Зайцева Мария

Дерзкий

Первый день в универе.

— Свалил, полурослик!

Сильный толчок в спину — и я лечу носом вперед, нелепо выставив перед собой ладони. Хорошо, что на ступень выше. Хорошо, что рост у меня и в самом деле не особо, а потому лететь недалеко.

Хорошо, что ладони не стесываю.

Плохо, что очки роняю.

И не успеваю даже рассмотреть того, кто меня так пихнул бесцеремонно. Словно ему места нет. Словно мы не на крыльце универа, а где-нибудь в узких улочках старинных итальянских городов, где вдвоем не развернешься.

Раздосадовано хмурюсь, собираю выпавшие из плоского рюкзака вещи, шарю очки.

Не то, чтоб я без них — слепой крот, но для внехи важно. Да и удобно за такими прятаться. Здоровенные, в жуткой черной оправе. Сейчас, говорят, даже модно.

Наверно, я не в курсе насчет моды.

Очки не находятся, вокруг меня прыгают со ступеньки на ступеньку люди: девчонки, стройные и длинноногие, словно козочки, парни, веселые и громкие.

Смеются в стороне, кажется, надо мной.

Конечно, половину лестницы занимаю.

Удивительно, как еще не нашлись желающие пихнуть.

— Вот, твое.

Голос хрипловатый, низкий. Парень, протягивающий мне очки, стоит против солнца, поэтому только силуэт вижу. Он высоченный. Словно телебашня, кажется, макушкой облака задевает.

Встаю, оказываясь на две ступени выше него, и все равно подбородок задираю, щурюсь.

И замираю удивленно.

Парень красивый. Очень красивый. Темноволосый, небритый по-модному, небрежный такой. Стильный. Пиджак прямо на футболку. Из выреза выглядывают завитки тату, переходящие на шею. Крепкую очень шею. Именно она, а еще разлет плеч указывает на то, что парень — спортсмен. И, скорее всего, борец. Либо какой-то похожий вид спорта, активный. Слишком характерная осанка. У простых качков обычно другая. Мышцы забиты, двигаются тяжело, неповоротливо. А здесь… Он стоит, а ощущение подвижности. Опасности. Звериной такой, животной.

Так бывает, когда в зоопарке смотришь на валяющегося на траве тигра. Он отдыхает, не обращая на тебя, букашку мелкую, внимания. А затем неожиданно поворачивает голову в твою сторону.

И появляется острое отчетливое ощущение, что буквально секунды, доли секунд тебя отделяют от броска. Отскакиваешь подальше от прутьев клетки, которая больше не кажется тебе надежной защитой.

А тигр… Отворачивается. Забывает про тебя, не посчитав достойным внимания.

— Это ты меня толкнул?

Подхожу к клетке.

Темные глаза вспыхивают солнечным отражением. На мгновение. И потухают.

— Нет. Тебе очки нужны?

— Да.

Протягиваю руку. К прутьям.

Он смотрит. Изучает мое лицо, внимательно так, задумчиво.

— Первый курс?

Очки не отдает, держит.

— Не твое дело!

Резко дергаю к себе за дужку. Торопливо отскакиваю. Чтоб не достал лапой.

— Дерзкий полурослик, — хмыкает парень, делая шаг ко мне.

— Эй! Вадь! Шатер! — раздается свист, а потом и крик откуда-то сбоку, с высоты крыльца. И парень поворачивается на зов, мгновенно теряя ко мне интерес.

Идет по ступеням вверх, а я не могу оторвать взгляда от его высоченной широкоплечей фигуры. Огромный хищный кот.

Сегодня я не в сфере его интересов. И вряд ли когда-либо буду. Особенно в моем нынешнем положении.

И ведь это хорошо?

Хищник глянул из-за прутьев решетки, зевнул во всю пугающе-клыкастую пасть… И отвернулся.

Хорошо.

Я проверяю очки, привинчиваю маленьким карманным мультитулом расшатавшуюся дужку, водружаю девайс на место.

И топаю дальше.

Сегодня пятое сентября. У меня началась учеба в одном из самых престижных универов города.

