ничего не поймал, сын пожаловался на головную боль и заперся в своей комнате.

На следующий день Хьюго отправился в отцовскую библиотеку. Он отыскал там книгу по домоводству и внимательно прочел все, что касалось борьбы с грызунами.

Через пару дней Хьюго направился к Вуди Мюллеру, плешивому краснолицему старикашке, выполнявшему в баронской усадьбе обязанности садовника. Мальчик вручил садовнику бутылку крепкой вишневки, заявил, что это подарок от матери. Хьюго соврал старику, сказал, что хозяйка решила его наградить, так как ей очень понравились метельчатые флоксы, выращенные им. Садовник был слегка удивлен, но не смог отказаться от столь неожиданного и приятного подарка. Спустя пару часов Вуди уже спал мертвецким сном прямо на столе, а опустевшая бутылка валялась на полу.

Убедившись в том, что старик отключился напрочь, Хьюго пробрался в его каморку и отыскал на полках небольшую коробочку. В ней хранился белый кристаллообразный порошок, стрихнин, которым Вуди травил кротов, расплодившихся в огороде. Хьюго наполнил порошком спичечный коробок и тем же вечером подсыпал его в тарелку с супом фройлен Гретты.

Женщину увезли в клинику с тяжелым пищевым отравлением. На следующий же день в Сиверс-Херенхауз явилась полиция. Полноватый инспектор о чем-то долго беседовал с отцом. Потом стражи порядка арестовали Вуди Мюллера и увезли его в Майнц. После этого Хьюго ни разу его не видел.

Гретта Эрбер в имении тоже больше не появлялась. Женщина выжила, но, по слухам, после отравления стрихнином ее лицо стало просто ужасным. Маленький отравитель был в восторге от своей победы над этой ненавистной особой и навсегда определился со своей будущей профессией.

В восемнадцатом году Хумберт фон Зиверс приехал в Лейпциг и поступил на медицинский факультет, потом получил докторскую степень в Тюбингене, вслед за этим были Берлин и институт Пастера в Париже. В тридцать восьмом он, проникшись национал-социалистическими идеями, вступил сначала в партию, а потом и в СС. В сороковом барон получил должность военного врача саперного батальона пятой танковой дивизии СС «Викинг».

Именно тогда он и познакомился с Хельгой.

Эта женщина в забрызганной грязью кофте и изодранной юбке стояла в третьей шеренге среди удрученных узниц. Она была одной из нескольких сотен таких же грязных, неухоженных и истощенных, но он почему-то сразу положил на нее глаз.

Всю свою жизнь Хумберт фон Зиверс занимался наукой, поэтому времени на удовлетворение плотских потребностей у него, как правило, не хватало. Однако иногда ему просто нужна была женщина, и он ее находил, первую попавшуюся, пусть даже некрасивую. Так случилось и в тот день, в сентябре сорок первого.

Хумберт велел денщику привести приглянувшуюся ему женщину в свой кабинет. Волосы узницы были грязными и сальными, от нее пахло хлоркой, но Хумберта это не остановило. Он овладел ею на кожаном диванчике, прямо под портретом фюрера, висевшим на стене.

В течение того времени, пока этот тип довольно грубо терзал ее тело, узница была неподвижна и не проронила ни звука. Потом она встала с дивана, поправила юбку и о чем-то спросила его по-русски.

Хумберт не понял и был сильно удивлен, когда женщина с дерзкой усмешкой повторила свой вопрос на довольно сносном немецком:

– У тебя давно не было бабы?

До этого он просто собирался накормить изголодавшуюся плоть и прогнать эту русскую пленницу, забыть о ней навсегда, но теперь, после слов, сказанных ею, почему-то передумал.

Барон встал, застегнул брюки и громко крикнул, зовя денщика, стоявшего за дверью:

– Руди!

В комнату вбежал солдат и вытянулся в струнку.

– Я здесь, герр оберштурмбаннфюрер!

– Приведи эту русскую в божеский вид и снова приведи ко мне! – распорядился Хумберт.

Когда Руди выполнил приказ, барон был поражен тем, как преобразилась эта узница.

Она была чертовски хороша собой!

Эта красота, такая нетипичная для славянских женщин, в тот же момент снова вызвала у мужчины приступ желания. Когда солдат, доставивший пленницу, вышел, Хумберт вновь повалил ее на диван. На этот раз женщина уже не вела себя как бревно, а ответила на его ласки. Именно это обстоятельство в конце концов и определило ее дальнейшую судьбу.

С тех пор они не расставались.

«Однако сегодня в наших отношениях пора поставить точку», – решил Хумберт.

Приняв такое решение и послав ко всем чертям воспоминания, нахлынувшие на него, барон Хумберт фон Зиверс подошел к камину, бросил в него несколько поленьев и развел огонь. Когда пламя разгорелось, он снова подошел к окну и посмотрел вдаль.

Дождь прекратился. Над облаком тумана, закрывавшим намокшее шоссе, появилась радуга.

Когда туман немного рассеялся, барон увидел грузовую машину, двигавшуюся в сторону особняка. Она приближалась довольно быстро и представляла собой неотвратимую угрозу.

Вскоре грузовик подъехал и остановился на лужайке у дома. Из его кабины вышел крепкий офицер в угловатой пилотке и куртке цвета хаки со звездно-полосатым флагом на рукаве. Одновременно из кузова выпрыгнули несколько солдат, вооруженных карабинами, в касках, обтянутых сеткой.

– Америкашки! Рейнджеры! – презрительно процедил Хумберт фон Зиверс. – Добрались-таки! Но не тут-то было, ничего у вас не выйдет, грязные ублюдки!

Хумберт фон Зиверс задумался лишь на мгновение, вернулся к столу и открыл нижний ящик. Он достал оттуда флакон с бесцветной жидкостью и посмотрел на него с благоговением. Это было еще одно его изобретение, одно из первых.

Барон вдруг вспомнил о Хельге. На то, чтобы ее наказать, у него уже не осталось времени. Ну и черт с ней! Подумать только, она хотела продать его изобретение этому ничтожному сброду. Но нет! Ни Хельга, ни американцы, ни тем более русские не получат то, что он создавал во славу великой Германии.

Хумберт подошел к камину, повертел в руках свой заветный дневник и без малейшего сожаления бросил его в огонь. Когда тетрадь полыхнула, барон откупорил флакон и одним глотком выпил его содержимое.

Часть первая

Ласка

Глава 1

Псков, май 1949

Погода окончательно испортилась, ветер усилился, небо заволокло тучами, и Зверев мысленно отругал себя за то, что не прихватил с собой зонт. Проходя мимо здания Дома Советов, серого трехэтажного здания, увенчанного башней с часами, Павел Васильевич отметил, что, несмотря на надвигающееся ненастье, народу на улице было довольно много. Проезжая часть тоже оказалась заполнена. Тарахтели моторы машин, водители то и дело сигналили зазевавшимся пешеходам, пронзительным стальным звоном дребезжал трамвай, отъезжающий от остановки.

Сейчас почему-то куда-то спешили все, но только не Зверев.

Павел Васильевич остановился возле аллеи, поднял воротник и потянулся за папиросами, но невольно замер. Его внимание привлек конопатый мальчишка, с испуганным видом стоявший у подножия стелы. Подросток в серенькой кепчонке и мешковатой куртке, с огромным мужским зонтом в руке переминался с ноги на ногу и озирался по сторонам. Рот у паренька был приоткрыт, глазенки слегка прищурены. Он то и дело закусывал нижнюю губу и забавно вытягивал худенькую шейку.

Когда к памятнику подошла кудрявая девчушка в красном берете и плаще, Зверев невольно улыбнулся.

Романтическая встреча! Ну да, конечно, а что же еще?

Павел Васильевич никогда не отличался особой деликатностью, поэтому не подумал отвернуться и украдкой продолжал наблюдать за юной парой. Они тут же о чем-то оживленно заговорили. Кудрявая красотка явно была чем-то недовольна, а мальчишка, по всей видимости, не знал, как ему оправдаться. Спустя примерно полминуты девочка махнула рукой, наморщила брови, сложила руки на груди и манерно отвернулась.

Однако ее конопатый обожатель и не думал дуться. Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону проезжей части, вдруг оживился, выпрямился и что-то сказал молодому мужчине, проходившему мимо него. Тот что-то буркнул в ответ, продолжая идти своей дорогой. Мальчик тут же устремился к молодой паре, идущей ему навстречу, и тоже о чем-то попросил. Парень помотал головой, а его спутница даже не повернулась в сторону этого довольно странного просителя.

Зверев заинтересовался всем этим.

«Чего же ему вдруг понадобилось?» – подумал он.

Мальчик продолжал метаться по тротуару и все так же приставал к прохожим.

Когда Зверев подошел ближе, он услышал, как паренек спросил очередного пешехода, пожилого дядечку в шляпе и пенсне:

– В кино сходить не желаете? У меня два билета, я недорого возьму, дешевле, чем через кассу.

– Нет, не желаю! – не останавливаясь, буркнул гражданин в шляпе.

– Ну, возьмите, – жалобно верещал мальчонка.

– Спасибо, не нужно! – слегка повысив голос, ответил мужчина и прибавил ходу.

Конопатый пацан не сдавался, однако его старания по-прежнему ни к чему не приводили.

Зверев поманил незадачливого распространителя билетов к себе и протянул ему трешку. Мальчик оживился, весь засиял и с деловым видом достал из-за пазухи портмоне. Павел Васильевич чуть не прыснул со смеха. Парнишка важно достал из кошелька горсть мелочи, отсчитал, сколько было нужно, и торжественно протянул Звереву сдачу вместе с билетами.

Тот взял у юного продавца билеты, к медякам так и не прикоснулся, подмигнул мальчишке и негромко сказал:

– Оставь себе! Глядишь, еще пригодится.

– Спасибо! – сказал конопатый пацан и, как бы оправдываясь, добавил: – Я когда билеты покупал, не знал, что она этот фильм уже видела, а вы сходите. Кино очень хорошее, про войну.

Зверев кивнул, свернул билеты в трубочку, положил их в карман, даже не поинтересовавшись, на какой такой фильм про войну ему предложено сходить.

Избавившись от билетов, мальчишка, видимо, тут же позабыл про Зверева и побежал в сторону кондитерской. Спустя пару минут он вышел из магазина, держа в руках два вафельных стаканчика с крем-брюле. Увидев в руках своего юного ухажера мороженое, девчушка что-то сказала, опустила руки и улыбнулась. После этого они о чем-то оживленно заговорили. Девочка лизала мороженое. Ее кавалер выгнул руку колесом и весь расцвел, когда она взяла его под руку. Они двинулись вдоль аллеи.

Когда юная пара исчезла из виду, Зверев даже выдохнул.

Пусть хоть кому-то сегодня повезет!

Накануне, в субботу, он договорился с одной своей старой знакомой по имени Жанна о походе в ресторан «Прага», расположенный на Советской. Свидание должно было закончиться походом в логово зверя. Именно так Павел Васильевич в шутку называл свою холостяцкую однокомнатную квартиру на улице Гоголя.

Но встреча сорвалась. Жанна, миловидная тридцатилетняя брюнетка, работавшая бухгалтером на фабрике «Псковтекстиль», умудрилась где-то простудиться. За полчаса до назначенной встречи она позвонила ему и сообщила, что вся горит и трясется, но не от сладостного предвкушения предстоящего свидания, а от жуткой температуры и глубокого грудного кашля. Услышав это, Зверев мысленно выругался, вслух сказал, что сожалеет, пожелал больной выздоровления и повесил трубку.

Весь вечер он метался по комнате, пытался читать, много курил и лег спать в половине одиннадцатого, проклиная Жанну и ее простуду, свалившуюся как снег на голову.

Проснулся он ближе к двенадцати, разогрел вчерашний суп, поел и взялся за записную книжку. Однако и здесь его преследовали неудачи. Ни одна из его приятельниц по разным причинам так и не согласилась провести этот вечер вместе с ним.

Зверев чертыхнулся, оделся и вышел из квартиры. Проболтавшись несколько часов по городу, он сел на трамвай, поехал в центр и оказался на площади, у Дома Советов.

Как только заморосил дождик, Зверев спрятался от непогоды в соседней беседке, стоявшей у раскидистого тополя. Со стороны городского парка доносилась музыка. Мягкий баритон звучал весело и бойко, однако сегодня задорная «Песенка фронтового шофера» в исполнении Марка Бернеса вовсе не радовала Зверева.

До начала сеанса оставалось еще почти полчаса, поэтому Павел Васильевич не спешил. Он закурил и принялся с унылым видом разглядывать прохожих, снующих мимо.

Именно в этот момент Зверев и увидел ее.

То, что женщина красива, он понял сразу, еще тогда, когда она, громко цокая каблучками, шла в сторону монумента вдоль кустов акации, успевших пожелтеть. В первые же мгновения, когда еще не мог разглядеть ее лица, Зверев оценил изящную фигурку, облаченную в облегающий сиреневый жакет, узкую юбку и шляпку-таблетку с вуалью и бантом. На плече незнакомки висела бархатная сумочка. Женщина небрежно удерживала обеими руками зонт, раскрытый над головой.

Подойдя к стеле, незнакомка посмотрела на часы, висевшие на башне Дома Советов, и обернулась в сторону трамвайной остановки. Она явно кого-то ждала, но Зверева это только подзадорило.

«Еще одно свидание? Ну что ж, поглядим, что и как», – подумал он.

Теперь Павел Васильевич мог с легкостью разглядеть овал ее лица, нос правильной формы и огромные зеленые глаза. Брови женщины были сдвинуты, хорошенький ротик сжался в тугую узенькую полоску.

Здесь, рядом с памятником Кирову, установленному перед входом в главное здание областной администрации, находились городской парк и кинотеатр «Зоркий». В заведении общепита, расположенном за углом, варили отменный плов и пекли необычайно вкусные осетинские пироги с картошкой и сыром. Именно поэтому тут, у памятника, любили назначать друг другу свидания не только молодые парни и девушки, но и люди постарше.

Зверев тоже посмотрел на часы. Они показывали четверть восьмого.

«Женщина наверняка опоздала. Такие красавицы никогда не приходят вовремя. Тот человек, который назначил ей встречу, скорее всего рассчитывал на семь, – предположил Зверев. – Он может появиться здесь в любую минуту, но если все-таки не придет, то не исключено, что тогда сегодня повезет не только тому конопатому пацану».

Прошло пять минут. Женщина полезла в сумочку, достала пачку сигарет, но потом, чуть подумав, довольно резко засунула ее обратно.

«Все! Ее терпение на пределе. Сейчас она уйдет отсюда, – догадался Зверев, занервничал, но все же не сдвинулся с места. – Однако не все потеряно. Даже если эта дама решит убраться, то далеко не убежит на своих каблуках».

Зверев сунул руку в карман, достал билеты, распрямил их и аккуратно сложил пополам. Если все пойдет так, как он задумал, то они могут пригодиться.

Павел Васильевич уже собирался было подойти к незнакомке, но случайно посмотрел в сторону проезжей части и застыл в недоумении.

Мимо площади в сторону улицы Некрасова промчался сине-голубой автобус с малиновыми шторками. Он проскочил на желтый сигнал светофора у красной пятиэтажки, свернул в арку и исчез во дворе. Несмотря на забрызганные грязью номера, Зверев без труда узнал новенький «ЗИС», поступивший из Калининграда две недели назад. Автобус был использован на следующий же день после прибытия. Теперь он являлся одной из двух дежурных машин областного управления милиции.

Павел Васильевич тут же вспомнил, что старший лейтенант Костин Вениамин Петрович – подчиненный и, что уж тут лукавить, любимый воспитанник Зверева – именно сегодня в первый раз за весь период службы должен был быть назначен старшим дежурной оперативной группы и заменить пожилого следователя Ивана Алексеевича Боброва, заболевшего гриппом.

Зверев полез за папиросами, закурил и несколько раз нервно затянулся. Что же у них там такого случилось, что водитель дежурки проскочил едва ли не на красный?

Мимо него прошла группа ребят, несущих модели планеров. Женщина с коляской почти бегом проскочила к навесам.

Зверев сделал еще пару затяжек, только сейчас вспомнил про красавицу в сиреневом жакете и обернулся. Женщины у памятника уже не было. Павел Васильевич огляделся по сторонам и увидел ее, идущую в сторону Летнего сада.

При желании он с легкостью мог бы догнать эту красавицу, подался было вперед, потом снова обернулся в сторону домов, к которым свернула дежурная машина.

– Наверно, старею, – с усмешкой буркнул себе под нос Зверев, еще раз глянул вслед удаляющейся незнакомке и быстрым шагом направился в сторону улицы Некрасова.

Вскоре он подошел к подъезду, возле которого стоял управленческий автобус, и увидел Гришу Панюшкина, пожилого седовласого мужчину с пышными усами, сидевшего в кабине и читавшего «Роман-газету».

Зверев подошел, постучал по стеклу и спросил:

– Чего читаешь, Михалыч?

Тот оторвался от журнала, приподнял очки и негромко спросил:

– Павел Васильевич, а ты-то здесь чего?

– Да вот мимо шел, вижу, вы тут.

– Мимо? Вон оно что! А я уж подумал, что что-то случилось, раз тебя к нам в помощь направили, – убирая очки в футляр, сказал водитель дежурки.

– Нет, говорю же, мимо шел.

– Мимо? – в голосе Михалыча проскользнуло сомнение.

Звереву не хотелось говорить, что он так бездарно провел выходные, поэтому он спешно повторил вопрос:

– Так чего ж читаешь-то?

– Олесь Гончар, «Знаменосцы». Хорошая книжка, про войну.

Тут Зверев не растерялся и небрежно заявил:

– А я вот в кино собрался! – Он вытащил из кармана билеты, купленные у конопатого мальчугана, и показал их Михалычу.

– Кино, это хорошо. А фильм какой?

– Тоже про войну, – ответил Зверев и тут же сменил тему: – Я чего к вам явился-то. Увидел, как ты газуешь как на пожар, вот и решил, что дело серьезное.

– Да какое там серьезное? – Михалыч только махнул рукой. – Картину украли.

– Что за картина?

– А пес его знает. Вроде как ценная. Ее какой-то француз написал. Фамилия его не то Шапиро, не то как-то в этом роде. А газовал я оттого, что движок новый испытывал. – Михалыч ласково похлопал ладонью по приборной доске. – Автобус-то только что прибыл, вот я его и тестировал слегка.

– Ну да, ясно! – Зверев тут же вспомнил красотку в сиреневом жакете и мысленно отругал себя за то, что так опрометчиво поступил, не догнал уходящую красавицу.

Михалыч же вытащил из футляра очки и сказал:

– Ступай уж на свой фильм про войну. Тут у нас Вениамин Петрович заправляет. Он и без тебя разберется, что там за картина такая и какая беда с ней приключилась.

Зверев улыбнулся, услышав, как этот бывалый дядька величал его подопечного Костина по имени-отчеству. Сам же Зверев всегда звал молодого опера просто Веней, а если хотел позлить, то Венечкой, на что парень постоянно обижался.

– Ступай, Павел Васильевич, а то вон промок весь, – продолжал Михалыч.

Перспектива протопать еще с пару сотен шагов под дождем Зверева сейчас вовсе не привлекала. Да и все эти киношки тоже.

– Да черт с ним, с фильмом этим. Пойду поднимусь, погляжу, что там за французские страсти, – сказал Зверев и забежал в подъезд.

Михалыч пожал плечами, зевнул и снова уткнулся в потрепанный журнал.

Глава 2

Хозяйка квартиры, довольно рослая и грузная женщина, очевидно, уже начинала седеть и поэтому подкрашивала волосы хной.

Она открыла дверь, взглянула на Зверева, стоявшего на пороге, и проворчала:

– А вам чего?

– Я с ними, – ответил гость и одарил женщину улыбкой, которая никакого впечатления на нее не произвела.

Поэтому Павел Васильевич предъявил удостоверение и представился:

– Капитан Зверев.

– Ну вот, еще одного принесло! Натоптали мне тут, все вверх дном перевернули. Черт бы подрал эту картину и все, что с ней связано, – едко процедила женщина и махнула рукой, но в дом очередного посетителя все-таки пустила.

– А вас, простите?..

– Сычева Зинаида Павловна! – гулко произнесла пожилая хозяйка квартиры.

Зверев втянул живот и, не снимая обуви, проскользнул через коридор, едва ли не половину которого занимала эта особа, стоявшая в проеме.

Проходя мимо кухни, капитан увидел там эксперта Леонида Валерьевича Мокришина, копавшегося с лупой у окошка. Тот был так увлечен работой, что даже не заметил, как в доме появился Зверев.

На кухонном столе Зверев увидел почти пустую молочную бутылку без крышки. На полу у серванта зеленела рассада в горшках. Тут же у серванта стояла миска с молоком.

Квартира Сычевых была довольно просторной, всюду царил порядок. На стенках и подоконниках красовались кашпо с цветами.

Войдя в комнату, Павел Васильевич увидел молодого оперативника Александра Горохова, которого в отделе обычно звали просто Шурой. Тот сидел за столом и писал протокол. Костин беседовал с хозяином.

Сычев оказался невысоким старикашкой лет шестидесяти пяти с седенькой бородкой и огромной залысиной. В прошлом врач, а ныне самый обычный пенсионер, Андрей Николаевич сидел на табурете в углу и щурился, глядел через очки то на милиционеров, прибывших в квартиру, то на жену, вставшую в проходе.

К появлению на месте происшествия Зверева сотрудники следственно-оперативной группы отнеслись довольно спокойно. Все, кроме Костина.

Увидев на месте происшествия своего непосредственного начальника, Вениамин Петрович тут же нахмурил брови. Потом он буркнул что-то типа «здрасте», пожал Звереву руку и уселся на диван.

«Опять будет говорить, что я ему работать не даю. Ну и ладно, пусть себе дуется», – подумал капитан, усмехнулся и тут же взял дело в свои руки.

– Так, значит, как только вы вернулись с дачи, то сразу же обнаружили, что в вашей квартире побывали воры? – насел на хозяина Зверев.

– Что вы, какое там сразу? – заявил Сычев и замахал руками. – Поначалу мы ничего такого и не подумали. Дверь же была заперта. Я открыл ее своим ключом, мы вошли, и Зиночка тут же побежала кормить Манюню.

– Манюня, это ваша кошка?

– Вы только представьте себе, этот живодер забыл налить Манюне молока! – весьма эмоционально встряла в беседу Зинаида Павловна.

Манюня услышала свое имя, коротко фыркнула и повернула голову. Зинаида Павловна тут же метнулась к кошке, взяла ее на руки и принялась чесать за ухом. Манюня чихнула, легонько встряхнулась и даже не подумала замурлыкать.

– Зиночка, не драматизируй, – начал оправдываться Сычев. – Ничего такого страшного с ней не случилось.

– Как это не случилось? Сегодня она даже есть не стала! Обиделась моя девочка. – Зинаида Павловна снова принялась гладить Манюню, та жалобно мяукнула. – Расстроилась моя красавица! – не унималась грузная хозяйка квартиры.

– Зина, перестань! Ты сейчас снова будешь вся в шерсти! Линяет она у нас, – пояснил Сычев Звереву.

– Как он мог? Как посмел не покормить мою девочку? Живодер, бессердечный человек! Вы только подумайте, она у нас целых два дня просидела голодная. Это уже не впервые приключается. – Женщина наконец-то опустила кошку на пол. – В прошлый раз, когда мой муженек забыл налить Манюне молока, она орала так, что даже соседи жаловались.

– Кто у нас работает по соседям? – тут же поинтересовался Зверев.

– Евсеев, – ответил Шура Горохов.

– Узнай у него, слышал ли кто, как кошка кричала.

Шура тут же бросился выполнять приказ.

– Итак, давайте уточним детали, – невозмутимо продолжил Зверев. – Значит, в пятницу вечером вы уехали на дачу, забыв налить кошке молока. А сегодня ваша кошка даже не притронулась к еде, так?

– Получается, что так, – ответил Сычев.

– На столе я видел бутылку из-под молока. Она почти пустая.

– Вот именно! – заявила Зинаида Павловна и строго посмотрела на мужа. – Ты даже бутылку с молоком со стола не убрал, бросил ее откупоренную.

– Ничего подобного! – решительно возразил Сычев. – Бутылка на подоконнике стояла, там я ее и оставил. Она была полная.

– Совсем уже? – Зинаида Павловна повертела пальцем у виска. – Когда я пришла, бутылка стояла на столе и была уже почти пустая.

– Говорю же, я ее не открывал. Постойте!.. – Сычев замер и вопросительно посмотрел на Зверева. – Это что же получается?

Зверев выждал паузу, дождался Горохова, который с порога заявил:

– Никто из соседей кошачьих криков не слышал.

– Я так и подумал. Раз кошка не орала все выходные и не стала есть, когда хозяева вернулись с дачи, вывод напрашивается сам собой. Манюню накормил наш воришка, – проговорил Зверев. – Итак, давайте продолжим. Значит, вы пришли домой, попытались накормить кошку и что потом? Когда вы обнаружили пропажу картины?

– Сначала я обнаружила пропажу чулок! – воскликнула Зинаида Павловна.

– Каких еще чулок?

– Каких-каких? Самых обыкновенных. – Женщина подошла к комоду и указала рукой на полку. – Вот здесь лежали совершенно новые чулки. Американские, в упаковке!

– Вы носите чулки? – осведомился Зверев.

Зинаида Павловна фыркнула и проговорила:

– Вот еще! Для кого мне рядиться? Чулки для нашей внучки Танечки. У девочки скоро день рождения, вот я их и купила ей в подарок на барахолке. Добротные чулки, говорю же, американские!

– Зиночка, перестань! – запротестовал Сычев. – Кто станет красть твои чулки? Ты скорее всего положила их куда-нибудь и забыла. Уверен, что мы их непременно найдем.

– Ты меня совсем за дуру держишь? Я совершенно точно помню, что положила упаковку сюда, на полку.

Зверев подошел к комоду и мизинцем приподнял крышку шкатулки, стоявшей на полке. Внутри лежали какие-то украшения.

– Здесь есть что-то ценное? – поинтересовался капитан.

– Разумеется! – ответила Зинаида Павловна. – Золотая цепочка, гранатовый кулон, запонки.

– И что, ничего не пропало? Вы проверяли?

Сычев уверенно закивал и сказал:

– Все на месте! Пропала только картина.

– И чулки! – добавила Зинаида Павловна.

Зверев посмотрел на Костина. Тот уже перестал дуться и с профессиональным рвением следил за тем, как проходит опрос потерпевшей стороны.

– Ну что ж, а теперь давайте насчет картины, – продолжал Зверев. – Что на ней изображено? Известно ли вам, какова ее рыночная стоимость?

– Пропажу картины мы обнаружили примерно через полчаса после того, как вошли в дом. Она висела вот здесь, – проговорил Сычев и указал на гвоздь, одиноко торчащий в стене напротив окна. – Воры вырезали ее из рамки чем-то острым, а ту не тронули.

– Рамку Мокришин уже изъял для проведения экспертизы, – сказал Костин, молчавший до этого момента, и осведомился: – Будешь смотреть?

– Потом! – отмахнулся Зверев.

Сычев тем временем продолжал:

– Картина очень дорогая. Видимо, вор об этом знал и пришел сюда именно за ней.

– Мне сказали, что ее написал какой-то Шапиро, вроде бы француз. Это так? Он действительно знаменит?

Сычев булькнул гортанным смешком:

– Даниэль Шапиро! Да, он действительно знаменит, а вот насчет француза… – Хозяин квартиры рассмеялся едким старческим смешком.

– Он такой же француз, как я царица Савская! – заявила Зинаида Павловна.

– Я сейчас уже точно не помню, когда оно было. Году эдак в двадцать седьмом, когда я еще работал здесь, в Пскове, заведующим неврологического отделения межрайонной больницы, у меня лечился некий Даня Шапировский, наш, местный, из многодетной еврейской семьи. В то время он был всего лишь бедным, никому не известным художником.

– Шарлатаном он был! Видели бы вы его мазню! – в очередной раз вмешалась в разговор Зинаида Павловна.

– Полное имя моего больного – Шапировский Даниил Маркович! Он лечился от тяжелого приступа мигрени и при выписке подарил мне одно из своих полотен.

– Ну ты и ляпнул! Полотен! Говорю же, самая настоящая мазня: кубики, ромбики, пирамидки, одним словом, груда каких-то незамысловатых фигурок, а в самом центре – отрезанное человеческое ухо!

Сычев вздохнул и тихо продолжил:

– Спустя год после выписки этот самый Шапировский сбежал из страны и уехал во Францию. Там он как-то умудрился организовать выставку своих картин и, вы только представьте себе, получил всемирное признание. Тогда-то этот художник и стал Даниэлем Шапиро.

– И что с ним стало? – поинтересовался Зверев.

– Даня умер в тридцать девятом от инсульта. Его полотна тут же стали уникальными произведениями искусства. Так что картина, украденная у нас, стоит немалых денег.

– Я ведь мужу говорила, дескать, продай ты эти каракули, – заявила Зинаида Павловна. – А он мне: «Нет! Это же классика русского авангарда!» Предлагали же тебе за нее реальные деньги, а ты!..

– А кто хотел купить вашу картину? – поинтересовался Зверев.

– Некий академик Щукин, – ответил Сычев. – Я и его тоже лечил. Только не думаю, что он как-то связан с этим похищением.

– Это почему же?

– Щукин умер в сорок третьем, в блокадном Ленинграде, так что подозревать его я бы вам не советовал.

Зверев кивнул Костину, тот записал фамилию академика в блокнот.

– Щукин действительно был ценителем русского авангарда, поэтому он и предложил мне пятьдесят тысяч за картину Шапиро, когда узнал, что такая у меня имеется, – продолжил Сычев.

– Солидные деньги, – сказал Зверев, хмыкнул и полюбопытствовал: – Жалеете, что не продали?

Сычев лишь развел руками:

– Что сделано, то сделано.

В этот момент в комнату вошел Дима Евсеев, рослый крепыш лет сорока, и протянул руку Звереву.

– Здорово, Павел Васильевич! Ты чего здесь?

– И тебе не хворать! Докладывай, чего нарыл! – пожав оперативнику руку, сказал капитан.

– Соседи ничего не слышали. На крыше мы нашли веревку с узлами, по ней наш воришка в окошко и влез.

– Окно закрыто было, только форточка не заперта.

– Значит, он в форточку влез, а в такое отверстие протиснуться, это надо еще умудриться. Возможно, пацан.

– Или карлик, – добавил Горохов и ухмыльнулся.

– И такое не будем исключать. – Зверев строго посмотрел на Шуру и спросил: – А к чему он веревку крепил?

– За карниз. Узел самый обычный. Отчаянный парень, ничего не скажешь. Ведь мог навернуться. Тут все-таки четвертый этаж.

– А следы на крыше имеются? Почему я кинолога не вижу?

– Следов там полно, но в таком месте ни одна собака ничего не учует. Там все голубиным навозом загажено. – Евсеев поднес руку к носу и понюхал рукав. – Я вот весь провонял, пока по этим крышам лазил. Теперь не меньше куска мыла извести придется, чтобы одежду отстирать.

– Отмоешься, – сказал Зверев и обратился к хозяйке: – А ваша внучка… ей сколько лет?

– Семнадцать. А это вы к чему спросили?

– Да так. На кого она похожа?

– В каком смысле на кого? На мать.

– Тогда я задам вопрос по-другому! На вас она похожа или нет?

– Вы имеете в виду, какая у нее фигура? – Зинаида Павловна отвела голову в сторону и обиженно хмыкнула. – Ну да, я крупная женщина и что с того?

– А ваша внучка, она тоже крупная?

– Ну что вы, – вмешался Сычев. – Танечка у нас как воробышек. Метр с кепкой. Худенькая совсем.

– В деда она, если вы это имеете в виду, – недовольно добавила Зинаида Павловна. – Кожа да кости.

На кухне послышалось шуршание. В комнату вошел Леня Мокришин, держа что-то в руке.

– Василич, и ты уже тут? А ну, глянь-ка! Я кое-что весьма интересное обнаружил, – сказал эксперт и поднес к лицу Зверева пинцет, в котором было что-то зажато.

– Что это? – поинтересовался капитан.

– Шерсть.

– Да тут везде шерсть. Кошка у них линяет, – сказал Шура Горохов.

– Кошка у них рыжая, а эти волоски темные, – заявил Мокришин и показал находку Сычеву.

– У вас только одна кошка? – спросил Зверев.

– Одна. Мне и Манюни выше крыши, – ответила хозяйка квартиры.

– Это не кошачья шерсть, – уверенно заявил Леня.

– А чья же?

Эксперт достал из кармана лупу, еще раз внимательно рассмотрел клочок, найденный им, и проговорил:

– Пока ничего не могу сказать наверняка. Но мне кажется, что это шерсть дикого зверя. Я этот клочок на подоконнике нашел.

Шура Горохов усмехнулся и произнес:

– Вот так, гражданин Сычев. К вам в дом какая-то зверушка забралась и украла вашу бесценную картину. Может быть, это была куница.

– Тогда уж лучше ласка, – сказал Костин.

– Хорошо, пусть будет ласка. – Зверев прокашлялся и подвел итог разговора: – Ладно, хватит этой вашей лирики про зверушек! Заканчивайте тут все. Завтра представите отчет, а я пошел. У меня ведь в конце концов сегодня выходной. – Он шагнул к выходу и при этом незаметно поманил Костина за собой.

Они закурили, стоя у открытого окна на лестничной клетке.

Зверев о чем-то напряженно думал, смотрел на неутихающий дождь и вдруг резко спросил:

– Что скажешь, Венечка? Какие будут соображения?

Костин тут же вытянулся, сжал кулаки и грозно проворчал:

– Василич, ты опять?

Капитан рассмеялся и сказал:

– Нечего было на меня дуться. Если показал свой гонор, то получи наказание! Так что ты у нас снова Венечка. Говори, что думаешь. Если дельное что скажешь, буду тебя снова Вениамином называть.

Костин что-то процедил сквозь зубы и выложил свою версию:

– Я думаю, что грабитель был один. Все указывает на то, что он спустился по веревке с крыши и влез в форточку. Потом наш преступный элемент накормил кошку, чтобы она не орала, забрал картину, взобрался по веревке и ушел тем же способом, что и пришел. Этот грабитель коротышка, потому что обычный человек не влез бы в такую маленькую форточку. Скорее всего это ребенок. Однако он имеет очень хорошую физическую подготовку, раз сумел не только спуститься вниз, но и влезть обратно. Наш форточник не профессионал. Он не связан с криминалом и не имеет контактов со скупщиками краденого, поэтому не стал брать драгоценности, которые наверняка видел. Ведь если не иметь каналов сбыта, то на краденых драгоценностях легко можно погореть. Нашему воришке была нужна картина, и он ее взял, потому что скорее всего имел покупателя или же знал способ, как и где ее можно продать. Он не альпинист и не матрос, потому как не умеет вязать правильные узлы, – горделиво заявил Костин, который в прошлом был моряком и очень этим гордился.

Зверев одобрительно кивнул и спросил:

– Ну а про чулки что скажешь?

– А что чулки? Если хозяйка и впрямь ничего не напутала, то наш грабитель мог прихватить их кому-нибудь в подарок. Жене, например, или подружке.

– Это ребенок-то?

– А что? Очень даже возможно. Хорошие женские чулки в наше время достать не так уж просто, плюс стоят они недешево. Поклажа, как говорится, невелика, а вычислить тебя по ним никак не получится. Вещь все-таки не штучная, это же не запонки или кулон.

– А я вот сомневаюсь в том, что это был ребенок.

– Это почему?

– Ребенок, конечно, мог накормить кошку, но чулки, это все же перебор. Поэтому у меня есть несколько иная версия.

– Какая же? Давай уж, Василич, не темни!

– Как думаешь, зачем я спросил у хозяйки про рост ее внучки Танечки?

– И зачем же?

– Чтобы убедиться в своей правоте. Когда я узнал, что Танечка – девушка миниатюрная, моя версия практически подтвердилась.

– Погоди, Василич. – Веня приоткрыл рот. – Уж не хочешь ли ты сказать?..

– Хочу-хочу. Ты давай, домысливай, Венечка!

На этот раз Костин пропустил оскорбительное для него имя мимо ушей.

– Ну да! Как же я сразу об этом не подумал? Раз внучка Сычева – девушка маленькая, значит, и чулки, купленные Зинаидой Павловной именно для нее, были небольшие. Наш грабитель тоже невелик ростом. Получается, что он мог взять чулки для себя! Выходит, что картину украла женщина, да? – Костин замолчал, стоял, приоткрыв рот, и часто-часто моргал.

Зверев с чувством собственного превосходства коснулся Вениного подбородка и поднял его вверх, закрыл парню рот.

– Варежку закрой, а то горлышко простудишь, – заявил он.

– Вот так дела! Женщина, значит!

– Ну что ж, ты сам обо всем догадался, поэтому получил полное право вновь стать Вениамином, – снисходительно изрек Зверев, хлопнул напарника по спине и стал неторопливо спускаться по лестнице.

Глава 3

Боевой офицер, кавалер двух орденов, дошедший до Берлина, начальник псковской милиции полковник Корнев считался начальником суровым и властным. В управлении, которым он руководил с августа сорок пятого, Степана Ефимовича побаивались, но уважали за принципиальность и самоотверженное служение делу.

Однако, несмотря на все свое героическое прошлое и репутацию жесткого человека, Степан Ефимович испытывал легкое волнение всякий раз, когда вызывал в свой кабинет Зверева. Тому были самые объективные причины.

Этот его подчиненный, которого в управлении все за глаза называли Зверем, то и дело всячески дерзил ему и демонстрировал на людях их панибратские отношения. Специально он это делал или нет, Корнев не знал. Несмотря на то что сейчас полковник и капитан стояли на разных ступеньках карьерной лестницы, последний по-прежнему продолжал общаться со своим другом Степкой немного свысока, подтрунивал и глумился над ним, то и дело демонстрировал собственную проницательность.

Зверев делал это еще и потому, что, несмотря на свою репутацию разгильдяя и злостного нарушителя внутреннего распорядка, в управлении он по праву считался лучшим опером. Самые сложные и запутанные дела Степан Ефимович, как правило, поручал именно ему, и этот раздолбай Пашка всегда докапывался до истины. Так что Корнев до сих пор в душе немного побаивался своего друга детства в первую очередь потому, что никак не мог найти на него управу. Но и обойтись без Зверя полковнику тоже не удавалось.

Они с Пашкой воспитывались в одном и том же детском доме. Позже оба окончили Томскую школу милиции, где их дружба окончательно окрепла. Потом парни работали в одном районном отделе милиции и раскрыли вместе несколько довольно запутанных дел.

Судьба развела двух дружков-детдомовцев, и виной тому стала начавшаяся война. После ее окончания они снова встретились, так как оба попали служить сюда, в управление милиции Псковской области.

Вот только карьера у них шла по-разному. Корнев со своим аскетическим характером и строгими нравами быстро дослужился до высоких должностей и вскоре возглавил управление. Зверев же из-за своего безудержного разгильдяйства долгое время пребывал в низших чинах. Однако несколько последних дел, успешно раскрытых Павлом Васильевичем, дали основание Корневу повысить своего товарища до должности начальника оперативного отдела.

Зверев вошел в кабинет и уселся на свой любимый кожаный диван с подлокотниками из красного дерева. Корнев ожидал, что его подчиненный, как это обычно бывало, тут же достанет курево и самым наглым образом потребует пепельницу. Степан Ефимович уже заготовил для Зверева несколько назидательных фраз по поводу недопустимости столь вольного поведения в кабинете начальника.

Однако на этот раз Зверев не выказал желания закурить и довольно резко спросил:

– Чего вызывал? Ты же знаешь, у меня дел выше кадыка – три кражи, разбой и бытовуха с огнестрелом! Говори быстрей, да я работать пойду.

Корнев немало удивился такому развитию событий. Зверев, который редко проявлял подобное стремление к исполнению своих служебных обязанностей, сегодня, очевидно, встал не с той ноги.

«Это как же понимать?» – подумал Степан Ефимович и даже на мгновение потерял дар речи.

У него запершило в горле. Он закашлялся, поспешно налил из графина стакан воды и выпил его одним махом.

Зверев, глядя на это, ухмыльнулся и проговорил:

– Если бы я не знал, что начальник у нас малопьющий, то предположил бы, что ты вчера перебрал.

Корнев выдохнул, пропустил мимо ушей эту очевидную бестактность, придал голосу максимальную жесткость и распорядился:

– Все свои заморочки передашь Шувалову. У нас появилось по-настоящему серьезное дело!

«Сейчас снова начнет бузить», – предвидя негодование собеседника, подумал Корнев.

Однако Зверев и в этот момент немало его удивил.

– И что, что серьезное дело? – спросил Павел Васильевич довольно сдержанно.

«Что-то он слабо сегодня трепыхается. Уж не заболел ли? Ага, я все понял! Выходные, которые наш Пашенька Зверь так долго ждал, прошли довольно скудно. Очередная краля не пришла или не приласкала».

Другие варианты Степан Ефимович уже и не рассматривал, даже не предполагая, как он прав.

– Убийство! Дело взято на контроль прокуратурой, – сказал полковник. – Сам Антипов только что звонил мне, просил сделать все, чтобы это преступление было раскрыто в кратчайшие сроки. Одним словом, с этого момента ты работаешь только по новому делу.

– Кого убили?

– Погиб известный врач! Он застрелен в собственном квартире, похищена картина!

– Что за картина? – оживился Зверев.

– Какого-то французского художника. Да, вспомнил. Даниэля Шапиро.

Зверев покачал головой и проговорил:

– Он никакой не француз, этот твой Шапиро, а наш псковский еврей. Его настоящее имя – Даня Шапировский. В двадцать седьмом году он сбежал из нашей страны в Париж и уже там прославился, а имя свое на французский манер переиначил.

Корнева поразила такая осведомленность.

– Когда это ты успел столько про этого Шапиро узнать? Читал о нем? – полюбопытствовал он.

– Больно мне нужно о нем читать. Я и знать-то про него не знал до прошлого дня. Вчера же Костин с дежурной группой к Сычеву выезжал на кражу этой самой картины. Ну и я там вроде как случайно побывал. А этого доктора, значит, уже укокошить кто-то успел. Жалко мужика. Нормальный такой старикан, а вот жена у него та еще фурия.

Корнев дернулся, строго поглядел на Зверева и заявил:

– Пашка, ты меня не путай! При чем здесь какой-то Сычев? Убит Завадский, главврач межрайонной больницы, один из первых людей города. Его труп только два часа назад обнаружен.

Зверев нахмурился и спросил:

– То есть не вчера?

– Да говорю же, сегодня, буквально два часа назад жена Завадского вернулась с дачи и обнаружила труп мужа. Она сообщила, что из дома похищена картина этого твоего Шапиро. Там уже новая группа работает. Мне об этом только что доложили, а уже куча звонков! Сначала из горкома беспокоили, а потом из главка. Говорю же, этот Завадский был довольно важной персоной. Так что бросай все свои дела и немедленно приступай к расследованию его убийства!

Зверев нахмурился, подошел к столу, схватил трубку телефона, набрал номер дежурного и зычно прокричал:

– Алло, Лысенко? Зверев у аппарата! Ты по какому убийству недавно Корневу докладывал? Что? Ну да. Про врача. Где, говоришь, это приключилось? Понял, на Южной. А как фамилия этого врача? Точно Завадский? Не Сычев? Хорошенькое дело, а с картиной что? Так. Стало быть, жена Завадского два часа назад обнаружила дома труп мужа и вызвала милицию, еще сказала, что у них картина припала. Ладно, теперь вроде разобрались. Бывай, старлей, не кашляй!

Когда Зверев повесил трубку, Корнев тут же спросил:

– Ну и что ты там понял?

На этот раз Зверев все-таки влез в верхний ящик рабочего стола начальника, вынул оттуда хрустальную пепельницу, достал из кармана папиросы, закурил и произнес:

– Ясно мне, что за эти выходные некая особа проникла в квартиру бывшего заведующего неврологического отделения межрайонной больницы Сычева и украла у него картину Шапиро. Спустя какое-то время, по всей видимости, та же самая особа влезла в квартиру доктора Завадского, который занимал должность главного врача все той же межрайонной больницы. Данная персона застрелила Завадского и украла у него работу Шапиро. Только это была уже другая картина!

Корнев, морщась, посмотрел на папиросу, дымящуюся в зубах Зверева, и осведомился:

– Что будешь делать?

– Докурю и поеду к Завадскому! Нужно разобраться на месте. Дела Шувалову позже передам.

Внутренне ликуя оттого, что старый приятель не особо сопротивлялся и принялся за дело, Корнев заметил:

– Давай уж, Паша, не подкачай. Сам понимаешь, Завадский – руководитель районной больницы. Я говорил, что мне сейчас уже несколько звонков сверху поступило, а ведь это только начало! Так что вникай, копай и найди мне убийцу хоть из-под земли. Ну и, конечно, ищи пропавшие картины. Непременно нужно узнать, кто же их украл.

Зверев сделал несколько затяжек, погасил окурок в пепельнице и с едкой ухмылкой заявил:

– А я и сейчас это знаю!

Корнев дернулся, вдавился в кресло спиной и спросил:

– Так кто же?

Зверев многозначительно подмигнул начальнику, поднялся, двинулся к выходу из кабинета и обронил:

– Ласка.

– Погоди! Какая еще ласка? – рявкнул полковник, но дверь за оперативником уже захлопнулась. – Ну и сволочь же ты, Зверев!

Продолжая возмущаться, Корнев набрал номер оперативного отдела и приказал срочно отыскать Костина в надежде получить у него хоть какие-то объяснения.

Глава 4

Несмотря на обещание, данное Корневу, Зверев не собирался тут же ехать на квартиру к убитому главврачу. Немедленное начало расследования вовсе не входило в его планы.

Выйдя из кабинета начальника милиции, Павел Васильевич тут же принялся кокетничать с хорошенькой секретаршей полковника Леночкой Спицыной. Он томно поинтересовался, не наскучил ли ей муж и бесконечные семейные хлопоты. Когда молодая женщина изобразила удивление, Зверев тут же с наглостью, свойственной лишь ему, спросил, не желает ли она провести этот дивный вечерок, а то и ночку в приятном обществе убежденного холостяка.

Ловко увернувшись от брошенного в него карандаша, Зверев с умилением рассмеялся и, весьма довольный собой, бросился по коридору к лестничному проему. Леночка же, давно привыкшая к подобным выходкам Зверя, внутри себя посмеивалась, изображала праведный гнев, делано дула губы и громко возмущалась.

После обмена любезностями с Леночкой Павел Васильевич вышел из здания и направился к столовой авторемонтного завода, где обедали большинство сотрудников управления милиции. Плотно перекусив, Зверев вернулся обратно и направился в свой кабинет. По дороге он зашел в оперативный отдел, взял у своего заместителя капитана Дружинина материалы по делу Сычева, примерно с полчаса изучал их и только после этого поехал на улицу Южную.

До дома Завадских Зверев добрался на трамвае. Пока он ехал, дождичек, начавшийся еще утром, превратился в самый настоящий ливень. Лужи под ногами росли, и капитан ругал себя за то, что в очередной раз не прихватил с собой зонт.

Павел Васильевич наконец-то вбежал в подъезд дома номер три по улице Южной, поднялся на третий этаж и дважды нажал кнопку звонка.

На пороге оперативника встретила темноволосая статная дама с узким лицом и зелеными миндалевидными глазами.

«А этот Завадский знал толк в женщинах», – отметил про себя Зверев.

Стрижка каре, брови, подкрашенные карандашом, перманент. Несмотря на испуганный вид и морщинки, от напряжения собравшиеся на лбу, выглядела новоиспеченная вдова очень даже интригующе. Женщина куталась в черный бархатный халат с раскидистыми белыми лилиями. На ногах у нее были чулки телесного цвета и темно-синие мохнатые тапочки на танкетке.

– Завадская Валентина Михайловна, если не ошибаюсь? – уточнил Зверев.

– Не ошибаетесь! А вы?..

Павел Васильевич показал удостоверение и спросил:

– Могу я войти?

– Сегодня здесь уже побывала милиция. Признаться, я очень сильно устала, собиралась принять ванну и лечь пораньше.

– Я понимаю вас и очень вам сочувствую, но мне просто необходимо еще раз осмотреть место происшествия и уточнить некоторые детали.

– Заходите, раз уж пришли.

Зверев вошел в прихожую, снял свой изрядно промокший пиджак и бесцеремонно повесил его в шкаф.

– Боже, вы ведь промокли! – воскликнула хозяйка. – Придется угостить вас горячим чаем. Располагайтесь, я сейчас.

– Я бы с удовольствием выпил чего-нибудь покрепче. Коньяк вполне подошел бы.

Брови женщины взлетели, она улыбнулась и заявила:

– Вы не похожи на прочих представителей правоохранительных органов, с которыми мне приходилось иметь дело.

– Мне многие это говорят.

Завадская снова улыбнулась и сказала:

– Боюсь, что вам придется довольствоваться чаем. Алкоголя в нашем доме нет. Андрей Филиппович вообще не пил. Я, честно признаться, могу выпить бокал-другой сухого вина, но делаю это не часто.

Зверев пожал плечами, удрученно вздохнул и произнес:

– Чай так чай. Что уж тут поделать.

Пока хозяйка суетилась на кухне, Зверев вошел в комнату. В глаза ему тут же бросилось багровое пятно у стены. То место, где недавно лежал труп доктора Завадского, было обведено мелом.

Капитан поежился, но не оттого, что увидел, а от холода. Мокрая рубашка липла к телу. Павел Васильевич чувствовал, как мурашки бегут у него по спине.

В комнату вошла Завадская и протянула гостю шерстяной свитер.

– Наденьте это. Если вы заболеете, то кто же будет искать убийцу моего мужа? – сказала она.

Когда женщина вернулась на кухню, Зверев скинул рубашку и натянул свитер, предложенный ему. Колючая шерсть приятно щекотала спину. Почувствовав, что кровь в его жилах побежала быстрее, Зверев принялся осматриваться.

Жилище Завадских представляло собой трехкомнатную квартиру с высокими потолками и довольно большим балконом. Стены были оклеены рифлеными обоями, мебель отличалась добротностью и массивностью. Рядом с диваном был расположен резной комод с посеребренными витыми ручками. На его крышке стоял телефон, рядом с которым красовалось несколько разноцветных фарфоровых статуэток. Тут же стояла фотография худощавого мужчины в очках. Его лицо было испещрено многочисленными морщинами.

«Судя по всему, это и есть наш безвременно ушедший доктор», – решил Зверев.

Повсюду в горшках росли цветы. Полки едва не прогибались от тяжести книг, уставленных на них. У правой стены стоял резной диван из красного дерева, обтянутый кожей.

Зверев подошел к нему и стал рассматривать еще одно фото, которое висело над ним. На снимке Валентина Михайловна Завадская сидела в глубоком кресле. Рядом с ней, держась за спинку, стоял пышноволосый паренек в форме пехотного лейтенанта и сурово смотрел в объектив.

Вошла хозяйка и опустила на журнальный столик поднос. На нем стояли латунный чайник с витиеватой ручкой и сахарница с кристально-белыми кусочками рафинада. Рядом тарелка, на которой лежали бутерброды с угличской колбаской и плавленым сыром.

Зверев без малейшего колебания набросился на угощение. Отхлебнув чая, он понял, что окончательно согрелся.

Наконец, уничтожив парочку бутербродов, капитан заявил:

– Итак, давайте займемся делом. Из протокола допроса я узнал, что в пятницу вечером вы отправились в ваш загородный дом, расположенный в Барашкине, а ваш муж остался дома.

– Совершенно верно.

– А почему он не поехал! Ваш муж не любил отдыхать на природе?

– Напротив. Он обожал наш деревенский дом. Мы собирались ехать вместе, но в пятницу Андрей задержался в больнице. Он вернулся около девяти, тут же заявил, что у него возникли дела и ему в эти выходные придется поработать на дому.

– Что за работа?

– Не знаю. Андрей Филиппович не любил, когда я лезла к нему с расспросами. Узнав, что муж остается дома, я тоже решила отказаться от поездки, но муж стал возражать. Он вызвал мне такси, чтобы я успела на последнюю электричку, и буквально выпроводил меня за порог.

– Это не показалось вам странным?

– Конечно, показалось. Муж был очень возбужден, даже накричал на меня, хотя обычно вел себя очень сдержанно.

– Вы, конечно же, не знаете, чем вызвано столь необычное поведение вашего мужа?

– Увы! – Валентина Михайловна пожала плечами.

Зверев еще раз отпил из чашки, промокнул салфеткой губы и поинтересовался:

– Вы часто уезжаете в Барашкино на все выходные?

– С начала весны мы ездили туда постоянно. Андрей впервые остался дома.

– Значит, о том, что квартира будет пустовать, мог знать кто угодно?

– Разумеется. Мы не делали из этого тайны.

– Теперь о картине. Откуда она у вас?

– Видите ли, этот самый Шапиро в свое время лечился в нашей межрайонной больнице. Тогда он был еще совсем никому не известным художником и, если я правильно поняла, носил другое имя.

– Да, в те времена его звали Даня Шапировский, – сказал Зверев.

– Так вот этот самый Шапировский и подарил Андрею Филипповичу свое творение.

«Ну что ж, все вроде бы встает на свои места», – подумал он и произнес:

– Простите, а могу я узнать, что изображено на этой картине?

Валентина Михайловна усмехнулась и сказала:

– Вы же, вероятно, и сами знаете, что разобрать то, что изображено на подобных картинах, бывает довольно сложно. Вы представляете себе, что такое кубизм?

– Боюсь, что очень отдаленно.

– Я бы сказала, что на картине присутствуют хаотично расположенные угловатые фигуры. Все они лично мне ничего не напоминают. Определенно могу сказать лишь то, что в центре картины нарисованы настенные часы с кукушкой.

«В первом случае – ухо, во втором – часы с кукушкой. Это уже кое-что. Теперь можно хоть на что-то ориентироваться».

Зверев удовлетворенно кивнул и спросил:

– Скажите, а фамилия Сычев вам что-нибудь говорит?

– Кто это?

– Бывший заведующий отделением неврологии, начальник вашего мужа.

– Я его не знаю.

– Когда Сычев ушел на пенсию, ваш муж занял его место.

– А почему вы о нем спрашиваете?

– Дело в том, что тогда, в двадцать седьмом году, Даня Шапировский подарил не одну, а две свои картины врачам, лечившим его. Одна досталась Сычеву, а вторая – вашему мужу.

– И что в этом такого?

– А то, что этот самый Сычев тоже постоянно ездит на дачу вместе со своей супругой. В эти выходные в их дом проникли воры и украли у него картину Шапиро.

– Сычева тоже застрелили? – ужаснулась Завадская.

– К счастью, нет. В отличие от вашего мужа, Сычев, как и планировал, уехал за город. Возможно, именно поэтому он и остался жив.

Завадская покачала головой.

Зверев поднялся и подошел к окну. Дождь все еще стучал по карнизу.

Валентина Михайловна отрешенно смотрела в окно, сжимая обеими руками небольшую фарфоровую чашку.

Зверев подошел к дивану, указал на фото, висевшее над ним, и осведомился:

– Ваш сын?

– Да, это мой сын Александр.

– Он не похож на вашего мужа, – произнес капитан и указал на фотографию Завадского, стоявшую на комоде.

– Андрей Филиппович не был отцом Саши.

– Вот оно что.

– До встречи с Андреем я уже побывала в браке. Юрий Зотов – так звали моего первого мужа.

– И где он сейчас?

– Мой муж и сын погибли, – сказала женщина и задержала дыхание.

– Простите.

– С Юрием Зотовым мы поженились в восемнадцатом, – продолжала Валентина Михайловна, голос которой слегка дрожал. – Тогда он учился на офицера.

– Где учился?

– В Новгороде, на курсах усовершенствования начсостава. Мой первый муж был родом из Пскова.

– А вы откуда?

– Я родилась в том же самом Барашкине.

– Вы не очень-то похожи деревенскую девушку.

Валентина Михайловна улыбнулась:

– Да уж. Однако это так.

– Расскажите о себе.

– Мои родители – самые обычные крестьяне. Отец воевал и погиб в Гражданскую, а мать умерла от тифа в те же годы. От моих родителей нам и достался этот дом. Окончив восьмилетку, я уехала в Псков и поступила на библиотечные курсы. Потом работала в библиотеке в Любятове, тогда-то и познакомилась с Юрой. Он приезжал на побывку. Мы целый год переписывались, а когда Юра окончил учебу и получил звание младшего лейтенанта, уехали в Карелию и там поженились.

– Александр родился в Карелии?

– Да, в двадцать шестом. В тридцать девятом Юра погиб в Финляндии, а мы с сыном вернулись в Псков.

– Где вы были во время оккупации?

– В сорок первом мы уехали в Куйбышев, к Юриной сестре. Саше тогда было четырнадцать. Потом он поступил в пехотное училище и уже в сорок пятом был отправлен на фронт, – голос рассказчицы дрогнул. – Саша погиб при освобождении Клайпеды. Почта тогда уже значительно лучше работала, чем в первые годы войны, но похоронку я получила только в апреле, за три недели до того, как Германия капитулировала. – Валентина Михайловна замолчала.

Ее гостю было видно, что ей нелегко вспоминать этот период жизни.

Зверев чуть помолчал и спросил:

– Валентина Михайловна, а вы любили мужа?

– Юру?

– Нет, Завадского.

Хозяйка квартиры усмехнулась и сказала:

– Вас, очевидно, удивляет, что я не сильно убиваюсь о смерти Андрея Филипповича?

– Со стороны это выглядит именно так!

Завадская нервно усмехнулась и добавила:

– А еще вы наверняка подозреваете меня в убийстве мужа.

– А почему нет? – спокойно сказал Зверев. – По статистике получается, что большинство убийств совершают люди, находящиеся в близких отношениях со своей жертвой. Подозревать – это часть нашей работы. Так я повторю вопрос. Вы любили Завадского?

Валентина Михайловна задумалась, поставила чашку на комод и проговорила:

– Любила, не любила. Это сложный вопрос. Я даже не знаю, как вам на него ответить. Наверное, все-таки любила, но совершенно не так, как Юру. Представьте себе послевоенное время, голод. Я потеряла мужа и сына, осталась одна. Тут-то и появился Андрей Филиппович!

– И что же?

– Тогда он еще не был руководителем районной больницы, заведовал отделением неврологии. Мы познакомились. Он тут же предложил мне с ним поужинать, ухаживал за мной, дарил подарки, ну а потом предложил выйти за него. – Глаза Валентины Михайловны сверкнули. – А какой смысл мне был отказывать ему? Человек перспективный, уверенный в себе. После войны, когда большая часть мужчин полегла на фронтах, женщинам просто непозволительно быть излишне разборчивыми.

– Вы не пытались завести детей?

– Я не хотела, а Андрей Филиппович не настаивал. Вы не думайте, что для меня это был брак по расчету. Мы в общем-то жили неплохо. До определенного времени.

– Что вы хотите этим сказать? – Зверев насторожился.

Валентина Михайловна отвела взгляд, задумалась и ответила с грустью:

– По понятным причинам я не хотела бы этого рассказывать, но смысла молчать не вижу. Вы ведь наверняка все узнаете от других, поэтому слушайте.

Зверев просидел рядом с ней еще полчаса.

Потом, когда он возвращался домой, дождь прекратился, а на улицах уже сияли фонари.

Глава 5

Вернувшись домой, Павел Васильевич почувствовал, что его знобит. Покидая квартиру Завадских, Зверев вернул Валентине Михайловне свитер, одолженный ему, и основательно продрог, пока добирался до улицы Гоголя.

– Только простуды мне сейчас недостает, – переступив порог собственной квартиры, проворчал капитан себе под нос.

При всем своем желании он даже вспомнить не мог, когда в последний раз болел, а тут нате вам.

Войдя в ванную, он развесил на веревках мокрую одежду, потом направился на кухню и достал из серванта бутылку «Столичной». Зверев налил полный стакан, осушил его залпом, чтобы унять дрожь, напился горячего чая, покурил и улегся в постель.

Проснулся он от громкого стука. Кто-то отчаянно барабанил в дверь. Зверев включил ночник и посмотрел на часы. Они показывали четверть второго.

Павел Васильевич натянул штаны, босиком проследовал к двери и открыл ее.

На пороге стояла Зинка Матюнина, соседка, живущая напротив.

– Павел Васильевич, родненький, помоги! – истошно выкрикнула она.

Халат, распахнутый на груди, лишь наполовину прикрывал Зинкину грудь. Карман на нем был оторван и висел на честном слове. Зинка тяжело дышала. Ссадина на ее левой щеке позволяла капитану милиции сделать определенные выводы.

– Что, опять твой Степка буянит? – зевнув, пробормотал Зверев.

– Не он, а дружок его.

Степка Матюнин, живущий на одной площадке со Зверевым, регулярно доставлял беспокойство не только ему, но и всем жителям подъезда.

Он по праву считался героем войны, на фронт ушел в первые же дни войны, воевал в составе стрелкового батальона. В сорок третьем при форсировании Днепра рядовой Матюнин отморозил правую ногу. Сначала ступня посинела, потом началась гангрена, в итоге два пальца пришлось отнять.

После ампутации Степан был комиссован, вернулся в Псков и устроился слесарем в местное трамвайное депо. На работе он считался хорошим специалистом, но любил закладывать за воротник, причем делал это неумеренно и регулярно.

С Зинкой Кочиной, рыжей дородной бабой тридцати пяти лет, Степан Матюнин познакомился уже после войны. Вскоре они поженились, и Зинка родила мужу двух пухленьких девчонок. Степан любил их, но при этом постоянно жаловался на жизнь, укорял жену, так как очень хотел сына. Зинку он тоже любил, но все-таки не так, как беленькую. В целом Степка был неплохим мужиком, покладистым и трудолюбивым, но лишь пока оставался трезвым.

Степан Матюнин регулярно напивался до одури в рюмочной, находившейся неподалеку от депо. Возвращаясь домой, он во все горло горланил военные песни, не давал покоя ни соседям, ни собственному семейству.

Зинка все это терпела, но как-то раз не выдержала и принялась орать на мужа. Степка бросился на жену с кулаками, та тут же пожаловалась Звереву, и Павел Васильевич, до сей поры смотревший на буйного соседа с определенной долей благодушия – инвалид все-таки, – сделал Степке словесное внушение.

В тот день Матюнин был пьян особенно сильно и не понял предупреждения. Степка стал орать, кичиться своими боевыми заслугами, обозвал соседа поганым ментом и вшивым интелигентишкой, чем очень сильно разозлил Зверя. В результате чего разбушевавшийся дебошир получил пару увесистых оплеух и едва не лишился еще одного пальца, но на этот раз уже на руке.

С тех пор Степка стал вести себя потише, бить жену не решался, но пить не перестал. Сегодня, увидев неистово орущую Зинку, Павел Васильевич был крайне озадачен.

– Рассказывай, что за дружок, – заспанным голосом проговорил капитан милиции.

– А пес его знает! Сам коротышка, но видно, что мужик крепкий. – Теперь соседка уже не орала, а скулила. – Накануне вместе заявились, оба пьяные! Степка мой уж еле на ногах стоял, сказал, что это приятель его. Дескать, что он у нас пока поживет. Я уж спорить с ними не стала, а они дальше пить сели. Когда мой алкаш прямо за столом уснул, этот приятель его в спальню ввалился, скинул портки и ко мне. Я вскочила, халат накинула, а он уцепился за подол и под юбку полез.

Зверев сжал кулаки. Его правая щека начала дергаться.

– А ты что?

Глаза Зинки сверкнули.

– Я его коленкой… сам знаешь куда.

– А он?

– Скрючился весь да по стенке стек. А я, значит, шасть мимо него и к тебе.

– Дети где? – хмуро спросил Зверев.

– Так у Люськи Сорокиной. Как эти двое явились, так я сразу их к Люське и отвела от греха подальше. Чувствовала, что добром это не кончится, как в воду глядела.

Людмила Сорокина, пятидесятипятилетняя одинокая женщина, тоже была соседкой Зверева, проживала в одиннадцатой квартире. Ее муж, командир кавалерийского полка РККА, погиб в девятнадцатом под Гатчиной в боях с войсками генерала Юденича. Людмила так больше замуж и не вышла и не завела собственных детей. Зинка, которая работала фасовщицей на плодоовощной базе, часто оставляла у сердобольной соседки обеих дочерей, когда задерживалась на работе допоздна.

Узнав, что дети в безопасности, Зверев одобрительно кивнул и сказал:

– Ладно, пойду гляну, что там за дружок у твоего Степки. – Капитан сунул ноги в ботинки и хотел надеть пиджак, но не успел, потому что в этот самый момент из квартиры Матюниных донесся неистовый рык.

Зинка всплеснула руками, проскочила мимо Зверева, спряталась у него за спиной и прошипела:

– Слышишь, как орет? Здоровый такой гад! Ой, мамочки!

Из квартиры Матюниных вывалился довольно-таки приземистый детина в майке и трусах. Несмотря на малый рост, этот тип явно весил никак не менее шести пудов. При этом на его теле абсолютно не замечалось лишних отложений подкожного жира. Широкий мясистый нос, глубоко посаженные глаза и загнутая вверх нижняя челюсть с перекусом – все это тут же напомнило Павлу Васильевичу породистого английского бульдога, однако сильно обросшего и неухоженного. Коротышка глядел на Зверева своими белесыми остекленевшими глазами и словно не видел его перед собой.

Коротышка поморщился, сжал рукой ушибленное место и прорычал, обращаясь к Зинке, стоявшей за спиной Зверева:

– Слышь, ты профура! Да я же за такие дела тебя сейчас на ремни раскромсаю! Сперва мохнатку твою взъерошу, а потом порежу! Так-то вот, рыжая сучка! А ты, фраер, свинти отсель! До тебя мне дела нет!

– А мне есть, – сухо ответил на это Зверев.

Несмотря на то что коротышка не слабо приложился к бутылке, говорил он вполне четко, точно и не пил совсем.

– Да ладно тебе, не пыли!

Капитану было понятно, что этот субъект совершенно не боится его, а просто не видит в нем хоть какого-то соперника. Зверев ощущал, что этот негодяй вовсе не берет его в расчет, и еще сильнее распалился.

– Собирай свои манатки и проваливай! – заявил он. – В этом случае я забуду про твои выходки и обещаю, что ты уйдешь отсюда своими ногами.

– Чего? Что ты сказал, баклан?

Зверев усмехнулся и спросил:

– Ты себя-то в зеркало видел, мразь?

Брови коротышки взлетели вверх. Он явно не верил своим ушам. Хмель из его головы стал выветриваться с бешеной скоростью.

– Ну ты и борзый! А знаешь, кто я?

– Думаешь, мне это интересно?

Ладони коротышки сжались в небольшие, но довольно увесистые кулаки, широкая грудь пошла ходуном, короткая мускулистая шея напряглась, на ней стали вздуваться вены.

– Павел Васильевич, может, мне в милицию позвонить? – заверещала Зинка.

– Я и есть милиция! – рявкнул он и довольно грубо отпихнул Зинку назад. – Капитан Зверев!

– Ах, сука, так ты еще и мусор! – прохрипел его противник и втянул голову в плечи.

Звереву вдруг показалось, что еще чуть-чуть, и она исчезнет совсем, прямо как голова черепахи, втянутая в панцирь. Ему тут же вспомнилась книга Джека Лондона «Белый Клык», прочитанная им еще в детстве, где доселе непобедимый огромный бойцовский пес с примесью волчьей крови уступил в схватке маленькому и мускулистому бульдогу по кличке Чероки.

«А ведь этот крепыш наверняка способен задать мне настоящую трепку», – отметил Зверев про себя, и это его еще больше подзадорило.

В этот момент коротышка бросился вперед и сделал резкий выпад правой, целя ему в лицо.

Павел Васильевич был готов к этому, тут же увернулся и встретил противника прямым встречным в челюсть. Кулак Зверева врезался в небритый подбородок, но тот был так плотно прижат к плечу, что голова коротышки даже не шелохнулась. Капитану показалось, что его рука врезалась в кирпичную стену.

Боль в костяшках пальцев заставила его прищуриться. Он на мгновение потерял противника из вида, тут же крутнулся, ожидая очередного удара, и прижал локоть к корпусу.

Кулак коротышки врезался ему в предплечье. Зверев ощутил боль, но не утратил способности дышать. Враг с ловкостью матерого боксера нанес ему еще несколько ударов, но капитан вертелся как ужаленный, и все они пришлись вскользь.

«Левша, – отметил Зверев и тут же поменял стойку. – Но ничего, мы и не такое видали».

Когда этот тип на мгновение приподнял голову, капитан успел достать его левым боковым. Из ноздрей коротышки брызнула кровь, точно сок из перезревшего помидора. Глаза его слезились, но он продолжал ловко маневрировать и все время уходил от ударов.

Соседняя дверь приоткрылась, но тут же захлопнулась. На верхнем этаже тоже кто-то вышел на лестничную площадку, но спускаться не спешил.

Зверев увернулся от очередной атаки, ударил снизу, и его кулак врезался противнику в ребра. Тот крякнул и захрипел. Капитан нанес боковой, но коротышка снова сгруппировался и втянул голову в плечи, поэтому удар вышел смазанным. Бить прямые было без толку, потому как при всем желании он мог попасть противнику лишь в лоб, а тот у этого резвого крепыша был подобен бычьему. Зверев пробил нижний крюк, но попал по рукам.

Коротышка же качнулся сначала влево, потом вправо, бросился вперед и врезался в капитана словно таран. Тот не успел увернуться. Противник вдавил его в стену, ухватил за шею и поджал колени, увлекая вниз. Они рухнули на холодный бетонный пол и кубарем скатились по ступенькам. Зверев рассек себе губу, ударившись о бетонную ступеньку, и его лицо тоже обагрилось кровью.

Когда они уперлись в стену, он выгнулся змеей и на какой-то миг оказался сверху. Однако радость, которую испытал капитан, была преждевременной. Коротышка умудрился схватить его за голову и дважды треснул его головой о стену. Зверев едва не потерял сознание, обеими руками обхватил неприятеля и плотно прижался к его плечу.

Тот тяжело дышал, его пот и кровь стекали Звереву на лоб и щеки. Он ослабил хватку, тут же перекатился на другой бок, рванулся, оказался сверху и вцепился в горло капитана обеими руками.

На площадке третьего этажа показалась Зинка и во все горло вопила, просила о помощи. Но никто так и не вышел из квартиры.

Павел Васильевич почувствовал, что последние силы покидают его. Еще чуть-чуть, и поединок можно будет считать проигранным.

Зверев вспомнил войну. Они форсировали Дунай, и тогда ему тоже пришлось несладко. Разведчики шли за «языком» и напоролись на немецкий патруль. Стрелять было нельзя.

Вышло так, что перед ним оказался здоровенный немецкий солдат, гораздо крупнее и сильнее его. Фашист сбил Зверева с ног, оседлал его и принялся душить. В том бою Зверев был на волосок от смерти, но умудрился выхватить из-за голенища нож и вогнал его между ребер своему врагу.

Война закончилась, да и ножа у него не было. Поэтому Павел Васильевич собрался с силами, выпустил руки коротышки, державшие его шею, сжал правый кулак, отставил большой палец и изо всей силы воткнул его противнику в глаз. Тот заревел, схватился за лицо и вскочил.

Зверев ударил ногой. Носок его ботинка врезался в коленную чашечку. Коротышка крякнул от боли, взбежал по лестнице и исчез в дверях квартиры Матюнина.

Капитан не понял, почему его противник так быстро ретировался, поплелся вслед за ним. Он вышел на этаж и только теперь стал понимать, что это еще не конец.

Зинка, которая все это время наблюдала за дракой, заорала что было сил:

– У него пистолет!

Зверев среагировал мгновенно. Не оборачиваясь, он рванулся вперед, втолкнул Зинку в дверь своей квартиры и захлопнул ее. Задвижка щелкнула.

Капитан повалил Зинку на пол и накрыл ее собой. Тут же прогремели два выстрела. Пули пробили фанерную стену. Зверев почувствовал жуткое жжение в правом боку и сполз с Зинки. Она тут же на карачках поползла на кухню, вспоминая мамочку, бога, черта и что-то там еще.

Капитан с трудом поднялся и, превозмогая боль, прижался к стене. В горле у него пересохло. Он коснулся ребер и почувствовал, как между пальцами стекает липкая и теплая кровь.

«Достал, сука! Голова кружится, воздух не хочет входить в легкие, глаза быстро затягиваются непроглядной пеленой. Давненько я не встречал такого противника», – подумал Павел Васильевич, скривил лицо и тихо рассмеялся.

Боль тут же усилилась.

В этот момент грохнул третий выстрел.

Зверев по стенке добрался до шкафа, стоявшего в коридоре. Спустя пару секунд в его руке сверкнул вороненой сталью табельный «ТТ».

– Ну, давай, сам напросился, – сквозь зубы процедил Зверев, уже почти ничего не видя перед собой.

Зинка выглянула из комнаты и тихо прошептала:

– В милицию я уже позвонила, Павел Васильевич. Как думаешь, дверь выдержит?

– Не думаю. Но это уже не важно, – зло прохрипел Зверев.

Послышался удар. Дверь хрустнула, но не поддалась, когда коротышка в очередной раз попытался высадить ее плечом, Зверев вскинул пистолет и дважды нажал на спусковой крючок.

Часть вторая

Лаборантка

Глава 1

Это дежурство мало отличалось от прочих. Сначала они скатались на улицу Некрасова, но вызов оказался ложным, потом выезжали на ограбление квартиры Сычева. Уже после этого им пришлось разбираться с очередным ограблением, сопряженным с убийством доктора Завадского.

Так как к Завадским они явились уже в понедельник, то суточное дежурство, которое должно было окончиться утром, затянулось до позднего вечера. Только в понедельник Веня подробно расписал все это в суточной сводке и в половине седьмого наконец-то отправился домой. В трамвае он едва не уснул. Если бы не заботливая кондукторша, своевременно толкнувшая его в бок, то парень наверняка доехал бы до конечной остановки.

Придя домой, Веня снял ботинки и пиджак и поплелся на кухню. Перед его глазами расплывались круги, голова гудела, а желудок надсадно урчал, напоминая неисправный тракторный движок. Веня поставил на плиту чайник, отрезал ломоть хлеба, посыпал его сахаром и принялся неторопливо жевать.

Он запивал свой нехитрый завтрак теплым горьковатым чаем и вспоминал события двух последних дней. Пропавшие картины, труп доктора Завадского, таинственная ласка. Все это вереницей мелькало перед его глазами, которые после съеденного бутерброда слипались еще сильней, чем раньше. Веня кое-как добрался до постели и рухнул на нее, не раздеваясь.

Поднялся он уже во вторник, ровно в семь. Отоспавшись, Веня почувствовал себя значительно лучше. Он сварил два яйца, разогрел позавчерашний борщ и съел все это, заправился впрок. Покончив с едой, Веня включил радио, широко распахнул окно и закурил. Из приемника полился до боли знакомый мотив. Георгий Виноградов мелодично напевал:

Хороши весной в саду цветочки,

Еще лучше девушки весной.

Веня протяжно вздохнул и подумал:

«Весна кончается. С тех пор как я перевелся из дежурки в оперативники, времени на личную жизнь у меня практически не остается».

Словно насмехаясь над расчувствовавшимся Веней, Георгий Виноградов продолжал заливаться соловьем:

Встретишь вечерочком

Милую в садочке —

Сразу жизнь становится иной.

Веня тут же вспомнил о Звере.

«Василич вот все успевает, и ест от пуза, и женщин у него, как у дурака махорки. При этом он по праву считается лучшим опером в управлении!»

Парень решил поваляться еще несколько минут, упал на кровать, и тут зазвонил телефон. Веня чертыхнулся, неспешно встал и поднял трубку. Его беспокоил дежурный по управлению старший лейтенант Лысенко.

– Зверя подстрелили! – без всяких вступлений заявил он.

– Что?! Кто? Когда? – Веня почувствовал, как внутри у него все похолодело.

– Сегодня ночью. Был вызов на Гоголя, туда Шувалов с опергруппой выехал, а там труп и Павел Васильевич наш, раненый.

– Живой хоть? Как он?

Лысенко чуть помолчал и ответил:

– Да я и сам толком не знаю. Шувалов сказал, что вроде живой.

– Вроде! Твою мать! – едва ли не прокричал Веня. – Где он сейчас?

– В межрайонной больнице. Ребята всю ночь там торчали, а под самое утро в управление прикатили. – Тут в голосе Лысенко вдруг послышалась задоринка. – Когда с трупа пальчики сняли да по картотекам проверили, так и ахнули. Представляешь, Зверь самого Фиму Басса укокошил!

– Кто такой?

– Ну ты даешь, Костин! Неужто совсем сводки не читаешь? Ефим Басс – кличка Лафет – младший брат всем известного Леонида Басса из банды самого Леньки Пантелеева. Еще скажи, что и про этого героя не слыхал.

– Про Пантелеева слышал. Его, если не ошибаюсь, еще в двадцать третьем питерские гэпэушники при задержании шлепнули.

– Все верно, его и старшего Басса. Младший в те годы еще ничем таким особенным себя не проявил, слишком уж молод был.

– Ты чего мне тут политинформацию устроил? – окрысился Веня, которому уже порядком надоел поучительный тон дежурного, однако Лысенко не унимался.

– Ты не выступай! – заявил он. – Такие вещи знать нужно. Раз сводки не читал, то хоть меня послушай, хуже не станет. Так вот, после смерти старшего братца Фима Лафет пошел по его стопам. Он отсидел три года за гоп-стоп, два года назад участвовал в разбойном нападении на продовольственный магазин в Выборге, а после этого еще и устроил перестрелку в ресторане «Антей» на Тихорецком. При этом были убиты два посетителя заведения и ранена официантка. Так что Лафета питерские опера почти два года искали, а тут бах!..

– Наш Зверь как выскочил, как выпрыгнул и грохнул этого самого Лафета, даже фамилию не спросив! Все я понял. Тебе бы, старлей, в политруки податься!

– Чего?

– Больно уж языком горазд трепать. Говори лучше, где Зверя искать?

– Пока нигде. Павла Васильевича сегодня оперировали, врач сказал, что навещать его сейчас нельзя.

Веня опешил, потянулся за куревом и спросил:

– А завтра?

– Про завтра я ничего не знаю.

– Зато много чего другого знаешь! – заявил Веня и положил трубку.

Наспех одевшись, он спустился по лестнице и трусцой побежал на трамвайную остановку.

Прибыв в управление, Костин зарылся в бумаги. Он не особенно любил рутину подобного рода, но заставил себя погрузиться в нее с головой. Глядя в бумаги, Веня считал про себя часы и минуты, которые оставались до встречи со Зверем.

Сравнивая материалы дел по обеим кражам картин Шапиро, Веня выяснил немногое. Данные дактилоскопической экспертизы не особо порадовали его. В доме Завадского грабительница – если, конечно, это и на самом деле была женщина – определенно работала в перчатках. Зато на молочной бутылке, из которой кто-то кормил Манюню, имелись отчетливые пальчики, отличные от отпечатков Сычева и его жены. Это обстоятельство, разумеется, давало следствию некоторые надежды.

По данным медицинской экспертизы, результаты которой Вене принес Мокришин буквально полчаса назад, было установлено, что смерть Завадского произошла в ночь с воскресенья на понедельник. Убийца сначала всадил пулю в грудь жертвы, а потом сделал контрольный выстрел в голову.

Читая отчет, Веня сдвинул брови. Этот вор определенно не хотел оставлять живого свидетеля, раз стрелял дважды. Баллистическая экспертиза показала, что пули были выпущены из девятимиллиметрового «люгера» в упор. Убийца определенно знал толк в оружии и умел с ним обращаться.

Веня ломал голову. Неужели миниатюрная женщина, собираясь влезть в форточку, и впрямь стала бы брать с собой такую довольно тяжелую штуку, как этот немецкий пистолет?

Парень сильно нервничал. Ему чертовски хотелось, чтобы сейчас здесь был Зверев и в свойственной ему манере раскопал бы что-нибудь такое, что было не под силу Вене Костину. Волоски, обнаруженные в квартире Сычевых, и вовсе вызывали у него ступор.

С работы Веня сбежал пораньше. Он даже не подумал оповестить о своем уходе капитана Дружинина, в отсутствие Зверева выполнявшего обязанности начальника отдела.

Дома парень все время дергался, гадал, что же такое решил поручить ему Зверев.

Утром в среду Веня вновь направился на работу, отсидел на пятиминутке, которую проводил Дружинин. Тот лишь вскользь упомянул об ограблении Сычева и убийстве Завадского, так как у него была целая куча собственных дел.

Дождавшись трех часов, Веня вышел из управления и отправился на Ленинградку. Именно там находилась межрайонная больница, в которую угодил Зверев. Еще недавно ее возглавлял Завадский.

Автобуса ему пришлось ждать довольно долго, и Веня уже ругал себя за то, что не пошел пешком. Когда тот наконец-то прикатил, на остановке уже собралась целая толпа. Парень пропустил вперед несколько особо суетящихся старушек и оказался последним. Он уже было поставил ногу на приступок и вдруг увидел молодую женщину в синем ситцевом платье, с сумкой-корзинкой в руке. Она бежала к автобусу, звонко цокая каблучками, и прижимала к голове бордовый велюровый берет, готовый вот-вот слететь.

Места внутри практически не осталось, но Веня все же отступил и застыл у входной двери. Он пропустил женщину вперед и втиснулся в битком набитый салон. Дверь захлопнулась, и автобус тронулся с места.

Только сейчас Веня ощутил, как сильно он прижался к незнакомке.

Та смутилась, тут же прижала к груди свою сумочку, стараясь создать между ними хоть какой-то барьер, и довольно резко осведомилась:

– Вы специально это сделали?

– Что сделал? – поинтересовался Веня.

– Пропустили вперед, а теперь третесь об меня!

Веня попытался отодвинуться, кого-то при этом стиснул так, что на него начали шикать.

– Вот видите. Я пытаюсь отстраниться от вас, но ничего из этого не получается.

Женщина хмыкнула, как будто смирилась и отвернулась от него.

Веня тоже отвернул голову, но украдкой наблюдал за незнакомкой. Она была молода, примерно его возраста, чуть ниже среднего роста, со светлыми волосами, завязанными в тугой узел. У незнакомки было слегка вытянутое бледное лицо без малейшего следа косметики. Она определенно была красива, хотя и выглядела немного усталой. Эта милая особа тут же напомнила Вене его учительницу географии, в которую в свое время он был по уши влюблен.

На руке у женщины красовались довольно изящные часики с восьмиугольным корпусом.

Незнакомка видела, что Веня глазеет на нее, и строго спросила:

– Вы еще не угомонились?

– Отличные у вас часы, – точно опомнившись, воскликнул парень.

Женщина посмотрела на часы, и голос ее немного смягчился:

– Да, швейцарские, позолоченные. Это подарок отца.

Веня хотел было сказать ей еще что-нибудь приятное, но в этот момент автобус качнуло. Он почувствовал, что наступил своей соседке на ногу. Та ойкнула, и в этот момент автобус остановился.

Дверь распахнулась. Веня, его спутница и еще с полдюжины пассажиров вывалились на улицу.

Парень увидел неподалеку двухэтажное краснокирпичное здание с ржавой металлической крышей и многочисленными трехстворчатыми окнами, помутневшими от времени. Это и была межрайонная больница.

Практически все пассажиры, высадившиеся из автобуса, двинулись к ней.

Веня заметил, что его попутчица кривится от боли, не решается сделать даже шаг, и тоже остановился.

Когда он и незнакомка в бордовом берете остались вдвоем, парень спросил:

– Сильно болит? Вы же понимаете, что я это не нарочно?

Женщина пропустила слова Вени мимо ушей, сделала пару шагов, но тут же остановилась и простонала:

– Вот черт!

– Это больница! – с пылом ответил Веня. – Давайте я помогу вам дойти до приемного покоя, и мы попросим, чтобы кто-нибудь осмотрел вашу ногу.

– А чего там осматривать? Обычное растяжение. Ничего страшного.

– Ну если так. А хотите, я вызову такси и отвезу вас до вашей остановки? Вы ведь дальше собирались ехать, если бы вас не вытолкнули, да?

Женщина обреченно вздохнула и заявила:

– Да угомонитесь вы! Я ехала сюда и вышла там, где и собиралась.

– У вас тоже кто-то заболел? – воскликнул Веня.

– У меня все время кто-нибудь болеет.

Парень напрягся, его лицо выражало недоумение.

Женщина усмехнулась и проговорила:

– Чего это вы так испугались? Да. У меня всегда кто-нибудь болеет. Я врач.

Перед зданием располагалась асфальтированная площадка, обрамленная кустарником. По бокам дорожки, ведущей к ней, росли молоденькие ели. Они шли маленькими шажками. Женщина держала Веню под руку, опиралась на нее.

Новая знакомая наотрез отказалась идти в приемный покой, и галантный кавалер проводил ее до служебного входа.

– Спасибо, дальше я уж как-нибудь сама, сказала она.

Вене тут же вспомнился задорный мотив, который он сегодня слушал по радио.

Хороши весной в саду цветочки,

Еще лучше девушки весной.

Встретишь вечерочком

Милую в садочке —

Сразу жизнь становится иной.

– А кого вы лечите? – поинтересовался парень, не желая просто так отпускать свою случайную попутчицу.

– Всех подряд. Я терапевт.

– Очень жаль.

– Почему жаль? – не ожидая подвоха, поинтересовалась женщина.

– Я рассчитывал, что вы кардиолог и сможете вылечить мои сердечные раны.

Докторша сдвинула брови и заявила:

– Что-то непохоже, что вы страдаете от заболеваний сердца.

– Страдаю! Да еще как! Это началось в ту самую минуту, когда я вас увидел.

– Ого! А вы не слишком круто берете? – Да уж, такого она явно не ожидала.

Тем не менее Веня решил не сдаваться:

– Ничуть! Подождите. Терапевты ведь тоже лечат сердечные болезни. Да-да, не отнекивайтесь. Так когда и куда я могу прийти к вам на прием.

– Всегда пожалуйста! В поликлинику, через регистратуру, кабинет номер триста три, третий этаж! Не забудьте халатик надеть.

Веня сделал удивленное лицо и осведомился:

– А может, лучше не на третьем этаже, а, скажем, в парке Пушкина? Вы во сколько работать заканчиваете?

– Я дежурю в ночь, так что, как и сказала, кабинет триста три, через регистратуру. – Женщина сверкнула глазами и добавила: – Если честно, то я предпочла бы, чтобы в случае болезни вы нашли себе другого врача!

Парень понял, что его попытка завязать по-настоящему тесное знакомство с этой суровой красавицей окончательно провалилась. Был бы на его месте Зверев, он бы так не опростоволосился.

Когда его случайная попутчица скрылась за дверью, Веня выругался и направился в сторону главного входа.

Глава 2

Парень вошел в здание и приблизился к окошку, возле которого на стекле висела табличка с надписью: «Мы рады вас приветствовать». Он увидел дородную женщину неопределенных лет с двойным подбородком и бородавкой на носу, сидевшую за столом. Особой радости при встрече с Веней эта сотрудница регистратуры явно не испытывала. Выщипанные брови, ярко накрашенные губы, кудряшки, выкрашенные басмой.

– Вы к кому? – холодно поинтересовалась эта особа.

– К Звереву. Его к вам с огнестрелом привезли.

Женщина презрительно фыркнула и осведомилась:

– К этому ненормальному?

Веня сдвинул брови и строго поинтересовался:

– Почему же это он ненормальный?

– Да потому, что его только вчера прооперировали, он у нас лежачим отмечен, а сам шляется туда-сюда. Больной, понимаешь ли! Курить постоянно на улицу бегает. Я ему поначалу не позволяла, так он Галочке Шаньшиной из неврологического отделения глазки состроил, и эта дуреха его через запасной выход пускать стала. А если кто из начальства заметит, что у нас пациенты там ходят как дома, так мне же и попадет. Не Галочке, а мне, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Веня и согласно кивнул.

– Вот и я говорю. А этот твой Зверев не только к Галочке клинышки подбивает. Он почитай уже всех наших молоденьких медсестер охаживает! И это с такой-то рожей!

– А что у него с рожей?

– Так его всего в синяках привезли, да еще и с пулей в боку. Я на него глянула, сразу подумала, что не жилец, а он всего час после операции лежал, а потом давай по коридорам ошиваться.

Веня усмехнулся.

Увидев это, женщина тут же воспылала праведным гневом и заявила:

– Чего хихикаешь? Вижу, ты и сам из таких.

– Из каких же это?

– Да я как тебя увидела, сразу все поняла! Физиономия-то у тебя уголовная. А приятель твой уж точно бандит. А что? Зверев этот самый попал сюда посреди ночи с пулевым ранением, рожа вся разбитая!

Веня сунул было руку во внутренний карман, но замер. Раз Зверев до сих пор не сообщил местной администрации о том, что он из органов, то, может, и ему не стоит этого делать? Вместо удостоверения парень вынул из кармана пачку папирос и спички.

«Раз уж я бандит, то не буду разочаровывать дамочку», – решил он, тут же вошел в роль, звучно цокнул языком и оскалился.

– Курить на улице! – грозно прорычала регистраторша.

– Все понял, мамаша.

– Какая я тебе мамаша? Мне и сорока нет.

«А ты тоже врать горазда», – подумал Веня.

– Так кем тебе этот психический приходится? – осведомилась женщина.

Веня хмыкнул, достал из коробка спичку, сунул ее в зубы и ответил:

– Я ему этот – как его? – внучатый племянник. Решил я, стало быть, родственничка дорогого проверить. А ты что, против?

Женщина надула щеки и подалась вперед. Вене показалось, что еще чуть-чуть, и стол, за которым сидела эта строгая дамочка, треснет пополам от тяжести ее массивной груди.

– Ты ему такой же племянник, как баран козе деверь! Шагай на второй этаж. Там твой дружок лежит в четырнадцатой палате. – Женщина сняла с вешалки белый халат и бросила его Вене. – Надевай вот, только не испачкай.

– Благодарствую, мамаша. Бывай, не кашляй! – сказал парень, снова цокнул языком и прошмыгнул мимо блюстительницы больничного порядка, покрасневшей от напряжения.

Четырнадцатая палата оказалась довольно просторным, вытянутым помещением со свежевыкрашенными дощатыми полами и высоким потолком. Плотные шторы были задернуты. Под потолком висела люстра с тканевым абажуром и бахромой.

В палате лежали мужчина лет сорока пяти с загипсованной ногой, тощий парень с перевязанной головой, синяками под обоими глазами и плюгавенький дедок, на первый взгляд не имевший никаких повреждений. Четвертая койка пустовала.

Сохраняя образ, избранный им, вскинул руку в знак приветствия, кивнул в сторону пустующей койки и буркнул:

– А где этот?

– Василич тебе нужен? – поинтересовался парень с перевязанной головой. – Так он у нас на месте не сидит, бродит где-нибудь по коридорам. Ты садись, подожди. Он может скоро сюда явится.

– Или же нет, – проворчал дедок. – Этого шатуна можно до морковкина заговенья ждать.

Мужик с загипсованной ногой привстал, потянулся за костылями сел на краю кровати.

– Куда это ты собрался, Устиныч? – спросил его тощий парень.

Тот отмахнулся, встал, опираясь на костыли, проковылял к окну и с ухмылкой проговорил:

– Вон он, соседушка наш, в курилке на лавочке сидит, опять к Галке из неврологии клинья подбивает.

Веня шагнул к окну и увидел Зверева и темноволосую медсестричку с перманентной завивкой, вздернутым носиком и огромными, горящими от возбуждения глазами. Василич был одет в синюю больничную пижаму. Лицо его отливало бледностью, нижняя губа опухла, под левым глазом красовался здоровенный синяк.

Парень вспомнил слова регистраторши и ухмыльнулся.

«Будь у меня такая харя, я бы тоже не стал кичиться тем, что служу в органах», – подумал он.

– Ты, мил человек, поспешил бы, если его изловить хочешь, – продолжал Устиныч. – Наш Василич ведь может на свое место и не вернуться, еще куда-нибудь упорхнуть. Такой вот он у нас, на месте его не удержишь. Вот вчера, например, принесли нам обед, а он…

Мужчина продолжал что-то рассказывать, но Веня не стал вслушиваться и пулей выскочил из палаты. Он сбежал по лестнице, подмигнул грузной регистраторше, понесся в сторону курилки и издали помахал рукой Звереву, сидевшему там.

Тот почти сразу увидел подчиненного, тут же пригнулся к своей собеседнице и что-то шепнул ей. Они встали. Когда Веня подошел к лавочке, девушка уже удалилась.

Стражи правопорядка обменялись рукопожатием, Зверев достал из кармана пачку «Герцеговины Флор» и протянул ее Вене. Тот взял папиросу, смял мундштук гармошкой. После этого оба закурили.

– Ну что, как самочувствие? – поинтересовался Веня.

– Дышим, хотя порой с трудом, – ответил Зверев, поморщился и спросил: – Что по нашим делам?