Я, правда, не в курсе, что он престижный. До поры, до времени. Просто тут была нужная мне кафедра физики, вот и пал выбор.

Никто особо не возражал. Всем откровенно плевать, чем я планирую заняться в ближайшие несколько лет.

Главное, чтоб не было засвета.

Я поправляю просторную футболку с веселым принтом Губки Боба, нервно прохожусь по молнии спортивки, размышляя, застегнуть или не стоит?

Перетаптываюсь секунду перед входом. Затем решительно дергаю здоровенную деревянную ручку на себя.

И… Ничего не происходит!

Дверь слишком массивная, тяжелая, мне не удается ее открыть!

Вот позорище! Упираюсь, еще раз дергаю, уже с остервенением, ругаясь сквозь зубы.

— Полурослик, если ты закончил упражнения, может, войдешь?

Ох! Опять он! И прямо за спиной! Как умудряется так близко и так тихо? В макушку дышит мне!

Большая, разбитая лапа спортсмена ложится рядом с моими ладонями на ручку двери и… Толкает! От себя, конечно же!

Идиотизм!

Я не удерживаюсь и влетаю в большущий холл, опять заваливаясь вперед!

Да что за день сегодня такой???

Я долго так падать буду?

Но пол поцеловать все же не успеваю, потому что идущий следом хищник заграбастывает меня за пояс джинсов и дергает назад.

Я лечу. Спиной утыкаюсь в стену, пока ошалело соображаю, откуда тут стена, рядом раздается дикий ржач нескольких глоток:

— Шатер, как-то спарринг-партнер тебе не по категории! Или ты его тупо лапаешь?

— Я тебе сейчас тупо втащу, — лениво отзывается хищник над моей головой, и сразу становится понятно, что это не стена, а твердое, как доска, тело. Ох, е-мое…

Меня устанавливают ровно, отпускают. Сердце заходится стуком, бьется где-то в горле.

— Спасибо, — бормочу, пряча красное лицо.

Но эти смеющиеся дегенераты все видят, потому что ржач раздается еще громче. Его теперь весь огромный вестибюль слышит:

— Смотри, он покраснел! Ага, рожа крааасная!

Кто-то из шутников оказывается рядом, подхватывает меня за подбородок, поднимает вверх, чтоб все смогли полюбоваться красными щеками.

— Смазливый, словно баба!

— Ага, Костян, он щас заплачет!

— Какого фига здесь забыл, школьник?

— Я не школьник!

Дергаю подбородком, вырываясь.

Разворачиваюсь и, не глядя больше на наглых уродов, топаю к расписанию.

— Он еще и задом виляет!

Черт!!!

— Костян, он же этот… заднеприводной! Точно! А ты его трогал!

— Да пошли вы! Шатер, вон, вообще его за задницу хватал!

— Пасть заткни. Пошли, скоро звонок.

Я прекрасно слышу все, что они говорят, пока иду к расписанию. Уши горят, щеки горят, глаза слезятся.

Офигеть, выход в свет.

Останавливаюсь возле зеркала, пару секунд пялюсь на мелкого взъерошенного чмошника, в огромных очках, больше похожего на куцего воробья, чем на парня.

И думаю, что изначально идея была тупой. А теперь и вообще…

Но деваться некуда, потому иду к расписанию, выясняю, где назначена первая пара, и двигаю туда.

Нормально все будет. Нормально. Ну а как по-другому?

Вот и утешай себя этим.

Первая пара. Первые знакомства.

— Арс Решетов, — шепчу я свое имя соседке по парте в аудитории, миленькой такой, скромненькой куколке с пушистым облаком светлых волос и веснушками на курносом носике.

— Арс? — прыскает она в ладошку, — это как полное имя?

— Арсений, — недовольно бормочу в ответ. Черт… Глупая затея. Ну какой из меня Арс?

— Ну какой из тебя Арс? — тут же зеркалит меня соседка, — Сеня!

Морщусь. Такое имя глупое. Сссссеееняаааа… Как у змеи тянется, шуршит по-кобриному.