– Да особо похвастаться пока нечем. В Завадского стреляли из «люгера», умер он в воскресенье вечером. Вот, пожалуй, и все.

– А волос?

– Мокришин что-то там колдует, но заключения до сих пор нет.

– Начальство сильно наседает?

– Я бы не сказал. Корнев ни разу не звонил, Дружинин и вовсе как будто в рот воды набрал.

Зверев покачал головой и осведомился:

– А по тому коротышке, которого я завалил, что? Долго мне теперь отписываться придется?

– А чего там отписываться? Слушай, Василич, а ты давно этого Лафета вел? Как ты на него вышел?

– На какого еще Лафета?

Веня указал на разбитое лицо Зверева и сказал:

– На того самого, который тебе вывеску попортил.

– Кто он?

Веня усмехнулся, но, в отличие от Лысенко, умничать не стал, а просто вкратце поведал все, что узнал об убитом бандите.

– Фима Басс, говоришь? Я уж подумал, что меня какой-то обычный ханыга чуть не угробил, а тут вон оно что. – Зверев прикоснулся к разбитой губе. – Лафет! Да уж, это точно. Удар левой у него пушечный. Значит, подстрелил я матерого бандита. Это очень даже хорошо. Получается, что за эту потасовку меня сильно мордовать не станут. Можно будет спокойно делами заняться.

– Какие уж тут дела? Тебя же только прооперировали.

– И что? Я как раз в эту больницу наведаться хотел, а тут меня еще и с мигалками привезли. Вот я и решил, что надо пользоваться моментом, начал копать.

– Много накопал? – полюбопытствовал Веня и улыбнулся.

Он вспомнил все, что поведали ему о пребывании Зверева в больнице негостеприимная работница регистратуры и его соседи по палате.

– Узнал кое-что про одну интересную дамочку!

– Видел я твою дамочку! Ничего такая, аккурат в твоем стиле, – проговорил Веня и усмехнулся.

Однако Зверев глянул на парня так, что у того напрочь пропало желание шутить.

– Я про другую дамочку! – заявил капитан милиции.

Веня насторожился, подался вперед и спросил:

– Кто такая?

– Был я тут на днях у покойного Завадского, пообщался с его супругой, – проговорил Зверев, выбросил в урну папиросу и поежился. – Выяснил я, что Валентина Михайловна, жена убиенного доктора, не особо его любила.

– Думаешь, это она его?..

– Может, и она. Или же и нет. Первый муж Валентины погиб еще в финскую, сын – при освобождении Прибалтики в самом конце войны. С Завадским она сошлась уже после, от безысходности за него вышла. – Зверев вдруг замолчал, охнул, откинулся назад и закрыл глаза.

– Тебе плохо, Павел Васильевич? Может, врачей позвать?

– К черту! Слушай и не перебивай! Итак, Валентина заявила мне, что мужа не любила, но относилась к нему с уважением, а вот сам Завадский, по ее мнению, имел на стороне любовницу. Наш доктор стал пропадать по ночам, причем, как выяснилось, на работе в эти дни он тоже не появлялся. Не буду утомлять тебя подробностями, но Завадская заявила мне, что муж изменял ей с кем-то из медперсонала его собственной больницы. Как ты уже, наверное, заметил, здесь полно хорошеньких медсестер и санитарок.

– Поэтому, угодив сюда, ты скрыл, что являешься сотрудником милиции. Ведь любая из этих красоток могла бы оказаться любовницей Завадского.

Зверев кивнул и проговорил:

– Некоторые из них не особо откровенничают с представителями органов, когда дело касается начальства, а вот посплетничать со случайным знакомым не прочь. Примерно год назад Завадский уволил одну из своих лаборанток, причем за какую-то ерунду, просто придрался к ней и выгнал к чертовой матери. На освободившееся место он взял некую Ольгу Соколовскую. В том, что она и есть та самая особа, о которой говорила Завадская, нет никакого сомнения. Про эту девицу мне рассказывали многие тутошние сотрудницы, причем все они отзывались о ней не особо лестно. По словам местного женского контингента, эта Соколовская имеет весьма отдаленное отношение к медицине, не знает самых элементарных вещей.

– Занятно! А с самой Соколовской ты не общался?

– Нет! – ответил Зверев. – Знаешь, что тут самое интересное? Вчера Соколовская не явилась на работу!

Веня аж присвистнул и заявил:

– То есть она пропала сразу после второго ограбления и убийства Завадского.

– Вот именно! Все это чертовски интересно. Вот только я ума не приложу, где теперь нам искать эту Соколовскую. Дело в том, что никто не знает, где она проживала.

– А данные из отдела кадров?

– Информация отсутствует.

– Вот так дела! – буркнул Веня, достал пачку и раскурил очередную папиросу.

– Но кое-что мне все же удалось выяснить. Поэтому я доволен собой, – произнес Зверев, сунул Вене под нос какую-то фотографию и пояснил: – Это Галочка Шаньшина из неврологии.

– Та самая, которую ты только что расспрашивал и поспешно выпроводил восвояси, даже не представил ей меня.

– Не умничай! – Зверев беззлобно ухмыльнулся. – Так вот, это Галочка. Как видишь, девушка она довольно красивая, но я попросил ее подарить мне это фото вовсе не из-за того, что был покорен хорошеньким личиком. Смотри!

Веня взял фото. На заднем плане возле газона стояли еще одна женщина и сухощавый очкастый мужчина с бородкой. Оба были в медицинских халатах.

– Это же Завадский! – сказал Веня, указав на мужчину, стоявшего позади Галочки. – Я видел его в морге.

– Совершенно верно, это Завадский! Рядом с ним та самая Ольга Соколовская, которая недавно таинственным образом исчезла. Даже на фотографии видно, что она не особо рослая девушка.

Веня принялся рассматривать Ольгу. Высокие скулы, тонкие губы, нос идеальной формы. Несмотря на относительно невысокий рост, эта девушка походила на античную статую, высеченную из мрамора, белую и холодную.

«Мужчины наверняка оборачиваются, когда такая малютка проходит мимо», – тут же сделал заключение Веня.

Белый халат, утянутый пояском, обозначал ее осиную талию и словно специально подчеркивал упругую высокую грудь. Большие выразительные глаза Ольги смотрели на Завадского. Тот выглядел напряженным и усталым.

– Знать бы, о чем они тут беседуют, – сказал Веня, вздохнул и протянул фотографию Звереву.

Тот покачал головой и заявил:

– Оставь себе. Боюсь, что мне придется тут на какое-то время задержаться. Так что тебе и карты в руки!

Веня кивнул и убрал фотографию во внутренний карман пиджака.

– Все ясно! Будем искать, – произнес он.

Зверев поднялся, но тут же снова опустился на лавку. Лицо его посерело, он сглотнул и часто-часто задышал.

– Похоже, добегался я! – прохрипел Павел Васильевич, и сдавленный стон вырвался из его груди.

– Я все-таки позову кого-нибудь! – воскликнул Веня и встал.

Зверев снова застонал и сунул руку за отворот пижамы. Когда он вынул ее, Веня увидел на пальцах начальника кровь. Лицо его враз побледнело, он пошатнулся.

– Ищи эту лаборантку, где хочешь, но найди непременно, – сказал Зверев, после чего снова откинулся назад и потерял сознание.

Глава 3

Пока санитары увозили на каталке капитана милиции, лишившегося чувств, Вениамин Костин не находил себе места и ругал своего начальника за его чудовищную беспечность. Нельзя было ему вставать, а он носился как ужаленный, вот и результат.

Парень проводил каталку до приемного покоя, дальше его не пустили.

Оперативник начал было протестовать, но дежурный врач, приземистый очкарик с одутловатым лицом и крючковатым носом, пощупал у больного пульс, посмотрел в зрачки и спокойно проговорил:

– Не переживайте, молодой человек. Ничего с вашим приятелем не случится. Обычный обморок в результате острой кровопотери. Полежит под капельницей и через полчасика оклемается.

Веня вздохнул с облегчением, покинул приемный покой и направился в курилку. Он все еще тяжело дышал и был крайне возбужден, однако сразу заприметил, как двери регистратуры открылись и из здания вышла та самая размалеванная тетка, которая недавно так нелюбезно его встретила и приняла за бандита. Веня увидел, что женщина направилась к курилке, отступил и спрятался за куст акации.

Эта дородная дама подошла к лавке, опустилась на нее, вытащила из кармана халата портсигар, достала оттуда сигарету и закурила.

Веня украдкой наблюдал за своей недавней собеседницей. Она выглядела взволнованной, покусывала губы, то и дело озиралась по сторонам.

«Интересно, что это с ней», – подумал парень, выждал минуту и вышел из своего укрытия.

Глаза полной регистраторши едва ли не выскочили из орбит. Оба ее подбородка затряслись. Из уст выползло глухое сопение.

– Ты все еще здесь? Неужели меня искал? – прохрипела она.

Веня вспомнил, что эта очаровательная дама все еще считает его бандитом. Он сунул руку в нагрудный карман, чтобы достать удостоверение и раз и навсегда развеять все нелепые предположения о его принадлежности к криминальному миру, но отчего-то снова передумал.

Женщина испуганно смотрела на Веню своими коровьими глазами. Руки ее тряслись. Сигарета, вывалилась из пальцев и упала на асфальт.

Парень шагнул вперед.

– Не надо, прошу, – продолжала верещать толстуха.

«Чего это она?»

Все еще не до конца понимая, почему женщина так напугана, Веня повернулся. При этом он случайно зацепил полу своей рубахи, под которой за поясом у него торчал пистолет.

Увидев оружие, женщина простонала:

– Не убивай! Я никому ничего не скажу.

Веня аж поперхнулся и огляделся по сторонам. Он сделал еще один шаг вперед и наклонился над регистраторшей, вдавившейся в спинку лавочки. Она скривила лицо и выставила руку вперед, как будто защищаясь.

«Эта тетка считает меня бандитом, – понял Веня. – Вот только с чего она взяла, что я хочу ее убить?»

– Я все видела и поняла, – продолжала тоненько завывать толстуха. – Но я буду молчать. Пожалуйста, не убивай меня.

– Что именно ты видела? Говори!

– Видела, как увезли этого мужика, которого ты искал. Ясное дело, ты его порешил, а теперь и меня убьешь!

«Так вот в чем тут дело», – подумал парень и состроил такую зверскую рожу, что женщина со страха зажмурила глаза.

Веня понял, что она готова на все, лишь бы выжить.

– Я ищу одну вашу лаборантку, – сказал он зловещим шепотом.

– Что? – Ресницы толстухи запорхали, как крылья стрекозы.

– Я ищу Ольгу Соколовскую.

– Что? Соколовскую? Я не понимаю.

– Чего ты не понимаешь, мамаша? Я же тебе по-русски говорю. Мне нужна Соколовская. Где ее найти?

– Так ведь пропала она! Вчера на работу не пришла. Я понятия не имею, где эта девица может быть? А зачем тебе?.. Ты ее тоже убьешь?

– Адрес, где живет, знаешь? – Веня снова подался вперед.

Глаза толстухи округлились еще сильнее.

– Не знаю, – выдавила она из себя.

– Кто знает?

– Если скажу, не убьешь?

– Не убью! – прорычал Веня.

– Обещаешь?

Веня провел ногтем по горлу.

– Век воли не видать!

– Екатерина Александровна может знать.

– Кто такая?

– Врач наш, Екатерина Александровна Колесникова.

– Где ее искать?

– Если скажу, точно не убьешь?

– Обещал же.

– Кабинет триста три, третий этаж! – отчеканила толстуха.

Веня выпрямился и нахмурил брови.

– Третий этаж? Екатерина Александровна? – Перед глазами парня тут же всплыл образ его недавней попутчицы. – Погоди-ка. Она примерно моего возраста, ниже среднего роста, светлые волосы.

Толстуха закивала.

– Она! Все так и есть.

– А она точно знает, где Соколовская живет?

Толстуха немного успокоилась, пожала плечами и проговорила:

– Если кто что про Соколовскую и знает, то только Колесникова. Та ведь ни с кем так и не сдружилась за все это время. А с Катериной они постоянно о чем-то секретничали. Уверена, что она и про то, где живет наша Оленька, и про все такое прочее о ней наверняка знает.

– Про что это такое прочее?

– Про шашни с главврачом. Любовники они были, про это все уж давно знают! – Толстуха ехидно оскалилась. – Я не зря говорила, что добром это не кончится. Оленька эта – та еще потаскуха! Да и Андрей Филиппович наш тоже хорош. Ишь, хлыщ очкастый! Чистый кобель! Доигрался до того, что пулю словил, а бабу его теперь бандиты ищут! Я заранее знала…

Тут Веня снова полез в карман, и толстуха взвизгнула:

– Что ж ты, ирод? Обещал же!..

Парень достал удостоверение, сунул его регистраторше в лицо и представился:

– Старший лейтенант милиции Костин!

Женщина застыла, скулы ее напряглись.

– Какой еще Костин?

– Костин Вениамин Петрович! Я сейчас занимаюсь поиском опасного преступника. Благодарю вас за полезные сведения, которые вы мне так любезно предоставили, и выражаю благодарность за содействие правоохранительным органам!

Женщину передернуло.

– Так ты из милиции? Вот те раз! Постой, а как же твой Зверев? Я же сама видела, как его в операционную повезли. Так он что, живой? Выходит, что ты его не убивал, да?

– Рана у него открылась. Врач сказал, что оклемается, – сказал Веня, коснулся двумя пальцами козырька кепки-восьмиклинки и чинным шагом направился в сторону главного входа.

Толстуха все еще не верила в свое счастье, смотрела вслед удаляющемуся оперу. Когда тот исчез за углом, она достала свой портсигар, закурила и негромко рассмеялась.

На двери триста третьего кабинета висела табличка «Терапевт».

Веня постучал, снял кепку и вошел. При этом он чувствовал, что улыбка на его физиономии смотрится не очень-то натурально.

«Типичная докторша, ни дать ни взять», – тут же подумал парень.

На Екатерине Александровне был чистый белый халат, волосы она спрятала под больничным колпаком, на шее висел стетоскоп. Женщина сидела за столом и что-то писала.

Когда она подняла голову и увидела Веню, брови ее сдвинулись.

– Вы только посмотрите на него! – заявила она. – И халат надел. Я вижу, вы совсем намеков не понимаете, молодой человек. Я же ясно вам дала понять, что не желаю больше с вами общаться!

Веня почувствовал, что краснеет, но подавил смущение и сухо проговорил:

– При нашем знакомстве вы сказали, что врач. Теперь пришло мое время представиться. Оперуполномоченный Костин, милиция!

Лицо женщины тут же побледнело, глаза сверкнули, пальцы, державшие перьевую ручку, напряглись.

«Чего это она так испугалась?»

Колесникова положила ручку, свела пальцы в замок, несколько раз кивнула и сказала:

– Вы уже тогда следили за мной. Я угадала?

– Когда именно?

– Сперва на остановке, а потом и в автобусе.

Веня фыркнул и спросил:

– С чего вы взяли?

Женщина встала, подошла к стеклянному стеллажу, стоявшему в углу кабинета, и полюбопытствовала:

– Значит, вы хотите сказать, что наша встреча в автобусе была совершенно случайной?

– Разумеется.

Смущение, которое он ощутил, входя в кабинет, так и не покидало оперативника. Он видел, что Екатерина испугана, но не мог подавить собственную робость. Старшему лейтенанту нравилась эта женщина, и это мешало ему вести себя профессионально.

– Если так, то зачем вы сюда явились?

– Мне нужна Ольга Соколовская. Где мне ее найти? – сказал Веня, заметил, как докторша в очередной раз вздрогнула, и еще больше насторожился.

– Почему бы вам не узнать ее адрес в отделе кадров? – спросила Екатерина.

– Там почему-то нет этих данных. Вы с ней были подругами. Я уверен в том, что вам известно, где она проживает.

– Кто вам сказал, что мы с Ольгой подруги? Общались, это да. Но подругами не были.

– Так вы знаете, где она живет, или нет?

– Нет, не знаю.

– Хорошо. Адреса вы не знаете, но сами сказали, что часто общались.

– Я не сказала, что часто! – Колесникова повысила голос.

– Пусть не часто, но все-таки беседовали. О чем?

– О чем обычно говорят женщины? О работе, о нарядах, о косметике.

– А о мужчинах? Женщины ведь любят поболтать на эту тему.

– Каких мужчин вы имеете в виду?

– Хотя бы вашего главврача. Вы ведь наверняка слышали о смерти Завадского, не так ли?

Услышав эту фамилию, Колесникова задержала дыхание, ее плечи опустились.

– В больнице сейчас все только об этом и говорят, – сказала она. – Да, я, конечно же, знаю, что Андрей Филиппович был убит.

– А вы что-нибудь слышали о пропавшей картине?

– Что за картина? – спокойно осведомилась женщина.

– Ее написал художник Даниэль Шапиро.

– Это имя мне ничего не говорит! – сказала Колесникова, подошла к столу, уселась за него, обреченно уставилась на пресс-папье, лежащее перед ней, и спросила: – Вы думаете, что Завадского убили из-за какой-то картины?

Веня схватил стул, оседлал его верхом.

Он не стал отвечать на этот вопрос, задал свой:

– А вы знали о романе Завадского с Ольгой? – Старший лейтенант усмехнулся и добавил: – Об этом тоже вся больница болтает.

– Я не слушаю сплетни.

– А вас не удивляет то обстоятельство, что Ольгу ищет милиция?

– Говорю же, мы совершенно чужие люди. Если Ольгу ищет милиция, то это ее проблемы! Меня это не касается. Мне хватает и своих.

– Какие у вас проблемы? – спросил Веня и тут же пожалел об этом.

– А это вас не касается! Итак, вы хотели узнать, были ли мы с Ольгой подругами. Я отвечаю, что нет! Адреса Ольги я тоже не знаю. Так что если у вас больше нет вопросов, то извините. Мне нужно работать.

Веня поднялся, нацепил кепку и сказал:

– Спасибо за то, что уделили мне время, Екатерина Александровна. Не исключено, что мы с вами еще встретимся.

– Очень надеюсь, что этого не случится! – отчеканила Колесникова, схватила ручку и снова принялась что-то писать.

Вене не оставалось ничего другого, кроме как отправиться восвояси. Он вышел из кабинета.

Покидая здание больницы, старший лейтенант был уверен в том, что Колесникова ему врала.

«Эта женщина что-то знает. Если это так, то я не должен уходить отсюда ни с чем. Пожалуй, я останусь тут и подожду», – подумал он.

Веня устроился за толстым тополем, возвышающимся напротив главных ворот, и не отрывал от них взгляда. Он простоял там не меньше часа.

Люди приходили и уходили, но та женщина, которую ждал опер, по-прежнему не появлялась.

«Неужели предчувствия обманули меня? Колесникова будет дежурить всю ночь и не станет ничего предпринимать? Или же она все-таки знает, где находится Соколовская, уже позвонила ей и сообщила о моем визите?»

В том, что эти женщины как-то связаны между собой, Веня был уверен. Он покусывал губы, ноги его гудели, глаза слезились. Ему очень хотелось есть.

Когда к воротам подъехала темно-синяя «Победа» с серым верхом и шашечками по бокам, парень ощутил азарт. Колесникова вышла из ворот и направилась к машине.

«Да! Вот она».

Не оглядываясь, Колесникова уселась в такси, и оно тут же растворилось в густом потоке машин.

Глава 4

Прохор Котеночкин, в прошлом старшина команды мотористов подлодки М-32, после окончания войны вернулся в свой родной город Псков и тут же угодил в скверную историю. Как-то вечером, возвращаясь от приятеля, он столкнулся с четырьмя молодыми людьми, которые сидели на детской площадке, сквернословили, пили «белую головку» и горланили песни под гитару. Бывший подводник не смог просто так пройти мимо и сделал разнуздавшимся юнцам внушение. Словесная перепалка перешла в драку, в результате которой Прохор лишился зуба, но одержал убедительную победу. Удар у него был неслабый.

Однако беда состояла в том, что один из его противников потерял глаз. Возвращаясь из гостей, Прохор, естественно, находился в легком подпитии, что стало лишним доводом при вынесении ему обвинительного приговора. За нанесение тяжких телесных прокурор требовал для Котеночкина пятерик, но судьи учли ситуацию и ограничились тремя годами лишения свободы.

Прохор отсидел этот срок от звонка до звонка, потом поселился в квартире своей пожилой матери и вскоре устроился на работу в таксомоторный парк, расположенный на Текстильной. За три года заключения характер Прохора, который и до этого отличался упрямством и нелюдимостью, и вовсе испортился до неузнаваемости. Старенькая мать то и дело отчитывала сына за его сварливость, уговаривала обзавестись семьей. Однако Прохор так и не смог отыскать себе жену.

Женщинам он не нравился, так как был не особо хорош собой. Коллеги его чурались и за глаза называли угрюмым.

Зато местный участковый Прохора не забывал и доводил до белого каления своей чрезмерной заботой и неустанным контролем. Котеночкин и раньше недолюбливал представителей власти, а теперь из-за этого лейтенантика и вовсе возненавидел всех тех людей, которые когда-либо имели какое-то отношение к охране общественного порядка.

Рабочий день сегодня оказался долгим. Котеночкин изрядно устал, вернулся в гараж и услыхал от одного из механиков, что в диспетчерской его ждет начальник таксопарка с каким-то незнакомым человеком. Тот одет в гражданку, но назвался милиционером. Прохор в своей обычной манере насупился и приготовился к неприятному разговору.

Когда он вошел в диспетчерскую, начальник таксомоторного парка Супиков, которого все называли просто Семенычем, тут же бросился ему навстречу, пригнулся и тихо шепнул:

– Ты давай тут не особо хорохорься, а то без премии оставлю! – После этого Семеныч резко повернулся и сказал уже громко, чтобы гость его услышал: – Вот это и есть наш Прохор Егорович Котеночкин, водитель автомобиля «Победа» с госномером ПС 34–01. Прошу вас, товарищ, можете задавать вопросы. Я уверен, что Петр Егорович на них ответит.

Котеночкин угрюмо посмотрел на незваного гостя. Это был парень не старше тридцати, с задорной улыбкой, волосами соломенного цвета и беззлобным прищуром.

Он шагнул вперед, протянул водителю руку.

– Здравствуйте, Петр Егорович! Моя фамилия Костин. Я старший лейтенант милиции, оперуполномоченный. Мне нужна ваша помощь.

Прохор достал из кармана засаленную тряпку и принялся вытирать ею свои относительно чистые потрескавшиеся пальцы.

– Ладони в масле, начальник, – проворчал он и не стал отвечать на рукопожатие.

– Мне сказали, что ты сидел, – продолжая улыбаться, сказал милиционер.

– А твое какое дело?

– Да, собственно, никакого. Просто не похож ты на зэка, Прохор Егорович! Лицо у тебя хоть и суровое, но без гнили этой уркаганской. Угощайся. – Костин достал пачку «Герцеговины Флор» и протянул Прохору.

Тот хмыкнул, помотал головой и заявил:

– Я такие не курю!

Он убрал в карман тряпку, достал из другого пачку «Казбека» и вопросительно посмотрел на Семеновича. Начальник таксопарка кивнул, и Прохор чиркнул спичкой.

– Тогда вы угощайтесь, товарищ Супиков. – Гость протянул пачку Супикову, тот взял папиросу, все трое закурили, и милиционер сказал Прохору: – Я «Победу» твою сегодня в городе видел.

Таксист напрягся и спросил:

– А где именно?

– Возле районной больницы видел. Там к тебе барышня подсела, а я рядом стоял. А годков ей сколько?

– Кому? Барышне?

Парень рассмеялся и сказал:

– Нет! «Победе» твоей сколько, спрашиваю. Ведь с виду она совсем новая.

– Полгода моей «Победе», начальник. Может, хватит уже вошкаться? Говори, чего тебе от меня надо, а то мне домой пора.

– Прости, Егорыч! Понимаю я, что ты сейчас умаялся, после смены. Но видишь ли, какое дело, я к той самой барышне большой интерес имею. Помнишь ее?

– Ну, допустим. Красивая, молодая.

– А куда ты ее возил?

– В Завеличье возил. Высадил за мостком у колонки и уехал.

– Адрес можешь назвать?

– Улица Юбилейная, а какой дом, не знаю. Не назвала она адрес, сама дорогу показывала.

– Егорыч, не в службу а в дружбу, давай до той колонки прокатимся. Ты меня на месте и сориентируешь. – Костин достал из-за пазухи пару банкнот. – Ты не думай, что просто так. Я заплачу.

– Поезжай, Прохор Егорович! – совсем некстати вмешался в разговор Супиков. – Товарищ у нас из органов, а им помогать нужно.

Прохор зло посмотрел на начальника и резко проговорил:

– Никуда я не поеду! Я свою вахту отстоял, мне домой пора. К тому же у меня бензонасос на ладан дышит. Я уже к Жаркову подходил, он завтра посмотреть обещал. Пока не исправит, я с утра из гаража ни ногой!

Костин вопросительно посмотрел на Супикова, и тот пояснил:

– Жарков, это наш главный механик. Хороший, знаете ли, специалист!

– Можете вы его попросить, чтобы он прямо сейчас машину посмотрел? – спросил Костин.

– Чего ж не попросить? Сделаем.

– Вы тут делайте все что хотите, а я домой, – заявил Котеночкин. – Жарков ваш с бензонасосом часа три может провозиться, я столько времени тут сидеть не собираюсь!

Он повернулся было и собрался направиться к выходу, но тут пришлый парень ему сказал:

– Что-то сдается мне, Прохор Егорович, что ты нам тут не те гайки вкручиваешь! Лайбе твоей и года нет, а у нее уже бензонасос медным тазом вроде как накрылся. Может, хватит нас тут табанить? Давай уж мотнем скоренько в Завеличье, а потом уже и по домам, каждый в свою люлю.

Котеночкин повернулся, выпятил нижнюю челюсть и грозно поинтересовался:

– Ты на каких судах хаживал, салага?

– Почему же салага? – Костин улыбнулся. – Я матрос бывалый. Отдельный батальон морской пехоты, Черноморский флот! – Он тут же расстегнул рукав рубахи, оголил предплечье и показал якорь и буквы ЧС, выколотые на нем.

– Морпех, значит? – пробасил Прохор теперь уже совершенно другим тоном, с искренним уважением.

– А ты с какого парохода, дядя? – задорно поинтересовался Костин.

– Про подлодку М-32 слыхал?

– А как же! Выходит, мы с тобой в одной луже бултыхались.

Губы Прохора растянулись в широкой улыбке.

Костин шагнул вперед и во второй раз протянул отставному подводнику руку. Тот вытер ладонь о штаны и на этот раз ответил Вене крепким пожатием.

– Ты это, слышь, Семеныч, Жаркову не звони, – сказал Прохор. – Попробуем так доехать.

Когда Веня и Котеночкин вышли из диспетчерской, Семеныч лишь покачал головой. Он только сегодня узнал, что Прохор умеет улыбаться.

До нужного места они добрались быстро. «Победа» свернула на грунтовку, немного попетляла меж деревянных домишек, и Котеночкин остановил ее прямо возле водоразборной колонки.

– Вот здесь я ее высадил, – сказал Прохор, вышел из машины и постучал ногой по колесу.

Веня выбрался следом, нажал на рычаг колонки, подставил ладонь и сделал несколько глотков. Небо уже осыпали звезды, где-то вдалеке лаяла собака, в соседнем доме играл патефон.

– Что с бензонасосом? – спросил Веня. – Дотянет он до таксопарка?

– Дотянет. Никуда не денется.

Веня огляделся по сторонам. На улице не было не души.

– Так, значит, ты не видел, куда она дальше пошла? Жаль! Ну что ж, спасибо тебе, батя, уж извини, что сорвал тебя в такую даль! – сказал Веня, достал из кармана сотенную и протянул Котеночкину.

– Убери! – заявил Прохор и нахмурился.

– Как знаешь, – сказал Веня, пожал плечами и сунул купюру обратно.

– Я вот все спросить тебя хотел, на кой черт ты девицу эту преследуешь? По работе или просто приглянулась? – осведомился водитель.

Старший лейтенант милиции хмыкнул и честно признался:

– А я и сам не знаю. И то, и другое. Познакомились случайно, а потом выяснилось, что она может в деле одном помочь.

– И как же ты свою девицу теперь искать собираешься? – продолжал допытываться Котеночкин.

– Поспрашиваю у местных, которые не спят.

– Что же ты у них спрашивать станешь? Видели ли они сегодня здесь девицу, которая выглядит так-то и так-то?

Парень достал из кармана фотографию, полученную от Зверева, и протянул ее Прохору.

– Я вообще-то совсем другую девицу ищу! Вот эту, – сказал он и ткнул пальцем в Ольгу Соколовскую.

– Вот дела! А чего ж ты мне это сразу не сказал? Знаю ее, вон в том доме она живет. Ну да, улица Юбилейная, номер сорок два. – Прохор указал на синий домишко с шиферной крышей, расположенный в паре десятков метров от колонки.

Брови Вени поползли вверх.

– Ты никак подвозил ее сюда? – осведомился он.

– Ну да. Дай-ка фотку. – Прохор взял снимок, подошел к капоту и взглянул на снимок при свете фар. – Темненькая, ростом мне, пожалуй, по плечо будет. Два раза я ее сюда возил. Погоди-ка! Ой, да ведь и мужика этого тоже! – Прохор указал на Завадского.

Веня дернулся и принялся потирать руки. Он поверить не мог, что ему так повезет.

– Ну, Егорыч! Ну, молодчина! Да мне тебя сам бог послал. Рассказывай все, что знаешь.

– А чего тут рассказывать-то? Все верно. Девицу эту я два раза сюда возил. Один раз одну, а второй раз она с этим дядькой была. – Прохор ткнул пальцем в Завадского.

– Когда это было?

– А вот этого не помню. Недели две или три тому назад. – Прохор на мгновение замешкался и спросил: – А они что, преступники? На кой ляд они тебе сдались?

– Мужик этот – главный врач межрайонной больницы. Убили его в это воскресенье, в собственном доме застрелили, а девица эта – его любовница. Не исключено, что именно она своего кавалера и порешила.

– Ну и дела! А за что же?

– Картина дорогая у доктора этого была и исчезла. Вот такая беда, Егорыч. Ладно, пойду я посмотрю, что за домик у этой крали, а ты поезжай. Еще раз спасибо. Ты даже не представляешь, как меня выручил.

– А если нет в доме никого, ты как отсюда добираться станешь? Трамваи-то уже не ходят. Нет уж, дружище, иди, ищи свою чернявую, а я тебя здесь подожду.

Веня подошел к дому и потянул калитку. Та была не заперта.

Парень шагнул было во двор, но тут его кто-то окликнул:

– Тебе кого, милок?

Старший лейтенант обернулся и увидел пожилую женщину в серой косынке и длинном цветастом платье.

Женщина пристально, настороженно смотрела на незваного гостя.

– Я ищу Ольгу Соколовскую. Мне сказали, что она здесь проживает.

– А зачем она тебе нужна?

Костин замялся. Он пока не спешил сообщать, кто таков и зачем явился сюда посреди ночи.

– Дело у меня к ней… личное.

– Еще один хахаль!

– Почему сразу хахаль?

– У нашей Оленьки сегодня один, завтра другой. Устроила тут бордель, понимаешь. А ну проваливай отсель, не то милицию позову! – проговорила старушка, подошла к калитке, оттолкнула от нее Веню и перегородила вход во двор.

– А чего это вы тут раскомандовались, бабуля? – Офицер милиции рассердился. – Меня, может, здесь ждут, а вы гоните! Это же не ваш дом.

– То есть как это? – заявила бабка. – Он как раз очень даже мой!

– Так разве здесь не Ольга Соколовская живет?

– Живет-то она тут, только дом этот ей не принадлежит. Вот ведь напасть-то какая. Говорила мне Зинка, что нечего ее пускать, а я не послушала. Теперь к ней мужики один за другим шастают!

– Так это у вас, стало быть, Ольга жилье снимает?

– А я что тебе толкую? Только не она снимает, а хахаль ее.

– Вот этот? – Веня достал фотографию и указал пальцем на Завадского.

Бабка прищурилась, вгляделась и ответила:

– Вроде он.

Веня кивнул, положил руку на калитку, которую старушка собиралась закрыть, и полюбопытствовал:

– Как давно вы ему свой домик сдаете?

– Да уж почитай с год.

– А на чем ваша квартирантка сюда обычно приезжает?

– Да так же, как и ты. На такси. Как ее кавалер, так и сама Ольга. Я вот на такси отродясь не ездила. Потому как у меня таких денег нет!

– А другие хахали что? Кстати, много их у нее?

Бабка выпятила нижнюю губу, пожала плечами и ответила:

– Может, и много, но я только одного видала, беспалого.

Веня почувствовал легкую дрожь.

«Неужели в этом деле еще один фигурант нарисовался?»

– А как он выглядел?

– Невысокий, скуластый и страшный, как смерть.

– Прямо как смерть?

– Ну да. Очень уж худой, синяки под глазами.

– А почему вы его беспалым назвали?

– Так потому, что у него трех пальцев на руке нет.

– Каких именно?

– А вот этих. – Старушка выставила перед собой ладонь. – Среднего, безымянного и мизинца.

– Прямо совсем нет?

– По две костяшки начисто срезаны, одни культяпки торчат.

– То есть по две фаланги недостает?

– Может, для тебя это и фаланги. Я таких мудреных слов не знаю.

– А беспалый этот тоже на такси приезжал?

– Нет. Если честно, я и сама не знаю, откуда он здесь взялся. Появится ни с того ни с сего и так же исчезнет! Чудной он какой-то. Постой-ка, а что это ты меня тут выспрашиваешь? Ага, поняла я. Ты Ольку нашу приревновал, вот! Хочешь, наверное, всех ухажеров от нее отвадить. Нечего тут! А ну давай, катись-ка ты отсель, пока я и в самом деле милицию не вызвала!

– Не надо милицию, – сказал Веня, достал удостоверение и показал старушке. – Старший лейтенант Костин. А вас как, простите, гражданочка, называть прикажете?

Бабка ойкнула, прикрыла рот ладонью и проговорила:

– Чего ж ты сразу не сказал, сынок, что милиционер? Битюговы мы.

– Очень хорошо. А звать-то вас как?

– Варвара Алексеевна я.

– Вы, Варвара Алексеевна, сами-то сейчас где проживаете?

– Вон там, сразу за поворотом мой домик. – Старушка указала рукой в нужном направлении.

– Замечательно, Варвара Алексеевна. Спасибо вам за помощь. А сейчас, пожалуйста, пустите меня. Мне нужно с Ольгой пообщаться.

– Да как же ты, сынок с ней пообщаешься, коли она теперь носа сюда не кажет?

– Вот, значит, как. И давно пропала?

– Так сразу после выходных! Я в понедельник к ней пришла, за денежкой, стало быть, а у нее тишина, замок на двери висит.

– Хорошо. А давайте, Варвара Алексеевна, к дому пройдем и еще раз посмотрим. Вдруг Ольга появилась, а вы ее не заметили?

Бабка пожала плечами, и они вдвоем прошли к дому. Веня поднялся на крыльцо и ухватился за замок, висевший на дверях.

– Запасной ключ есть? – спросил он.

– Есть.

– Принесите его.

– А зачем куда-то идти? – Варвара Алексеевна протянула руку и достала из-за дверного косяка массивный ключ на бечевке.

– Позвольте. – Веня взял у старушки ключ и открыл замок.

Он первым шагнул за порог, включил свет и увидел довольно неприглядную картину. Мебель была перевернута, постельное белье валялось на полу. Там же были разбросаны осколки фарфора.

– Мать моя! – взвизгнула хозяйка дома. – Что ж она, зараза такая, мне тут учинила? Ну я этой вертихвостке устрою!

Варвара Алексеевна нагнулась и хотела было поставить на место перевернутый стул, но Веня резко проговорил:

– Стоять! Ничего не трогать!

Оперативник бочком протиснулся между стульями, и его внимание привлекло то, что он никак не ожидал тут увидеть. Прямо на полу, между кроватью и печкой валялся какой-то рулон, перевязанный бечевкой. Веня развязал узлы, сорвал газету и развернул кусок грубой материи. Угловатые фигурки в виде ромбиков, конусов и пирамидок были натыканы по всему холсту. В центре всей этой сумбурной нелепицы красовались причудливые часы с кукушкой. В нижнем правом углу картины хорошо просматривалась витиеватая закорючка: «Даня Ш».

Когда следственно-оперативная группа подъехала к дому номер сорок два, Веня все-таки распрощался с Прохором Котеночкиным, который крепко пожал оперативнику руку и наконец-то отправился отдыхать. В этом месте парень проторчал до самого утра, хотя особой пользы его пребывание там не принесло. Веня изучил окрестности, не постеснялся разбудить с десяток местных жителей и допросил их с пристрастием, однако, кроме недовольного ворчания, так ничего и не услышал.

Уже под утро Сева Фролкин, эксперт-криминалист, прибывший по вызову, сообщил Костину, что отпечатки пальцев, найденные в доме, скорее всего принадлежат самой Ольге Соколовской. Дорожка перед крыльцом сильно притоптана, так что ничего интересного на ней обнаружить не удалось. А вот под окнами Сева нашел след армейского сапога сорок второго размера. Это было все, что принес осмотр места происшествия.

Работать они закончили в четыре утра. Поэтому не поехал домой, а вместе с дежурной группой отправился в управление. Он вошел в кабинет оперативного отдела, повесил кепку на крючок, уселся за стол и тут же уснул.

Разбудил оперативника телефонный звонок.

Старшего лейтенанта Костина беспокоил все тот же Сева Фролкин:

– Спал, что ли? Просыпайся! Мы тут снова на выезд собрались. Ты с нами?

Веня посмотрел на настенные часы. Они показывали половину седьмого. Получалось, что спал он всего минут тридцать-сорок.

– Что стряслось? Я ведь не в дежурной группе сегодня. Или ты забыл?

– У озера на Семеновских гривах, как раз в километре от домика твоей Варвары Битюговой, труп нашли.

– Женский?

– Женский.

Веня почувствовал, как мурашки побежали по его спине. Перед глазами парня мелькнуло то самое лицо.

«А вдруг это Катя?»

– Я еду! – крикнул он в трубку, сорвал с крючка кепку и выбежал из кабинета.

Глава 5

Пока дежурный автобус катил по городу в сторону Завеличья, Костин всю дорогу теребил в руках пачку папирос. В эти минуты он был готов разорвать дежурного водителя Гриню Панюшкина. По мнению старшего лейтенанта, тот вел автобус слишком медленно да еще и строго-настрого запретил курить в салоне.

Помимо Панюшкина, самого Вени и черного пса по кличке Бармалей в автобусе сидели Сева Фролкин, кинолог Гена Логвин, следователь Виктор Константинович Кравцов, возглавлявший группу, оперативники Евсеев и Горохов. Сева разгадывал кроссворд. Молчаливый Гена Логвин постоянно начесывал холку своему лохматому немцу. Тот сидел у окошка и грустными глазами смотрел через стекло на фонари, горящие по обеим сторонам дороги. Горохов и Евсеев дремали. Виктор Константинович читал какую-то брошюру, что-то тихо бормотал и делал пометки в книжке огрызком химического карандаша.

Наконец-то автобус оказался на развилке дорог у Семеновских грив и остановился.

Веня выскочил из него, скинул на ходу пиджак и быстрым шагом направился к озеру. Следом за ним спокойно двигались все остальные.

Солнце уже поднялось довольно высоко и изрядно припекало. Комары пронзительно звенели. Из камышей доносилось протяжное кваканье. После душного города это место могло бы показаться раем.

Члены следственной группы миновали оцепление, выставленное сотрудниками районного отделения внутренних дел, вышли на поросший примятой травой бережок. В паре десятков шагов толпился народ. Присмотревшись, Веня увидел среди этих зевак Варвару Битюгову.

У мостков, то и дело вытирая вспотевший лоб, стоял полноватый милиционер с капитанскими погонами и о чем-то разговаривал с приземистым пожилым мужиком в длинном плаще и высоких рыбацких сапогах.

Костин подошел ближе и спросил:

– Где она?

Капитан повернулся к нему:

– Вы старший группы?

– Старший он, следователь Кравцов. – Веня указал на этого человека. – Но докладывать будете мне. Я старший лейтенант Костин, веду дело об убийстве доктора Завадского. Смерть этой женщины наверняка связана с моим расследованием.

– Угаров, местный участковый! – назвался капитан, небрежно козырнул и добавил: – Я слышал, что убийством Завадского занимается сам Зверь.

– Павел Васильевич приболел. Так что теперь я за него.

Кравцов подошел к участковому, предъявил удостоверение и заявил:

– Я старший. Докладывайте!

– Вон там ее нашли. – Капитан указал на заросли камыша, кивнул на мужчину в плаще и продолжил: – Это товарищ Семин Андрей Степанович. Именно он обнаружил тело.

Кравцов кивнул свидетелю, который заметно нервничал.

– Здравствуйте, товарищ! Давайте сначала успокоимся, а потом вы нам расскажете все еще раз и подробно. Куда вы шли, зачем, как обнаружили тело?

Мужик надул щеки, потом громко выдохнул и проговорил слишком уж быстро, то и дело заикаясь:

– Сам-то я на Белинского проживаю, а здесь, в Семеновских гривах, сестра моя обосновалась. Я к ней обычно по выходным наведываюсь, а сегодня вот в будний день отгул получил и решил время зря не тратить. Клев тут уж больно хороший. Так вот, приехал я к Верке – это сестру мою так зовут – и с утречка пораньше к озеру пошел. Иду я, значит, вдоль бережка, гляжу, в воде лежит что-то. Я сначала подумал, что коряга, пригляделся – мешок. Лежит он в воде, только часть его над водой торчит. Я сначала подумал, что кто-то гулял да мусор в воду бросил, но все же решил проверить. Подошел, пихнул ногой, а там что-то жесткое, точно заледенелое. Я ножиком мешковину резанул, а оттуда рука женская вывалилась. Струхнул я, чего уж душой кривить, да побежал звонить.

Веня не дослушал свидетеля, приблизился к реке. У самой воды стояли двое милиционеров из районного управления внутренних дел, одетых в синюю форму. У ног одного из них на камнях лежал самый обычный холщовый мешок.

Костин присел и потянул за край мешка. В прорез, сделанный в нем, тут же вывалилась женская рука, успевшая посинеть. Старший лейтенант побледнел и отшатнулся. На этой руке он увидел позолоченные часики с восьмиугольным корпусом, до боли знакомые ему.

Старший лейтенант нервно курил в теньке, то и дело тер подбородок. Руки его дрожали. То, чего он так боялся, свершилось.

Неподалеку у воды шла оживленная работа. Фролкин щелкал фотоаппаратом, Логвин совал Бармалею в нос какую-то тряпку, опера опрашивали местных мужиков. Кравцов присел, положив на колено командирский планшет и записывал показания перепуганного свидетеля Семина.

Когда Веню кто-то окликнул со спины, он вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла Варвара Алексеевна Битюгова. Она была все в той же серой косынке и цветастом платье.

– Ну и что ты, родимый, маешься? Пошли-ка со мной, я тебя кое с кем познакомлю.

– Куда пошли? – не понял Веня.

– Вон к тем кусточкам! За ними соседка моя Зинка со своим Данькой тебя дожидаются.

– Какая еще Зинка? Что за Данька? Вы о чем?

– Да говорю же тебе, Зинка, это соседка моя, а Данька – сынок ее, самый младший. Ты же хочешь того изувера изловить, который мешок с трупом в озеро зашвырнул!

Веня все еще не пришел в себя. Он никак не мог понять, чего от него нужно старушке, сдававшей дом Ольге Соколовской.

Она подошла к нему, дернула за рукав и заявила:

– Хватит уже столбом стоять! Говорю же, пошли! Помнишь, я тебе про беспалого рассказывала? Так вот это он убийца и есть.

– Вы-то откуда знаете?

– Данька его видел.

Старший лейтенант понял, что это серьезно.

– Ну так пошли, посмотрим на этого Даньку, – сказал он.

Они сделали несколько шагов в сторону орешника, разросшегося неподалеку. Веня увидел круглолицую веснушчатую бабу лет пятидесяти с красными деревянными бусами на шее. Рядом с ней стоял белобрысый мальчишка в засаленной косоворотке и широких парусиновых штанах.

– Данька, а ну говори, кого ты тут в понедельник поутру встретил! – сказала ему Варвара Алексеевна.

Паренек посмотрел сначала на нее, потом на Веню и с хитрым прищуром спросил:

– Дяденька, а ты точно из милиции?

– Точно. А что, не похож?

– А у тебя пистолет есть?

– Есть! – Веня распахнул пиджак и показал мальчику «ТТ», торчащий из-за пояса.

Глаза парня загорелись.

– Дай подержать!

Соседка Битюговой Зинка тут же отвесила сыну затрещину.

– Я те дам подержать! А ну говори быстро, когда и где ты того беспалого видел!

Мальчишка надул губы, сложил руки на груди и заявил:

– Будешь меня бить, я никому ничего говорить не стану!

– Ах ты, стервец такой! Да я тебя!.. – Женщина снова замахнулась, но Веня погрозил ей рукой и проговорил:

– Не нужно бить мальчика! Простите, не знаю вашего имени-отчества.

– Зинаида Федоровна я! А этот сопляк – сынок мой.

– Позвольте, Зинаида Федоровна, я с вашим сыном с глазу на глаз переговорю. Не будете возражать?

Женщина махнула рукой.

Старший лейтенант обнял Даньку за плечи, отвел его метров на пятнадцать от зарослей орешника и сказал:

– Ну вот, теперь нам никто не помешает. Расскажи, кого ты здесь видел.

Парень видел, что мать и Варвара Битюгова пристально на них смотрят, повернулся так, чтобы они не могли разглядеть его лицо, и прошептал:

– Черт с ним, с пистолетом. Ты мне, дяденька, лучше папироску дай.

– Ух ты. – Веня аж присвистнул. – А давно ли ты куришь?

– Да уж почитай три года! – с гордостью ответил мальчишка. – Дай папироску, но так, чтобы мать не увидела, тогда все как на духу расскажу.

Костин в нерешительности посмотрел на обеих женщин, стоявших у куста, заметил, что те утратили бдительность и о чем-то оживленно болтали, и негромко, не шевеля губами, сказал:

– Папиросы я тебе не дам, дружок, потому как вредно это. А пистолет на, держи, только не оборачивайся, а то мать увидит. – Опер незаметно достал из-за пояса свой табельный «ТТ», вынул из него магазин с патронами.

Паренек жадно схватил оружие, щелкнул предохранителем и взвел курок.

– Хватит! – Веня положил руку на ствол и забрал у мальчика пистолет. – Подержал и будет. А теперь рассказывай.

Данька поморщился, еще раз глянул на мать и на всякий случай уточнил:

– А может, все-таки дашь папироску?

Костин похлопал себя по карманам.

– Я курево, похоже, дома оставил, – без малейшего угрызения совести соврал он.

– А тот дядька мне дал, – сказал паренек и с сожалением вздохнул.

– Что дал?

– Папиросу.

– Кто?

– Тот чахоточный.

– Погоди, дружок. Мне ваша соседка сказала, что ты тут беспалого видел.

– Видел. О нем и речь.

– А почему ты его чахоточным зовешь?

– Так он кашлял не переставая. Я сюда, на озеро, в самую рань заявился. Есть у меня тут место прикормленное, там окуньки хорошо клюют. Сижу я, значит, под корягой, удочку забросил, а самому так курить захотелось…

– Ну ты даешь, малой! Курить ему захотелось!

– Да, захотелось. Сам-то я махорку курю. У меня кисет есть, я его от мамки в сарае под крышей прячу. Там темно, и пауки водятся размером со сливу, сети свои плетут. Я-то их не боюсь нисколько, а вот мамка…

– Боится мамка пауков?

– Еще как! Что с них, баб, взять?

Веня сдержал улыбку и спросил:

– А ты, значит, не боишься?

– Естественно.

– Ладно, храбрец, про беспалого рассказывай.

– Так вот, стою я по колено в воде, смотрю на поплавок, лезу за кисетом и – ну ты подумай! – роняю его в воду! Такое зло меня взяло. Тут вдруг слышу, в кустах шуршит что-то! Потом там что-то плюхнуло. Я удочку вытянул, вышел из своего укрытия. Вижу, мужик какой-то стоит. Сам худющий, в руках папироса дымит.

– А одет он как был?

– В плаще, под ним свитер, а еще сапоги у него солдатские, кирзовые.

– Ясно. Дальше что?

– Не выдержал я и кричу ему: «Дяденька, дай закурить». Он как меня услыхал, так свою папиросину едва не выронил. «Ты кто?» – спрашивает. Я говорю: «Данька я». Он: «А ты чего тут делаешь?» – «Рыбу ловлю. Что еще тут люди в такое время делать могут?» Он оскалился, сунул мне пачку и деру. Вот когда он папиросы мне давал, я и увидел, что у него на руке трех пальцев нет.

Старший лейтенант посмотрел в сторону озера и понял, что следственная группа уже собирается отправляться восвояси.

– А когда, говоришь, дело было? – спросил он.

– В понедельник, часов в пять утра. Да ты не сомневайся, дяденька. Это беспалый ту тетеньку убил. Я ведь когда к своей коряге шел, в камышах никакого мешка не было, а когда с беспалым встретился, он там уже лежал. Только тогда я на него внимания не обратил. Откуда же мне было знать, что там труп?

Они подошли к женщинам.

– Ну что, помог тебе наш рыболов? А то ведь идти сюда не хотел. Теперь дело за малым. Осталось того беспалого найти, – деловито сказала Варвара Алексеевна. – Ольга наша хоть и дрянная баба была, но убивать-то ее зачем?

Веня нахмурился и спросил:

– При чем здесь Ольга?

– Как это при чем? Что-то ты, милок, совсем уже умишком тронулся.

– Подождите! Убита Екатерина Колесникова, так?

– Не знаю я никакую Колесникову!

Веня бросился к берегу.

Санитары уже грузили тело в труповозку. Старший лейтенант приподнял простыню, которой было прикрыто лицо покойницы. Ее темные волосы были беспорядочно спутаны, на лице выступили пятна, а на шее виднелся огромный кровоподтек. Веня вернул простыню на место и отступил. Он узнал женщину, которую видел лишь на фотографии. На носилках лежал труп лаборантки межрайонной больницы Ольги Соколовской.

Часть третья

Пацанка

Глава 1

Они сидели в кабинете и пили чай без сахара. Костин вполголоса костерил Митьку Евсеева, здесь отсутствующего, за то, что тот без спросу забрал из его стола почти полную коробку рафинада и умотал с ней в бухгалтерию. Сейчас Евсеев наверняка баловался сладеньким с главбухом Антониной Викторовной Мартыновой, приятной пышной женщиной с фиалковыми глазами и бюстом четвертого размера.

Костин сидел за столом. Перед ним лежала папка с документами, рядом с ней стояли графин и хрустальная пепельница, наполненная доверху. Старший лейтенант согнулся над бумагами, но явно думал о чем-то постороннем.

Зверев с интересом наблюдал за подчиненным, развалившись на кожаном диванчике, стоявшем возле окна. Он тихонько постукивал по своей чашке небольшой мельхиоровой ложкой и что-то напевал себе под нос.

Дверь вдруг резко распахнулась. В кабинет вошли полковник Корнев и следователь Виктор Константинович Кравцов.

Увидев начальника управления, Костин тут же вскочил. Зверев же при этом даже не шелохнулся.

– Фу, надымили, не продохнуть! – Корнев подошел к окну, распахнул его настежь и устроился за свободным столом.

Кравцов подошел к стене, прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди.

– Итак, Виктор Константинович дал мне материалы по нашим убийствам и сообщил, что принято решение объединить все эти дела в одно, – сказал Корнев. – Павел Васильевич наконец-то снова в строю. Вениамин, твой начальник мне сказал, что в его отсутствие ты неплохо поработал, значительно продвинулся в расследовании, даже отыскал одну из украденных картин.

Веня вопросительно посмотрел на Зверева. Тот оставался невозмутимым.

– Павел Васильевич меня перехваливает, – заявил старший лейтенант. – Это ведь он, даже получив серьезное ранение, сумел нарыть столько всего, что нам и не снилось.

– Ну-ну, не скромничай, Вениамин. Тебе предоставляется первое слово. Итак, твоя версия, мы слушаем.

Костин перевел взгляд на Кравцова. Тот склонил голову набок в ожидании.

– Итак, на данный момент мы имеем вот что, – начал Веня. – Совершено незаконное проникновение в квартиру Сычева. Там была украдена первая картина Шапиро. Затем из квартиры Завадского исчезла вторая работа того же художника, а сам доктор был застрелен. Учитывая факты, известные нам на сегодняшний день, предполагаю, что оба преступления совершены лаборанткой межрайонной больницы Ольгой Соколовской.

– Той самой, которой мы с легкой руки товарища Костина присвоили оперативное прозвище Ласка, – добавил Кравцов.

– Примерно год тому назад Завадский взял на работу свою любовницу Ольгу Соколовскую, – продолжал Костин. – Он снял для нее домик, где они время от времени встречались. Вполне резонно предположить, что в отсутствие супруги наш главврач приводил Ольгу к себе домой. В ходе одного из таких визитов она узнала о картине Шапиро, подаренной автором Завадскому, и ее истинной стоимости. Итак, идем дальше. Бывший заведующий отделением неврологии, а ныне пенсионер Андрей Николаевич Сычев, по имеющимся у нас сведениям, частенько заходил на свое прежнее место работы. Он общался с персоналом, как и большинство пожилых людей, любил поболтать. Ольга узнала, что у него тоже есть картина Шапиро, и решилась на похищение обоих полотен. Сычев наверняка упоминал о том, что они с женой любят по выходным проводить время на даче. Разузнать, когда будет пустовать квартира Завадского, Ольге и вовсе не составило труда. Эта невысокая женщина спортивного телосложения вполне могла спуститься с крыши по веревке и забраться в обе квартиры через форточку. Сперва она похитила картину у Сычева, а на следующий день проникла в квартиру Завадского. Первое преступление у нее прошло на ура. А вот с Завадским случился конфуз. Доктор застал воровку на месте преступления, и она его убила.

– «Люгер» – довольно громоздкая и тяжелая штука. Очень сомнительно, что такая хрупкая девушка, зная, что ей придется лезть через форточку, прихватила бы с собой такую тяжесть, – перебил Веню Кравцов.

– Сомнительно, но не невозможно! – отрезал Костин. – Итак, наша Ласка убивает Завадского и становится обладательницей обеих картин. Тут на сцене появляется новый персонаж. Это некий мужчина, у которого отсутствуют три пальца на правой руке. Он каким-то образом узнал о том, что у Ольги есть две редкие картины.

– Возможно, он был сообщником Ольги и просто не захотел с ней делиться, – вставил Кравцов.

– Я так не думаю. Мы нашли под окном Ольгиного дома следы армейских сапог. Так что беспалый тип скорее всего за ней следил. Он выбрал время и убил Ольгу. Судя по заключению медэкспертизы, она была задушена. Преступник собрался спрятать труп в озере и сделал это. Там фигуранта встретил маленький рыболов Даня и попросил у него папиросу. – Костин замолчал, перевел дух, посмотрел по сторонам.

– А куда же тогда девалась вторая картина? – спросил Кравцов. – В доме Ольги ведь ее не нашли.

Костин пожал плечами и проговорил:

– Первое похищение состоялось в ночь с субботы на воскресенье. Ласка наверняка спрятала добычу и на следующую ночь направилась к Завадским. После второго похищения и убийства главврача она возвратилась домой со второй картиной и не успела ее спрятать. Появился беспалый тип и убил Ольгу.

– Если он охотился за этими полотнами, то почему же тогда оставил картину Завадского в доме Ольги? – спросил Кравцов.

– Скорее всего ему что-то помешало забрать ее с собой.

– Что ж, вполне разумная версия, – сказал Корнев. – Павел Васильевич, а ты что по этому поводу думаешь?

Зверев молча пожал плечами.

– Тут есть над чем поломать голову, – сказал Кравцов.

– Хорошо, тогда ломай ее побыстрее. Убийцу Завадского мы нашли, его картину тоже. Остается сделать то же самое еще раз, – произнес Корнев, встал, одернул китель и вышел из кабинета.

Кравцов последовал за ним.

Они снова пили чай, на этот раз с баранками. Ими Веню угостила помощница начмеда Софочка, когда тот ходил в медпункт за таблетками от головы. У Зверева она разболелась сразу после ухода Корнева и Кравцова. Павел Васильевич тер виски, вполголоса материл Фиму Лафета и его неподражаемый удар левой.

Когда Костин наливал себе уже третью чашку, в дверь постучали.

– Веня, там тебя на КПП барышня спрашивает! – заявил помощник дежурного Панкрашин, заглянув в кабинет.

– Что за барышня? – поинтересовался старший лейтенант.

– Блондиночка, хорошенькая. Колесникова ее фамилия.

– Что? – Костин чуть не подавился, тут же вскочил, поставил чашку на стол и вытер рот платком.

После этого Веня шагнул к зеркалу, висящему на стене, достал из кармана расческу и стал укладывать волосы назад. Закончив прихорашиваться, он вернулся к столу, захлопнул папку, лежавшую на нем, и убрал ее в стол. Вслед за этим Веня высыпал в мусорную корзину содержимое хрустальной пепельницы, стоявшей на его столе.

– Могу поклясться, что тут не все так просто. Колись, Вениамин Петрович. У тебя ведь амурные дела наклевываются, я прав? Может, мне уйти? – с ухмылкой проговорил Зверев, однако вставать с дивана не торопился.

Костин поджал губы и пробубнил:

– Ну, если тебе это не трудно.

Зверев поднялся, но тут же опустился на место и произнес:

– Постой! Колесникова, стало быть. Это не та ли самая докторша, подруга убитой Соколовской? Ты ведь узнал адрес Ольги, выслеживая как раз ее, так?

– Да, это она. У нее на руке я видел часы, точно такие же, какие мы обнаружили на теле Соколовской.

Зверев поморщился. Боль в висках стала еще сильнее.

Павел Васильевич строго посмотрел на своего помощника и спросил:

– Ты хоть понимаешь, что она может быть причастна к смерти Ольги! – Зверев взглянул на Панкрашина и распорядился: – А ну-ка веди сюда эту девицу! Сейчас посмотрим, зачем она к нам явилась.

Пока Панкрашин ходил за посетительницей, Веня ерзал на стуле и нервно постукивал пальцем по столу.

Когда он впервые подошел к телу, найденному у пруда, и увидел часы, то был уверен в том, что Катя мертва. Узнав, что это Ольга, Веня почувствовал облегчение. Он рассказал про Катю Звереву, но не Корневу и не Кравцову. А если Зверев прав и Катя действительно как-то причастна к смерти Ольги?

Когда женщина вошла в кабинет, Веня тут же уткнулся носом в бумаги.

– Присаживайтесь, гражданка! – сказал Зверев, все еще массируя виски. – Чем я могу вам помочь?

– Вообще-то я пришла к товарищу Костину, – сказала посетительница, с недоумением глядя на Веню.

Он наконец-то поднял голову и кое-как выдавил из себя:

– Хорошо. Я вас слушаю, гражданка Колесникова.

– Я пришла поговорить про Ольгу.

– Насколько я помню, вы сказали мне, что не являетесь подругами.

– Это так и есть.

– Тогда почему же вы, как только я от вас ушел, тут же помчались к Соколовской? Мне кажется, что вы хотели предупредить Ольгу о том, что ее разыскивает милиция. Это так?

– Да, это так. Я должна была предупредить ее о вашем визите, но, как выяснилось, не успела! – Губы женщины дрогнули, она села, достала из сумочки платок и принялась нервно теребить его.

– А почему Соколовская избегала встреч с представителями правоохранительных органов? – вмешался в беседу Зверев.

Женщина резко повернулась к нему и спросила:

– А вы, простите, кто?

– Начальник оперативного отдела капитан Зверев. Будет лучше, если допрашивать вас буду я, а не этот пылкий юноша, который едва не выдрал себе клок волос, прихорашиваясь перед вашим приходом. Вы не против, товарищ Костин, если именно я поговорю с данной гражданкой?

– Когда я сюда шла, не думала, что иду на допрос. Меня в чем-то подозревают?

– Пока что нет, но ваши поступки говорят о том, что вы не совсем с нами честны. Вы только что в очередной раз заявили, что не являлись подругой Ольги. Товарищ Костин видел у вас точно такие же часы, как и те, которые были найдены на руке убитой женщины. Вы можете сказать что-то вразумительное по этому поводу?

Женщина перевела взгляд на Веню и негромко проговорила:

– Не сердитесь на меня за то, что я вам нагрубила. Я и в самом деле очень испугалась, когда узнала, что вы из милиции. Насчет того, что мы не подруги, я тоже не врала! – Женщина открыла сумочку, вынула из нее часы и положила их на стол. – Вот, смотрите. Это мои. У Ольги точно такие же. Она моя сестра.

Глава 2

Псков, средняя школа № 6, 1934

Слухи о том, что после уроков Лешка Шитов собирается драться с Акулой, обсуждали едва ли не все мальчишки-старшеклассники. На этот раз даже девчонки, которых обычно не волнуют такие вещи, тоже проявляли к предстоящему событию немалый интерес. Причиной тому стало то обстоятельство, что ссора Лешки и Акулы произошла из-за Оли Колесниковой, хорошенькой светловолосой коротышки из шестого «Б».

Степана Акулинина по прозвищу Акула в школе номер шесть побаивались многие. Даже учителя порой не решались ему перечить, не замечали его наглого тона и ехидных усмешек. Родной отец Степки Акулинина сгинул на каторге еще до революции, мать привела в дом другого мужика. Клим Жихарев, отчим Степки, любил закладывать за воротник и в пьяном угаре регулярно поколачивал спесивого пасынка.

Получая тумаки, Степка орал недуром, грозился поквитаться с отчимом и один раз даже прокусил ему руку. После этого Степка получил такой удар по голове, что неделю пролежал в больнице. Мать Степки, конечно, облаяла мужа, но тоже получила свою долю затрещин и вынуждена была смириться. С тех пор Степка не связывался с отчимом и безропотно терпел все побои.

Клима нашли мертвым в собственном дворе, когда Степке исполнилось пятнадцать. Следствие пришло к заключению, что покойный был мертвецки пьян, упал и разбил себе голову. Однако ходили слухи, что Жихарев свалился с ног не просто так. Все соседи знали о непростых отношениях Клима с пасынком, и многие из них посчитали, что это Степка отправил отчима на тот свет. Однако нашлись двое приятелей Степки, Анатолий Белов и Александр Тюрнин, которые уверяли всех в том, что в день смерти Клима Жихарева они все втроем ездили на рыбалку за город и ночевали в домике, стоявшем на садовом участке Тюрнина. И сам Степка Акулинин, и его дружки Толик Белов по кличке Белка, и Сашка Тюрнин по прозвищу Тюря к тому времени уже год как состояли на учете в милиции. Они не раз попадались на мелких кражах и дважды были задержаны за хулиганские действия. Сначала это было приставание к девушке, потом – избиение одноклассника.

Лешка Шитов учился в восьмом «А» и был на целых два года младше своего одноклассника Акулы, который в четвертом и в седьмом классах оставался на второй год. В отличие от Акулы, Лешка рос в благополучной семье. Его отец работал слесарем на авторемонтном заводе, а мать – санитаркой в больнице. Лешка был твердым ударником и в целом находился на хорошем счету у учителей. Парень увлекался разведением голубей и неплохо соображал по математике. Он даже участвовал в городских олимпиадах, где довольно успешно защищал честь родной школы.

Все случилось, когда девчонки из шестого «Б» на уроке труда пололи сорняки на грядках у теплиц. Примерно за десять минут до конца занятия трудовик Иван Анатольевич Волков ушел в теплицу за новыми граблями. Тут-то и появился Акула. Парень вразвалочку зашел за теплицу, достал пачку «Казбека» и небрежно закурил. Ольга Колесникова, которая оказалась ближе всех к нему, спокойно занималась своим делом, не обращала внимания на парня, прохлаждающегося без дела.

– Эй, мелкота, а ну сгоняй до колонки, принеси попить! – крикнул ей Акула.

– В колонке вода холодная, зубы заморозишь! – не отрываясь от грядки, ответила Ольга.

Несколько девчонок, услышав слова одноклассницы, заулыбались.

Акула понял, что над ним смеются, и начал закипать.

– Слышь, белобрысая, а ты ничего не попутала? А ну быстро принесла воды!

– Я тебе не прислуга. Тоже мне, начальник выискался! Тебе надо, ты и иди.

Акула бросил на землю непогасшую папиросу, смачно сплюнул и быстрым шагом направился к дерзкой девчушке. Увидев это, остальные школьницы попятились, а Ольга невозмутимо продолжала полоть сорняки. Акула схватил ее за рукав и рванул на себя с такой силой, что материя затрещала. Ольга зацепилась за сучок, торчащий из земли, рухнула на землю и угодила рукой в навозную кучу.

Акула захохотал, отпустил Ольгин рукав, чуть отступил и заявил:

– Иди за водой, дуреха, пока я тебя по стенке не размазал! Только руки помой, а то они у тебя теперь дерьмом воняют.

Того, что последовало за этим, никто не ждал. Ольга схватила совок, которым она только что рыхлила землю, зачерпнула навоза и швырнула его прямо в лицо Акуле. Комья попали ему в рот и глаза. Акула, матерясь и сплевывая, стал тереть глаза, а потом бросился на Ольгу, схватил ее за волосы и дважды ударил в живот. Девчонки завизжали.

Тут откуда ни возьмись появился Лешка Шитов. Он увидел, как Ольга согнулась пополам и упала на колени, подскочил к Акуле и отпихнул его в сторону.

Тот увидел нового противника, расплылся в хищной улыбке и сказал:

– Ну ты и влип, сучонок! Молись! – Акула сунул руку в карман.

Многие знали, что он постоянно носит там нож.

Однако этот мерзавец застыл, потому что из теплицы вдруг вышел учитель труда Волков.

– Шитов, а тебе чего здесь надо? – строго спросил он.

– Меня историчка к вам послала. У нас там доска упала, вот Надежда Михайловна и попросила у вас гвозди и молоток взять.

– Хорошо, сейчас принесу. А тебе, Акулинин, чего?

Акула выдавил из себя слащавую улыбку и проговорил, придумывая на ходу:

– А меня Надежда Михайловна вслед за ним отправила, велела ему сказать, чтобы он еще и плоскогубцы прихватил.

– Надежда Михайловна? Тебя? Чего ты мне, Акулинин, тут сказки рассказываешь? Опять, поди, курить за теплицу бегал? – Только сейчас трудовик увидел Ольгу, которая все еще не могла распрямиться. – Колесникова, а с тобой-то что приключилось? Ты чего это за живот держишься?

– Она, похоже, крыжовника недозрелого наелась, – тут же заявил Акула. – Вот теперь у нее нутро и скрутило. В медпункт ей нужно. Хотите, я ее провожу?

– Не нужны мне такие провожатые, – заявила Ольга, сверкнула глазами и распрямилась.

– Раз не нужны, то я пойду, – громко проговорил Акула и, проходя мимо Лешки, тихо процедил: – Сегодня после пятого урока на поляне. Не придешь, я тебя на шнурки порежу, заступничек хренов!

– Приду, – так же вполголоса пробормотал Лешка и одарил Акулу ненавидящим взглядом.

О том, что из-за ее сестры будут драться мальчишки, Кате Колесниковой рассказала Зинка Банникова, самая высокая девочка из шестого «Б».

– Сестренка твоя невеличка, а тут из-за нее страсти такие, что мама не горюй! – с легкой завистью проговорила Зинка. – Шитов из-за Ольги с самим Акулой сцепился.

Эта девчонка кратко поведала Кате о заварушке, случившейся сегодня возле теплиц.

Та ужаснулась и спросила:

– Когда они драться хотят?

– После пятого урока. Может, уже начали. Поспеши, если хочешь посмотреть, как твою мелкую сестрицу наша шпана делить будет.

Не удостоив Зинку ответом, Катя выбежала из школы. Она миновала теплицы, хоздвор и вскоре оказалась на поляне, поросшей орешником, где уже собралась немалая толпа.

Мальчишки стояли группами, свалив в общую кучу портфели, набитые учебниками. Они оживленно обменивались мнениями, размахивали руками, изображали удары и воображаемые захваты. Многие курили.

Тюря и Белка подзадоривали толпу. Они уверяли всех в том, что сегодня Шитику придет конец.

Прибежав на поляну, Катя тут же ощутила пронзительные взгляды парней и почувствовала себя белой вороной. Ведь тут собрались практически одни мальчишки. Еще одной девчонкой, явившейся к месту событий, была виновница ссоры двух парней, ее сестра Ольга. Она сидела на старой поваленной осине, держала в руках бумажный кулек и с безмятежным видом лузгала семечки.

Увидев на месте будущей схватки Катю, Белка тут же подошел к ней и строго спросил:

– А ты чего тут забыла? Тебя сюда никто не звал. Проваливай!

Катя глянула на парня снизу вверх, сжала кулачки и выпалила:

– Я за сестрой!

Откуда ни возьмись возле них тут же нарисовался Тюрнин.

Он выдохнул в лицо Кате густое облако дыма и процедил:

– Черта с два! Я Катьку знаю. Если она сейчас отсюда свинтит, то через пять минут тут будет кто-нибудь из учителей! Раз пришла, то пусть смотрит, как Акула Шитика будет на клочки рвать.

– Никого я звать не собираюсь. Заберу Ольгу, и уйду.

– А кто тебе сказал, что я отсюда уходить собираюсь?

Катя услышала эти слова сестры, произнесенные холодным тоном, и резко обернулась.

Ольга закинула в рот очередную семечку, щелкнула ее, выплюнула шелуху, протянула Кате кулек и спросила:

– Будешь?

Та почувствовала, как в груди у нее опять закипала холодная ярость. С самого раннего детства ее буквально бесило холодное равнодушие Ольги ко всем и вся. Эта девчонка даже родную мать ни во что не ставила, не говоря уж о сестре. Только отец мог заставить ее отказаться от чего-либо, если она это задумала.

Катя даже не взглянула на протянутый ей кулек и строго сказала:

– Пойдем отсюда! Нам здесь не место.

– Ты ошибаешься. Я никуда не уйду, пока не увижу, как Шитик по земле размажет этого выродка Акулу. Он мне платье порвал. Из-за него я в дерьмо вляпалась!

Раздался гогот, кто-то присвистнул. Тут все увидели, что по тропинке к поляне идет Леха Шитов. Парень молча бросил в общую кучу свой портфель и огляделся. Он увидел Ольгу, сидевшую на поваленном дереве, и улыбнулся, но девчонка в ответ лишь хмыкнула и поджала губы.

Когда на поляне появился Акула, толпа, изнывающая от ожидания, загудела.

Этот тип снял пиджак, подошел к Лешке и заявил:

– Ну так что, Шит? Еще не поздно извиниться.

– Перебьешься! – ответил Леха и тоже снял пиджак.

Парни вышли на центр поляны, оказались лицом к лицу, Акула едко скалился, в глазах Лехи была пустота. По его лицу было невозможно понять, страшно ему или нет.

Когда противники сошлись на расстояние удара, Катя шагнула к сестре и взяла ее за руку. Ольга вырвалась и отодвинулась. Катя испытала неловкость, ощутив насмешливый взгляд Белки. Он что-то шепнул двум парням, стоявшим рядом с ним, и те захохотали.

Акула сделал шаг вперед, поднял руки и вдруг оступился, припал на правую ногу. Увидев это, Леха бросился на него очертя голову. Это была его ошибка. Акула резко подался вперед, и носок его ботинка врезался в колено Лехи. На лице парня появилась гримаса боли. Акула выбросил кулак, и из Лехиного носа брызнула кровь.

Болельщики разразились неистовыми криками. Все они, прямо как стая волков в ожидании желанной добычи, подались вперед.

– Кончай его! Гаси этого слюнтяя! – заорал Белка, и десятки голосов поддержали его крик.

Увидев на лице противника кровь и ощутив поддержку толпы, Акула бросился вперед. Его удары лились градом. Леха прижал руки к лицу и уворачивался, как только мог.

Акула был немного выше своего противника. Леха же превосходил врага шириной плеч, но это ему не помогало. Кулаки Акулы мелькали возле лица Шитика. Большинство ударов приходилось на руки и плечи, но время от времени какой-нибудь особо удачный крюк доставал цели. При этом Лехина голова содрогалась и отскакивала назад.

– Он спекся! Добивай его, чего тянешь? – заорал Белка, заглушая остальные голоса.

Акула тяжело дышал, но его удары продолжали сыпаться градом на корпус и голову соперника.

Катя с замиранием сердца смотрела на все это, и на ее глаза наворачивались слезы.

– Что же он делает? Ведь этот гад сейчас его искалечит, – пробубнила она себе под нос. – Хватит, нужно все это прекратить.

Она мельком взглянула на сестру и ужаснулась. Ольга смотрела на избиение своего заступника с циничным хладнокровием. Катя отвернулась, и в этот момент раздался крик, не похожий на прочие. На какое-то время все замолчали и застыли в полном изумлении.

Катя оттолкнула какого-то толстого парня и тоже подалась вперед. Вздох облегчения вырвался из ее груди.

– Вот это удар! – прошептал кто-то совсем рядом с ней. – Ну, Шитик дает! Вмазал только один раз, и на тебе.

Акула сидел на земле, вытянув правую руку, точно защищаясь. Окровавленный Леха нависал над ним и чего-то ждал.

Среди всеобщей тишины вдруг раздался звонкий голосок Ольги:

– Чего стоишь, добей этого выродка! Ну!

Кто-то из толпы вдруг поддержал Ольгу:

– Леха, гаси его!

Катя обернулась и узнала белобрысого Олега Тихонкова из параллельного класса.

– Гаси! Он тебя не пожалел бы!

Катя вспомнила, как девчонки рассказывали ей о том, что в прошлом году Белка и Тюря так избили Тихонкова, что тот чуть не лишился глаза.

– Давай уже, Шитов! Хорош интеллигента строить! – поддержал Тихонкова еще кто-то.

Однако Леха не двигался с места.

– Пусть сначала встанет, – прохрипел он, тяжело дыша.

Акула начал приходить в себя. Он еще какое-то время сидел на траве, наконец поднялся, шагнул вперед и протянул Лехе руку. Тот хотел ответить тем же, но в этот момент Акула мощнейшим крюком сбил его с ног.

Толпа вновь заревела.

Акула прыгнул в сторону, потом качнулся вперед, ухватил Леху за волосы и нанес ему удар коленом. Шитик откинулся назад и упал на спину. Акула наносил удары ногами, целил в голову, но в большинстве случаев его ботинки находили лишь бока и плечи Лехи.

– Он готов! – заорал Белка.

В этот момент Леха умудрился как-то ухватить ногу противника и с силой ее крутанул. Послышался хруст. Акула рухнул на землю, скривился от боли. Шитик бросился на врага, взял его шею в замок, выгнулся дугой. Акула захрипел, дернулся и весь затрясся. Он извивался змеей, но крепкие руки Лехи не разжимались.

Глаза Акулы начали мутнеть, и он прохрипел:

– Пусти, я сдаюсь.

Леха чуть ослабил хватку и процедил:

– Не слышу. Громче говори.

– Сдаюсь, – произнес Акула чуть громче.

– Не слышу. Говори так, чтобы все слышали!

– Сдаюсь, твою мать!

Леха разжал руки и быстро поднялся. Тяжело дыша, он подошел к ближайшему дереву и прислонился к нему спиной.

Тюря подошел к Акуле, сидевшему на земле, и протянул ему руку. Тот лишь отмахнулся и грязно выругался.

Леха подошел к Оле и сказал:

– Я думаю, он больше не будет к тебе приставать.

Ольга одарила парня усмешкой и спросила:

– Ты в этом уверен?

– Уверен.

– А я не очень.

– В таком случае я могу проводить тебя и Катю.

– Обойдемся, – сказала Ольга, поднялась с дерева, смяла кулек и швырнула его в сторону. – Пошли, Катюха. Нам тут больше нечего делать.

Когда они отошли метров на сто, Катя строго спросила:

– Зачем ты с ним так?

– А затем, что он слюнтяй и чистоплюй! Этого ублюдка нужно было раздавить, как навозного жука, а наш Лешенька слишком благородный для этого! Я уверена, что Акула не простит ему такого позора.

– А я считаю, что Лешка – настоящий герой!

– Ну-ну, поживем – увидим.

Ольга не ошиблась в своих предположениях. Через два дня Лешка Шитов был найден в подъезде собственного дома с многочисленными ножевыми ранениями. Врачи едва смогли спасти его. Милиция сразу же отправилась домой к Степану Акулинину, но там его не оказалось. Полупьяная мать Акулы пробормотала, что сынок собрал вещички и сказал ей, что они больше не увидятся.

Акула исчез, и с тех пор о нем никто больше не слышал.

Глава 3

– Вы сказали, что Лешка выжил. И что же, ваша сестра так и не сменила гнев на милость? – проговорил Зверев.

– Узнав о том, что Акула едва не отправил Лешку в могилу, Ольга лишь пожала плечами. Дескать, я же говорила. После школы Лешка пошел работать на завод. Потом он женился на Зинке Банниковой. Я же после уехала в Горький и поступила в мединститут.

– А ваша сестра? Что стало с ней?

– Спустя год она вслед за мной тоже уехала в Горький и поступила в тот же институт.

– Значит, ваша сестра все же получила медицинское образование?

Колесникова отрицательно покачала головой и вдруг сменила тему:

– Скажите, а что все же натворила моя сестра. За что ее убили? Это ведь как-то связано со смертью Андрея Филипповича?

На этот вопрос вместо своего начальника ответил Веня:

– Не просто со смертью, а с убийством Андрея Филипповича. У нас есть все основания полагать, что именно Ольга проникла в квартиру пенсионера Сычева и украла у него картину известного французского художника. Вслед за этим ваша сестра забралась к Завадскому. Когда тот застал ее на месте преступления, она выстрелила в него из трофейного пистолета немецкого производства и похитила еще одну работу того же автора. Мы нашли ее в доме Ольги.

Женщина дернулась, полезла в сумочку и долго там что-то искала.

– Если хотите курить… – Веня достал из ящика стола пачку папирос и протянул Колесниковой.

– Что вы! Я не курю. – Екатерина достала из сумочки упаковку таблеток, бросила одну в рот и пояснила: – Это успокоительное. Мне сейчас очень сложно говорить.

Костин понимающе кивнул и спросил:

– Скажите, у вашей сестры было оружие?

– Если и было, то мне об этом неизвестно.

– А вы знали доктора Сычева? – вмешался в разговор Зверев.

– Разумеется. Это бывший заведующий отделением неврологии. Работать с ним мне, конечно, не довелось, он уже на пенсии, однако часто заходит к нам в отделение, поболтать о том о сем со старожилами больницы. Приятный такой старик. Надеюсь, с ним ничего не случилось.

– С ним все хорошо. Вы не особенно удивились, когда узнали, что ваша сестра убила человека. То есть вы допускаете, что такое возможно?

Глаза женщины сверкнули, рот стал жестким, пальцы сжались в кулаки.

– Вы правы, это меня не удивило, – сказала она. – Ольга была очень решительной женщиной, вполне могла убить. Я хочу рассказать вам еще одну историю из нашей жизни. Она связана с часами.

– На картине Шапиро, украденной у Завадского, изображены часы с кукушкой! Вы сейчас говорите о них? – спросил Зверев.

– Повторяю, я знать не знаю ни о каких картинах. Я имею в виду свои наручные часы. Наш отец работал инженером и как-то раз был отправлен за границу, в Англию. Вернувшись из командировки, он и подарил нам эти самые часы.

Горький, Сормово, 1937

Пока они ехали в трамвае, на улице уже зажглись фонари. Сестры выбрались из вагона возле судостроительного завода, прошли по улице Баррикад и оказались у детского сада. Далее тянулся пустырь. За ним в крошечном бревенчатом домике с черепичной крышей жила тетя Клава Горохова, у которой Колесниковы снимали комнатку.

Катя ютилась у нее уже второй год. Когда Ольга приехала в Горький и поступила на первый курс, сестры стали жить вместе. Сердобольная хозяйка даже не увеличила плату за жилье.

На улице уже похолодало, и девушки ускорили шаг. Дорога петляла вдоль кустов. Где-то вдалеке раздавался собачий лай.

До приезда Ольги Катя испытывала страх всякий раз, когда проходила через пустырь. Сегодня девушки возвращались из института вместе, поэтому Кате было гораздо спокойнее.

Однако это ее спокойствие моментально испарилось, когда она увидела двух парней, сидевших в кустах, росших вдоль дорожки. Она тут же схватила Ольгу за руку и ускорила ход.

Парни о чем-то оживленно спорили и размахивали руками. Когда они наконец-то заметили сестер, один из них тут же позабыл про свой разговор и громко свистнул.

– Не оборачивайся, – прошептала Катя и еще сильнее сжала Ольгину кисть.

Та вскрикнула, вырвала руку и заявила:

– Не веди себя как дура последняя! Чего всполошилась?

– Эй вы! Я к вам обращаюсь! – донеслось из-за спины.

– Не оборачивайся, – опять прошептала Катя, но услышала позади себя топот, невольно обернулась и хотела было ускорить шаг.

– Не беги. Все равно догонят, – сухо процедила Ольга и остановилась.

– С ума сошла? Это же шпана, от них хорошего не жди!

Ольга только махнула рукой и повернулась к парням, спешившим к ним. Те увидели, что девушки остановились, и сбавили ход.

– Слышь, Серый, а вечерок-то обещает быть жарким! – обратился к приятелю длинный, как жердь, парень в клетчатой кепке и помятом сером пиджаке, под которым виднелся матросский тельник.

Его правый глаз был слегка прищурен, за левым ухом торчала папироска.

Серый оскалился и сунул руки в карманы широченных брюк. Одет он был в вытянутый свитер. На его затылке точно приклеенная висела черная бархатная тюбетейка.

– Ну, здравствуйте вам, барышни! – гнусаво продолжал длинный тип. – Серый, веди этих куколок к нашему столу. Я вижу, они замерзли. Пусть по стаканчику жахнут для сугреву.

– Я бы эту мелкую лучше как-нибудь по-другому согрел, – процедил Серый и сунул в рот спичку.

На пригорке, где до этого сидели парни, были уложены несколько кирпичей, закрытых листом фанеры. На нем красовались две бутылки дешевого вина, полбуханки хлеба и пучок зеленого лука.

– Согреем, конечно. Да так, что им жарко станет! Но с этим немного погодим. Сначала барышень принято угощать от всей души. Мы же не нелюди какие, у нас все честь по чести. Ну что, малая, как насчет красненького? – обратился к Ольге длинный поганец.

– А шампанского у вас нет? – ошарашила она его вопросом.

Он захохотал и ответил:

– Извини, кнопка, чего нет, того нет. Придется вам довольствоваться красненьким.

– Ну вот, а говоришь, мол, все честь по чести, – продолжила Ольга. – А еще свистел, что вы нормальные парни.

Катя чувствовала, как у нее задрожали коленки. Она прижимала к груди сумку с учебниками и молила про себя бога, чтобы Ольга вела себя скромнее и не дразнила эту наглую шпану. Однако та расходилась все больше и больше.

– Чего ты ржешь, недоумок длинный? – продолжала девушка, шагнула к парню в тюбетейке и вырвала у него изо рта спичку. – Не жуй, когда разговариваешь с дамой!

В глазах Серого загорелись недобрые огоньки. Он схватил Ольгу за руку и рванул на себя так, что она еле удержалась на ногах.

Длинный гад тем временем облапил Катю.

– А чего это твоя подружка такая дерзкая? – спросил он. – Больно уж борзо она себя ведет, не находишь?

От парня пахло перегаром, табаком и потом.

Катя вся сжалась и прошептала:

– Она не подружка, а моя сестра. Отпустите нас, пожалуйста.

Этот мерзавец убрал с лица ухмылку. В его глазах сверкнула злая искорка.

– Отпустить? Ну уж нет! – заявил он. – Хотели мы вас винцом попотчевать да перепихнуться по-скорому, а теперь дудки! – Парень засунул палец под ремешок часов Кати и присвистнул. – Глянь, Серый, какие у ней котлы козырные! Вещица дорогая, к гадалке не ходи! Снимай-ка ты, девонька, свои часики и задирай юбчонку. Сделаешь все как надо, я тебе даже фотку не попорчу, а будешь брыкаться, ноги вырву! Уяснила? – Негодяй прижал к себе Катю и ухватил за шею.

– Глянь, Колян, а у этой тоже котлы нехилые! – сказал Серый, увидев на руке Ольги такие же часы. – А ну давай сюда свои тикалки и на колени становись!

Катя пыталась вырваться, но длинный гад держал ее крепко. Ей стало трудно дышать, из глаз потекли слезы.

– Возьмите часы, только сестру не трогайте! – простонала она.

Длинный гад ослабил хватку. Катя сняла часы и отдала ему.

Тот отпустил ее, сунул часы в карман.

– Вот и хорошо, а теперь будь умницей и делай то же самое, что и твоя сестра. Она, я вижу, уже поняла, что к чему. Притихла, лахудра сопливая!

Катя с ужасом смотрела на то, что происходило в нескольких метрах от нее. Ольга не стала снимать свои часы, зато опустилась на колени. После этого она вытащила из сумочки носовой платок и стерла помаду с губ. Серый с угрюмым видом стоял рядом и расстегивал брюки. То, что случилось дальше, Катя вспоминала потом как страшный сон.

Ольга засунула платок в сумку и что-то вынула из нее. Сверкнула сталь, Серый заорал, согнулся и повалился на землю.

Длинный гад не придал значения крику своего дружка и попытался повалить Катю на землю.

Ольга оставила Серого корчиться в грязи, вскочила и набросилась на второго негодяя. Парень наконец-то оглянулся, увидел нож, тут же позабыл про Катю, выругался, споткнулся и растянулся на земле.

Ольга уселась на него верхом, приставила к щеке нож и заявила:

– Верни часы, урод, пока я тебе перо в кадык не воткнула!

Он, дрожа всем телом, вынул из кармана Катины часы и протянул Ольге.

Та схватила их, провела лезвием по щеке парня, усмехнулась и спросила:

– Ну что, Колян, теперь ты жалеешь о том, что у вас шампанского не оказалось?

По щеке парня стекла красная капля.

Ольга встала, неторопливо отряхнула грязь с колен, убрала в сумку нож и сказала сестре:

– Эти часы – подарок отца. Я об этом помню, а ты?

– Я тоже помню, – дрожащим голосом ответила Катя.

– Так почему же ты так легко с ними рассталась?

– Но ведь они… – Катя не договорила.

Ольга сунула в карман сестре ее часы, после этого как ни в чем не бывало достала помаду, зеркальце, накрасила губы и поманила Катю за собой.

– Пошли! – сказала она. – Эти ублюдки хотели нас согреть. У них получилось! Я согрелась. Да еще как!

До дома они шли не спеша. Катя пару раз успела оглянуться. Она видела, как длинный гад склонился над своим приятелем и пытался зажать ему живот его же тюбетейкой.

На следующее утро Ольга собрала свои вещи и заявила:

– Наверное, даже к лучшему, что все так получилось.

– Что ты хочешь этим сказать? – испуганно спросила Катя.

– Помнишь Акулу?

– Конечно, помню. Разве такое забудешь?

– Так вот он тоже все бросил и начал с нуля, после того как порезал Лешку. Я собираюсь сделать то же самое. Отец с матерью хотели, чтобы мы обе стали врачами. Я попыталась, но не смогла. От вашей учебы меня уже тошнит! Я не желаю всю жизнь выписывать кому-то таблетки и слушать чужие хрипы. Я ухожу! Прощай. Возможно, мы еще увидимся.

– Ольга ушла. Мы не виделись целых двенадцать лет, – сказала Екатерина и умолкла.

Костин подождал минуту и спросил:

– Что же произошло при следующей встрече?

– Это случилось прошлой весной. Я сидела дома и читала какую-то книгу, – словно очнувшись, продолжила Катя. – В дверь кто-то постучал. Я открыла дверь, увидела женщину и в тусклом свете не сразу поняла, кто передо мной.

– У вас и у вашей сестры от природы светлые волосы, но все знали Ольгу Соколовскую как брюнетку. Наши эксперты выявили, что она красилась басмой. Зачем ей это понадобилось?

– Говорю же, сестра не хотела, чтобы кто бы то ни было узнал про то, кем она была на самом деле.

– Вы Колесникова. Соколовская – это фамилия Ольги по мужу?

– Не думаю, что моя сестра была замужем. Как-то раз мне попался в руки ее паспорт. Там было изменено все, кроме ее имени. Ольга Алексеевна Соколовская, так она звалась после войны. Место и дата рождения тоже были совсем иными. Откуда у Ольги поддельные документы, я не знаю. Впрочем, думаю, что с такими связями в криминальном мире сделать поддельный паспорт для нее не составляло труда.

– А что еще кроме цвета волос изменилось в вашей сестре? – спросил Зверев.

– Многое. Мы ведь не виделись двенадцать лет! Ольга ушла, когда ей было семнадцать. Лицо ее вытянулось, фигура обрела женственность, но больше всего меня поразило, как изменились глаза сестры. Когда Ольга пришла ко мне домой, она показалась мне совсем чужой, холодной и непреклонной.

– Как долго Ольга у вас гостила? – спросил Костин.

– Не больше недели. Потом она заявила, что уходит, но не сказала, куда именно. Представьте себе мое удивление, когда мы встретились в больнице. На мой вопрос о том, почему она здесь, сестра ответила, что теперь она тут работает. Вскоре пошли слухи об ее романе с Андреем Филипповичем.

– Ольга сказала вам, что Завадский снимал для нее жилье? – задал следующий вопрос Костин.

– Да, этого она от меня не скрывала. Я несколько раз заезжала к сестре, когда ей вдруг срочно были нужны деньги.

– Похоже на то, что если не считать Завадского, то вы были единственной, кто в больнице знал о том, где обитала Ольга, – заметил Зверев.

– В четверг на прошлой неделе она позвонила мне среди ночи и попросила приехать. Я подумала, что ей опять нужны деньги, но на этот раз причина была в другом. Я вызвала такси и отправилась на Юбилейную. Ольга сказала, что у нее неприятности. Вероятно, она скоро уедет из города. Сестра была пьяна, материлась, как сапожник, заявила, что какой-то молдаванин откинулся. Дескать, Ромку он не простит, поэтому нужно когти рвать как можно быстрее.

Зверев и Костин переглянулись.

– Кто такой молдаванин? – спросил капитан милиции.

– Понятия не имею, – ответила докторша.

– Ольга сказала: «нам не простит» или «мне не простит»? – осведомился Зверев.

– Не могу сказать, точно не помню. Ольга все время хихикала как обезумевшая, однако в ее глазах я увидела страх. А ведь мою сестру не так-то просто было напугать.

– Скажите, а про картины Ольга что-нибудь говорила? – спросил Костин.

– Про картины речи не велось, но Ольга сказала, что, перед тем как сделать ноги, ей нужно будет провернуть какое-то дельце.

Веня хлопнул по столу кулаком и заявил:

– Она собиралась украсть картины! Что я вам говорил!

– Не знаю, вам виднее, – сказала Екатерина.

– А про беспалого дядьку она вам ничего не рассказывала? – полюбопытствовал Зверев.

– Про беспалого? Кто это?

– Возможно, именно этот человек и убил вашу сестру. У него не хватает трех пальцев на руке. Свидетели видели, как он ошивался возле Ольгиного дома. Его заметили и возле места смерти Ольги в тот самый день, – сказал Костин. – Он ходит в плаще и носит кирзовые сапоги сорок второго размера. Вы точно ничего о нем не знаете?

– Нет, не знаю. После того как Ольга рассказала мне про этого молдаванина, я очень расстроилась. Словно чувствовала, что добром это не кончится. Так оно и случилось. – Женщина всхлипнула. – Когда вы, Вениамин, пришли в мой кабинет и стали спрашивать про Ольгу, я ужасно испугалась, хотела предупредить сестру, что ее ищет милиция, и почти сразу же направилась в Завеличье. Вот только на Юбилейной Ольгу я не нашла.

– В дом вы не заходили? – спросил Зверев.

– Там замок висел.

– Вы знали, что ключ лежит за косяком? – осведомился Костин.

– Нет. Я этого не знала.

– В доме на Южной, куда вы ездили, мы нашли одну из украденных картин. Выходит, что вы не знаете, где нам искать вторую?

– Не имею ни малейшего понятия об этом.

– Скажите, Катя, а как вы узнали о смерти Ольги?

– От одной из медсестер.

– Ну что ж, все сходится, – проговорил Костин.

– Тебя ничто не смущает во всей этой истории? – спросил Зверев.

– Что именно меня должно смущать?

– А ты вспомни, о чем мы говорили с тобой в подъезде, после того как осмотрели квартиру Сычева.

– О чем… мы говорили о кошке, пропавших чулках и о чем-то там еще.