— Я — Лола, — представляется она в ответ, — Воск.

— Интересная фамилия…

— Ага.

На этом разговор наш затухает, потому что в аудитории появляется преподаватель и с места в карьер закатывает тест на знание предмета.

Стандартный спич про «Забудьте все, чему вас учили в школе», похоже, был еще первого сентября, так что мне везет.

Судорожно вспоминаю все, чем пичкали в школе, но в памяти мало что сохранилось. Все же два года прошло.

Кое-как черкаю что-то на листочке, соображая, что будет, если меня отчислят с первого же семестра. Вот Зуб поржет, конечно.

На мгновение представив хмурую рожу Зуба, его бубнеж: «Я так и думал, нафига таскаться, сиди дома», вздрагиваю и начинаю усиленно думать. Вспоминать. Ну не впустую же школа прошла?

К концу пары понимаю, что да, не впустую. По крайней мере, половина ответов есть.

Соседка моя, шустренько разобравшись со своими заданиями, с периодически поглядывает на экран смартфона, ей сыплются сообщения в чатике, смайлики, картинки и прочая девичья дребедень. Никогда такое не нравилось.

— А я тебя не видела с начала занятий, — после звонка мы топаем в следующую аудиторию. Лола идет рядом, хотя этого и не требуется.

По крайней мере, я особого интереса не проявляю, так, просто разговор поддерживаю.

— Ну да, я только приехал, — отвечаю, с интересом оглядываясь.

Не приходилось мне в высших учебных заведениях бывать, не сложилось как-то. А потому все интересно.

И нравится.

Атмосфера такая… Отличается от школы. Взрослая, свободная, раскованная. Полно народу, парни, девчонки, все по своим делам ходят или стоят группками, общаются.

Неожиданно накрывает тоска и ужасно хочется тоже, как они. Стоять с кем-нибудь и тупо болтать об очередной ерунде типа вредного препода, зачетов грядущих, или, может, каких-нибудь студенческих развлекух… Они же как-то развлекаются наверняка?

Но мне это недоступно.

Универ выбить удалось, но если я начну пропадать по ночам на вписках и тусовках… Зуб точно на цепь посадит. И никто ему ничего не сделает за это.

— А откуда? Ты не местный?

Лолу не унять, но, в принципе, ничего такого она и не спрашивает. Стандартные вещи.

Давай, Арс-Сеня, соберись.

— Ага, я на юге жил, в поселке рядом с Краснодаром.

Название поселка специально не говорю, потому что незачем. А то поймают еще на мелочи какой-нибудь, выкручивайся потом.

— О как! — удивляется Лола, — а сюда чего занесло?

— Да так… Брат приехал, ну и я с ним.

— А родители где? Там остались?

— Ага. А ты местная?

— Да, я тут родилась…

Лола с радостью переключается на себя, рассказывает что-то, но я пропускаю мимо ушей. Ничего интересного, все стандартно, родилась, училась, поступила и прочее.

Обычная жизнь обычного человека. Не про меня. Усмехаюсь грустно.

— Слушай, а ты прикольный такой, — неожиданно Лола останавливается, смотрит на меня. Мы с ней одного роста, я, пожалуй, чуть повыше, но не намного. И получается так, что соседка мне прямо в глаза смотрит, — глаза такие выразительные… И ресницы… Ну вот зачем парням такие длиннющие, а?

Я, не ожидая такой подставы, такого разглядывания, тупо хлопаю ресницами. И соображаю, как это все в шутку перевести. А то сейчас еще что-нибудь заметит, для парня не подходящее…

— О, ты глянь, а полурослик-то у нас — не заднеприводной! Девочку уже нашел себе! Эй, кудряшка, нафига тебе задохлик? На меня смотри!

Гогот, задорный и громкий, раздается совсем рядом и заставляет нас с Лолой в смущении отпрыгнуть друг от друга.

Утренняя компашка в полном составе!

Черт!

Ну и везет же мне!

С утра напороться на, судя по всему, главных придурков универа, так еще и в памяти у них отпечататься!

Вот тебе и желание оставаться как