– Все верно. Давай уже, вспоминай! Ты же сам нарисовал тогда психологический портрет нашей Ласки. Помнишь, какие выводы ты сделал? – голос Зверева звучал довольно жестко.

Веня потянулся за пачкой папирос, но тут же, очевидно, вспомнил про некурящую гостью и отодвинул ее в сторону.

– Какие же? Мы предположили, что Ласка маленького роста, однако довольно-таки сильная. Все это сходится.

– Что еще?

– Что-то там про чулки было.

– Ну ты даешь, Венечка! Можно подумать, это не мне, а тебе настучали по голове. Наша Ласка не взяла дорогие цацки, зато украла дефицитные чулки! Из этого мы сделали вывод, что она не связана с криминальным миром. Наша же Ольга с ворами была на короткой ноге. Она была жесткой, даже жестокой женщиной. Скажите, Катя, ваша сестра любила животных?

Женщина помотала головой и ответила:

– Я бы этого не сказала.

– Ваша сестра во время ограбления стала бы заботиться о голодной кошке?

– Не думаю. Кошек она на дух не переносила.

– Ласка могла накормить кошку, чтобы та перестала орать, – попробовал возразить старший лейтенант, который был так заведен, что даже не заметил, что начальник снова назвал его Венечкой.

– Возможно, но скорее всего наша Ласка налила молока бедной Манюне просто из жалости. К тому же волосы на подоконнике. Мы ведь до сих пор не знаем, откуда они вообще там взялись и кому принадлежат.

– Простите, а могу я узнать, о каком подоконнике идет речь? – в недоумении воскликнула Колесникова. – Причем здесь рост моей сестры и кто такая эта ваша ласка?

– Ласка – это оперативный псевдоним грабительницы, укравшей обе картины, – пояснил Костин. – Она спустилась с крыши четырехэтажного дома по веревке. В обе квартиры эта особа проникала через форточку. Чему это вы улыбаетесь?

– Моя сестра, конечно, не являлась образцом добродетельности и порядочности. Она была настоящей пацанкой, отчаянной сорвиголовой, в принципе вполне могла украсть картины, про которые вы говорите, даже застрелить доктора Завадского. Я бы этому не удивилась. Однако теперь я просто уверена в том, что Ольга не способна была сделать все то, в чем вы ее подозреваете.

– Интересно знать, почему вы так считаете.

– Да потому, что Ольга не была абсолютно бесстрашной женщиной. Она страдала высотобоязнью. Это такая болезнь.

Часть четвертая

Униформист

Глава 1

В пивнушке было не протолкнуться. Дым стоял коромыслом, здесь царили шум и духота. Местные завсегдатаи обливались потом, орали и хохотали во весь голос, с неимоверной силой давили окурки в пепельницах, стоявших на стойках.

Капитан милиции Павел Зверев ощущал себя здесь совсем неуютно. Он периодически прикрывал ладонью нос, не пил, а лишь касался губами края кружки с пивом, явно разведенным, не желал его отведать. Единственное, чем он не брезговал, был «Беломор», к которому он привык с младых ногтей благодаря своему детдомовскому прошлому.

Сегодня Павел Васильевич сменил свой шикарный костюм и туфли, начищенные до блеска, на выцветший синий свитер, солдатское галифе и поношенные кирзовые сапоги.

Его собеседник имел еще более затрапезный вид, хотя сам себя он наверняка ощущал едва ли не настоящим лондонским денди. Это был худой, довольно сутулый мужичонка с бледным, одутловатым от пива лицом. Волосы росли у него из носа и ушей, пальцы пожелтели от никотина. Видавший виды шевиотовый пиджак с надорванным рукавом был ему явно велик. В дыре виднелась тонкая полоска саржевой подкладки. Шею мужчины обвивал толстый шифоновый шарф, широкие брюки были заправлены в чрезмерно длинные юфтевые сапоги.

Благодаря такому вот внешнему виду Зверев и его непрезентабельный собеседник успешно слились с толпой и особо не выделялись. Они стучали по столу таранью, пожелтевшей от времени, курили папиросы, однако разговаривали чуть тише остальных посетителей пивнушки.

Собеседника Павла Зверева звали Петя Желудков. Он был рядовым жуликом и промышлял мелкими кражами. Капитан смотрел сквозь пальцы на деяния этого субъекта. За это тот время от времени снабжал оперативника информацией, необходимой ему.

– Ищу я, Петя, одного человечка! – сказал Зверев и осведомился: – Ты мне с этим поможешь?

– Кто такой? – спросил Желудков, высморкался в пальцы и вытер руку о скатерть.

Зверева передернуло.

– Сведения у меня весьма скудные, но я в тебя верю, Желудь, – проговорил он.

Желудков не особенно любил свое прозвище, но лишний раз напоминать об этом Звереву он, как правило, не решался.

– Говори, начальник, не тушуйся.

– Худющий, в армейских сапогах сорок второго размера ходит, синяки под глазами, кашляет.

– У нас полстраны все еще в сапогах ходят, да и толстяки до сих пор редкость. Ты поконкретнее можешь сказать? Может, у него какие-то особые приметы есть?

Зверев беззвучно рассмеялся и ответил:

– Есть. Нет у этого человечка трех пальцев на правой руке, среднего, безымянного и мизинца. Устроит тебя такая особая примета?

– Примета устроит. Только дай-ка ты мне подумать. У Лени Коростеля большого пальца нет. – Желудь стал загибать пальцы. – У Жоры Сиплого мизинец укорочен, а так чтобы трех, нет, что-то не припомню я никого такого. Так что извини, начальник, как говорится, чем могу!

– А ты поспрашивай, Петя! Я тебе наколочку дал, вот ты и помети по сусекам да по амбарам. Лоб расшиби, а сведения мне об этом беспалом фрукте сыщи!

Петя поморщился и заявил:

– Не больно-то охота мне свой лоб разбивать даже ради тебя. Он ведь у меня один.

– Один – число небольшое, конечно, но все лучше, чем ноль. Смотри, Желудь, как бы тебе вообще без лба не остаться.

– Ладно, начальник, не пыли. Тебе вон тоже, я смотрю, по лбу недавно прилетело. – Желудь указал на синяки, оставшиеся на лице капитана после стычки с Лафетом. – Если есть что еще, то спрашивай.

– Есть. Скажи мне, Петя, тебе примерно такая вот фраза ничего не напоминает: «Молдаванин откинулся. Ромку он нам не простит, поэтому нужно поскорее когти рвать!»

Желудь почесал небритый подбородок, хитро прищурился и пробурчал:

– Молдаванин, говоришь?

– Да, молдаванин.

Желудь отхлебнул пива уже из кружки, отданной ему Зверевым, смачно рыгнул и проговорил:

– Была у нас тут в свое время, еще до войны, лихая парочка. Это Ваня Ротарь, бывалый налетчик, и сын его Ромка. Приехали они в тридцать седьмом из Вологды. Там, говорят, всех в страхе держали, а потом, когда опера им на хвост присели, к нам в Псков нагрянули и до прихода немцев тоже ой как немало наследили. Ты про янки слыхал?

– Это те, которые под гангстеров американских работали, лица под платками прятали?

– Вот-вот, они самые.

Зверев напряг память и произнес:

– Они еще в сороковом на продмаг напали и продавщицу застрелили. Помню я это дело. Виновных тогда так и не нашли.

– Это ты сам решай, начальник. Может, они продавщицу убили, а может, и нет! Люди разное говорили, а я, как говорится, рядом не стоял и свечку не держал.

– Ладно, дальше рассказывай.

– Если не ошибаюсь, то помимо продмага того они еще много где шороху навели. Прямо перед войной, в сорок первом, прокол у них вышел. Ваню тогда ваши повязали, а Ромка пропал.

– Очень хорошо, что повязали. Ну а к чему ты мне про них рассказываешь? Еще вот что скажи. Ротарь, это ведь, как я понимаю, кликуха. А фамилия у этого Вани есть?

– Нет, начальник, не угадал. Это как раз фамилия и есть. Оба они Ротари, как Иван, так и Роман.

– Что за фамилия такая странная?

– Ничего странного, обычная молдавская фамилия. Я тебе про Ротарей этих оттого и рассказываю, что Ваню в блатных кругах только Молдаванином и называли. Неужели ты о нем не слыхал?

Зверев покачал головой, ухмыльнулся и произнес:

– Вот оно что. Что ж, спасибо тебе, Петя! Вот только мало мне информации. Ты бы про этих Ротарей еще чего рассказал.

– Рассказал бы, если бы знал.

– Так ты узнай.

– Обещать не буду, но попробую.

Зверев не стал дожидаться, пока Желудь осушит дармовую кружку и, не прощаясь, покинул пивнушку.

В последние дни его самочувствие ухудшилось, но Зверев регулярно являлся в управление и в основном занимался там бумажной работой. Павел Васильевич от души радовался за Костина. В тот же самый день, когда Колесникова поведала им историю о своей сестре, он все-таки пригласил ее на свидание, и та согласилась.

На следующий день Зверев видел сияющее лицо подчиненного. Вопреки своим привычкам он не стал над ним подшучивать и называл исключительно Вениамином.

Сам же Зверев на время позабыл про свой блокнот, где имелась дюжина телефонных номеров, набрав которые Павел Васильевич мог организовать себе воистину сногсшибательный вечер. Однако он всякий раз просто приходил домой, ужинал, читал свежие газеты и просто ложился спать, а утром отправлялся на работу.

Каждый день, как только Зверев входил в управление, дежурный тут же докладывал об этом Корневу, после чего тот лично звонил в кабинет оперативного отдела и вызывал капитана к себе. Когда Павел Васильевич входил к начальнику, тот тут же предлагал ему чаю и интересовался здоровьем. Услышав привычный ответ: «Лучше не бывает!» – Корнев тут же приступал к вопросам. Дескать, что сделано? Какие версии, и все такое прочее.

Зверев всякий раз плел что-то оптимистичное, но при этом сам прекрасно понимал, что расследование зашло в тупик. Версия о том, что Ольга Соколовская все же причастна к кражам картин, предложенная самим Корневым, казалась капитану по меньшей мере нелепой.

«А вдруг Ольга не сама проникала в квартиру? Почему бы не допустить, что у нее был сообщник? Ведь картина, похищенная у Завадского, была найдена в доме Соколовской», – распинался Корнев, толкая подчиненного к действию.

Однако Зверев нутром ощущал, что все это полнейшая чушь. Он ждал чего-то нового, что обязательно должно было выплыть.

Наконец-то это произошло.

Когда в кабинет оперативного отдела вошел Леня Мокришин, на него никто особого внимания не обратил. Шура Горохов разгадывал кроссворд, Димка Евсеев листал еженедельник «Огонек», Костин предавался сладостным раздумьям, очевидно, предвкушал очередную встречу с Катей Колесниковой.

Сам Зверев, сжимая зубами папиросу, в очередной раз перечитывал заключение баллистической экспертизы, и мозги у него закипали. То обстоятельство, что он, будучи начальником отдела, усердно работал, а остальные бездельничали, не особо тяготило капитана. Если бы сейчас в кабинет по какой-то случайности вошел Корнев и увидел, что подчиненные Зверева прохлаждаются, то он устроил бы всем крутой разнос. Однако прибытия начальника управления не предвиделось, а Мокришин, присевший возле стола, занимаемого Павлом Васильевичем, никого особо не напрягал. Зверев кивнул ему и продолжал читать какой-то отчет, все так же жуя мундштук папиросы и пуская носом дым.

Когда Мокришин принялся постукивать по столу пальцем, капитан все-таки отложил чтение и осведомился:

– Чего это ты, Леня, светишься, как лампочка Ильича? Неужели хочешь нас чем-то порадовать?

Мокришин выложил перед Зверевым несколько листов бумаги и заявил:

– Вот, Павел Васильевич, читай! Мое предположение полностью подтвердилось.

Зверев отодвинул в сторону листки, принесенные Мокришиным, загасил в пепельнице окурок и проговорил:

– Давай словами, Леня, а то у меня от этих бумаг уже круги перед глазами плывут.

– Можно и словами. – Эксперт навалился на стол и спросил: – Помнишь про волоски, которые мы нашли на подоконнике в доме Сычева?

– Конечно, помню. Ты тогда еще сказал, что они принадлежали дикому зверю. Из-за этих твоих предположений мы и прозвали нашу воровку Лаской.

– То, что эти волоски не принадлежат животному из семейства куньих, я понял в тот же день. Раз уж вы назвали нашу форточницу Лаской из-за ее шерсти, то теперь самое время сменить это прозвище. С этого дня нужно будет называть нашу воровку Медведицей.

Евсеев тут же захлопнул журнал, Горохов отложил карандаш. Только Костин отрешенно смотрел в окно.

– Веня, хватит парить в облаках! – прикрикнул на него Зверев. – Тут у нас, похоже, новая зацепка наклюнулась.

Веня вздрогнул, хлопнул глазами и уставился на Мокришина.

Тот с улыбкой продолжал:

– С этими волосками мне, конечно, пришлось повозиться. Вот наконец-то мы имеем заключение судебно-биологической экспертизы касаемо того, что же именно было обнаружено в квартире Сычева. Вывод однозначен. Шерсть принадлежит медведю.

Шура Горохов присвистнул.

Евсеев скептически фыркнул и произнес:

– Значит, ты, Леонид Валерьевич, хочешь сказать, что воровка общается с медведями?

– Совершенно верно. Именно с ними, с самыми обычными бурыми медведями, которые водятся в наших лесах.

– Хорошо, что хоть не панды. Они ведь живут исключительно в Китае. Если бы наш уважаемый эксперт сказал, что это той самой животины, то у нас был бы целый миллиард подозреваемых. Или сколько там, в Китае, народу проживает?

Зверев пропустил мимо ушей шутку Евсеева и спросил Мокришина:

– Ты на сто процентов уверен в том, что это медвежья шерсть?

– Да.

– Получается, что мы должны искать невысокую женщину, обладающую навыками скалолазания и имеющую доступ к медведям, – наконец-то включился в дело Костин. – Я готов отправиться в зоопарк.

– У меня есть приятель, он в охотничьем обществе состоит и почти всех местных звероловов знает. Так что могу пообщаться с ними, если так дело встало, – заявил Шура Горохов.

Зверев поднялся, стянул со спинки стула пиджак и обратился к Евсееву:

– Дима, ты как самый скептически настроенный элемент остаешься на хозяйстве. Читай свой «Огонек». Если позвонит Корнев – а он наверняка это сделает, – то доложишь ему о наших планах! Остальные по коням!

Евсеев поморщился и произнес:

– Что-то не особо охота мне с Корневым общаться. Он ведь опять орать начнет. Может, я лучше с Веней в зоопарк смотаюсь?

– Шиш тебе! Сиди тут и дрожи в ожидании звонка начальника. Итак, Веня – в зоопарк, Шура – в общество охотников и рыболовов, а я… – Зверев щелкнул пальцами. – Подумать только, как же давно я не был в цирке.

Глава 2

В очереди возле касс он простоял не меньше получаса и за это время умудрился осадить парочку нагловатых подростков, норовивших просочиться к окошечку без очереди.

Павел Васильевич вышел из здания цирка, имея при себе билет на вечернее представление, и вдруг услышал за спиной знакомый голос:

– Мама дорогая, гляньте, люди добрые, никак наш хищный Зверь в цирк собрался!

Зверев обернулся и увидел перед собой улыбающуюся Виолетту Смирнитскую, хорошенькую пышную вдовушку, работающую модельером в ателье по пошиву верхней одежды, находящемся на улице Кагановича. Эта круглолицая женщина с чувственным пухлыми губами и зелеными глазищами размером с блюдце когда-то заставила Зверева отступить от своих принципов – ведь он вроде бы предпочитал стройняшек – и согласиться на предложение Виолетты наведаться в ее уютную квартирку. Посещение началось с традиционного шампанского и фруктов, а закончилось продолжительными любовными утехами при свечах, затянувшимися едва ли не до самого утра.

Сегодня Виолетта выглядела так же безупречно, как и всегда. На ней было короткое фиолетовое платье из панбархата с накладными плечами и черные туфли с пряжками и бантами. Она стояла у тумбы с афишами и помахивала, как веером, театральной программкой.

– Виолетта Львовна, а вы-то тут какими судьбами? – манерно воскликнул Зверев.

Женщина рассмеялась и сказала:

– С каких это пор я для тебя снова стала Львовной, Пашенька? Насколько я помню, мы с тобой уже пили на брудершафт.

– Да, я тоже что-то такое припоминаю. – Капитан милиции быстро распалялся. – Да, конечно, ничего не забыл. Так что же, Виолетточка, как поживаешь?

Женщина надула губки, программка в ее руке стала двигаться чуть быстрее.

– Ужасно! – ответила она. – Ты про меня совсем забыл. Хотела вот в театр сходить, программку достала, а идти-то и не с кем.

– А здесь, у цирка что делаешь?

– Так я просто мимо шла, а тут смотрю, ты стоишь. Никак и впрямь в цирк собрался?

– Представляешь, да. Вспомнил детство, и так на зверушек поглядеть захотелось, аж слов нет!

Виолетта погрозила Звереву пальцем.

– Врешь ты все, Зверев! Наверняка ждешь тут какую-нибудь куколку малолетнюю. А ну признавайся!

Павел замахал руками, подступил к женщине, взял ее за локоток и заявил:

– Ничего подобного! – Он полез в карман. – Вот, смотри. Один билет у меня, пятый ряд, одиннадцатое место.

Улыбка улетучилась с лица женщины.

– Ну ты даешь, Пашка! Неужели и впрямь пойдешь на зверушек глядеть? – Тут глаза Виолетты игриво прищурились. – Я сейчас, кстати, на работу должна попасть, а вечер у меня свободный. Дома бутылочка шампанского где-то завалялась, насколько я помню. Так что забудь ты про свой цирк и подваливай ко мне часикам к восьми.

Сейчас Зверев особенно остро ощутил, как же он истосковался по женской ласке. Несостоявшееся свидание, драка с Лафетом, потом больничная койка! Предложение Виолетты было чертовски привлекательным.

Павел Васильевич нахмурил брови.

«Начало представления в семь часов вечера, – подумал он. – Медведи будут в первой части. После антракта я смогу уйти и наведаться в гости к этой знойной чаровнице».

Зверев решил, что так тому и быть.

– Ну что ж, раз шампанское имеется, то ступай на свою работу, а к половине девятого жди меня, – произнес он.

Женщина разорвала свою программку, бросила ее в урну и сказала:

– Ну что ж, тогда до встречи, мой дорогой! – Виолетта удалилась, звонко цокая каблучками.

Оркестр громыхнул фанфарами, яркий свет ударил в глаза зрителей, и они взвыли от восторга. Шум стоял такой, что Зверев тут же коснулся пальцами висков. Резкая боль заставила его вспомнить о недавней стычке с Фимой Лафетом. Голову ломило, но ему порой приходилось терпеть и не такое.

Шпрехшталмейстер, упитанный брюнет в черном фраке и белой бабочке, вышел на арену, и все, включая оркестр, умолкли.

– Здравствуйте! Добрый вечер, дорогие друзья! – звонко прокричал этот человек, и раздались бурные аплодисменты.

Зверев сидел, вжавшись в жесткое кресло, обтянутое красным сукном, и чувствовал, как мурашки бегут у него по спине. Он вспомнил детский дом на Интернациональной, то самое цирковое представление, которое посетил в свои тринадцать лет. Тогда все было гораздо проще и скромнее, но Павел запомнил тот день навсегда. Ведь до сегодняшнего дня он был в цирке всего лишь один раз. Сейчас капитан милиции вдруг пожалел о том, что пришел сюда не для того, чтобы насладиться ярким спектаклем, а для того, чтобы проверить одну из версий убийства доктора Завадского.

Парад-алле сопровождала оглушительная музыка. Зверев вновь почувствовал боль в висках, на пару минут зажмурил глаза и открыл их лишь тогда, когда оркестр умолк.

На манеже пятеро жонглеров ловко перекидывали кегли, шары и кольца, передавали их друг другу с небывалой ловкостью и легкой небрежностью. Вслед за жонглерами появились акробаты, выступающие на батуте, их сменили дрессированные собачки, которые катались на самокатах, прыгали друг над другом и водили хоровод вокруг красивой дрессировщицы в коротком платье с блестками и огромным бантом в волосах. Клоун с накладным животом визгливо кричал, то и дело подтягивал спадающие клетчатые штаны и прыгал через скакалку на пару с меленькой лохматой болонкой.

Павел Васильевич наслаждался представлением. На какое-то время он позабыл и про Завадского, и про украденные картины, и даже про несравненную Виолетту Смирнитскую, встречи с которой до этого так сильно ждал.

Зверев вновь ощутил себя ребенком, однако, когда ведущий объявил номер с дрессированными медведями, тут же подался вперед.

Четверо униформистов в бордовых жакетах, вышитых золотыми нитями, заняли места в проходах вокруг арены. Капитан внимательно всматривался в их лица, старался запомнить каждое.

Вслед за ними перед глазами почтеннейшей публики появились седовласый мужчина среднего роста и женщина в кокошнике, красном коротком платье и в белых кожаных сапожках. Они привели с собой двух мохнатых медвежат в кружевных воротничках. Один из них держал в лапах балалайку, второй – гармошку. Снова зазвучала музыка, и зверушки начали кружиться под задорную русскую «Калинку».

Следующий медведь был просто огромен. Он вышел на сцену и стал кувыркаться, ловить кольца, которые бросал ему седовласый дрессировщик. Под конец косолапый подошел к женщине в кокошнике, и они закружились в парном танце под шумные аплодисменты зрителей. Все вокруг улюлюкали, смеялись и хлопали, лишь Зверев с каждой минутой хмурился все сильнее.

Женщина в кокошнике была слишком уж крупной. Она совершенно не подходила на роль воровки-форточницы.

Как только был объявлен антракт, Зверев тут же направился к выходу. Перед дверями он одарил улыбкой немолодую контролершу в строгом черном платье.

– Уже уходите? Неужели вам у нас не понравилось? – спросила она.

Зверев пожал плечами и ответил:

– Очень понравилось. Просто возникли срочные дела.

Зверев посмотрел на часы, думая о предстоящей встрече с Виолеттой. Что же, поход в цирк не принес ничего нового, что могло бы помочь расследованию, поэтому самое время немного расслабиться.

Контролерша преградила ему дорогу и никак не унималась.

– Зря вы уходите! Во второй части начнется самое интересное!

Зверев с виноватым видом пожал плечами и напоследок решил спросить:

– Простите, а медведи во второй части будут?

– Нет, но в конце можно будет сфотографироваться с Пыжиком.

– С Пыжиком? А кто это?

– Как это кто? Пыжик – наш самый высокий артист. Его рост составляет два метра тридцать пять сантиметров! – с гордостью проговорила женщина. – Неужели вы не запомнили? Его же шпрехшталмейстер объявлял.

– Ах да, вспомнил. Вы ведь имеете в виду того самого медведя, который вальсировал с дрессировщицей?

– Его, родимого. Наш фотограф Мишенька Хренов снимает с Пыжиком всех желающих. К нему всякий раз целая очередь собирается. Многие еще с обезьянками фотографируются и с нашим белым пуделем Гошей.

Тут Зверева осенило.

– Погодите! Вы хотите сказать, что с вашим Пыжиком может сфотографироваться любой зритель?

– Любой.

– А разве это не опасно? Зверь ведь все-таки. Разве можно кого попало к такому гиганту подпускать?

Контролерша рассмеялась, замахала руками и ответила:

– Полно вам! Нашего Пыжика, хоть он и настоящий великан, диким назвать просто невозможно. Добрый он у нас, ласкучий, как кошка. К тому же зрителей к нему вплотную не размещают. В центре композиции обычно наша Юленька встает, а уж от нее по бокам – Пыжик и кто-нибудь из зрителей.

– То есть посторонние с Пыжиком прямого контакта не имеют?

Женщина на миг задумалась и сказала на полном серьезе:

– Не имеют. А почему вас это так интересует? – Она вдруг насторожилась.

«Да потому, что это уменьшает круг подозреваемых, – подумал Зверев. – В противном случае шерсть медведя Пыжика могла бы оказаться на любом посетителе цирка».

– А Юленька, простите, это кто? – проигнорировав последний вопрос контролерши, осведомился капитан милиции.

– Кто-кто. Я же говорю вам, что вы самое интересное пропустить хотите. Юленька Коро – это еще одна наша гордость, воздушная гимнастка. Она под самым куполом невероятные номера вытворяет на канате, подвесных кольцах и трапеции!

Зверев закашлялся, его ладони вспотели.

– Постойте! То есть каждое ваше представление заканчивается тем, что Юля Коро фотографируется с медведем?

Женщина пригнулась и понизила голос:

– Вообще-то Юленькина фамилия Королева. А Коро – это ее артистический псевдоним. Наш Мишанька Хренов специально всегда Пыжика рядом с Юлей ставит, для контраста так сказать. Юленька у нас невеличка, а Пыжик и в самом деле настоящий гигант. Когда они рядом стоят, наш косолапый вообще настоящей глыбой смотрится.

«Надо же, как дивно все складывается!» – Зверев уже мысленно потирал руки.

– А какой у вашей Юли рост? – спросил он.

– А я, думаете, мерила? Говорю же, маленькая она.

– Маленькая, а медведей не боится.

– Юленька не боится? Да она, по-моему, совсем страха не имеет! Вон как под куполом вертится. Да вы сами бы посмотрели. Ну а что касается Пыжика, так с Юлей у них прямо любовь самая настоящая. Наша красавица каждый день к Пыжику в клетку заходит, ласкает его и сахарком подкармливает. Правда, Евгений Зиновьевич ее за это ругает, но она все равно мишку балует.

– Евгений Зиновьевич, это ваш директор?

– Нет. Директор у нас Тигран Рубенович Нагарян, а Евгений Зиновьевич – наш дрессировщик.

– Все ясно. – Зверев судорожно соображал.

«Если я останусь на второе отделение, то встреча с Виолеттой исключается. Однако полюбоваться на эту воздушную гимнастку мне просто необходимо. Она ведь ростом невеличка, каждый день ласкает огромного медведя и способна спуститься с любой крыши. Выбора у меня нет».

– Пожалуй, вы правы. Дела подождут, никуда не денутся. Я непременно полюбуюсь на вашу бесстрашную Юленьку.

Свет на мгновение погас, снова загудели трубы, и под куполом завертелся огромный шар, выложенный зеркальной мозаикой. Яркие звезды завертелись хороводом, прожектор вспыхнул сиреневым цветом и осветил центральный проход.

Зверев, который в это время пробирался между зрителями, сидящими на своих местах, замер, но на него тут же кто-то шикнул. Он снова устремился к собственному креслу, сел и только сейчас попытался рассмотреть ту особу, которая заставила его изменить планы.

Павел Васильевич сидел в пятом ряду, но так и не сумел как следует разглядеть лицо девушки прежде всего потому, что его скрывал толстый слой грима и бутафорской косметики. Волосы цвета ячменной соломы были распущены и доставали едва ли не до пояса. Она действительно не отличалась высоким ростом, но при этом вовсе не казалось беспомощной и хрупкой. Худенькое тело выглядело эластичным и быстрым. Юля двигалась плавно и мягко, точно плыла. Ее облегающий, вышитый золотом костюм прикрывал лишь грудь и бедра. От гимнастки веяло некой удивительной, даже магической силой.

Грохот барабанов и гудение труб вдруг сменила флейта, которую через мгновение дополнил саксофон. Зрители застыли, когда из-под купола спустилась веревка с петлей на конце. Гимнастка ухватилась за нее рукой и взвилась под самый потолок с легкостью порхающего мотылька.

Уже там, под куполом, девушка сгруппировалась и изящно закружилась маленькой змейкой вокруг каната. Она пронеслась над толпой и перескочила на трапецию, появившуюся неизвестно откуда. Гимнастка раскачалась, стала летать туда-сюда, повисала вниз головой или держалась на одной руке.

Глядя на выступление этой артистки, Зверев почувствовал легкую дрожь. Руки его затряслись, правая щека стала подрагивать.

Девушка на мгновение оторвалась от своего снаряда, сделала сальто, тут же повторила его. Одна ее рука едва не соскочила с опоры. Послышался крик, но волнение публики оказалось напрасным. Юлия выгнулась дугой, ухватилась за трос и вновь как ни в чем не бывало полетела над головами зрителей, задержавших дыхание.

Когда гимнастка опустилась на ковер арены, все невольно выдохнули. Снова загудели трубы. Юлия поклонилась на все четыре стороны и развела руки.

Когда шпрехшталмейстер под бурные аплодисменты задержал Юлию на сцене, Зверев проследил за ее взглядом. Девушка смотрела в проход, в котором стоял высокий шатен в вышитом золотом жакете. Ее глаза, сияющие до этого момента, тут же потускнели. Этот субъект о чем-то беседовал с артисткой массовки и томно улыбался.

«Дело становится еще интересней, – с усмешкой подумал капитан. – Я имею право похвалить себя за то, что сумел в очередной раз оказаться в нужном месте. Моя наблюдательность снова принесла свои плоды. Вот вам роковой красавец, влюбленная в него кроха и ее удачливая соперница. Чем не сюжет для еще одной шекспировской трагедии?»

Зверев дождался конца представления. Он внимательно наблюдал за тем, как долговязый Мишенька Хренов снимал детишек в обществе Юлии Коро и гиганта Пыжика. Девушка улыбалась, но в ее глазах Зверев видел безнадежную печаль.

«Нужно будет собрать как можно больше сведений об этом кареглазом красавце», – решил капитан.

Покидая цирк, Павел Васильевич был так заинтригован, что даже не вспомнил о несостоявшемся свидании со знойной Виолеттой.

Глава 3

Кабинет директора цирка не отличался ни большими размерами, ни образцовым порядком. Повсюду висели сценические костюмы, валялись какие-то папки и затертые до дыр тетрадки неизвестно с чем. Стены были завешаны афишами и фотографиями артистов в ярких костюмах. На столе и шкафах громоздились бронзовые фигурки лошадей, слонов и собачек. В углу на высокой подставке стояла клетка с огромным зеленым хохлатым попугаем. Когда Павел Васильевич вошел в помещение, он тут же почувствовал сильный запах дешевого одеколона.

Попугай, увидев незваного гостя, громко и пронзительно прокричал:

– Дай Кир-р-рюше гор-р-рошка!

Зверев проигнорировал просьбу пернатого вымогателя и представился хозяину кабинета.

Тот встретил гостя весьма радушно.

– Пожалуйста, садитесь! – Нагарян указал на огромное кожаное кресло.

Несмотря на фамилию и характерную внешность, Тигран Рубенович разговаривал тихо и без акцента, присущего истинным уроженцам Закавказья. Характерный профиль, глаза чуть навыкате, щетина на подбородке. Под расстегнутым воротом белой рубашки не первой свежести виднелась грудь, поросшая темными волосами. Широкие плечи и мощные руки директора цирка свидетельствовали о недюжинной силе этого немолодого, но еще и не старого мужчины.

– Чаю не желаете? Он у меня особый, из самых натуральных горных трав.

– Не откажусь, – ответил Зверев, садясь в кресло.

Нагарян тут же достал чайник, наполнил чашку и поставил перед гостем вазочку с карамельками и шоколадными вафлями.

– Так что вы, собственно, хотели узнать? – поинтересовался Тигран Робертович с абсолютно невозмутимым видом, когда визитер сделал пару глотков.

– Прежде всего я должен вас попросить сохранить все, о чем мы будем с вами разговаривать, в строжайшей тайне!

Нагарян нахмурился, покачал головой и проговорил:

– Судя по вашей просьбе, случилось что-то серьезное. Признаться, когда вы мне звонили и договаривались о встрече, я надеялся, что ваш визит не связан с чем-то таким эдаким. Неужели кто-то из наших артистов совершил что-то противоправное?

Зверев сделал еще пару глотков, поставил чашку на столик и ответил:

– Мы предполагаем, что кое-кто из ваших работников причастен к квартирной краже.

– Если это так, то даю слово, что не стану препятствовать правосудию! Так кто же из моих артистов совершил такой недостойный поступок?

Зверев поднялся и неторопливо подошел к стене. Там висела фотография, на которой были изображены два десятка мужчин и женщин в обществе все того же Пыжика. Павел Васильевич тут же узнал униформиста-шатена, стоявшего во втором ряду. Именно он вызвал столько грусти в глазах бесстрашной Юлии Коро во время представления. Приглядевшись, Зверев отыскал и ту миловидную высокую блондинку, с которой так безмятежно и непринужденно общался наш красавец. Самой Юлии Зверев на снимке не нашел.

– Если я правильно понимаю, то здесь изображены почти все ваши сотрудники, – сказал он.

Нагарян подошел к Звереву, взглянул на снимок и проговорил:

– Практически да. В первом ряду администрация нашего цирка и ведущие артисты, далее массовка, обслуживающий и технический персонал.

– А где же ваша знаменитая гимнастка, которая еще вчера парила птицей под куполом цирка?

– Вы имеете в виду Юлю Коро? Так вот же она! – Нагарян указал пальцем на девушку с бледным лицом и широкими скулами, стоявшую в самом центре всей этой группы.

– Это и есть Юлия Коро? Не может быть! Вчера, когда я смотрел ваше представление, эта девушка показалась мне… – Зверев запнулся. – Да, несколько другой.

Нагарян с умилением вздохнул и сказал:

– Вы даже не представляете себе, как наши гримеры меняют человеческую внешность. На сцене Юленька настоящая богиня, красавица, каких свет не видывал! В жизни же – обычная серая мышка.

Зверев небрежно указал на того самого шатена и осведомился:

– А это кто такой?

– Дмитрий Гурьев, униформист.

– Что вы про него можете сказать?

– Подождите! Так, значит, вы из-за него сюда пожаловали. Ох уж мне этот Гурьев! Я так и знал, что по его душу милиция к нам когда-нибудь явится! – Нагарян погрозил пальцем шатену, изображенному на фотографии, словно тот мог увидеть этот жест. – Я сразу не хотел брать его на работу. Он мне с первого раза не понравился! А уж когда этот фрукт у нас дурить начал…

– Дурить? Что вы этим хотите сказать?

– Дур-р-рить! Дур-р-рить! – хрипло прокричал попугай и захлопал крыльями.

– Замолчи, глупая птица! – рявкнул Нагарян, вынул из тумбочки стола бутылку нарзана, откупорил ее ногтем и одним махом выпил не меньше половины.

– Сказал то, что хотел. Пьяница и тунеядец! Не столько работает, сколько прохлаждается и к женщинам пристает.

– А к кому он приставал? Уж не к этой ли? – Зверев указал на ту самую блондинку.

– И к этой! И к другим! Проще сказать, к кому он не приставал. Я со свечкой, конечно, не стоял, но, по-моему, у Гурьева этого половина всей нашей массовки в койке побывала.

– Так он только к женщинам из массовки пристает? А к артисткам что же, не решается?

– Еще как решается. Он и к артисткам пристает. Если бы не Юленька наша, то я давно выставил бы этого мерзавца из нашего цирка.

– Стало быть, Юленька за него стоит?

– Горой! Это ведь она его к нам привела и попросила меня на работу взять. А он, гад, то напьется где-нибудь в кабаке да драку устроит, то просто на работу не выйдет. Как-то раз клетку с обезьянами не закрыл, так они по всему цирку разбежались. Мы их еле поймали. Одним словом, настоящая морока с ним, а тут еще и вы в гости заглянули. Да что это я! Говорите же, что натворил этот недостойный тип!

– В интересах следствия я пока не могу вам этого сказать, – заявил Зверев.

«Если я сейчас скажу этому бедолаге, что его Юленька, любимица, звезда, в ближайшее время может стать главной подозреваемой как минимум в одном убийстве и двух кражах, то этот симпатичный добряк непременно впадет в отчаяние», – подумал капитан милиции и спросил:

– Скажите, а где живет этот ваш Гурьев?

– Так у Юли он и живет. Я не знаю, где и как она его нашла, а привела сюда полгода назад. Уговорила меня взять его, а он!.. Вах! Будь моя воля, я бы этого шакала пристрелил!

Горячая кавказская кровь Нагаряна определенно взыграла. Зверев думал лишь о том, как бы сдержать его пыл и не переборщить.

– Хотелось бы обойтись без стрельбы! – философски заметил он. – Итак, получается, что Юлия Коро и Гурьев сожительствуют. Я прав?

– Да! – рявкнул директор цирка. – Юленька влюбилось в Гурьева по уши, а он этим пользуется.

– Насколько я понимаю, в отличие от Гурьева, Юлия Коро характеризуется положительно.

– Юленька? Положительно? Да эта девочка просто ангел, главная звезда нашего цирка. Скоро мы едем на гастроли по всему Поволжью, и она будет блистать там ничуть не хуже, нежели здесь! Пенза, Саратов, Куйбышев, Набережные Челны…

– Простите, – перебил директора цирка Зверев. – Могу я взять у вас эту фотографию? Еще мне хотелось бы посмотреть личные дела. Надеюсь, у вас они имеются.

Нагарян распрямился, надулся, как индюк, и заявил:

– А вы как думаете? У меня работают отличные специалисты. Отделом кадров заведует Раиса Максимовна Ваньшина. Эта женщина знает свое дело.

– Тогда пусть она принесет мне личные дела работников цирка.

– Всех?

– Нет, что вы. Думаю, будет достаточно Гурьева и… Юлии Коро.

Нагарян фыркнул и сказал:

– Зачем это вам дело Юлии? Если я вас правильно понял, вы интересуетесь Гурьевым. Или это не так?

– Именно так, – поспешил согласиться Зверев. – Пожалуй, мне не нужно дело Юлии. Хотя постойте. Ведь Гурьев является ее сожителем.

– Является и что с того?

– Я расследую убийство. Может оказаться, что Гурьев к этому причастен.

– Убийство?

– Да. Пусть ваша Раиса Максимовна принесет мне личные дела Гурьева и Юлии Коро.

– Королевой! – поправил визитера Нагарян. – Такова настоящая фамилия Юлии. Коро – это всего лишь сценический псевдоним.

– Замечательно. Мне нужны дела и фотографии этих людей.

– Вам придется немного подождать, – сказал Тигран Рубенович и вышел из кабинета.

Зверев удовлетворенно хмыкнул и пробурчал себе под нос:

– Похоже, я на верном пути. Итак, с сегодняшнего дня я беру в разработку этого красавчика Гурьева и его маленькую подружку!

– Подр-р-ружку… ватр-р-рушку! Дай Кир-р-рюше ватр-р-рушку! – вторил словам оперативника из своей клетки зеленый попугай.

Глава 4

Запах акации щекотал ноздри. Гул моторов доносился откуда-то издалека. Неподалеку от трансформаторной будки какая-то женщина развешивала на веревках постиранное белье.

Человек, которого искал Зверев, устроился под липой в теньке. Он, скрючившись, сидел на раздвижном стульчике над врытым в землю деревянным столиком, сделанным из обломка старого агитплаката.

Андрей Николаевич Сычев хмурил брови и деловито выпячивал нижнюю губу. Сегодня старик воплощал собой саму уверенность и походил на сфинкса, охраняющего вход в гробницу фараона.

Его противник, лысый, как яйцо, мужичок преклонных лет, сидел напротив отставного врача-невролога. Он оперся на руку и нервно тер подбородок.

На столике покоилась шахматная доска, на которой осталось не больше полудюжины фигур.

За спинами игроков нависали болельщики: сухопарый мужчина в шляпе, очкастый мальчишка в клетчатой рубашке и двое старичков похмельного вида, шмыгающих носами и нервно качающих головами.

– Все, Петюня! – заявил один из них. – Суши весла! Сейчас тебя наш Николаич по стенке размажет.

– Ну не скажи! – возразил второй старикан, морщинистый, с оттопыренными ушами.

В руках он держал бутылку «Жигулевского», авоську с батоном и коляской ливерной колбасы. – Семеныч, а ну давай, не подводи наших! У тебя же ферзь еще скачет, а ты уже приуныл.

– Ферзь-то скачет, а от двух его коней и ладьи уже не укрыться, – буркнул лысый соперник Сычева, которого назвали Семенычем. – Давай я слоном попробую… хотя нет! Черт! Вот это я влип.

Зверев наблюдал за шахматной баталией и лишь улыбался. Он не считал себя мастером, но кое-что соображал в этой игре. Несмотря на отсутствие ферзя у белых, жизнь черного короля висела на волоске.

– Ладно! А если так! – воскликнул лысый Семеныч и двинул вперед пешку.

Сычев причмокнул губами и без раздумий бросил в атаку одного из своих коней.

– Шах! – воскликнул он и по-детски рассмеялся.

– А я вот так! – В порыве отчаяния Семеныч сдвинул ферзя, но определенно поспешил, потому что не заметил черного слона.

Тот скакнул по клеткам.

– Вилка! – звонко прокричал Сычев и одобрительно крякнул, когда ферзь Семеныча покинул игровое поле. – Сдаешься? – проверещал он, ощущая себя по меньшей мере Ганнибалом, перешедшим Альпы и уничтожившим пятнадцать тысяч римских легионеров в сражении у Тразименского озера.

– Ладно, черт с тобой! – заявил Семеныч и махнул рукой. – Расставляй. Я имею полное право на реванш.

– Еще чего! Сейчас моя очередь! – взвизгнул паренек в клетчатой рубахе, но Зверев положил руку ему на плечи и приказным тоном сказал:

– Ошибаешься, дружок! Сейчас моя очередь! – Он готов был занять место напротив Сычева.

– Это чего? – недовольно буркнул ушастый старикан и надул щеки. – Ты вообще кто таков? Мы тебя на наш турнир не приглашали!

– И я о том же! – вторил ему другой старикан. – Пусть Тимка играет!

Парень в клетчатой рубашке, которого назвали Тимкой, тоже насупился и сжал кулаки.

Зверев рассмеялся, достал из кармана шоколадный батончик, протянул его мальчишке и спросил:

– А если так?

Паренек увидел сладкое, согласно кивнул и сказал:

– Ну, если так, то дело другое! – Он схватил шоколадку и отступил от стола.

– Ого! Ну и дела! – воскликнул любитель ливерной колбасы и «Жигулевского». – Если Тимка отвалил, то выходит, что я следующий в очереди. Так что если хочешь играть – плати!

Зверев встал, шагнул к этому субъекту, ухватил его за пуговицу, потом резко потянул на себя и произнес:

– А ты часом не оборзел, дядя? Я ведь детишек люблю, это да, а таких жадных старых хрычей, как ты, что-то не очень! Иди, жуй свою колбасу и не отсвечивай, пока я из твоего ливера ее не сделал!

Старикан попятился, дернул соседа за руку. Оба пожилых болельщика в одночасье дружно растворились в пространстве.

– Я из милиции! – сказал парню в клетчатой рубашке Зверев и показал удостоверение.

Тот кивнул. Он уже успел уничтожить половину батончика, подаренного ему.

– Это Петрович! – сказал мальчишка. – Он и играть-то толком не умеет, а тут говорит, что его очередь. Ладно, дяденька милиционер, спасибо за шоколадку. Я ведь понимаю все. Вы, наверное, по поводу украденной картины сюда пришли. Так я вам мешать не собираюсь. С дядей Андреем мы завтра сыграем. Так ведь? – Паренек помахал рукой Сычеву, тот закивал в ответ.

Семеныч, проигравший партию, тоже встал, почтительно поклонился Звереву и сказал:

– Раз такое дело, то до свиданьица. Не буду вам мешать.

После ухода Семеныча возле столика с шахматами остались лишь Зверев, Сычев и сухопарый мужчина в шляпе.

– Ну а вам что? Особое приглашение нужно? – поинтересовался Зверев.

Мужчина захлопал глазами, шмыгнул носом и спешно покинул игровое поле.

Капитан милиции повернулся к Сычеву и увидел, что тот беззвучно смеялся.

– Правильно, товарищ милиционер! А то строят из себя! Присаживайтесь, пожалуйста. Я вас помню, вы у нас дома были и про Манюню спрашивали.

– Как поживает Манюня?

– Просто прекрасно, ей грех жаловаться!

– А ваша супруга? Здорова ли?

Сычев рассмеялся, снял шляпу, вытер вспотевший затылок и ответил:

– Моя супруга здорова, но я сомневаюсь, что вы об этом пришли узнать. Кроме того, если я все правильно понял, то играть со мной вы тоже не станете. Вы ведь не для этого сюда пожаловали?

Зверев занял место напротив Сычева и сказал:

– Вы правы. Шахматист из меня никудышный. Поэтому я сразу перейду к делу. – Павел Васильевич достал из нагрудного кармана фотографию Юлии Королевой, взятую им из личного дела, положил ее перед Сычевым и полюбопытствовал: – Вам знакома эта женщина?

Отставной врач нацепил очки, взял фото и долго его рассматривал.

После этого он вернул Звереву снимок и уверенно заявил:

– Впервые вижу.

– А этого субъекта вы прежде не видели? – спросил Зверев и вручил старику фотографию Гурьева.

Тот бегло взглянул на снимок и сразу же, без всяких раздумий, произнес:

– Это же Дима Гурьев! Разумеется, я его знаю.

Когда хозяйка открыла дверь, Зверев заметил, что, увидев его, она нисколько не удивилась. На этот раз Валентина Михайловна была облачена в тонкий шерстяной свитер и длинную ситцевую юбку.

– Я ждала вашего прихода, – сказала Завадская.

– Ждали именно сегодня или вообще?

– Ждала вообще. Я слышала про ту женщину, Соколовскую. Ведь ее убили, да?

– Это произошло в тот же самый день, когда был застрелен ваш муж, – проходя в комнату, произнес Зверев и бегло огляделся.

Квартира была тщательно убрана, однако от опытного глаза оперативника не ускользнул пузырек с таблетками валерьяны, стоявший на серванте. Крышка была с него скручена и лежала рядом.

– Я вижу, вы нервничаете, – произнес Зверев, указав на открытый пузырек, и осведомился: – Есть повод?

Валентина Михайловна вспыхнула и заявила:

– А как вы думаете? Конечно же я нервничаю! Ведь повод для совершения двух убийств у меня, по вашему мнению, был. Вы теперь наверняка скажете, что я пристрелила мужа, а потом прикончила его любовницу! Я права?

– А вы ее прикончили? – с легкой иронией спросил Зверев.

Взгляд Валентины Завадской стал ледяным.

– Издеваетесь?

– Нет. Даже напротив, собираюсь успокоить вас. Мужа вы, конечно, могли убить, а вот Ольгу Соколовскую – вряд ли. Эта приятельница вашего мужа была задушена. Тот человек, который ее убил, был довольно силен. Скажу сразу, у нас даже есть подозреваемый. Среди ваших знакомых случайно нет мужчины, на правой руке у которого не хватает трех пальцев: среднего, безымянного и мизинца?

– Определенно нет!

– Тогда я задам следующий вопрос. Вам знакома эта женщина? – Зверев дал Валентине фотографию Юлии Королевой.

Женщина посмотрела на фото, вернула его капитану милиции и сказала:

– Нет, я ее не знаю. А кто это?

– Одна известная артистка. Вы любите цирк?

Брови Завадской выгнулись.

– Я бы этого не сказала.

– Эта женщина – гимнастка, выступающая под куполом цирка.

– Она тоже как-то связана с моим мужем?

– Я бы этого не сказал, – ответил Зверев с улыбкой.

– Подождите. Вы ведь сказали, что она гимнастка. Значит, вы думаете, что эта самая особа и забралась к нам в окно?

– Мы это не исключаем. – Павел Васильевич убрал фото Юлии в карман, дал собеседнице фотографию Гурьева и поинтересовался: – Скажите, Валентина, а этот мужчина вам знаком?

Завадская взяла в руки снимок.

– Да, – ответила она. – С этим человеком мне довелось общаться.

– При каких обстоятельствах?

Валентина Михайловна уселась в кресло и начала свой рассказ.

Глава 5

В кабинете было душно. Корнев выглядел мрачным, то и дело кривил рот и пил воду маленькими глотками.

«Снова язва мучает», – догадался Зверев и искренне посочувствовал старому другу.

За столом помимо Корнева сидел заместитель начальника оперативного отдела Дружинин. Костин, Евсеев и Горохов сгрудились на стульях вдоль стены. Зверев же, по своему обыкновению, развалился на кожаном диване и чистил ногти спичкой.

– Если я правильно вас понял, то поездка в общество охотников и рыболовов и посещение зоопарка положительных результатов не принесли, – проговорил Корнев.

Костин и Горохов молча кивнули.

– Однако, судя по довольной физиономии капитана Зверева, ему есть что нам рассказать, – с усмешкой добавил начальник милиции. – Ну, докладывай уже. Что ты там накопал?

Капитан не обратил внимания на иронию полковника, не счел нужным отрываться от своих ногтей и сказал:

– Вы правы, товарищ полковник. Мой поход в цирк оказался не напрасным и принес некоторые плоды. Я не только получил удовольствие от просмотра представления, но и отыскал некую парочку, которая, как мне показалось, вполне могла оказаться причастна к нашим ограблениям и убийству Завадского. Сейчас я говорю о воздушной гимнастке Юлии Коро и ее приятеле Дмитрии Гурьеве, работающем в нашем цирке униформистом. Бесстрашная миниатюрная девушка, способная спуститься с любой высоты, по моему мнению, идеально подходит на роль нашей Ласки. Когда я узнал, что Юля Королева – такова ее настоящая фамилия – обожает животных и постоянно общается с огромным бурым медведем по кличке Пыжик, мои подозрения в ее адрес практически подтвердились. Я запросил данные на Гурьева и Юлию Коро и даже представить себе не мог, что мне так повезет. То, что мне довелось узнать из личного дела нашего красавца, убедило меня в том, что я веду поиски в нужном направлении. Показания Сычева и Валентины Завадской подтвердили мою версию.

– Так о чем же идет речь? – сухо поинтересовался Корнев.

– О Дмитрии Гурьеве мне хотелось бы сказать особо. Этот кареглазый красавец, очень ветреный и вспыльчивый. Он крутит романы налево и направо, любит выпить и как следует покутить, неоднократно попадал в милицию за пьяные драки.

– Ого! Действительно необычный субъект! – не удержался Корнев. – Никак в толк не возьму, кого он мне напоминает.

Зверев манерно всплеснул руками и продолжил:

– В отличие от меня, наш Гурьев – очень алчный тип. Кроме того, он самый настоящий летун. В личном деле я прочел о его похождениях в поиске высокооплачиваемой работы. После окончания школы Гурьев поступил в медицинский институт, но бросил учебу после первой же сессии. С двадцать седьмого по тридцать второй год он работал санитаром в Псковской межрайонной больнице.

– Уж не в неврологии ли? – тут же предположил Костин.

– Именно в неврологии. После увольнения из больницы, отнюдь не по собственному желанию, Гурьев менял места работы как перчатки. Он был слесарем на автобазе, официантом, администратором гостиницы, снабженцем на продуктовой базе. В молодости этот тип увлекался греко-римской борьбой, получил звание мастера спорта СССР, но впоследствии бросил. В тридцать восьмом наш Гурьев женился на Инне Михайловне Цветинской и некоторое время нигде не работал.

– Инна Цветинская? Так это же известная балерина! – сказал Дружинин.

– Так и есть.

– Моя жена от нее без ума. Я несколько раз ходил на концерты этой примы.

– Давайте уже по делу, – недовольно процедил Корнев.

Зверев выдержал паузу и продолжил:

– Я навел справки об Инне Михайловне и получил сведения, основанные на сплетнях. Спустя пару лет после вступления в брак наш Гурьев якобы был пойман женой в постели с молоденькой танцовщицей, которая брала уроки мастерства у Инны Цветинской. Последовал громкий скандал и такой же развод. После этого Гурьев остался не у дел и лишился практически всего. Инна Михайловна подключила все свои связи, чтобы окончательно затравить неверного муженька. В сороковом Гурьев устроился в пожарную охрану, откуда был уволен за систематические опоздания и невыходы на работу. С началом войны он был призван и попал на Западный фронт. После победы Гурьев возвратился в родной город Псков и сменил еще несколько мест работы. Потом он снова сидел без дела до тех самых пор, пока не встретился с воздушной гимнасткой Юлией Коро. Они сблизились, и Юлия уговорила директора взять этого бедолагу на работу в цирк.

– Все это очень интересно, но, кроме того, что твой Гурьев работал санитаром вместе с обоими нашими потерпевшими и был знаком с гимнасткой, которая горазда лазать по веревкам, я ничего не услышал, – буркнул Корнев. – Что ты там говорил про показания Сычева и Завадской?

– Когда я общался с Сычевым, он мне рассказал, что они с Гурьевым старые приятели, если быть точнее – партнеры по игре. Оба любят шахматы, и это в свое время их сблизило.

– Когда они вместе работали в больнице? – уточнил Костин.

– Совершенно верно. Один из них был заведующим отделением, а другой – санитаром. Примерно месяц тому назад Сычев встретил своего бывшего коллегу Диму Гурьева в городском парке, когда сидел на лавочке с набором шахмат под мышкой и надеялся найти себе соперника. Гурьев подошел к старику, и тот тут же вспомнил своего бывшего санитара. Сычев очень обрадовался, понял, что у него наконец-то появился по-настоящему достойный противник, предложил сыграть. Гурьев согласился.

После двух партий у них была ничья. Каждый выиграл по разу. Они решили сыграть еще, и тут полил дождь. Эти азартные игроки просто не могли смириться с таким поворотом дел, и Сычев пригласил Гурьева к себе домой.

Когда они вошли в квартиру, Гурьев тут же обратил внимание на картину, висевшую на стене. Они тут же вспомнили Даню Шапировского. Сычев рассказал гостю о том, как получил эту работу в подарок, и о том, сколько она теперь может стоить. После этого соперники начали играть, и Сычев с легкостью оставил за собой решающую партию. Старичок был просто счастлив, но при этом отметил, что Гурьева точно подменили. Он вдруг стал рассеянным и в ходе партии довольно опрометчиво терял одну фигуру за другой. Когда они закончили играть и стали пить чай, Гурьев продолжил расспрашивать хозяина про картину.

– То есть ты хочешь сказать, что до прихода к Сычеву Гурьев не знал о картине и о ее подлинной стоимости? – осведомился Корнев.

– Не знал, а когда проведал, тут же направился к Завадскому.

– Получается, что Гурьев знал про то, что Шапиро подарил тому картину, – заметил Корнев.

– Когда я показал фотографию Гурьева вдове убитого главврача, она тут же узнала нашего красавца. Гурьев явился к Завадскому тогда, когда того не было дома. Он представился Валентине бывшим коллегой мужа и сказал, что хочет попросить Андрея Филипповича взять его на должность санитара. Завадская предложила ему подождать ее супруга в той самой комнате, где как раз и висела вторая картина.

– Гурьев дождался Завадского? – спросил Корнев.

– В том-то и дело, что нет. Он узнал, где находится вторая картина, и поспешил откланяться. Когда Валентина сообщила мужу о визите его бывшего коллеги, тот был крайне удивлен. Он сказал, что ни за что на свете не взял бы на работу Гурьева, и долго ругался, пораженный наглостью этого незваного гостя. Оказывается, это Завадский в свое время поспособствовал тому, чтобы Гурьев с треском вылетел из больницы. Вот такая история. Теперь делайте выводы. – Зверев закончил свой рассказ и выложил перед Корневым фотографии Гурьева и Коро.

Вдоволь насмотревшись на обоих, полковник подвел итоги разговора:

– Итак, мы имеем мужчину, склонного к авантюрам, который знал о том, что у Сычева и Завадского имеются ценные картины. За них можно получить немалые деньги. Кроме того, наш подозреваемый определенно имел сведения о привычках Сычева и Завадского и мог без труда узнать, когда их квартиры будут пустовать.

– Гурьев не связан с криминалом, как мы ранее и предполагали, – вставил реплику Костин.

Корнев, который терпеть не мог, когда его перебивали, одарил Веню строгим взглядом, но отчитывать не стал и продолжил:

– Получается, что, узнав о картинах, Гурьев решился на похищение. Он уговорил свою подружку проникнуть в обе квартиры, что та и сделала. Она наткнулась на Завадского и убила его. Ну что ж, все это дает нам основания подозревать Гурьева и Коро в совершении этих преступлений. Но у нас нет никаких доказательств их вины. Все, что поведал нам сейчас Павел Васильевич, это лишь наши догадки, предположения.

Зверев поднялся и проговорил:

– Лучшим доказательством виновности этой сладкой парочки будет картина, украденная из квартиры Сычева. Именно ее я и собираюсь найти. Кроме того, у нас имеются отпечатки на молочной бутылке. Думаю, что их нужно будет сравнить с пальчиками Юлии Коро.

– Где же мы их возьмем? – поинтересовался Костин. – Насколько я понимаю, задерживать нашу циркачку мы пока не собираемся.

– У нас нет достаточных оснований для этого, – процедил Корнев. – Юлия – известная актриса, ее задержание наделает много ненужного шума.

Зверев поморщился и сказал:

– Так и есть. К тому же Гурьев и Коро пока не знают, что мы вышли на их след. Это хорошо. Пусть пока они остаются в неведении.

– Это я понял, а что же все-таки с отпечатками? – спросил Костин.

– Раз они тебя так волнуют, то почему бы тебе не заняться ими, Вениамин? – сказал Зверев.

– Я, конечно, не против.

– Тогда решено! Действуй, парень, мы в тебе не сомневаемся. Уверен, что ни гигант Пыжик, ни прочие ручные мишки Юлии Коро тебя не испугают.

Веня хмыкнул, расправил плечи и заявил:

– Моряки иногда дрейфуют, но никогда не дрейфят! Дайте мне пару дней, и дело в шляпе! Не позднее чем послезавтра у нас будут отпечатки Юлии.

– Так уж и не позднее? – с ухмылкой полюбопытствовал Зверев.

– Сказал послезавтра, значит, послезавтра!

– Ну, хорошо! Надеюсь, ты понимаешь, что достать пальчики Юлии нужно так, чтобы она ни о чем не догадалась?

– Разумеется, понимаю. Все будет сделано в лучшем виде. Можете в этом не сомневаться, товарищ капитан!

Часть пятая

Циркачка

Глава 1

Из кабинета Корнева Костин вышел уверенной матросской походкой, однако тут же поник. Несмотря на всю браваду, которую он продемонстрировал в присутствии начальника милиции, Веня прекрасно понимал, что достать за два дня отпечатки пальцев Юлии Коро, причем так, чтобы она об этом не догадалась, будет не так уж и просто.

Старший лейтенант вышел из управления, засел в курилке и стал ломать голову, решать, как же ему выполнить то, что он так уверенно и опрометчиво пообещал. Он достал пачку, вынул из нее папиросу, сунул в зубы, но так и не прикурил. Чертова зажигалка исправно щелкала, но огонек на ее конце не появлялся. Веня потряс зажигалку и понял, что в ней кончился бензин.

Тут в курилку заявился старшина из транспортного отдела Ватутин и протянул ему спички. Однако тот лишь отмахнулся и отвернулся в сторону. Ватутин пожал плечами и больше не доставал молодого опера.

Так Веня просидел не меньше часа. Он думал, и ему было нужно сосредоточиться.

Однако здесь на лавке, рядом с газоном, засаженным тюльпанами, примулами и анемонами, тишины, необходимой для этого, разумеется, не было и быть не могло. В курилку постоянно приходили люди. Они дымили, разговаривали, о чем-то спорили и смеялись, чем чертовски досаждали Вене.

Когда очередная партия заядлых курильщиков расселась на лавочках, опер тихо выругался и направился к трамвайной остановке. До конца рабочего дня оставалось еще несколько часов, но Веня вовсе не боялся, что получит нагоняй от начальника. Он получил задачу и теперь должен был ее выполнить. Теперь уже никого не касается, как это будет сделано.

В трамвае, в который старший лейтенант втиснулся не без труда, тоже стоял немыслимый галдеж. Все что-то обсуждали, спорили и просили передать денежку за билетик.

Веня вышел на своей остановке, отправился в продуктовый магазин, купил на ужин буханку белого хлеба и бутылку молока. Уничтожив все это в течение нескольких минут, он улегся на кровать и наконец-то на какое-то время ощутил долгожданную тишину. Мысли кружились хороводом, но ни одной достойной идеи ему в голову так и не пришло.

Когда за стеной послышались голоса, Веня был готов завыть, прямо как голодный волк-одиночка. Тонкие стены коммуналки, в которой он обитал, не особо оберегали жильцов от постороннего шума. Веня замотался в одеяло, накрыл голову подушкой и сам не заметил, как уснул.

Проснувшись утром, Костин ощутил боль в висках. Он дважды хлопнул себя по лбу, но от этого мыслей в голове не прибавилось.

«Будь, что будет! Адрес я знаю, а там уж как бог пошлет», – подумал парень, умылся, наспех оделся и вышел из дома.

Несмотря на раннее утро, солнце припекало вовсю. Добравшись до нужной остановки, Веня вышел из трамвая и направился к сереньким пятиэтажкам, выстроившимся в ряд невдалеке.

Миновав подворотню, Веня оказался в глухом и мрачном дворике, выстланном неровной брусчаткой. С трех сторон громоздились жилые дома из силикатного кирпича, с четвертой открывался пустырь, поросший боярышником и густыми кустами облепихи.

Скрипнула дверь соседнего подъезда. Из нее выбежали две девочки лет пяти-шести и бросились к песочнице. Одна из них достала из кармана совок и стала оживленно рыть ямки. Вторая при помощи жестяного ведерка с не меньшим рвением принялась лепить куличики и класть на них камешки, окурки и пробки от винных бутылок, которые валялись по всему двору.

Косматая шелудивая псина устроилась под скамейкой и мирно дремала в теньке.

Веня миновал двор, спустился под очередную арку и увидел следующий двор, который не особо отличался от предыдущего. Здесь тоже было неуютно. Песочницы не наблюдалось, зато по центру двора одиноко торчали погнутые детские качели. На веревках висело свежевыстиранное белье.

На скамейке у подъезда сидели два неряшливо одетых мужичка и играли в картишки. Один, рябой, с впалыми щеками и изъеденным оспой лицом, смачно потягивал самокрутку и неистово морщил лоб. Второй, с металлической фиксой во рту, о чем-то возбужденно вещал и то и дело прикладывался к бутылке.

Веня подошел к ним, небрежно опустился на скамейку и заявил:

– Здорово, мужики! Во что шпилите? В секу или в буру?

Рябой мужичок дернулся, повернулся к Вене и ответил:

– Да мы так, в подкидного режемся.

– Возьмете третьего? – Веня вновь решил сыграть под блатного.

Картежники переглянулись.

Рябой дядька пожал плечами и сказал:

– Так мы же не на интерес играем.

– Что за игра без интереса? А ну решайтесь! Если очкуете, можно по маленькому! – Веня схапал с лавки колоду, вырвал карты из рук игроков и со знанием дела безупречно выполнил американскую тасовку, которая была по зубам только профессионалам этого дела. – Так что, играем?

Фиксатый тип вырвал у Вени карты, сложил их в стопку, убрал в карман и заявил:

– Наигрались мы уже. Нам домой пора.

Веня откинулся на спинку скамейки и положил на нее руки.

– Вроде большие дядьки, а струхнули? – сказал Костин, сплюнул через плечо, высморкался в пальцы и стал с интересом озираться по сторонам.

Когда мужики поднялись и хотели уйти, он презрительно бросил им вслед:

– Ну и жидкий народец пошел!

Дядечка с фиксой резко повернулся, надул щеки, сжал кулаки и спросил:

– Это ты о ком?

– Да о вас обоих!

– Не тебе, сопляк, мне такое говорить! Я – фронтовик, ранение имею, чихать хотел на тебя и на твои игры! Ты вообще кто такой? Чего сюда приперся?

Веня достал из кармана четки и принялся их вертеть. Глаза у него сверкнули.

– Ого! А ты, дядя, у нас прямо герой! Ладно, фраера, не кипешуйте! Я только за свой интерес спрошу, и можете отчаливать. – Костин повернулся и как бы случайно отодвинул полу пиджака, чтобы мужики смогли увидеть «ТТ», торчащий за поясом.

Рябой мужичок аж ойкнул, сел, сдвинул колени и положил на них руки. Другой все еще сжимал кулаки, но, глядя на товарища, тоже опустился на скамейку.

– А ты кто такой будешь, мил человек? – робко спросил рябой дядя.

– Я-то?.. – Веня звонко цокнул языком. – Я человек. Постой вот ищу, а то откинулся и теперь нужно где-то кости бросить. Мне люди говорили, что у вас тут можно расквартироваться. Вы не подумайте, я гость неприхотливый. Мне бы койку да харчи, а я уж не обижу.

– Никто у нас жилье не сдает, – процедил фиксатый тип. – У нас тут всех после войны уплотняли. Так что шел бы ты, парень, отсюда, потому как нет у нас туточки свободных мест.

– Да как же? – тут же вмешался в разговор его приятель. – А Зинка из третьего дома? Она же вроде бы как прежнего своего жильца выпроводила, и теперь у нее одна комната пустует.

Фиксатый тип немедленно ткнул его локтем и заявил:

– Мне Зинка вчера сказала, что нашла она жильца. Так что нет у нас тут мест. Такие вот дела.

Рябой дядя наконец-то смекнул, в чем дело, тоже закивал и зачастил:

– Точно-точно! Как же я мог забыть? Она же и мне это говорила!

Веня видел, как руки этого фрукта трясутся, едва не разразился смехом и проговорил:

– А вы, голуби мои, часом не устали порожняк гнать? Я ведь точно знаю, что вон в том доме можно комнатенку надыбать. – Он достал из кармана блокнот, открыл его и сделал вид, что читает. – Ну вот! Дом восемь, квартира тринадцать. Мне один корешок этот адресок дал, сказал, что вдовушка там гарная обитает и таких, как я, добрых молодцов, очень даже не прочь приютить.

Мужики снова переглянулись.

– Восьмой дом, квартира тринадцать? Так там же Юлька-циркачка живет! – воскликнул тип с фиксой. – Не вдовая она, да и мужик у нее имеется.

Старший лейтенант сдвинул брови:

– Циркачка, говоришь? Что за особа такая?

– Гимнастка Юлия Коро! – принялся пояснять рябой мужичонка. – Юлька наша – очень даже известная личность, хотя ты вряд ли ее знаешь.

Костин хмыкнул, вытащил из кармана пачку, раскурил папиросу и выдал:

– Я-то как раз очень даже знаю. Только вчера в цирке побывал. Не для удовольствия, конечно, ради дела. – Веня похлопал себя по груди, и мужики снова переглянулись. – Так, значит, эта самая краля, которая под куполом пируэты вытворяет, туточки живет. Не знал. А она точно в тринадцатой квартире обитает?

– Точно, – сказал рябой дядя и энергично закивал.

– Значит, прогнал мне пургу Ряха. Так дружка моего зовут, того, который мне этот адресок дал.

– Обознался твой Ряха! – заявил тип с фиксой и сделал глоток из бутылки, которую все это время не выпускал из рук.

Веня еще раз заглянул в блокнот, покачал головой и проговорил в порыве праведного гнева:

– Ну, Ряха! Ну, урод! Я ему же глаз вырву за такой прогон! Вот же у меня написано, улица Артельная, дом восемь, квартира тринадцать.

– Артельная? – спросил рябой мужичок. – Так это же Садовая! Не твой дружок ошибся, а ты, мил человек. Артельная чуть дальше, за перекрестком.

Веня хлопнул себя по лбу.

– Вот дела! Да как же это я так? – Он затянулся, потом лукаво прищурился и спросил: – А эта ваша циркачка, она точно тут живет?

– Точно, – ответил рябой дядя.

– И комнату не сдает?

– Не сдает.

Костин потер подбородок и сказал:

– Жаль! Козырная она деваха! Я бы с превеликим удовольствием у такой расквартировался.

– У ней муж есть, – сурово пробасил тип с фиксой.

– Да не муж он ей, а так, сожитель! – тут же поправил его приятель, тут же нарвался на испепеляющий взгляд и услышал:

– Юля – девушка порядочная и не злобная. Всегда поздоровается, доброе слово скажет.

– А ежели нужно, та и червончик одолжит, – добавил рябой дядя. – А еще она животных очень любит. Тут у нас в подвале с полдюжины кошек обитают, так Юленька наша каждый день им покушать носит! То обрезки рыбные, то молочко.

– Молочко? – Веня тут же оживился.

– Да, молочко. Каждый божий день с пакетом и бутылкой к мусорке ходит. Видишь, там, у бачков, миска стоит?

– Ну да, вижу, и что?

– Так наша Юленька каждый день, в одно и то же время к этим бачкам ходит и целую бутылку молока кошакам нашим наливает. Не все жильцы, конечно, этому рады, но есть и такие, которые Юленьку нашу поддерживают.

– В одно и то же время, говоришь?

– К девяти утра приходит и целую бутылку кошкам наливает. По ней даже часы сверять можно.

Веня почувствовал, как мышцы его невольно напряглись.

«Вот он, выход из положения! Теперь главное – не оплошать», – подумал опер.

– Так уж и бутылку? – спросил он как бы без интереса.

– Ну да. Целую бутылку выливает, а дворник наш Митрич потом эту посуду собирает и сдает.

– Так я не понял, ваш Митрич тоже в девять часов сюда является за бутылками? Так, что ли?

Рябой дядя беззлобно рассмеялся и сказал:

– Какое там. Митрич наш каждый вечер упивается в дугу. Потому и просыпается он не раньше одиннадцати. Как глаза продерет, так сразу к бачкам спешит и бутылки собирает. Сдает он их. Не бог весь какие деньги, а все же лишняя копейка.

– Юля наша знает, что Митрич за бутылками ходит, потому свою в бак не кладет, а рядышком ставит! – подтвердил слова приятеля тип с фиксой.

Веня поднялся, коснувшись пальцами козырька кепки, подмигнул своим новым знакомым и заявил:

– Ладно, заболтался я тут с вами. Пора и отвалить. Двину на Артельную, поищу там нужный адресок. Глядишь, добрые люди и приютят.

Старший лейтенант смачно шмыгнул носом, поднялся с лавочки и вразвалочку двинулся в сторону арки, на ходу покручивая четками.

Глава 2

Костин всю ночь ворочался, не дождался будильника, который поставил на пять утра, и вскочил с постели. Он не стал причесываться, не почистил зубы, лишь слегка омыл лицо холодной водой.

На этот раз парень не стал надевать новую голубую рубашку и брюки с наглаженными стрелками, натянул старую вытянутую водолазку и облачился в поношенные матросские клеши, которые после войны ни разу не пользовал.

Бутылку самогона, купленную накануне у бабы Груни, Веня сунул в бумажный пакет. Соседка опера с первого этажа гнала не особо качественный продукт, однако местные алкаши захаживали к ней регулярно и порой отдавали последние гроши. В том, что без бутылки на такое дело никак, Костин нисколько не сомневался.

На Садовую он добрался спустя полчаса, благо уже ходили первые трамваи. Веня добрался до места и осмотрел двор. К его величайшей радости, двор сейчас был совершенно пуст. Лишь две облезлые кошки устроились возле скамейки и с безразличным видом поглядывали на пришлого человека.

В очередной раз убедившись в том, что поблизости нет посторонних глаз, старший лейтенант вошел в ближайший подъезд. Он поднялся по лестнице и выбрался на крышу. Подойти к самому краю Веня не решился, уселся на вентиляционную трубу возле чердачного окна и стал издали наблюдать за тем, что творилось внизу.

Вид, открывшийся с высоты, был весьма противоречив. С одной стороны глазу открывался златоглавый Троицкий собор, возвышавшийся над кремлем, с другой простирались пустырь и унылые многоквартирные дома, часть из которых все еще не была отремонтирована после бомбежек. Солнце показалось из-за горизонта и сразу стало припекать.

Примерно в шесть тридцать во дворе появились первые люди. Женщина с ребенком вышла из подъезда дома, расположенного напротив, потом из другого показался мужчина в шляпе. После этого жильцы пошли косяком. У всех были свои дела.

Дворник Митрич, о котором вчера разузнал Веня, пока не появлялся.

Люди сновали туда-сюда. От жары у Костина немного закружилась голова, и его потянуло в сон.

На соседнюю крышу села стайка голубей. Две серые вороны спустились к мусорным бачкам и приступили к трапезе.

Юлия появилась внезапно, и Веня едва не упал со своей трубы. Он видел, как девушка с пакетом в руках подходит к мусорным бачкам, пересилил свой страх высоты и приблизился к самому краю крыши. Юля расстелила газету и вывалила на нее содержимое пакета.

Рассмотреть, чем маленькая циркачка сегодня решила угостить своих кошек, было довольно непросто. Расстояние до мусорки составляло никак не меньше пятидесяти метров, но самое главное от Вени не скрылось. В руках у Юлии не было бутылки с молоком, которую так ожидал увидеть опер.

Неужели придется все начинать заново и сидеть на крыше еще раз?

Веня сжимал кулаки, вытирал вспотевший лоб и неистово тер подбородок.

Юля нагнулась, погладила одну из кошек и хотела было уйти, но тут на первом этаже дома номер восемь открылось окно, и в проеме появилась женщина в цветастом халате.

– Когда уезжаете-то? – спросила она.

– На следующей неделе, – ответила Юля.

– Надолго?

– Месяца на три, короче, до самого конца лета.

– Ох! Завидую я вам! А кошек-то своих на кого оставляешь? Они же теперь орать будут от того, что их больше кормить некому.

Юля рассмеялась, развела руками и сказала:

– Так я думала, что вы, тетя Сима, меня замените. Подкармливайте уж моих питомцев, пока меня не будет. Хотите, я вам денег дам на молоко и все-такое прочее?

Женщина ухмыльнулась и замахала руками.

– Не смеши уж меня! Езжай на свои гастроли и не беспокойся ни о чем. Животинки твои не пропадут. Буду их вместо тебя подкармливать, раз уж такое дело. Мне же не впервой. На вот, кстати, у меня тут полбутылки прокисло. Вылей своим кошкам.

Веня дернулся вперед и едва не слетел с крыши. Женщина с первого этажа протянула Юле молочную бутылку. Девушка ловко перепрыгнула через ограждение и забрала ее у соседки. После этого Юлия вернулась к мусорным бачкам, вылила в миску скисшее молоко и поставила рядом пустую посуду. Сердце старшего лейтенанта бешено трепетало.

Когда Юлия Коро зашла в свой подъезд, Веня спустился на чердак и опрометью сбежал по лестнице. Он вылетел из подъезда, бросился к бачкам, но увидел, что опоздал. Рядом с мусоркой стоял приземистый мужик. Он опирался на метлу, а в другой руке держал заветную бутылку, оставленную Юлей.

Старший лейтенант похвалил себя за предусмотрительность, на ходу вытащил из пакета заранее купленный самогон, сорвал зубами пробку и сделал пару глотков. Он поморщился, выдохнул, его глаза заслезились. Веня убедился в том, что дворник смотрит в другую сторону, схватил пригоршню земли и размазал ее сначала по штанам и водолазке, а потом и по лицу. Костин подошел к пролетарию, дохнул ему в лицо запахом только что выпитого самогона.

– Ты, что ли, Митрич будешь? – с трудом прохрипел он и громко икнул.

Опер увидел, что дворник не поморщился, а даже наоборот, жадно втянул ноздрями воздух. Парень внутренне ликовал.

– Я-то Митрич. А ты чего это?.. – Дворник замер на полуслове.

Его взгляд был обращен на бутылку с мутной жидкостью, которую Веня накануне приобрел у бабы Груни.

Костин поднес к губам свою посудину, глотнул из нее, вытер губы рукавом и кое-как пролепетал:

– Мне говорили, что вам еще один дворник нужен. А я как раз работу ищу. Не поможешь?

– Отчего же не помочь хорошему человеку. Я тебя, сынок, могу с начальником нашей жилконторы свести, только не сейчас.

– Это еще почему?

– Так от тебя же несет, а наш главный очень уж не любит пьющих. – Митрич указал на бутылку с самогоном.

Видя, как его собеседник едва ли не захлебывается слюной, Веня причмокнул губами и сказал:

– Ладно. Тогда как только протрезвею. – Он качнулся и ухватил Митрича за рукав. – Ты это, слышь, дядя, мне бы, короче, соснуть чуток. А то что-то меня совсем штормит, твою дивизию!

Митрич оживился:

– Так пошли ко мне в дворницкую, у меня там топчан стоит и курево имеется, заявил он.

– Курево? Это очень даже хорошо. Только ты не забудь, что к начальнику меня сводить обещал. А то!.. – Веня погрозил дворнику пальцем.

– Пошли-пошли. Не забуду! – Митрич подхватил шатающегося парня под руки и потащил в сторону домика с шиферной крышей, приткнувшегося к пятиэтажке. Пока они шли, Митрич не отрываясь смотрел на Венину бутылку. Сам же опер с такой же жадностью косился на другую, молочную, которую нес в руке дворник.

Когда они вошли в сторожку, Костин ощутил запах крепкого самосада, пота и рвотных масс. Его едва не вывернуло, но он сдержался.

– Выпить хочешь? – спросил Веня, опускаясь на топчан, покрытый байковым армейским одеялом.

Митрич только этого и ждал. Он поставил молочную бутылку под стол, схватил поллитровку, принесенную парнем, тут же отыскал алюминиевую кружку, наполнил ее на две трети и мигом опустошил. Дворник крякнул, занюхал выпивку рукавом и оскалился щербатой улыбкой.

– Ты, паренек, располагайся, – сказал он. – Чувствуй себя как дома. А мне работать пора.

– Иди, – буркнул Веня, уткнулся в койку и помахал Митричу рукой.

Тот жадно посмотрел на остаток самогона и нехотя вышел из своей каморки.

Спустя примерно полчаса дворник вернулся и не обнаружил в своих апартаментах дорогого гостя. Поначалу он заволновался, но испытал настоящее блаженство, когда увидел, что бутыль с остатками мутного самогона, которую принес его новый приятель, по-прежнему стояла на столе. Митрич был по-настоящему счастлив, поэтому даже и не вспомнил про вторую бутылку, в которой некогда было молоко. Перед тем как уйти, он оставил ее под кроватью.

Глава 3

Гродно, железнодорожный вокзал

Раздался гудок. Краковский поезд выпустил пары и бесследно растворился в тумане. Двое пограничников стояли на перроне и безмятежно курили.

Подул ветерок. Трегубов поднял воротник и посмотрел на часы. Времени до прибытия псковского поезда оставалось не так уж и много. Кирилл Константинович прошелся по перрону, остановился у семафора, где начинался тупик, постоял там пару минут и вернулся к вокзалу.

Народа там хватало. Все кресла в зале ожидания были заняты. Те пассажиры, которым не хватало сидячих мест, устроились на собственных чемоданах и тюках, дремали, ели и переговаривались о чем-то о своем.

Толстая буфетчица Зинаида Арсеньевна Шишкина увидела Трегубова, проходившего мимо нее, оживилась и предложила ему кофе. Начальник досмотровой группы отрицательно помотал головой, миновал главный проход и вошел в служебное помещение поста.

Там он увидел Щукина, сидевшего за столом и изучавшего свежую газету.

– Где Сливин? – строго спросил Трегубов.

– Бродит где-то, – не отрываясь от газеты, буркнул Щукин. – Да вы не волнуйтесь, Кирилл Константинович, до псковского еще целых полчаса. Явится ваш Сливин, никуда не денется.

Трегубова покоробило. В былые времена, когда Кирилл Константинович занимал должность заместителя начальника здешнего таможенного поста, Щукин вряд ли позволил бы себе столь фривольное обращение к старшему. Он наверняка уж отложил бы свою газету и отправился искать инспектора Сливина, умотавшего вдруг неведомо куда.

Примерно год назад, когда еще занимал должность начальника таможенного поста, Трегубов получил ориентировку. Речь в ней шла о крупной партии украденных бриллиантов. Поезд шел из Москвы в Краков. В тот день Кирилл Константинович поручил своим подчиненным перевернуть весь состав. Поезд был переведен в отстойник, досмотр занял больше шести часов, однако бриллианты так и не были найдены.

По досадному стечению обстоятельств именно в поезде некая партийная шишка ехала на совещание в Краков, и в результате задержки случился большой скандал. Ответственный товарищ рвал и метал, требовал, чтобы саботажник, виновный во всем этом, был привлечен к ответственности и непременно уволен из таможенных органов, но за Трегубова вступились местные власти. Кирилл Константинович остался служить, но был понижен в должности до старшего инспектора. С тех пор прошло уже почти полгода.

Сейчас, глядя на подчиненного, осмелевшего не в меру, Трегубов не думал уступать.

– Не полчаса, а двадцать пять минут, точнее сказать, уже двадцать четыре! – назидательно продолжал он. – Когда встречали варшавский, твой Сливин тоже где-то болтался и явился одновременно с прибытием поезда. Согласно инструкции, весь состав наряда должен занять свои места как минимум за пять минут до прибытия состава, так что убирай свою газету и найди сейчас же мне этого балбеса!

Щукин поморщился, но газету отложил, нацепил фуражку и вышел из кабинета.

Оставшись в одиночестве, Кирилл Константинович подошел к зеркалу, поправил галстук и снял с плеча соринку, упавшую на него. После этого он сел за стол и достал из верхнего ящика папку со сводками. Ничего особо важного в этих бумагах не было, за исключением информации о вчерашнем задержании на пункте пропуска «Брестовица» двух браконьеров, перевозивших в автомобильной покрышке пузыри с засушенной желчью бурого медведя.

Когда до прибытия псковского поезда осталось пятнадцать минут, Трегубов убрал документы в ящик и вышел из кабинета.

Выйдя на перрон, Кирилл Константинович тут же нахмурил брови. Там вдруг откуда-то взялась черная «эмка». Возле нее стояли старший лейтенант пограничных войск, Щукин и Сливин. Все трое о чем-то оживленно спорили с двумя незнакомыми мужчинами.

Трегубов быстрым шагом подошел к машине и строго спросил:

– Что здесь происходит? Кто пустил сюда этот автомобиль?

Один из незнакомцев, тот, что постарше, протянул Трегубову служебное удостоверение.

– Начальник оперативного отдела милиции города Пскова капитан Зверев, – представился он. – Не волнуйтесь! Машину мы уберем, просто очень спешили и боялись опоздать. Вы здесь старший среди таможенников?

– Да, я. Старший инспектор Трегубов, – представился Кирилл Константинович. – Немедленно уберите с перрона свою машину!

– Строгий вы какой. Но это даже хорошо, – проговорил Зверев, усмехнулся и сделал знак Вене Костину.

Тот подошел к «эмке» и велел водителю очистить перрон.

Когда машина была убрана, Зверев подошел к Трегубову и сказал:

– Скоро здесь будет поезд из Пскова. Вам необходимо осуществить полный досмотр трех последних вагонов. Более того, я и мой помощник должны присутствовать при этом.

Трегубов проявил невозмутимость:

– Согласно инструкции, поезд сначала осматривают пограничники. После проверки документов у пассажиров в вагоны входит таможенный наряд. Это я и двое моих коллег. Присутствие посторонних лиц в ходе досмотра совершенно исключено, – спокойно проговорил он.

Зверев поморщился так, точно разжевал кислую сливу, положил инспектору руку на плечо и заявил:

– Слышь, ты, как там тебя, мы ищем убийцу, так что не брыкайся, а делай то, что я говорю!

Трегубов аккуратно убрал со своего плеча руку собеседника и все так же невозмутимо продолжил:

– Вы, видимо, не совсем меня расслышали, товарищ капитан. Нахождение посторонних лиц в месте проведения досмотра исключено категорически!

Костин увидел, как щека Зверева начала дергаться, и вмешался в разговор:

– Какие же мы посторонние? Мы сотрудники милиции! Мы ищем преступника, подозреваемого в совершении особо крупной кражи, а также в убийстве. У нас есть ордер на его арест!

– Повторяю еще раз, – продолжал Трегубов. – Согласно установленному регламенту, первыми в вагон входят пограничники, потом следует таможенный наряд и производит досмотр. После всех этих процедур вы можете заняться вашими делами, арестовывать кого хотите, если у вас действительно есть ордер.

Зверев шагнул вперед, но Веня удержал товарища за рукав, встал между ним и упрямым таможенником.

– Послушай, дружище! – Он достал из кармана фотографии Юлии и Гурьева и сунул ее таможеннику в руки. – Нас интересуют вот эти люди. – Костин не договорил, потому что Трегубов его перебил.

– Я бы предпочел, товарищ, чтобы вы обращались ко мне на «вы»! – заявил инспектор, сдвинул брови и поправил галстук.

– Хорошо! – не давая Звереву вставить слово, воскликнул Веня. – «Ты», «вы», какая к черту разница?

– Не стоит тут чертыхаться, – продолжил Трегубов. – Давайте лучше уточним, что вы хотите найти.

– Эта женщина – воздушная гимнастка, работающая в псковском цирке. Ее фамилия Королева. Мужчина – Гурьев Дмитрий Станиславович! Они должны везти с собой картину французского художника Даниэля Шапиро. На ней изображены абстрактные геометрические фигуры, а посредине – человеческое ухо.

Трегубов посмотрел на членов своей досмотровой группы и спросил:

– Вы поняли, что нужно искать?

Щукин кивнул, а Сливин невзначай напомнил:

– Нам сообщили, что через пост следует цирк из Пскова. Три вагона. В двенадцатом едут артисты, в тринадцатом – реквизит, в четырнадцатом – клетки со зверями. В ориентировке сказано: два последних идут без досмотра. Если мы нарушим данное распоряжение, то на работу уйдет уйма времени. Нам придется отгонять поезд в отстойник, а за задержку нас по головке не погладят.

Трегубов закусил губу и посмотрел на Зверева, щека у которого все еще дергалась.

– Вы ничего такого не подумайте! – подключился к Сливину Щукин. – Сами должны понимать, чем чревата задержка. Однажды уже дров наломали, так что стоит ли во второй раз на те же грабли наступать?

Впервые за все время беседы Трегубов вздрогнул. Его губы сжались, а скулы напряглись.

– Мы проведем полный досмотр только в двенадцатом вагоне, как это от нас требуется, и сделаем все, чтобы помочь нашим коллегам из милиции! – сухо сказал он. – Если же картина не будет найдена, то мы дадим возможность товарищам, прибывшим из Пскова, поискать ее самим и предоставим им для этого достаточно времени.

– Кирилл Константинович… – начал было Сливин, но Трегубов остановил инспектора движением руки и обратился к Звереву: – Вы слышали мое решение. Вас оно устраивает?

Лицо капитана смягчилось.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте начнем с двенадцатого, а там посмотрим.

После прибытия поезда и проверки документов пограничниками в вагоны вошли таможенники. Зверев и Костин нервно курили на перроне.

На досмотр первых одиннадцати вагонов группе понадобилось чуть меньше часа. Работа в двенадцатом вагоне затянулась. Все скрытые полости были рассмотрены с небывалой тщательностью. После этого пассажиры услышали требование показать личные вещи.

Когда Трегубов со своими людьми вышел из двенадцатого вагона, он отрицательно помотал головой и сказал:

– Здесь картины нет.

Зверев выругался, бросил окурок на землю и потер подбородок, после чего отвел Трегубова в сторону и проговорил:

– Досмотр вы закончили, нас с собой не взяли, так как этого требует ваша должностная инструкция. А теперь давай еще раз пошерстим, но уже вместе. Это же не будет нарушением?

Трегубов махнул рукой и заявил:

– Ладно, пошли.

Когда пассажиры узнали, что вагон вновь будет досмотрен, возмущались все. В особенности бушевал Тигран Рубенович Нагарян. Директор цирка постоянно тряс какими-то документами, грозился, что будет жаловаться, и ругался на армянском языке.

Пока шел досмотр, Зверев украдкой наблюдал за купе, в котором ехали Юлия и Гурьев.

Они сидели рядом, но вели себя по-разному. Девушка не шевелилась и потускневшим взглядом смотрела в окно. Шум и переполох, устроенные в вагоне таможенниками и псковскими милиционерами, ее вроде бы совсем не волновали. Юля примостилась на полке, поджала под себя ноги. На ней были желтый вязаный свитер и серые фланелевые брюки. Ее лицо, без косметики не особо привлекательное, казалось усталым.

Гурьев же, напротив, был очень возбужден, хотя всячески скрывал это. Когда таможенники досматривали его вещи, он нервно стучал по столу пальцем и смотрел в окно.

Глядя на реакцию униформиста, Зверев понял, что здесь картины нет.

Убедившись, что ничего запрещенного в чемодане Гурьева нет, Трегубов потребовал к досмотру багаж Юлии. Девушка достала из-под той же полки свои вещи и предоставила их ему с тем же безучастным видом.

Он перевернул их, а потом провел ту же самую процедуру с двумя другими пассажирами, едущими в этом одном купе. Попутчиками Гурьева и Королевой оказались дрессировщик Евгений Зиновьевич Белашов и женщина-ассистентка, которая оказалась его женой. Именно ее Зверев видел на сцене. Она вальсировала с медведями в кокошнике и в белых кожаных сапожках. Супруги не противились досмотру и вели себя абсолютно спокойно.

Когда купе было осмотрено полностью, Трегубов позвал Зверева в тамбур.

– Скажите, если я правильно понимаю, картина, которая вас интересует, свернута в рулон? – осведомился Кирилл Константинович.

– Разумеется.

– А вы точно знаете, что картина в поезде?

– Я в этом абсолютно уверен.

– Вы говорили, что Юлия Королева гимнастка, а Гурьев – униформист. А их соседи Агнесса Юрьевна и Дмитрий Зиновьевич, у них какая специализация?

– Они дрессируют медведей.

– Значит, ваши Юлия и этот Гурьев не имеют контактов с дрессированными животными?

– Почему же? Имеют.

– То есть вы хотите сказать, что ваши подозреваемые не боятся тех же самых медведей, которых дрессируют супруги Белашовы?

Зверев тут же понял, к чему клонил Трегубов.

– Подождите!.. Пыжик! Ну да, конечно. Он самый!

– Кто это? – поинтересовался Трегубов.

– Это огромный медведь, с которым Юлия постоянно фотографируется со зрителями.

– В таком случае скажите, куда вы спрятали бы контрабандный груз, если бы оказались на месте ваших подозреваемых?

– В клетку со зверем, досматривать которую мало кто решится! Ну да. – Зверев хмыкнул. – Какой же я болван! Мог бы и сам догадаться!

Спустя некоторое время супруги Белашовы, Юлия и Гурьев уже стояли возле четырнадцатого вагона. Тут же находились таможенники и Зверев с Костиным. Назарян тоже пришел к концу поезда, в отчаянии держался за голову и негромко ругался теперь уже по-русски.

Дмитрий Зиновьевич Белашов вошел к Пыжику, надел на него намордник, ошейник с поводком и вывел на перрон.

Костин, вооруженный ломиком, сразу же шагнул в клетку и через пару минут радостно воскликнул:

– Вот он! Есть тайник!

Молодой опер сунул руку в образовавшийся лаз и достал оттуда рулон, обернутый мешковиной. Он расстелил на полу вагона тряпку, развернул находку и показал ее всем присутствующим.

– Постойте! – с удивлением сказал Трегубов. – Вы же сказали мне, что на вашей картине ухо, а здесь помимо абстрактных фигурок нарисован черный шахматный конь. Это что же, не та картина?

Зверев запрыгнул в вагон, взял у Вени внутреннюю часть рулона, которую тот держал в руке, развернул ее и сказал:

– Тут не одна картина, а две. Вот вам и ухо. Сами изволите видеть. А это еще одна работа Шапиро, которую никто не крал!

– Откуда же, простите, она здесь взялась? – поинтересовался Костин.

Зверев спрыгнул на перрон, достал из кармана бумагу, предъявил ее Юлии и заявил:

– Гражданка Королева, вот ордер на ваш арест! Вы обвиняетесь в краже двух редких картин и убийстве доктора Завадского!

Лицо Юлии было бледным, но ни один мускул на нем не дрогнул.

Зверев подошел к Гурьеву.

– Что вы на меня так смотрите? – с показной безмятежностью спросил тот. – Тоже хотите арестовать? У вас есть ордер и на меня?

– На тебя, поганец, у меня ордера нет! – сказал Зверев.

Гурьев вздохнул с облегчением, но Павел Васильевич продолжил жестким тоном:

– Поэтому пока что я тебя просто задерживаю как предполагаемого соучастника!

– Но мне нужно ехать! – воскликнул Гурьев.

– Вряд ли у тебя это получится!

Гурьев вдруг стиснул зубы, тут же преобразился и спросил:

– Это еще почему?

Зверев тоже оскалился и ответил:

– Гражданин Гурьев, вы задержаны по подозрению в контрабанде! О соучастии в кражах и убийстве мы еще поговорим.

– Контрабанда, кражи, убийство!.. Что за чушь?

– Вениамин, надень-ка на него браслеты и отведи в машину! – приказал Зверев.

– Но я… – Гурьев не договорил, потому что капитан шагнул к нему и с силой надавил на носок ботинка.

Униформист вскрикнул, Зверев надавил сильнее.

– Больно же, пусти!

– Что, не нравится, шахматист ты наш недоделанный? Думаешь, я не понял, откуда картинка с лошадкой взялась? А ну иди, куда тебе велено!

Гурьев, кривясь от боли, сглотнул, но тут же умолк.

Когда задержанный был уведен, Трегубов отвел Зверева в сторону и тихо сказал:

– Вам будет очень сложно упечь этого типа за контрабанду. Если бы картины были найдены в его вещах, тогда да. А тут, в клетке?..

– Я все понимаю, но отпускать этого хлыща не собираюсь. К тому же мне доподлинно известно, что картина с конем принадлежит ему.

– Это откуда же, Павел Васильевич? – спросил Костин, который уже успел отвести Гурьева в автозак и вернулся на перрон.

– Не разочаровывай меня, Венечка! Все проще простого. Я уверен в том, что Шапиро в свое время подарил не две, а три картины работникам больницы, в которой он лечился. Завадскому, Сычеву и…

– Гурьеву, который в то время работал там санитаром! – воскликнул Костин.

На этот раз он даже не заметил, что начальник назвал его Венечкой.

Спустя каких-то десять минут автозак и черная «эмка» исчезли в тумане.

Трегубов направился к начальнику поезда и сообщил ему, что поезд может следовать дальше. Кирилл Константинович был очень рад тому обстоятельству, что псковский поезд сегодня убыл с гродненского вокзала согласно расписанию.

Глава 4

Зверев взглянул на часы. Они показывали девять двадцать вечера. Поездка в Гродно заняла трое суток.

О том, что гастроли псковского цирка по городам Поволжья отменяются, вместо Саратова и Пензы труппа едет в Варшаву и Краков, Зверев узнал случайно и тут же сообщил Корневу. Полковник занервничал и предложил немедленно арестовать Юлию Королеву. На молочной бутылке, украденной старшим лейтенантом Костиным из дворницкой, и в самом деле оказались отпечатки, идентичные тем, которые были обнаружены на такой же посудине в доме Сычева. Корнев посчитал это вполне достаточным основанием для того, чтобы предъявить циркачке обвинение в убийстве Завадского.

– Степка, ты совсем уже сбрендил! – заявил Зверев. – Сам же говорил, что у нас, кроме этих отпечатков, против этой цирковой парочки ничего нет!

– Отпечатки – это уже веский довод для задержания Гурьева и Коро!

– Отпечатки мы нашли в квартире Сычева. С их помощью мы можем обвинить Юлию в краже, но не более того. То обстоятельство, что Гурьев общался с вдовой Завадского и Сычевым, является лишь косвенной уликой против него. Убийство Завадского мы вообще никак не сможем связать с Юлей, так как в его доме ее отпечатков нет.

Корнев хлопнул себя по бокам и спросил:

– Что же ты предлагаешь?

Тут-то Зверев и предложил провести досмотр поезда, на котором поедут за кордон Гурьев и Коро. Павел Васильевич сообщил Корневу, что все его попытки найти через агентуру возможных покупателей на творение Шапиро в Пскове не принесли плодов.

– Эта парочка наверняка повезет картину Сычева за границу, – сказал он.

Корнев в конце концов согласился и отправил Зверева и Веню в Гродно, даже выделил им автомобиль. Капитан в очередной раз не ошибся.

Вернувшись в Псков и оформив арестованных в КПЗ, Павел хотел как можно скорее явиться в свое логово, принять душ и залечь в постель. Однако уехать домой сразу у него не получилось.

Когда Зверев и Костин выходили из управления, дорогу им преградил дежурный и сообщил, что ему только что звонил Корнев и велел операм дождаться его.

– Он что, сюда едет? Это еще зачем? – возмутился Зверев.

Дежурный пожал плечами и ответил:

– Сказал, что хочет допросить подозреваемых немедленно.

Капитан выругался, хотел было в очередной раз сцепиться с начальником, но не успел. Когда Корнев спустя двадцать минут ворвался в управление, он пролетел мимо оперативников, ожидавших его, на ходу махнул им рукой. После этого Зверев и Костин вошли в кабинет начальника милиции. Корнев уже сидел за столом и нервно потирал руки. Он был так возбужден, что даже не снял фуражку.

– Садитесь же! Веня, бери бумагу и веди протокол. Я уже распорядился, чтобы сюда привели Гурьева.

Костин выполнил приказ, а Зверев с понурым видом плюхнулся на свой любимый диван.

Когда конвойный доставил арестованного, Корнев предложил ему стул, тот сел. С лица Гурьева не сходила презрительная ухмылка.

Зверев с интересом наблюдал за униформистом.

Несмотря на свою показную браваду, Гурьев был бледен, его нога дергалась, а на виске блестела капелька пота. Он то и дело покусывал губы, в течение первых пяти минут их общения три раза проверил под собой стул.

Капитан терялся в догадках, не знал, расколется клиент или нет.

Корнев поднялся, открыл шкаф и выложил на стол три картины Шапиро.

Зверев подавил ухмылку.

«Ну что ж, раз Степке не терпится самому продолжить расследование, то пусть попытается», – подумал он.

– Я полагаю, что вам знакомы эти полотна, – сказал Корнев.

Гурьев зачем-то покосился на Веню, что-то пишущего на листе бумаги, потом небрежно пожал плечами и сказал:

– Да, разумеется.

Корнев не смог сдержать улыбку.

Зверев поджал губы, достал папиросу и начал разминать ее пальцами.

Гурьев же продолжал:

– В двадцать седьмом, когда мне исполнилось восемнадцать, я все еще жил с родителями и устроился работать санитаром в межрайонную больницу. Как-то раз в наше отделение угодил один чудак по фамилии Шапировский. Этот тип хвастался тем, что он художник, и всем показывал свои картины. Он всячески нахваливал эти шедевры, хотя, по мнению большинства тех людей, которые их видели, его работы были самой обычной мазней. Перед выпиской Шапировский всучил мне в руки одну из них, буквально заставил меня ее взять, сказал, что это подарок. Дескать, я таким вот образом решил отблагодарить всех тех людей, которые ему помогли.

– Стало быть, вы знали, что Шапировский подарил свои картины вам, Сычеву и Завадскому? – осведомился Зверев и закурил.

– Да, Шапировский сам мне об этом сказал, – произнес Гурьев. – Так вот, когда я увидел свой подарок, меня распирало от смеха. Кубики, пирамидки и шахматный конь! Это была самая обычная мазня. Я принес картину в дом матери, забросил ее на чердак и на долгие двадцать с лишним лет позабыл о ней. Недавно, где-то в конце апреля, я совершенно случайно встретился с Сычевым. Андрей Николаевич сидел в парке на скамеечке, рядом с ним я увидел шахматы. В свое время мы частенько играли, и я решил, что размять голову мне не повредит. Мы сыграли, потом Андрей Николаевич пригласил меня к себе. Я увидел на стене знакомые фигурки и ухо и сразу вспомнил о картине, лежавшей на чердаке.

– То есть о том, что картин три, Сычев и Завадский не знали? – спросил Корнев.

– Думаю, что это так. Когда мы играли у Сычева, он стал мне рассказывать историю преобразования Дани в Даниэля. Именно от Сычева я узнал, что Шапировский уехал за границу и там прославился. Я тут же отправился в дом матери, отыскал картину на чердаке и принес ее в квартиру Юлии. Думаю, вам известно, что мы живем вместе.

– Да, мы это знаем. Что же случилось потом? – вмешался в разговор Зверев.

– Я показал картину Юлии и рассказал ей всю эту историю.

– И все?

– И все.

– Зачем же вы тогда ходили к Завадскому? – процедил Зверев. – Разве не для того, чтобы убедиться в том, что третья картина хранится у него?

Гурьев вздрогнул, глаза его сверкнули.

Он снова посмотрел на Веню, ведущего протокол допроса, и сказал:

– К Завадскому я ходил узнать насчет работы.

Капитан ухмыльнулся и сказал:

– Зачем тебе работа в больнице? Ты же прекрасно устроился в цирке.

– Не прекрасно. Наш директор Нагарян недолюбливал меня, поэтому я хотел сменить профессию.

– Врешь, гад! – выкрикнул Зверев, вскочил и навис над арестантом. – Завадский ни за что не взял бы тебя к себе! Ты это знал!

– Павел Васильевич! Товарищ капитан! Сядьте на свое место, – воскликнул Корнев.

Зверев нехотя вернулся на диван.

– Повторяю еще раз! Я знал, что картин три! Оказавшись в квартире Сычева, где мы просто играли в шахматы, я понял, что эти полотна имеют художественную ценность. К Завадскому я ходил выяснить про работу. Вот и все!

– То есть вы утверждаете, что не причастны к похищениям картин и убийству Завадского? – спросил Корнев.

– Разумеется, не причастен. Я всего лишь рассказал о картинах Юлии и не знал о том, что она решит их украсть.

Корнев вызвал конвой и приказал увести задержанного.

Когда они остались втроем, полковник заявил:

– Вот же скотина! Ты только посмотри, какая мразь! Он же все валит на свою подружку и вполне может выйти сухим из воды! Пашка, чего притих? Ты веришь этому красавцу?

Зверев покачал головой и сказал:

– Таможня возбудила дело о контрабанде, но доказать, что именно Гурьев и Коро везли картины под полом клетки, будет нелегко. Давай не будем пороть горячку и выслушаем нашу форточницу.

Юлия вошла в кабинет и села на стул. Она выглядела понурой, губы ее слегка посинели, на коленке лоснилось жирное пятно. Увидев, что Зверев рассматривает это место, девушка виновато пожала плечами и стала тереть его рукой.

– Сама не знаю, откуда взялось это пятно, – проговорила она. – Скажите, а стирка белья для меня предусмотрена?

– Пятно на ваших брюках сейчас должно вас волновать меньше всего! – строго сказал Корнев.

Юлия проигнорировала его слова.

– Еще в ваших казематах очень холодно! – заявила она. – Знаете, что самое странное. Я мерзну, но мне все равно очень хочется пить. Можно воды?

Зверев наполнил стакан, протянул его Юле и уселся на край стола.

Пока она пила, он обратил внимание на то, что руки ее не дрожат.

– Я был на вашем представлении! – тихо сказал капитан.

– Вам понравилось? – спросила девушка, сделала несколько глотков, вернула стакан и снова стала тереть колено.

Какие-либо эмоции на лице Юлии по-прежнему отсутствовали.

– Очень понравилось! – ответил Зверев, взял стакан и поставил его на стол.

– Спасибо!

Павел улыбнулся:

– Вы воистину бесстрашная женщина! Дело даже не в вашей профессии. Сейчас вы попали в очень крутой переплет, а выглядите такой спокойной, что меня это настораживает. Вы ведь знаете, в чем вас обвиняют?

– В похищении двух картин, убийстве того доктора и… да, еще в контрабанде. – На лице Юлии мелькнула скоротечная улыбка.

Зверев покачал головой и спросил:

– Вы находите это смешным? Вы понимаете, что вам грозит, если ваша вина будет доказана?

– Видимо, все это вместе тянет на высшую меру, – ответила девушка.

– Я не исключаю такого приговора, – сказал капитан

Ни один мускул на лице Юлии не дернулся.

Зверев бросил взгляд на Корнева. Тот с интересом смотрел на происходящее, стоя у окна.

Павел Васильевич продолжал:

– Ваш приятель сказал, что похищение картин было вашей идеей. Это так?

Юлия вздохнула, и Звереву стало не по себе. Он слез со стола и вернулся на диван.

– Знаете, а я ведь даже не удивлена, что Дима обвинил меня во всем, – проговорила девушка. – Он всегда был таким.

– Каким же именно? – уточнил Зверев.

– Беспринципным эгоистом! К тому же еще и трусом!

– Почему же вы жили с ним?

Юлия пожала плечами, грустно улыбнулась и ответила:

– Сами же, наверное, знаете, что сердцу не прикажешь.

– Как вы познакомились?

– В трамвае. У него не было билета, а тут контролеры. Дима начал кричать, что у него кто-то украл кошелек. Мне стало его жаль, и я заплатила штраф. Потом мы сошли на одной и той же остановке. Дима спросил, где я живу, и пообещал вернуть деньги.

– Вернул? – тут же спросил Зверев.

– Нет. Однако он пришел ко мне домой, сказал, что у него трудный период…

– И вы помогли ему устроиться в цирк.

– Говорю же, у него были трудные времена.

– Поэтому вы предложили ему кров, и он поселился в вашем доме. Ваш новый приятель крутил интрижки с другими женщинами, много пил, но вы так и не решились выставить его за дверь.

– У меня даже мысли такой не было. Конечно, мне было больно видеть, как он крутит романы направо и налево. Однако я боялась его потерять и все терпела.

– А эта история с картинами?

– Примерно месяц назад Дима в кои-то веки пришел не за полночь и, что самое удивительное, – трезвым. Он рассказал мне о картине, подаренной ему, и о двух других. На следующий день Дима где-то пропадал и снова вернулся рано. Оказывается, он сидел в библиотеке и изучал все, что касалось Шапиро и его картин. Такая активность и возбуждение уже тогда напугали меня. Потом Дима показал мне вырезку из газеты, где было сказано о том, что одна из картин Шапиро была продана с аукциона в Париже за пятьдесят тысяч франков, я поняла, что все это кончится плохо. После этого он съездил к матери и принес первую картину.

– А потом предложил украсть две оставшиеся, да? – сказал Зверев.

– Не сразу. Он несколько дней рассказывал мне про Париж, говорил, что если продать эти картины, то можно безбедно прожить всю оставшуюся жизнь! Дима несколько дней не пил и даже не смотрел в сторону других девушек. Ну а потом он действительно предложил мне их украсть.

– Вы ведь поначалу сказали ему, что не станете этого делать. Так дело было? – вмешался в беседу Корнев.

– Да, но он заявил, что в этом случае нам придется расстаться, и ушел из дома. Я не спала всю ночь, а на следующий день мы встретились в цирке. Дима сидел в обнимку с Милой Сониной. Это одна из наших статисток. Они смеялись! Когда я подошла к ним, Дима сказал, что между нами все кончено. Вечером он придет за вещами. В тот день я чуть не сорвалась с трапеции. Он это видел и понял, но даже не подошел ко мне после представления. – Юля снова стала тереть колено рукой.

– Вечером, когда Гурьев пришел к вам за вещами, вы сказали ему, что готовы сделать то, что он от вас требовал, – сказал капитан.

Юлия кивнула и проговорила:

– Он обнял меня и сказал, что теперь все изменится. Дескать, я непременно найду покупателя на картины и мы вместе уедем в Париж.

– Кому Гурьев собирался продать картины?

– Я не знаю. Дима просто сказал, что нашел покупателя, но мне кажется, что он врал. Я думаю, что главным для него было уехать из страны, а уж там-то он нашел бы того человека, который выложил бы за картины кругленькую сумму.

– Вы убедились в том, что квартира Сычевых опустела, спустились с крыши и забрались туда. Там вы увидели голодную кошку, не удержались и накормили ее молоком. При этом вы сняли перчатку, чтобы погладить ее.

– Да, все именно так и было.

– А чулки?..

Щеки девушки покраснели.

– Когда я увидела их, то вспомнила, что точно такие же носит Мила Сонина.

– Та самая статистка, с которой ваш ненаглядный Дима любезничал в тот день, когда ушел из дома!

Юлия кивнула и снова попросила воды.

Пока Зверев наполнял стакан, Корнев вмешался в разговор:

– Скажите, что вас связывает с Ольгой Соколовской?

Юлия с удивлением посмотрела на полковника.

– Соколовская? Кто это?

– Это любовница Завадского. Именно у нее дома мы нашли картину, украденную вами. Вы сами отдали ее Ольге?

– Я не знаю никакой Ольги. И картину Завадского я не брала.

– Тогда кто же ее взял? – выкрикнул Корнев. – Перестаньте отпираться! Вы проникли в дом доктора и застрелили его, когда он вас застал на месте преступления!

Юлия покачала головой, посмотрела на Зверева так, словно искала у него поддержки, поправила локон, слетевший на глаза.

– На следующий день после проникновения в квартиру Сычевых я действительно влезла в дом доктора Завадского, – проговорила она. – Дима сказал, что картина висит в зале над диваном. Однако там ничего не было.

– А Завадский? Он был дома? – спросил Зверев.

– Завадского в доме не было. Ни мертвого, ни живого! Я прошлась по комнатам, но так и не нашла картины с часами. После этого я покинула квартиру через форточку, поднялась на крышу и вышла из дома через другой подъезд.

Спустя несколько минут конвойный увел задержанную. Корнев принялся нервно ходить по кабинету. Веня по-прежнему что-то писал. Зверев откинулся на спинку дивана и спустя пару минут уснул.

Часть шестая

Янки

Глава 1

Зверев проснулся на диване, стоявшем в кабинете начальника, и посмотрел на часы. Они показывали половину шестого. Было раннее утро. Капитан вспомнил вчерашний поздний допрос, не стал дожидаться прихода ни Леночки Спицыной, ни самого Корнева, а просто-напросто умотал домой и завалился спать уже в собственной постели.

Проснулся он уже в половине первого, потому лишь, что солнце поднялось и нещадно светило ему прямо в глаза. Павел приготовил кофе, выпил его, выкурил папиросу и после этого почувствовал себя значительно лучше. Так как время было уже обеденное, Зверев сварил картошки, порезал хлеба и открыл банку тушенки.

Насладившись этой нехитрой трапезой, он почему-то вспомнил военные годы.

В ноябре сорок первого он командовал стрелковым взводом и участвовал в обороне Ростова. Тогда они впервые столкнулись с моторизованными частями СС, созданными из личной охраны самого фюрера.

Перед боем их тоже накормили картошкой с тушенкой. В ней было полно песка. Он успел ее съесть. Сразу после этого начался артобстрел, а потом и бой.

Когда немцы захватили железнодорожный мост, им пришлось отступить. Они заняли оборону и сражались за каждый дом.

Именно тогда Звереву на глаза попалась маленькая девочка со спутанными волосами, бледная, худая, чем-то похожая на дикого зверька. Ее чулочки были порваны на коленках. Она выглядывала из подвала, с безучастным видом наблюдала за тем, как вокруг рвутся снаряды.

Павел сунул ей помятую банку тушенки, предварительно откупорив ее ножом. Девочка съела все. Жир со стенок она бережно собирала кусочком хлеба, тоже полученным от Зверева.

После этого он приказал одному из своих бойцов вывести ее из зоны обстрела.

Они погибли оба в тот самый момент, когда выбежали на соседнюю улицу. Снаряд разорвался в паре метров от них. Зверев потом проклинал себя за то, что невольно стал виновником смерти этой крохотной девчушки и своего солдата, выполнявшего его приказ.

Теперь Павел Васильевич закрыл глаза, и перед ним как живая появилась та самая девчушка в разодранных чулочках. Он вспомнил ее глаза, спокойные и усталые.

Точно такими же глазами на него недавно смотрела Юля.

«Чего это Степка так уверился в том, что именно Королева застрелила Завадского?»

Павел представил себе, как маленькая циркачка сжимает в руках огромный «люгер», и улыбнулся.

«Эх, Степка! Военные годы совсем отучили тебя думать рационально. Они сделали тебя хорошим солдатом, но хреновым опером».

Зверев провел на фронтах четыре года, но так и не стал по-настоящему военным человеком. Эти люди должны подчиняться начальству, со рвением выполнять его приказы, а он этого делать не умел. Павел жил для себя, по своим правилам, но при этом понимал, что никогда не нужно предавать тех, кто тебе близок.

Отбросив непростые воспоминания, Зверев позвонил Вене. Трубку долго никто не снимал, потом он услышал довольно резкое «Алло!».

– Кто там? – спросил женский голос.

Зверев положил трубку.

«А эта Катя не промах, не хуже ее бесшабашной сестренки», – подумал капитан и с пониманием дела кивнул.

Он был уверен в том, что Веня сейчас развлекается с симпатичной докторшей, и решил не мешать им.

«Эх, молодежь! А я что, хуже? – Зверев потянулся за своим блокнотом. – Отдыхать так отдыхать!»

Павел Васильевич набрал рабочий номер Виолетты Смирнитской. Он решил, что сейчас самое время искупить свою вину за сорвавшееся свидание. Приятный женский голосок сообщил ему, что Виолетты на работе нет, она немного приболела.

Зверев решил позвонить красотке на домашний, но, пока искал номер в своем блокноте, телефон пронзительно заверещал. Павел Васильевич снял трубку, даже не догадываясь, кому же он так срочно понадобился.

– Слушаю, Зверев!

– Это Петр! Надо бы встретиться.

Зверев по голосу не сразу узнал Петю Желудкова.

Тот не говорил, а прямо-таки шептал в трубку:

– Через час возле бойлерной. Будешь, начальник?

Зверев взглянул на часы и сказал обреченно:

– Буду.

Бойлерная, у которой Желудь назначил встречу, располагалась в самом конце Сиреневого бульвара. Здесь росли густые заросли орешника, и по утрам было полно собачников, приходивших сюда, чтобы выгулять своих питомцев.

Сейчас же здесь вроде бы не было ни души. Однако, когда Зверев обогнул бойлерную и направился к кустам, его кто-то окликнул.

Павел Васильевич увидел Желудкова, который высунулся из кустов и махал ему рукой, свернул с тропинки и тоже нырнул в заросли.

Желудь прошел на небольшую полянку, уселся на скамеечку, сделанную из двух бетонных блоков и подгнившей доски, и достал из нагрудного кармана бутылку дешевой водки.

– Тебе, начальник, не предлагаю. Ты такое не пьешь! – сказал Желудков, откупорил бутылку и сделал пару глотков из горла.

– Говори, чего звал! Не для того ведь, чтобы я смотрел, как ты себя этой дрянью травить станешь!

Желудь выдохнул, занюхал выпивку рукавом, поставил бутылку на землю и спросил:

– Помнишь, ты меня просил про беспалого узнать?

– Было такое дело, – ответил Зверев, не решаясь сесть на грязную скамейку.

– Так вот слушай! Говорил я тебе тогда про Ваню Молдаванина и сынка его Ромку.

– Бандиты с платками на лицах. Они себя величали янки. Конечно, помню.

– Так вот в банде той еще двое лиходеев состояли. Первый Глеб Сухарь, он у них водителем был. А еще у них баба была, наводчица. Про нее целые легенды ходили. Сама невеличка, но уж больно бедовая. Ножом владела, как бывалый казак шашкой. Еще знаю, что погремуха у нее была Княгиня.

– Уж не в честь ли святой Ольги ее так прозвали?

– Не знаю, может, и так! Ты это сам кумекай, начальник, а я то, что знаю, расскажу. Так вот, в лицо эту Княгиню тоже никто не видел, так как она вместе с Ротарями на равных орудовала, физиономии они, как я уже говорил, под платками прятали. У бабы этой с младшим Ротарем любовь была. Ромка в ней души не чаял, оттого, говорят, и прогорели они. Это ведь Княгиня надоумила их инкассаторскую машину грабануть как раз перед зданием сберкассы. Случилось это в июне сорок первого, недели за две до начала войны. Янки обычно без стрельбы обходились, а тут не вышло. Кто-то из охранников решил в героя сыграть, и Княгиня его ножом пырнула. Тут-то и началась кутерьма! Ваня Молдаванин пулю схватил, вот подельнички его возле сберкассы и бросили. Ромка с Сухарем и этой самой Княгиней с денежками смылись вроде как в Эстонию, а Молдаванина ваши взяли. Суд был, пять лет ему дали.

– Погоди-ка. Если инкассаторов они в сорок первом ограбили, то получается, что его еще в пятьдесят шестом должны были выпустить.

– Должны были, но не выпустили. Молдаванин наш после войны дернуть решил, но попался. За побег ему еще треху добавили.

– Треху? – Зверев повысил голос. – Значит, как раз в этом году он и должен был откинуться, да?

– Так оно и есть. А еще нашептали мне друзья-приятели мои, что этот Ваня Молдаванин на зоне проигрался вдрызг. Денег у него не нашлось, а карточный долг, сам знаешь – дело святое! Надо его отдавать, а он руками разводит! Дело могло плохо закончиться, но Ваня не фраер дешевый. Вступились за него добрые люди. Сидел Ваня под Саранском, когда накосячил с карточным долгом. Тамошний законник собрал сходняк. Тот постановил – долг карточный Молдаванин может вернуть пальцами. Всего-то три тысячи проиграл наш Ваня и расплатился по полной программе. За каждую тысячу по одному пальцу пришлось отдать!

– Так выходит, что беспалый и Ваня Молдаванин, это одно и то же лицо?

«По словам Кати Колесниковой, Ольга опасалась Молдаванина, – подумал капитан. – Выходит, что Соколовская и есть та самая Княгиня из банды. Она, Ромка и Сухарь взяли украденные деньги и смылись в Эстонию, бросив Ваню Молдаванина возле сберкассы. Тот выжил, отсидел свое и приехал в Псков. Он где-то столкнулся с Ольгой, и та, опасаясь мести, решила рвать когти. Она сказала, что Ромку он им не простит. Что Ольга имела в виду? Куда подевался Ромка? Где Сухарь?»

– Ладно, Петя, спасибо за сведения!

– Не вопрос, начальник. Как говорится, сочтемся, – сказал Желудь, поднялся, засунул бутылку в карман и шагнул к выходу.

Пройдя пару шагов, он вдруг остановился, повернулся и сказал:

– Совсем забыл, начальник!

– Что? Говори.

– Я ведь все больше про Молдаванина спрашивал, а про Сухаря так, не особо. Но по случаю кое-что узнал. Был у нас тут в годы оккупации изменник Родины один, так вот его в блатной среде тоже Сухарем звали. Тот ли это Сухарь, который в банде янки водилой был, или нет, точно сказать не могу. Знаю только, что после войны он по пятьдесят восьмой чалился.

Глава 2

Майор госбезопасности Резник однажды едва не сорвал операцию по задержанию опасного преступника, за которым долгое время гонялся Зверев. Однако Павел Васильевич обращался к нему за помощью, когда на горизонте появлялись изменники Родины и всякие военные преступники. Сразу же после общения с Желудем капитан отыскал телефонную будку и набрал номер своего старого знакомого из МГБ.

Узнав, кто ему звонит и зачем, Резник, как и обычно, начал бурчать:

– Доконал ты меня уже, капитан, своими проблемами! Ты убийц и воров ловить должен, а политических нам оставь. Кто тебя интересует?

– В блатной среде его звали Сухарь.

– А фамилия у этого Сухаря есть?

– Разумеется. Фамилии есть у всех. Имеется она и у Сухаря, вот только я ее пока не знаю.

– Сострил, да? Повеселить меня решил? Вот только мне сейчас не до веселья. Знаешь, сколько…

– Да знаю, конечно, что дел у тебя полно, – перебил майора Зверев. – Однако ты и завтра, и послезавтра, и через неделю будешь занят выше головы, а информация по Сухарю мне нужна прямо сейчас!

– Опять умничаешь! Настырный ты, Зверев! Где же я тебе информацию прямо сейчас возьму? Знаешь, сколько через меня изменников Родины прошло? Тысячи! А ты даже фамилию своего Сухаря не знаешь.

– Вот ты мне ее и узнай.

– Ладно. Ох уж мне этот Зверев! Доконал ты меня со всей этой своей блатной кодлой! Хорошо, я Ткаченко указания дам, чтобы он по архивам полазал. Его дальше и тирань, а от меня отстань!

– Вот это другой разговор! – обрадовался капитан, которому именно это и было нужно.

Юрий Викторович Ткаченко являлся старым приятелем Зверева и был, пожалуй, одним из немногих сотрудников МГБ, с которыми Павел Васильевич общался с легкостью.

На следующий день после того, как Зверев пообщался с Резником, лейтенант госбезопасности Ткаченко прибыл в областное управление милиции на служебной машине. Он сунул дежурному красную корку, поднялся на второй этаж, где находился кабинет начальника оперативного отдела, и вошел в него без стука.

Зверев сидел, согнувшись над бумагами, и изучал суточные сводки.

– Юрик, рад тебя видеть! – воскликнул он, увидев посетителя. – Чай? Папироску? Да помню я, что ты у нас некурящий!

Ткаченко, наглаженный, гладко выбритый, как и всегда, снял фуражку, повесил ее на крючок у двери и подсел к столу.

– Давай сразу к делу, Павел Васильевич! Времени у меня в обрез! – заявил он, поставил перед собой портфель и вытащил из него папку с документами.

– Да я разве против? – сказал капитан.

Ткаченко вынул из папки анкету заключенного, протянул ее Звереву и сказал:

– Вот полюбуйся! Глеб Макарович Сухоруков, матерый рецидивист и изменник Родины! Кличка Сухарь. Ты ведь его искал, да?

– Может, и его, – неуверенно сказал Зверев, взял листок и принялся рассматривать фотографию.

На снимке был запечатлен мужчина весьма болезненного вида, со впалыми щеками, огромными ушами и вытянутой головой. Глаза его смотрели тревожно, брови, нависшие над ними, походили на грозовые тучи, готовые вот-вот разразиться мощнейшим ливнем. На вид ему было далеко за пятьдесят, но, судя по анкете, Сухоруков был значительно моложе. Этот человек напоминал собой иссохшую мумию, способную рассыпаться от малейшего прикосновения.

«Сухоруков Глеб Макарович, уроженец деревни Березники Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии», – прочел Зверев в анкете.

«Желудь сказал, что банда янки приехала из Вологды, а этот Сухоруков из тех же мест. Есть контакт! Очень горячо!»

Далее в бумаге говорилось, что Сухоруков являлся узником концентрационного лагеря, расположенного в местечке Кресты, согласился служить немцам, являлся надзирателем в своем бараке. Он был осужден по части первой статьи пятьдесят восемь на десять лет. Заключение отбывал в исправительном учреждении № 321/3, находящемся в Мордовии, скоропостижно скончался в 1946 году.

Читая показания Арсения Савельева, одного из свидетелей по делу Сухорукова, Зверев восстанавливал в голове события тех ужасных лет. Корявым почерком, делая массу помарок и ошибок, бывший заключенный, уроженец Витебской области, описывал свои первые дни, проведенные в Крестах.

«Местечко Кресты, концентрационный лагерь, ноябрь 1943

Мы ехали в поезде больше трех суток, большую части пути стояли. В дороге нас почти не кормили, лишь пару раз высыпали в вагон по нескольку ведер нечищеной прелой картошки.

Когда поезд остановился, нас выгнали из вагонов и построили в ряды.

Потом мы долго шли по грунтовке, размокшей от дождей. Тех, кто падал или отставал, конвоиры били прикладами. Огромные псы лаяли, не умолкая, пытались вцепиться в ногу или руку.

Когда перед нами открылись ворота, мы увидели несколько десятков одноэтажных строений с коричневыми черепичными крышами. Бараки, в которых содержались узники, стояли ровными рядами. Они были обрамлены двумя рядами колючей проволоки и контрольно-следовой полосой.

Потом нас остригли наголо и разместили в бараках.

Внутри каждого барака, как пчелы в улье, ютились худые люди. Они смотрели на нас, новичков, опустевшими изможденными глазами.

Мне досталось место на втором ярусе в третьем бараке. Я улегся на прелый матрас, из которого в нескольких местах торчала вата, свалявшаяся в комья, закрыл глаза, но долго не мог уснуть из-за невыносимого запаха.

Сосед, место которого было как раз подо мной, пояснил мне, что до войны в местечке располагался кавалерийский полк. Барак, в котором я очутился, когда-то служил конюшней, поэтому здесь до сих пор пахло навозом.

Сосед представился Андреем Витальевичем Патрушевым. Это был остролицый очкарик с сальными волосами и необычайно пухлым ртом. До войны он был школьным учителем и в первые же дни отправился на фронт. Пару недель назад их полк попал в окружение. Патрушева контузило. Он угодил в плен и попал в Кресты.

Нас подняли с постели, как только забрезжил рассвет. Несмотря на невыносимый запах, выходить на улицу мне совсем не хотелось. Ночью полил дождь, он стучал и стучал по крыше, а холодный ноябрьский ветер протяжно завывал в вентиляционных трубах.

Двери барака открылись, народ двинулся к выходу. Очутившись на плацу, я ощутил еще более мерзкую вонь. В северной стороне лагеря, как я узнал позднее, стояли душегубки. Именно поэтому оттуда несло гарью, газом и трупными испарениями.

Началась перекличка. Я услышал свой номер, хрипло выкрикнул «Здесь!» и поразился тому, как же изменился мой голос всего за одну ночь.

После переклички был завтрак, состоящий из одной-единственной кружки эрзац-кофе. Потом конвой погнал заключенных на работу. Наше передвижение сопровождалось громкими немецкими маршами, звучавшими из репродукторов, закрепленных на четырех столбах, торчавших по углам лагеря.

В этот промозглый ноябрьский день меня и всех заключенных из третьего барака повели на песчаный карьер. Мы работали до четырех, нам потом привезли обед в армейских термосах. Мы выстроились в ряды и получили миски. Люди по очереди подходили к котлам. Раздатчик, относительно крепкий сутулый мужик с бегающими глазками и переломанным носом, наливал каждому долгожданную баланду большим алюминиевым черпаком. Суп, который привезли сегодня, был сварен из картофельных очисток и брюквы. В дополнение к нему мы получили подплесневевшие галеты, которые съели в первую очередь, чтобы они не размокли от дождя.

За раздачей следил сухощавый мужчина с вытянутом лицом. Одет он был в фуфайку, заштопанную в нескольких местах, но вполне еще сносную, и армейские брюки галифе. Этот роскошный наряд совсем не походил на то рванье, в котором ходили прочие узники. В отличие от прочих заключенных, его голова не была обрита.

Патрушев незаметно кивнул в сторону надзирателя и шепнул мне на ухо:

– Это Глебка Сухарь. Никогда не смотри ему в глаза, он этого не выносит.

– Не выносит, но почему?

– А кто ж его знает? Любит он, чтобы люди, стоявшие перед ним, голову опускали.

– Он кто же, полицай?

– Капо, то есть привилегированный заключенный, добровольно согласившийся сотрудничать с немцами. Он сам и другие такие же хуже фашистов! Видишь у него в руке металлический прут? Если не хочешь, чтобы он по твоей спине прогулялся, то всегда опускай перед ним голову. Хуже этих капо только эстонские конвоиры. Даже звери так не лютуют.

– А почему он Сухарь?

– Потому что фамилия у него Сухоруков. Прозвище это он еще до войны носил. Глебка наш из блатных. Он как в лагерь угодил, сразу выслуживаться стал, сволочь. Его немцы тут же приметили и властью наделили. Вот он теперь и злобствует, чтобы их доверие оправдать. – Патрушев увидел, что надзиратель смотрит в нашу сторону, немедленно опустил голову и замолчал.

Не знаю, понял ли Сухарь, что наш разговор шел о нем, или нет, но он ничего нам не сделал. Возможно, потому, что в этот самый момент один из заключенных, плюгавенький коротышка с бледным лицом, подойдя к термосу с супом, оступился и зацепил своей миской черпак. Варево выплеснулось из него. Надзиратель бросился вперед и ударил кулаком в лицо раздатчика, пролившего суп. Тот отступил, его губы обагрились кровью.

– Простите! Это я виноват, – тоненько проверещал коротышка.

Это было все, что в тот момент он успел сказать.

Надзиратель по прозвищу Сухарь металлическим прутом врезал ему по рукам, потом изо всей силы пнул бедолагу сапогом в пах. Коротышка захрипел от боли и упал в грязь. Сухарь, громко матюгаясь, еще несколько раз ударил свою жертву прутом по спине и голове. Коротышка корчился от боли, на его глазах выступили слезы.

Обратно в барак его несли на руках. В тот день бедняга выжил, однако спустя месяц расстался с жизнью в душегубке».

Зверев отложил в сторону писанину Савельева, покачал головой и сказал:

– Неужели этой мрази только десятку впаяли за все его подвиги?

– На суде он активно сотрудничал со следствием. Сдавал своих без малейшего стеснения. К тому же он и десятку не отсидел. Открытая форма туберкулеза. Умер в тюремном изоляторе через год после суда.

– Собаке – собачья смерть! – подытожил Зверев, закрыл папку, взвесил ее в руке. – Тут у тебя, Юра, целый роман. Оставишь почитать?

– Пользуйся, – сказал Ткаченко, поднялся, надел фуражку и вышел из кабинета.

Глава 3

Деяния изменника Родины Сухорукова Зверев изучал до глубокой ночи. Когда перевернул последнюю страницу, он не пошел домой, а снова уснул на работе, только уже не в кабинете Корнева, а на старенькой софе, стоявшей в оперативном отделе.

Проснувшись, Павел Васильевич увидел Костина, который бесцеремонно устроился за его столом и что-то листал.

– И тебе доброго утра! Чего это ты на моем месте делаешь? – сказал капитан.

– Не бухти, Василич! Я так понимаю, ребята из МГБ нас посетили и некие сведения подкинули. Как я мог устоять? А вот будить тебя, заметь, не стал. Пока ты тут храпел на манер паровоза, я уже все досье на этого Сухорукова изучил и кое-что нашел! – с довольным лицом заявил Костин.

– Гляньте-ка на него! Я до поздней ночи сидел и ничего путного не заметил, а он нашел!

– Нашел! – подтвердил этот факт Костин. – Ты, помнится, говорил, что наш Молдаванин в Саранске срок отбывал?

– Говорил и что с того?

– Ну, ты даешь, Павел Васильевич! – Костин принялся вышагивать по кабинету, энергично размахивая руками. – Тебе, похоже, Фима Лафет и впрямь основательно мозги тряхнул, раз ты два и два сложить не смог!

– Ты за язычком-то следи! – Щека Зверева дернулась. – Думай иной раз, что говоришь!

– Да, ладно тебе, Василич, я ж не со зла! Будет тебе обижаться.

– Девочки обижаются! Говори, что ты там такое в деле Сухорукова увидел!

– Помнишь, ты говорил, что банда на сберкассе прогорела?

– Ну да. Но только не вся банда. Ваню Молдаванина подстрелили, а остальная троица с денежками скрыться успела.

– А теперь смотри, Павел Васильевич, в личном деле Сухорукова сказано, что его приговорили к десяти годам за измену Родине и сидел он в мордовской тюрьме. А Саранск у нас где? В Мордовии!

– Ты меня географии не учи! Я без тебя это знаю.

– Вот и хорошо, что знаешь! А тебе не приходила в голову мысль о том, что эти ребята могли встретиться в месте отсидки и этот факт повлиял на дальнейшее развитие событий?

Зверев потер небритый подбородок, потянулся и спросил:

– У тебя пожрать что-нибудь есть?

Веня встал, подошел к своему столу и достал из верхнего ящика пачку печенья.

– Вот все, что могу предложить.

Зверев взял пачку, принялся жевать и пробурчал:

– Чайник поставь.

Пока старший лейтенант бегал за водой и ставил на плитку чайник, капитан умял полпачки печенья и подошел к Вениному столу. На нем лежал распечатанный конверт.

– А это что?

Веня, насыпая в заварник чай, пояснил:

– Когда понял, что наши бандюганы могли встретиться, я вспомнил, что ты накануне готовил запрос по Ротарю. Я тут же сгонял в канцелярию и поинтересовался, не пришел ли ответ. Оказалось, пришел! Вот оно, личное дело заключенного Ивана Ивановича Ротаря!

Зверев взял конверт и усмехнулся:

– Пакет на имя Корнева. Он хотя бы видел эту бумагу, прежде чем ты ее сюда притащил?

– Корнев на совещании в главке, а дело, как я считаю, срочное. Поэтому я уговорил Леночку отдать мне дело Ротаря и принес его сюда.

– Она тебе так сразу его и дала?

Веня развел руками.

– Так я сказал, что это ты велел отдать конверт!

Секретарша Корнева Леночка Спицына была особой принципиальной и строгой. Без визы начальника она вряд ли дала бы входящие документы Вене. Однако секретарша знала, какое влияние имеет на полковника Зверев, поэтому удовлетворила ту просьбу, которую он якобы высказал.

Павел Васильевич хмыкнул и заявил:

– На меня, значит, сослался, чертяка! Широко шагаешь, Венечка! Штаны порвешь!

Закипел чайник. Костин наполнил заварник кипятком, даже не заметив от возбуждения, что начальник назвал его Венечкой.

– Я уже успел прочесть данные на нашего Молдаванина и отметил весьма интересную вещь, – сказал старший лейтенант.

Зверев взял конверт, вынул из него сопроводительное письмо и карточку заключенного с данными на Ивана Николаевича Ротаря. В левом верхнем углу пожелтевшего листа плотной бумаги было наклеено фото. Худое скуластое лицо, хищный взгляд, челюсть, чуть повернутая вбок. Так вот ты какой, дорогой наш беспалый!

Пока Зверев рассматривал фотографию Вани Молдаванина, Веня разлил по стаканам чай, сунул себе в рот печенье и с набитым ртом продолжал:

– Так вот, смотри, что у нас получается, Павел Васильевич. Молдаванин наш сел в сорок первом и всю войну провел в мордовской тюрьме. В сорок пятом в ту же самую тюрьму попал Сухоруков. Он активно сотрудничал со следствием, поэтому и угодил не на какие-нибудь Соловки, а отбывал срок в солнечной Мордовии. Тут-то и начали происходить странные вещи. Молдаванин, который через год должен был бы выйти, вдруг подался в бега.

– И что?

– А то, что наш Ваня Молдаванин сперва был паинькой, а в сорок пятом, как раз после прибытия в тюрьму Сухорукова, попытался сделать ноги, – продолжал рассуждать Веня. – Все указывает на то, что эти милые ребята встретились, и Сухоруков поведал Молдаванину нечто такое, что побудило того совершить побег.

Зверев сдвинул брови и чуть не подавился печеньем.

– Именно в то время Молдаванин проигрался в карты и лишился пальцев, – сказал он.

– Он угодил в санчасть, каким-то образом оттуда выбрался и попытался бежать уже из тюремной больнички.

– Я не думаю, что он специально лишил себя пальцев, чтобы попасть в санчасть. В этом случае Ваня мог бы отрезать только один.

– И я так не думаю, – сказал старший лейтенант. – Пальцев он лишился, решив выиграть деньги, которые ему были нужны, чтобы организовать побег. Но Ваня продулся и стал беспалым! Он бежал из лазарета, но его поймали и добавили срок. Мне кажется, что Молдаванин затаил обиду на своих подельников, ведь они бросили его у сберкассы помирать! Княгиня, Ромка и Сухарь скрылись с деньгами, а он выжил и долгие годы вынашивал план мести. Когда Сухоруков рассказал Молдаванину, куда подевались Ромка и Княгиня, тот решил отомстить этой парочке.

– Тогда он должен был отомстить всем троим.

– Сухоруков на момент попадания в тюрьму был смертельно болен. Мстить ему уже не имело смысла.

Зверев взял со стола стакан, сделал несколько глотков и сказал:

– Ну что ж, Вениамин, ты сегодня блеснул, и твоя версия очень интересная, но я предпочел бы еще кое-что проверить.

Костин уселся на софу, на которой провел ночь Зверев, откинулся назад и деловито заявил:

– А я считаю, что тут и без всяких проверок все ясно. Как думаешь, когда Корнев вернется из главка, может, ему стоит доложить мою версию?

– Доложи, а мне пока недосуг. Говорю же, я должен кое-что проверить, – сказал капитан, встал, надел пиджак и направился к выходу.

Часть седьмая

Беспалый

Глава 1

Отделение внутренних дел Лопатинского района располагалось в одноэтажном строении из красного кирпича. В сорок первом, во время штурма города немцами здесь шли ожесточенные бои, и здание неоднократно подвергалось артобстрелу. Оно выстояло, но его стены все еще хранили следы, оставленные пулями и осколками разорвавшихся снарядов.

Войдя в помещение, Зверев подошел к стеклянной будке, где ожидал увидеть дежурного, но его там не оказалось. Оглядевшись по сторонам, капитан прошел по коридору и за поворотом увидел двух милиционеров. Они стояли у распахнутого окна, курили и о чем-то оживленно спорили. Когда Павел Васильевич поинтересовался у одного из них, где ему найти начальника, тот даже не повернулся, указал на конец коридора.

Зверев подошел к двери, на которой висела табличка с надписью «Майор Е. Л. Козин», без стука открыл ее и вошел в помещение.

Кабинет майора Козина разительно отличался от апартаментов Корнева, привычных Павлу. Служебное помещение, в котором обитал начальник Лопатинского РОВД, было раза в три меньше и имело довольно унылый вид. Мебель была изношенная, повсюду валялись какие-то папки и книги, на подоконнике в треснутом горшке красовалась засохшая герань.

«Бедствует районная милиция. Это очевидно», – с пониманием подумал Зверев.

Козин, суровый майор с квадратным подбородком и кустистыми бровями, сидел, согнувшись, за столом и одним пальцем набивал какой-то текст на старенькой печатной машинке. Рядом с ней на столе лежали катушка с нитками, швейные ножницы и надкушенный пряник, стоял стакан с остатками чая.

– Вы кто? – не поднимая головы, строго спросил Козин.

– Капитан Зверев, областное управление, начальник оперативного отдела.

На этот раз Козин все-таки отвлекся от машинки, недовольно сморщил лоб и осведомился:

– Что от меня понадобилось управлению? Опять будете кровь мою пить?

– А чем же это наше управление тебе так насолило, майор?

– А тем, что достали вы меня своими отчетами. Сегодня это пришли, завтра то! Я как сюда попал, так только и занимаюсь тем, что бумажки для вас крапаю. Вот полюбуйся! – Козин схватил пачку бумаг, лежавших у него под рукой, и затряс ими возле головы.

Зверев не смог сдержать улыбки.

– А ты, майор, секретаршу завести не пробовал? – спросил он.

– Какой ты умный! Рад бы я секретаршу заиметь, да только у меня ее в штате нет! Поэтому приходится все самому печатать. Я боевой офицер, фронтовик, а не девочка-машинистка!

– Я тоже фронтовик, писанину ненавижу точно так же, как и ты, но куда же от нее денешься? – Зверев достал из кармана пачку «Герцеговины Флор» и вопросительно посмотрел на Козина.

Тот только махнул рукой:

– Да кури уж. Видишь, какой у меня бардак, поэтому не до церемоний!

– Знаешь что, майор… тебя как по имени-то величать? – Зверев раскурил папиросу и протянул пачку майору, но тот снова отмахнулся:

– Не хочу! Бросить вот решил, а то кашель проклятущий доконал. А ты кури, я не возражаю.

– Ты не сказал, как тебя зовут.

– Евгений Леонидович.

– Вот что я тебе скажу, Женя. Давай договоримся так. Ты больше не будешь на меня огрызаться и рассказывать про свою тяжелую судьбинушку, оторвешься от своего печатного агрегата и дашь мне кое-какую информацию. Я же взамен за это поговорю с Корневым и выбью тебе штатную должность машинистки.

Козин фыркнул, помотал головой:

– Выбьешь должность? У начальника управления?

– Выбью! Слово офицера!

Козин размышлял. Перспектива увеличения штата его явно заинтересовала.

– Ну если слово офицера, то спрашивай.

– В городе еще до войны орудовала банда. Было в ней, по моим сведениям, четверо. В городе их называли янки, потому как они всегда лица платками прикрывали на манер американских гангстеров. В сорок первом эти самые янки совершили налет на инкассаторов как раз в твоем районе, майор. Одного из бандитов ранили и посадили на пять лет, остальные с деньгами смылись! Вот фото того, который попался. – Зверев достал из кармана снимок с личной карточки Вани Молдаванина и положил перед Козиным.

Майор внимательно посмотрел на снимок, поморщился и сказал:

– Слышал я про этих бандитов, но ничего про них определенного сказать не могу. Я здесь работаю только два года, так что про то, что тут творилось до войны, знаю не слишком много.

– А архивы сохранились? Хоть что-то?

– Архивы не сохранились. Информацию по тому, что здесь творилось до войны, лучше всего искать у тех людей, которые тут в то время работали. Правда, таких у нас не особо много, человек пять, не больше, да и застать наших старожилов в этом здании у тебя сегодня вряд ли получится. Все на выездах или после смены отдыхают. Из отделения здесь только я и дежурный на КПП. Может быть, еще пара-тройка человек наберется.

– На КПП у тебя, майор, нет никого, – с усмешкой сказал Зверев.

– И что с того? – немедленно огрызнулся Козин. – Дежурный на КПП у меня сегодня старшина Ланин. Он один там все время стоит, менять его некому. А мужик немолодой уже. Плюс ранение в нижнюю часть живота, оттого он каждые полчаса в туалет и бегает. Если народу у меня не хватает, то что ж теперь, нашему Ланину и по нужде сходить нельзя?

– Я же тебя просил мне больше про свою трудную жизнь не рассказывать, а ты опять ноешь!

– Ладно, не буду. А ты точно сможешь мне должность машинистки выбить? Ведь ваш Корнев – мужик суровый. Я как-то раз на совещании об увеличении штатов заикнулся, так он на меня наорал. Мол, поменьше о бабах думать надо!

Зверев беззвучно рассмеялся и заявил:

– Считай, майор, что должность машинистки у тебя уже есть.

– Ну если так… – Козин задумался, закусил нижнюю губу и сказал с некоторой долей сомнения: – Ладно, тогда по твоему делу скажу. Среди моих я тебе искать тех, кто про этих бандитов что-то знает, не советую. Однако выход подскажу. Есть тут у нас один эксперт по сыскному делу. У него не голова, а Большая советская энциклопедия. Еще он с местными бандюками знается, оттого и известно ему про них немало. Сам давно уже не у дел, но захаживает к нам от скуки и частенько ребят моих полезной информацией снабжает. Старикан, правда, из бывших, но правильный.

– А почему из бывших?

– Да потому, что он еще при старом режиме приставом в полиции служил. По слухам, был настоящий сыщик! Его до сих пор вся местная шпана уважает и даже побаивается, хотя он и убогий.

– Это как? О чем ты, майор?

– Калечный он у нас, – сказал Козин, порылся в верхнем ящике стола, достал оттуда небольшой блокнот и заглянул в него. – Вот, нашел! Зовут нашего эксперта Игорь Федорович Стропша, улица Карьерная, дом четыре. Идти к нему советую вечером, потому что днем он, как правило, дома не сидит.

– Прогуливаться любит?

– Что-то типа того! – Козин взял фото Вани Молдаванина, которое все еще лежало на его столе, и вернул его Звереву. – Картинку свою можешь ему не показывать, потому как он про нее тебе ничего сказать не сможет.

– Почему?

– Говорю же, калечный он. Если говорить точнее, слепой!

Маленький домик, окутанный зарослями плюща, разительно отличался от прочих, невзрачных и серых, натыканных по обеим сторонам улицы Карьерной. Забор был выкрашен зеленой краской, на калитке висел чугунный ящичек для газет, украшенный витиеватыми узорами. Над ним были укреплены табличка со стандартной надписью про злую собаку и небольшой медный колокольчик.

Зверев позвонил. Из дома тут же вышла пожилая женщина в длинном бархатном халате.

Она впустила гостя во двор, приветливо улыбнулась и сказала:

– Вы из милиции. Козин мне звонил и предупредил о вашем приходе. Прошу вас, проходите и ничего не бойтесь. На самом деле наш Дикарь не такой уж и дикий.

– Дикарь, это и есть ваша злая собака? – с усмешкой полюбопытствовал Зверев, увидев огненно-рыжего пса, лежащего между кустами крыжовника.

– Совсем не злая! Прошу вас. Игорь Федорович в беседке пьет чай, так что присоединяйтесь к нему. Он очень любит, когда его навещают.

Они прошли по дорожке, миновали ухоженную клумбу и очутились среди кустов акации, где и располагалась небольшая деревянная беседка.

Игорь Федорович Стропша оказался лысоватым старичком, одетым в клетчатую рубаху, вязаную жилетку и мягкие замшевые тапочки. Он сидел в плетеном кресле, пил чай из блюдца. Рядом с ним стояла самшитовая трость, прислоненная к стене беседки. Услышав шаги, хозяин дома выпрямился, подался вперед, но не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой своими невидящими глазами и втягивал ноздрями воздух.

– Вы не похожи на обычного милиционера, – довольно тихо пробормотал Игорь Федорович. – Агния, предложи гостю присесть.

Хозяйка дома тут же указала Звереву на стул, стоявший поблизости, подошла к столику и налила гостю чай. После этого женщина сходила в дом, принесла тарелку с печеньем, поставила ее на стол и удалилась. Визитер взял чашку с чаем и уселся на место, предложенное ему.

– Почему вы считаете меня необычным? – спросил он, прикоснувшись губами к краю своей чашки.

– Обычно ваши коллегии пользуются «Тройным» или «Шипром», в редких случаях у них есть кельнская вода. От вас же, если мой нюх меня не подводит, пахнет рижским «Виноградом» от «Дзинтарс». Этому одеколону присущ аромат сандала, бергамота и сортов дорогого табака. Такой выбор парфюма говорит о том, что у вас хороший вкус, милостивый государь!

Зверев улыбнулся и сказал:

– Спасибо за комплимент. Что вы еще унюхали?

– Вы совершенно напрасно смеетесь. Хотите, я скажу, во что вы одеты? – заявил слепой хозяин дома.

– Попробуйте.

– На вас дорогой костюм, шелковая рубашка и туфли из натуральной кожи.

– Вот так да! А вы точно слепой?

Услышав в тоне гостя восхищенные нотки, старик, явно очень довольный собой, тут же пояснил:

– Увы, я слеп, как крот! А про ваши туфли мне опять же сообщил мой нос. Большинство современных мужчин ходит в сапогах и чистит их гуталином. Тот ощутимо пахнет керосином, а ваш обувной крем имеет в своем составе миндаль. Он явно не дешевый, поэтому вполне логично предположить, что у вас дорогие туфли из натуральной кожи. О вашей рубашке мне сказало шуршание шелка. Да-да, я его услышал! У слепых людей довольно часто обостряются слух и обоняние. Однако это происходит не со всеми, а лишь с теми, кто регулярно над этим работает. Обобщив все вышесказанное, было бы вполне логично предположить, что у владельца шелковой рубашки и дорогих туфель имеется для общей комплектности и дорогой качественный костюм.

Зверев захлопал в ладоши, но тут же нахмурился и строго спросил:

– По поводу шуршания шелка, это ведь вранье?

Старик засмеялся, кивнул и сказал:

– Насчет шелка стрелял наугад, но ведь попал! А вы молодец! На мякине вас не провести.

– Приятно слышать. Да уж, признаю, что ваши способности меня поразили! Это дает мне шанс надеяться на то, что и мою загадку вы разгадаете так же легко.

Слепой старик откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и заявил:

– Говорите же, что у вас за проблема! Я уже сгораю от нетерпения!

– Я ищу преступников, которые орудовали в этих местах еще до войны, – пояснил Зверев суть дела. – Вы слышали что-нибудь о бандитах, которые называли себя янки?

Стропша нахмурил брови, почесал подбородок и сказал:

– Они приехали из Вологды в начале сороковых. Это отец и сын Ротари и Глеб Сухоруков по кличке Сухарь.

Зверев оживился, подался вперед.

– Значит, вы их знали. Что же можете рассказать?

– Вологодские налетчики не стали нарушать установленный порядок. Они связались с местными ворами, внесли долю в общак и получили «добро» на свои темные дела. Поначалу не решались на крупное, не стреляли без надобности, но свидетелей иметь не желали, поэтому и повязывали лица платками. Лишь один раз бандит убил свою жертву. Это случилось при ограблении продмага. Тогда продавщица подняла хай и ничего лучше не придумала, как сорвать с одного из грабителей маску. За то и поплатилась, тут же получила пулю.

– А кто конкретно убил продавщицу, можете сказать?

– Старший Ротарь это сделал, больше некому. Сухарь обычно в машине сидел, а Ромка, Ванин сынок, паренек хлипкий был. Ему вся эта жизнь не по сердцу была. Это ведь Ваня сына в бандиты затянул. Обычно отцы своих чад от такой жизни уберечь хотят, а Молдаванин, видишь, все наоборот сделал. Ромка ведь из банды после первой пролитой крови уйти хотел, но нашлось то, что его удержало.

– Княгиня, да?

– Ее звали Ольга. Она уже позже в банду вошла. Если бы не эта женщина, то, может, все по-другому вышло бы, но случилось то, что случилось. – Старик замолчал, и Зверев продолжил за него:

– Ограбление инкассаторов закончилось шумной потасовкой. Один из охранников оказал сопротивление, Княгиня схватилась за нож, а Молдаванин пулю схлопотал.

– Да, все так и было. Старшего Ротаря тогда схватили и посадили на пять лет. А Ромка, Княгиня и Сухарь за границу умотали. Вот такая история.

В беседку вошел Дикарь и улегся в ноги хозяину. Слепой старик нагнулся, почесал холку собаки и угостил ее печеньем.

– Насколько я знаю, Ваня Молдаванин отсидел сполна и недавно вернулся в Псков, чтобы навестить Ромку, – продолжил старик.

– С чего вы взяли, что Молдаванин решил навестить сына? Я думаю, что он приехал, чтобы с ним поквитаться.

Теперь пришла очередь хозяину удивляться:

– Поквитаться? С родным сыном? Что за чушь?

– Мы считали, что, после того как подельники оставили старшего Ротаря истекать кровью, он затаил обиду на них. Он ждал удобного случая, чтобы разобраться с ними.

– Уверяю вас, молодой человек, вы ошибаетесь! Ваня обожал сына и сейчас испытывает угрызения совести из-за того, что обрек собственное дитя на такую жизнь.

Зверев нахмурился, поставил чашку на стол и спросил:

– Игорь Федорович, а откуда вы столько знаете про банду и почему так уверены в том, что старший Ротарь вернулся сюда не для того, чтобы мстить?

– Когда Ваню Молдаванина арестовали, я присутствовал при всех допросах. Вам, наверное, уже сообщили, что я в нашем районном отделении милиции являюсь чем-то вроде консультанта. До войны, когда происходили все эти события, я регулярно посещал ваших коллег и слышал историю о банде из уст самого Молдаванина.

– Хорошо. Тогда вы могли знать лишь то, что было до того, как Ваня угодил в тюрьму, однако же утверждаете, что он не собирается мстить.

Слепой старик надул щеки и постучал себя пальцем по голове.

– Я не говорил, что Ваня не хочет мстить! Я сказал, что он не станет мстить сыну!

– Но почему вы в этом так уверены?

– Да потому, что Ромка умер в сорок третьем.

– Погиб на фронте?

– Да что вы такое говорите? Ромка умер в Крестах!

Глава 2

Когда-то здесь росли старые тополя, но в сорок шестом корявые деревья были вырублены. Их место заняли молоденькие ели. В сорок пятом здесь работала чрезвычайная комиссия, расследовавшая злодеяния нацистских палачей. Ее членами были обнаружены несколько стометровых рвов, в которых находились тысячи тел со следами крайнего истощения.

Тропа, усыпанная щебнем, шла к небольшому возвышению, на котором недавно была установлена бетонная плита. Именно там и планировалось возведение мемориала. Поэтому именно сюда постоянно стекался народ, чтобы вспомнить былое и почтить память погибших. Особенно много людей здесь собиралось в выходные дни, а сегодня как раз было воскресенье.

Когда Игорь Федорович Стропша сообщил Звереву, что в это воскресенье Ваня Молдаванин наверняка явится к месту возведения будущего мемориала, того охватили сомнения. В такую удачу поверить было довольно сложно, но слепой старик упрямо твердил, что ошибки быть не может. Спустя какое-то время эта уверенность передалась и Павлу Васильевичу.

Машину с водителем они оставили возле кинотеатра, к будущему мемориалу пошли пешком. Евсеева и Горохова Зверев разместил рядом с гостиницей, сам же на пару со своим извечным помощником Веней Костиным направился к лавочкам, установленным непосредственно возле самого захоронения.

Там они разошлись. Веня уселся на одной из этих лавочек, достал газету и сделал вид, что углубился в чтение.

День был довольно жаркий. Какое-то время Зверев прятался в тени разросшейся ели, но когда солнце поднялось в зенит, найти спасение от его ярких лучей стало просто невозможно. Павлу Васильевичу очень хотелось снять пиджак, но «ТТ», торчащий за поясом, лишал его возможности это сделать.

Зверев искоса поглядывал на Костина. Тот, вне всякого сомнения, тоже страдал от жары, то и дело вытирал платком пот со лба, но по-прежнему упрямо таращился в свою газету.

Когда неподалеку от Зверева остановилась женщина в белом халате, везущая тележку с мороженым, возле нее тут же собралась целая толпа. Капитан тоже подошел к ней и занял место в очереди. Спустя десять минут он протянул продавщице мелочь, желая купить стаканчик пломбира, на всякий случай оглянулся и вздрогнул. Он наконец-то увидел того человека, которого так долго искал.

Молдаванин шел по дорожке в сторону елей. Осунувшееся лицо, синяки под глазами. Ваня шагал медленно, покачиваясь, и постоянно кривил лицо так, словно испытывал жуткую боль. На нем были все те же армейские сапоги, свитер, вытянутый на шее, и серая кепка, заношенная до дыр.

Зверев замешкался и тут же услышал визгливый голосок продавщицы:

– Мужчина! Вы мороженое свое брать будете! Давайте уже, не задерживайте очередь!

– Да-да. – Павел Васильевич схватил свой вафельный стаканчик с мороженым и снова обернулся.

В этот момент их глаза встретились. Зверев хотел было отвести взор, но не успел. Он рефлекторно коснулся рукой пояса, где под пиджаком торчал пистолет.

«Да что же это такое? Я повел себя как сопливый мальчишка. Он наверняка меня вычислил».

Молдаванин увидел замешательство Зверева, даже не дернулся и продолжал идти по дорожке. Он закашлялся и прикрыл рот рукой, не отрывая от Павла своего леденящего сердце, опустошенного взгляда.

– Мужчина! Я что вам говорю? Отходите! Встал тут, понимаешь, как столб, ни пройти ни проехать!

Зверев тут же отошел от тележки и краем глаза глянул на Костина. Тот казался спокойным, но правая рука его опустились на колени и, по-видимому, уже была готова выхватить пистолет.

«Веня тоже его видит! Это хорошо!»

Зверев собрался, оценил ситуацию, отбросил эмоции.

«Молдаванин все понял! Что же он предпримет? Побежит или станет стрелять?»

Капитан не сомневался в том, что старый рецидивист вооружен. Он откинул полу пиджака и следил за Вениными руками, был уверен в том, что если Молдаванин дернется, то Костин успеет выхватить пистолет первым.

«Вот только стоит ли ему стрелять? Ведь на линии огня находятся люди!»

Зверев оглянулся и увидел парочку, идущую позади него. Молодая рыжеволосая женщина в бежевом сарафане шла вдоль аллеи, держала за руку конопатую девчушку лет шести. Та что-то оживленно рассказывала матери.

Капитан не мог разобрать, о чем речь, так как ветер относил в сторону слова конопатой крохи. Зато он сумел рассмотреть небольшую дырочку на ее дешевеньких чулочках и неказистую тряпичную куклу, которую девочка тащила за собой по земле.

«Нет! Стрелять Веня не может!»

Павел Васильевич почувствовал, как от собственного бессилия его лоб покрывается потом. Но в тот же самый момент он вдруг испытал облегчение.

Вместо того чтобы бежать или выхватывать пистолет, Молдаванин на миг остановился. Затем бывший налетчик неторопливым шагом направился в сторону ближайшей скамейки, сел на нее и поманил Зверева рукой.

Такого поворота событий Павел Васильевич никак не ожидал.

Он подошел к скамейке и тут же услышал хриплый голос:

– Ты мент?

– Да, капитан Зверев, областное управление милиции! – вполне спокойно представился Павел.

– Я знал, что вы меня найдете. Только не думал, что это случится так скоро, поэтому уже сам собирался к вам идти.

– Хотел идти к нам?

– Поговорить желал.

– С кем поговорить?

– Раз ты меня первый нашел, то буду говорить с тобой! – Ваня сделал глубокий вдох, его губы затряслись. – Молодому своему скажи, чтобы там оставался. Мне одного мента для исповеди вполне хватит.

Зверев махнул рукой, призывая Костина не дергаться, оставаться на месте.

– Садись, капитан, в ногах правды нет. Только на другой конец скамейки, если тебе жизнь дорога!

Зверев сдвинул брови и слегка напрягся, но сел на указанное место.

– Угрожаешь? Оружие у тебя есть? – спросил он.

Молдаванин похлопал себя по боку, где под свитером определенно что-то выпирало.

– Пистолет имеется. Но только не очкуй, мент, стрелять в тебя я не собираюсь.

– Сам же сказал, что если мне дорога жизнь… – Зверев не договорил, потому что его собеседник разразился громким надрывным кашлем.

Когда приступ окончился, бандит прохрипел:

– Открытая форма туберкулеза, последняя стадия!

Молдаванин убрал руку от лица, и Зверев увидел на его искалеченной ладони кровь.

– Тебе в больницу нужно, – сказал он.

– Поздно, капитан. Говорю же, последняя стадия. Я уже не жилец! – Молдаванин снова закашлялся и сплюнул сгусток крови себе под ноги. – Времени у нас мало, капитан, так что не перебивай меня.

Мордовия, исправительное учреждение № 321/3, август 1945

О том, что к ним прибыли новые сидельцы, Ваня узнал от своего кореша Левы Лысого, когда их барак вывели на прогулку. С Левой они познакомились в сорок первом, сразу же после того, как Ваня угодил на зону. Тогда они спали на соседних койках, поначалу не особо откровенничали, потом сошлись. Молдаванин даже рассказал новому приятелю кое-что о своей жизни и собственных похождениях.

Лева же поведал ему, какой гадюкой была его сожительница Ритка, сказал, что нисколько не жалеет о том, что завалил эту суку. Он получил семерик за жестокое убийство этой особы, которую сначала пырнул ножом, а потом расчленил и спрятал в контейнере для мусора.

В сорок четвертом Леву перевели в другой барак. Поэтому в последнее время они пересекались лишь на лагерном плацу, куда заключенных выводили на прогулку.

В тот день Леня отошел в сторонку и поманил Ваню за собой.

– Помнишь, ты говорил про одного своего дружка по кличке Сухарь? – спросил он, когда они остались наедине.

– Было дело. И что?

– А то, что вчера конвоиры с воли полсотню новеньких притаранили! Так ты прикинь, почти половина из этих деятелей тут же в больничке прописалась. Трое из них после рентгена сразу в туберкулезную зону угодили! Так вот, сказали мне люди, что одного из этих чахоточных Сухарем зовут!

Ваня оживился и спросил:

– Что за тип? За что его?

– По пятьдесят восьмой сел. Изменник Родины! Он, говорят, в концлагере надзирателем был. Лютовал мужик, но, когда после войны взяли его, сдал всех своих с потрохами. Я как вспомнил, что у тебя подельника Сухарем звали, так одного шныря, который в больничке трется, поспрашивать про пассажира велел.

– И что твой шнырь?

– Сказал, что сидел этот Сухарь в Крестах. А ведь это как раз где-то у вас под Псковом.

Молдаванин поджал губы, опустил голову и сказал:

– Нужно мне, Лева, с этим туберкулезником встретиться да почирикать. Можешь устроить?

– А тебе оно надо? У твоего Сухаря, похоже, открытая форма туберкулеза. Он пару раз чихнет, и кранты тебе. Неужели не боишься?

– Не боюсь. Так можешь помочь?

– Ну, раз надо, так надо! Только сам понимаешь… – Лева пошуршал пальцами.

Молдаванин знал, что в последнее время его старый кореш Лева Лысый сблизился с оренбургскими ворами и время от времени даже общался со смотрящим зоны Пашей Алмазом. Поэтому он понимал, что при желании Лева может организовать ему встречу с Сухарем, но это будет стоить денег.

– Хрусты есть, сделай мне разговор, не затягивай с этим, – сказал Ваня и незаметно сунул в руку Леве четвертак, заначенный еще в прошлом месяце.

Лысый кивнул и не спеша побрел в сторону четвертого барака, рядом с которым прогуливались оренбургские.

Тюремная больница располагалась между столовой и прачечной. Туберкулезная зона стояла особняком от нее. Она представляла собой одноэтажное серое здание с проржавевшей крышей, увенчанное частыми решетками. Дверь, ведущая в этот больничный корпус, была металлическая, над входом тускло мерцал навесной фонарь.

Младший сержант с одутловатым лицом и мясистым красным носом провел Ваню внутрь.

Они прошли по коротенькому коридору и спустились в подвал. Там сержант достал из кармана связку ключей, отделив один из них, вручил его Молдаванину и сказал:

– Вон там изолятор, а это ключ от него. Я с тобой не пойду, еще из ума не выжил, а ты ступай. Сам отопрешь дверь, сам и закроешь! На все про все у тебя полчаса. Старайся там ничего не трогать и к корешу своему близко не приближайся. – Сержант замолчал и закурил.

Ваня подошел к указанной двери, открыл ее и шагнул внутрь.

Глеб Сухоруков сидел на грязном полу камеры, рядом с лежаком, прикрученным к стене.

Поначалу туберкулезник никак не среагировал на появление нежданного гостя, но потом повернул голову и прохрипел:

– Молдаванин! Ты? – Голова Сухаря затряслась, он стал кашлять и не меньше минуты трясся в судорогах.

Ваня присел у двери и прислонился к ней спиной.

– Ну, здравствуй, Глебушка! – сказал он. – А я ведь уже и не надеялся, что мы с тобой снова встретимся.

Молдаванин прервал рассказ, зажмурил глаза. Его лицо скривилось.

Зверев посмотрел на него и спросил:

– Зачем ты искал Сухаря? Надеялся, что он тебе скажет, где спрятаны деньги, украденные у инкассаторов?

– При чем тут деньги?

– На дело вы вчетвером пошли, подельники тебя бросили, а денежки на троих раскидали.

– И что с того?

– Не обидно было одному за всех отдуваться?

– Не было у меня никаких обид. Когда подстрелили меня, Ромка оставлять не хотел, хоть я и велел ему убираться! Подумать только, мой сын, которого я всегда считал слюнтяем, повел себя правильно! – Молдаванин усмехнулся. – А ведь он весь в мать. Ромке никогда не нравилось заниматься тем, чем мы жили. В детстве ему постоянно перепадало. Соседские пацаны били его, отнимали деньги, а он жевал сопли и не мог дать им отпор. Как же меня это бесило! Я хотел сделать из сына человека, поэтому и затащил его в банду, когда он подрос. Ромка не хотел, но я заставил! Первым делом, на которое мы пошли с сыном, было сельпо на Вологодчине. Когда мы ворвались в тот деревенский магазин, я приставил к горлу продавщицы нож, а Ромка стоял как истукан, боясь даже пошевелиться. Он так побелел, что стал похож на мертвеца. После этого я и придумал завязывать наши лица платками, чтобы фраера, которых мы трясли, не видели Ромкиного страха. – Молдаванин снова закашлялся.

На этот раз приступ длился гораздо дольше. Когда Ваня перестал кашлять, перед ним уже была целая лужица крови.

Зверев встал и сказал:

– Я все-таки вызову врачей.

– Сядь! – Глаза старого бандита сверкнули огнем. – Слушай меня, потому как мне уже осталось недолго!

Павел сел и спросил:

– Когда к вам присоединилась Княгиня?

– Когда на нас вышли вологодские мусора, мы рванули в Псков. Там-то Ромка и подцепил эту курву! Он влюбился в нее, и эта дрянь крутила им как хотела.

– Ты ненавидел Ольгу?

– Я бы этого не сказал. Недолюбливал – да, но не более того. Я даже был ей по-своему обязан! Ведь это после ее появления Ромка перестал ныть и из слюнтяя постепенно превратился в матерого блатаря.

– Позже, в сороковом вы брали продмаг. С одного из вас продавщица сорвала платок. Кто убил ее?

– Я убил. Как только эта дуреха увидела ствол, она тут же стала орать. Ромка попытался зажать ей рот! А эта лярва стала вырываться и сорвала с него платок. Тогда я в первый раз убил человека!

Зверев презрительно хмыкнул и заявил:

– Но это не единственное твое убийство, Ротарь! Если ты был обязан Ольге, то зачем же ее убил?

Молдаванин вскинул голову, на его лице мелькнуло удивление.

– Я не убивал Ольгу! Хотя таких гадин, как она, и впрямь нужно душить! – проговорил Молдаванин и сплюнул.

– Ты ведь сам сказал, что это исповедь. Так зачем врать? Тебя видели возле пруда, когда ты бросил тело Ольги в воду.

Молдаванин поморщился, замотал головой и сказал:

– Я действительно там был, но Княгиню убил другой!

– Завадский?

Молдаванин кивнул:

– Все так, мент! Это лепила-садист кончил нашу Княгиню! Он убил ее, а я пришел к нему домой и пустил в него несколько пуль. Это и была моя месть за моего загубленного сына!

Глава 3

Уверенной армейской походкой начальник псковской милиции поднялся на крыльцо управления. Он широко распахнул дверь, ворвался в здание и едва не сбил с ног дежурного, бегущего ему навстречу.

– Товарищ полковник! За время моего дежурства… – начал было тот, но замер на полуслове.

Корнев небрежно козырнул и пробурчал:

– Занимайся!

В приемной его уже ждали. Когда он прошел к кабинету и открыл дверь собственным ключом, вслед за ним туда вошли Дружинин и Шура Горохов.

Корнев распахнул окно, снял фуражку, и уселся в кресло.

– Где ваш начальник? – осведомился он довольно резко. – Что у него за дурацкая привычка звонить и бросать трубку на полуслове? – Полковник схватил карандаш и стал постукивать им по столу. – Может, кто-нибудь из вас мне скажет, зачем Зверь меня сюда вызвал?

Оперативники так и стояли у двери.

– Товарищ полковник, мы сегодня беспалого взяли! – заявил Горохов.

Корнев сделал удивленное лицо, выпрямился, отшвырнул карандаш в сторону и заявил:

– А ну садитесь! Нечего столбами стоять.

Дружинин и Горохов присели к столу, и Корнев продолжил:

– Беспалого взяли, это хорошо! Где он сейчас?

– Его «Скорая» увезла! Зверев сначала вам позвонил, а потом с беспалым в больницу поехал, – проговорил Горохов.

– Ясно! А ты, капитан, чего молчишь?

– А что сказать? – Дружинин пожал плечами. – Они вчетвером на задержание поехали. Евсеев, Горохов и Веня, то бишь старший лейтенант Костин. Еще сам Зверь, разумеется. Вот все, что я знаю. Павел Васильевич мне полчаса назад позвонил, приказал сюда ехать и тоже ничего толком не объяснил.

– Ладно, понял. Раз так, то пусть Горохов докладывает, – пробурчал Корнев.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошел Ткаченко. На нем был серый шевиотовый костюм, белая сорочка и ярко-красный галстук. Голову лейтенанта украшала фетровая шляпа.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Разумеется, входите, товарищ лейтенант, садитесь! – Корнев указал на стулья, стоявшие вдоль стены, и полюбопытствовал: – Вас-то сюда каким ветром?

Ткаченко сел, положил ногу на ногу, улыбнулся и ответил:

– Минут сорок тому назад мне позвонил ваш Зверев и повелел явиться сюда. Я спросил, зачем это надо. Он сказал, что у него есть подарок для меня. Признаться, я заинтригован!

Корнев развел руками и обратился к Горохову:

– Давай-ка, дружок, объясни нам еще раз, зачем мы в этот чудесный воскресный день тут все собрались?

Горохов не успел ничего сказать, потому что в кабинет ворвался Зверев. Он подскочил к столу, схватил со стола одну из папок, лежавших на нем, плюхнулся на свой излюбленный диванчик и стал размахивать ею, как веером.

– Ну вот, наконец-то! – воскликнул Корнев. – Рассказывай!

Зверев вскочил, метнулся к окну, глянул в него, вернулся на свой диван и заявил:

– Есть! Идет!

– Кто идет? – прорычал Корнев.

– Венька наш идет!

Спустя пару минут в кабинет вошел Костин. Кепка едва держалась на затылке парня, брюки и ботинки были покрыты грязью. В руке молодой опер нес пакет.

Он шагнул к столу, вывалил на него два каких-то свертка и буркнул:

– Вот!

Зверев шагнул к нему и развернул один из них. Все увидели солидный девятимиллиметровый «люгер».

– Хочешь сказать, что это тот самый пистолет, из которого был застрелен Завадский? – спросил Корнев.

– Именно он! – ответил Зверев. – Веня, завтра отдашь эту штуку Мокришину, пусть снимет отпечатки.

Корнев с интересом рассматривал находку.

– Где ты его откопал? – спросил он. – Если на нем найдутся отпечатки нашей циркачки, то ей не отвертеться!

– На этом пистолете нет отпечатков Королевой. Я же тебе говорил, что Юля не убивала Завадского. Его пристрелил Молдаванин!

– Если Завадского пристрелил Молдаванин, то кто же тогда убил Соколовскую? – осведомился Корнев.

– Завадский.

– Ты можешь это доказать?

– Очень на это надеюсь.

– А что во втором свертке?

– А во втором свертке подарок для моего друга из госбезопасности! – Зверев взглянул на Ткаченко.

– Подарок лично для меня? – поинтересовался тот.

– Думаю, что это подарок для всего вашего ведомства. Впрочем, давайте по порядку. Итак, нападение бандитов на инкассаторов в сорок первом закончилось арестом Молдаванина и бегством трех его подельников в Эстонию. Вскоре началась война. К сентябрю сорок первого эта республика была оккупирована немцами, и наша пропавшая троица угодила в Кресты, в немецкий концлагерь.

– Что же там с ними случилось? – спросил полковник.

– Двое из них пособничали немцам! Сухоруков сделался надзирателем в своем бараке, а вот Ольга добилась гораздо большего. Она стала любовницей одного человека, довольно значимого в Крестах, и после освобождения Пскова уехала с ним в Германию. Это был Хумберт Пауль фон Зиверс ан дер Майн, имперский барон, ученый в области микробиологии, эпидемиологии и иммунологии, доктор медицины. В Крестах Зиверс проводил медицинские эксперименты по получению бактерий, сходных с палочкой Коха, но гораздо более опасных. Он разрабатывал и вакцину против своего вируса. Зиверс и его помощники занимались стерилизацией, эвтаназией, принудительно прививали заключенных дрянью, разработанной им. Подругой этого самого Хьюго Зиверса и стала наша Ольга Соколовская, она же Колесникова, она же Княгиня! После того как Зиверс приблизил к себе нашу красавицу, у Ольги появилось еще одно имя – Хельга. Именно так Зиверс называл свою любовницу.

– Нацистская идеология запрещает смешение чистой арийской крови с кровью представительниц низших рас, – с сомнением заявил Ткаченко.

Зверев пожал плечами и сказал:

– Возможно, Зиверсу было наплевать на эти предубеждения. Не исключаю, что он считал свою кровь слишком чистой и полагал, что ее невозможно испортить. Зиверс был бароном, стало быть, в жилах у него текла голубая кровь.

– Сухоруков умер от туберкулеза? Он что, тоже стал подопытным? – спросил Корнев.

– Не думаю. Скорее всего он просто заразился от соседей по бараку. Сухоруков был надзирателем и, само собой разумеется, общался с больными. Теперь что касается Романа Ротаря. Из всей нашей пропавшей троицы ему досталась самая незавидная участь. Он единственный из них не стал предателем и погиб в лабораториях Хьюго Зиверса. Когда Сухоруков поведал Молдаванину о тех страшных мучениях, в которых умер его сын, Ваня поклялся отомстить. Однако поквитаться он решил не с самим Зиверсом, который к тому времени уже давно покончил с собой, и не с Ольгой, на которую ему было плевать, а с одним из ассистентов нашего доктора-садиста.

– О каких ассистентах идет речь? – поинтересовался Костин.

– Вот мы и подошли к самому главному. Для проведения своих смертоносных опытов Зиверсу был нужны помощники. Довольно перспективный и талантливый Завадский пришелся тут весьма кстати.

– Завадский тоже стал узником Крестов? – спросил Ткаченко.

– Совершенно верно! Зиверс нашел себе среди заключенных не только любовницу, но и помощника. Завадский – прекрасный врач! Он стал настоящей находкой для Зиверса, которому был нужен толковый ассистент. Когда Сухоруков в туберкулезной зоне рассказал Молдаванину о том, как окончил свою жизнь его сын, Ваня решил мстить. Именно Завадского он выбрал в качестве своей главной и единственной цели. Ване Ротарю оставалось сидеть всего год, но он не пожелал ждать. Чтобы бежать из тюрьмы, ему была нужна помощь. Молдаванин обратился к смотрящему зоны, оренбургскому законнику Алмазу. Тот потребовал с него денег. Ваня сел за карточный стол, но проигрался. По решению сходняка Молдаванин отрубил себе пальцы. После этого он попал в лазарет и именно оттуда хотел совершить побег. Попытка оказалась неудачной. К оставшемуся году прибавились еще три. Молдаванину не оставалось ничего другого, кроме как отсидеть положенное и только после этого приступить к осуществлению своей задумки. Через четыре года Ваня приехал в Псков и начал поиски Завадского. Из газет наш мститель узнал, что этот доктор, продавшийся нацистам, благополучно живет в родном городе и даже занимает должность руководителя районной больницы. Ваня следил за Завадским и случайно столкнулся с Ольгой.

– А Ольга-то откуда взялась? – перебил Зверева Ткаченко. – Ты же сказал, что она стала любовницей Зиверса и уехала с ним в Германию.

– Когда война закончилась, Зиверс мог попасть в плен к американцам и покончил с собой, выпив яд. Так вот, оказывается, наш барон вел дневник, записывал в нем все, что касалось его изобретений. Перед смертью, когда американцы приехали арестовывать Зиверса, он бросил дневник в огонь. Ольга, которая при этом присутствовала, успела вытащить из камина обгоревшую тетрадку и как-то сумела ее припрятать. Каким-то образом она ухитрилась избежать плена, сделать себе новые документы, из Колесниковой превратилась в Соколовскую, под этой фамилией вернулась в Псков и привезла с собой остатки дневника Зиверса. Большая часть записей, касающихся исследований нашего барона, сгорела. Но страницы, которые огонь пощадил, несли в себе информацию, подтверждающую причастность Завадского к тем ужасным опытам, которые он проводил на пару с Зиверсом.

Ольга поселилась у сестры, потом встретилась с Завадским и рассказала ему о дневнике. Наш главврач прекрасно понимал, что если записи Зиверса попадут куда следует, то ему придется несладко. Поначалу мы думали, что Ольга была любовницей Завадского, но это не так! Она шантажировала его. Поэтому тот снял для нее жилье, дал ей работу и подкидывал деньжат. Все бы хорошо, но тут Ольга столкнулась с Молдаванином, который следил за домом главврача. Она поняла, что бандит, освободившийся из мест заключения, как-то узнал правду о трагической кончине сына. Теперь он хотел поквитаться с Завадским, а заодно и с ней самой.

Ольга решила покинуть Псков. Она потребовала у Завадского большую разовую выплату, обещала оставить его в покое и отдать ему дневники Зиверса. Нужной суммой Завадский не располагал. Он решил откупиться от Ольги, предложить ей свою картину Шапиро. Вместе с этой работой Завадский приехал к Соколовской, но договориться им было не суждено. В ходе возникшей ссоры Завадский набросился на Ольгу и задушил ее. После этого он перерыл весь дом и, к своей огромной радости, нашел остатки дневника Зиверса. Завадский засунул труп в мешок, притащил его к пруду, однако услышал голоса рыбаков, проходящих мимо, просто бросил тело в воду и убежал. За ссорой Завадского с Соколовской наблюдал Молдаванин. Все это время он следил за профессором, стоя под окном. Следуя по пятам убийцы, Ваня столкнулся с мальчиком Даней, в результате чего потерял Завадского из виду.

– Получается, что Даня подарил Завадскому несколько часов жизни, – отметил Костин.

– Так и есть. После того как Завадский бросил тело Ольги в воду, он поспешил к себе домой, желая поскорей изучить содержание злосчастного документа, который попал ему в руки. Завадский так торопился, что забыл о картине, оставленной в доме Ольги, и не заметил Молдаванина, который наступал ему на пятки. Придя домой, Завадский забыл запереть дверь. Тут-то и появился Молдаванин. Он вошел в квартиру, огласил свой приговор доктору, перепуганному насмерть, и убил его.

Какое-то время все молчали.

Первым заговорил Ткаченко:

– Если я правильно понял, то во втором свертке лежит тот самый дневник. А ты уверен, что изобретение Зиверса исчезло?

– Я же сказал, что делаю тебе подарок! Бери его, изучай. Даже если в тетради не найдутся формулы вакцин, изобретенных Зиверсом, то в ней вполне могут оказаться записи о его жизни, о тех людях, которые ему помогали, были причастны к преступлениям этого врача-садиста, сгубившего тысячи жизней!

Ткаченко забрал второй сверток.

После этого Корнев спросил:

– Откуда у Молдаванина пистолет?

– Подарок от Сухорукова, – ответил Зверев. – В свое время тот припрятал трофейный ствол, который заимел, когда наши войска наступали на Псков, и немцы спешно эвакуировали Кресты. Сухоруков сообщил Молдаванину, где лежит пистолет, тот взял его и убил Завадского. Тогда же, в мордовской зоне, общаясь с Сухоруковым, Ваня и заразился туберкулезом. Однако с этим он сумел прожить больше четырех лет. Лишь недавно болезнь стала быстро прогрессировать. Когда сегодня мы шли брать Молдаванина, он сразу понял, в чем дело, и не оказал сопротивления. Когда я присел на скамейку, он рассказал мне всю эту историю, сообщил, где спрятал пистолет и дневник Зиверса. Потом Молдаванину стало совсем плохо. Он потерял сознание, и мы вызвали «Скорую».

– А как ты понял, что Молдаванин придет к месту людей, погибших в Крестах?

– Это совсем уже необычная история! – сказал Павел Васильевич. – На днях я посетил начальника Лопатинского РОВД, и тот свел меня с одним очень интересным стариком. Его зовут Игорь Федорович Стропша. Это бывший полицейский пристав, который служил еще при старом режиме. В свое время он считался одним из лучших сыщиков, а сейчас частенько навещает наших коллег из Лопатинского РОВД. Игорь Федорович оказывает им посильную помощь в их расследованиях, занимается этим чисто от скуки. Этот человек в сорок первом присутствовал при допросах Вани Молдаванина, когда того взяли за ограбление инкассаторской машины. В годы войны у Стропши двое сыновей погибли в Крестах, поэтому старик каждое воскресенье приходит на место массовых захоронений и просто сидит там часами. В годы войны Игорь Федорович потерял зрение, но слух у него отменный. Как-то, сидя на скамейке, наш слепой старик услышал знакомый голос и без особого труда узнал Ваню Молдаванина. Тот находился по соседству и что-то бормотал, просил прощения у Ромки, сгинувшего в Крестах. Ровно через неделю, в очередное воскресенье, наш слепой снова пришел, сел на ту же скамейку и снова услышал по соседству знакомый голос. Игорь Федорович заверил меня в том, что и в это воскресенье Ваня наверняка придет на то же место и будет общаться со своим погибшим сыном. Ну а дальше вы и сами все понимаете.

Зазвонил телефон.

Корнев взял трубку.

– Что?.. Зверева позвать? Иди, разговаривай. Это тебя! Дежурный!

Павел Васильевич взял трубку, брошенную на стол начальником милиции, выслушал дежурного, нажал на рычаг и сказал:

– Звонили из больницы. Ваня Молдаванин умер полчаса назад.

Эпилог

Два месяца спустя

Зверев и Костин сидели в курилке, прятались от палящего солнца в тени акации. Между ними стояли два граненых стакана и трехлитровый алюминиевый бидон. Для того чтобы наполнить эту посудину квасом, Вене пришлось прогуляться за два квартала и полчаса простоять в очереди. Теперь лицо парня стало красным, рубашка липла к вспотевшей спине.

Зверев пил мало, выглядел угрюмым и заспанным.

Из управления вышла Леночка Спицына. Когда она проходила мимо, Зверев оживился и отправил секретарше Корнева воздушный поцелуй. В ответ Леночка показала Звереву язык. Мужчины громко рассмеялись.

– Василич, она же замужем!

Зверев фыркнул и осведомился довольно небрежно:

– Друг мой, Вениамин, а тебе известно, что именно замужние женщины зачастую бывают самыми горячими и страстными?

– Но Леночка, это же совсем не тот случай! – воскликнул Веня.

– Согласен. Наша Леночка – верная жена, но ведь когда-то она была свободна. Именно тогда я начал уделять ей свое внимание и проявлять интерес. Теперь она может очень сильно огорчиться, если я перестану уделять девушке внимание и флиртовать с ней.

– С какой это стати?

– Мое внимание повышает ее самооценку. Мы столько лет с ней знакомы, при этом у нас ничего не было и быть не могло. Мы это знаем. Поэтому я шлю Леночке поцелуи, кокетничаю и подмигиваю лишь для того, чтобы ей казалось, что она желанна, прекрасна, как богиня. Это игра. Мы оба в нее играем, никого не обижая и не озлобляя других.

Веня хлебнул кваса, покачал головой и заявил:

– А ты, Василич, философ!

– Философом быть не так уж и плохо. Это куда лучше, чем быть подкаблучником.

Веня сдвинул брови и спросил:

– Это ты к чему?

– К тому, что кто-то, похоже, скоро обзаведется семьей. Сколько вы уже встречаетесь с Катей?

– Два с половиной месяца.

– Серьезный срок.

– Не начинай. Да, у нас с Катей все серьезно, и меня это устраивает. Это только ты у нас все порхаешь, как мотылек. Но не все же такие. Скажу тебе по секрету, что на днях мы с Катей ходили в театр. Спектакль нам не понравился, зато мы там кое-кого встретили.

– Кого же?

– Корнева. Причем не одного, а с весьма приятной дамой.

Зверев усмехнулся и проговорил:

– Наконец-то наш затворник стал оттаивать. Сколько уже времени прошло, как он потерял свою Ниночку и сыновей? Семь лет! Подумать только. Все это время Степан думал об одной-единственной женщине, пусть даже и мертвой. Я бы так не смог! – заявил Зверев и резко сменил тему: – А ты помнишь Гурьева, который пытался вывезти из страны картины Шапиро? Тогда его выпустили, так как не смогли доказать вину.

– Помню. Юлю осудили. Она получила год за кражу картины, а этот хлыщ Гурьев отделался легким испугом.

– Ты не поверишь, недавно Гурьева задержали за драку. Налицо нанесение тяжких телесных. Я надеюсь, что теперь-то ему вкатят по полной.

– Недолго музыка играла, – сказал Веня, вставая. – Пойду я, пожалуй.

– Катеньке своей привет передавай и бидончик забери.

Когда Веня скрылся за углом, Зверев тоже встал и двинулся в сторону Октябрьского проспекта. Он проходил мимо автобусной остановки и увидел очень даже хорошенькую женщину. Сиреневое платье в горошек, рукава-фонарики, глубокое декольте. На голове соломенная шляпка-канотье, повязанная красной лентой, на груди брошь в виде бабочки.

«А почему бы и нет?» – промелькнуло в голове Зверева.

Он свернул к остановке, подошел к этой очаровательной особе, вежливо поинтересовался:

– Простите, вы случайно не знаете, давно ли прошел двадцать второй маршрут?

Женщина помотала головой и ответила:

– Не знаю, я только что подошла и жду восьмерку.

Она отвернулась от него и случайно обронила платок.

Зверев поднял его, вручил хозяйке и сказал:

– Восьмерка идет в Лопатино. Вы там живете?

– Нет, я живу неподалеку, в паре остановок отсюда.

– А двадцать первый идет мимо Пушкинского парка. Там есть одно очень уютное местечко под названием «Ландыш», где готовят отличную осетрину под маринадом. А уж блинчики с творогом там просто объеденье.

– Все это здорово, но что с того?

Зверев пододвинулся ближе, подхватил женщину под локоток и сказал:

– Видите ли, мне сейчас почему-то вдруг очень захотелось блинчиков.

– Я не ем мучное! Оно портит фигуру! – с некоторой долей надменности заявила женщина.

– И в самом деле! Зачем нам эти блинчики? Мы с вами закажем осетрину! Простите, а как вы относитесь к живописи?

Брови красавицы взлетели, она поправила бабочку на груди, склонила голову набок и ответила:

– В общем положительно.

– Тогда я расскажу вам одну удивительную историю. В двадцать седьмом году в нашем городе жил художник Даня Шапировский, в те времена еще никому не известный. Он раздавал свои картины кому попало. Но спустя некоторое время Даня переехал во Францию, организовал там выставку своих полотен и в одночасье обрел всемирную славу.

К остановке подъехал автобус восьмого маршрута. Зверев продолжал свой рассказ о великом живописце Даниэле Шапиро, а случайная спутница с интересом слушала его. На этот самый автобус она даже не посмотрела.

Когда Павел начал повествовать о трех работниках межрайонной больницы, которые стали обладателями уникальных картин, женщина достала из сумочки зеркальце, поправила шляпку и небрежно спросила:

– Так какой автобус идет до вашего «Ландыша»?

– Двадцать первый! – с видом победителя воскликнул Зверев, глядя на уезжающую восьмерку.

Content

Валерий Шарапов
Ассистент убийцы

Пролог

Часть первая Ласка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая Лаборантка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья Пацанка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть четвертая Униформист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть пятая Циркачка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть шестая Янки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть седьмая Беспалый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог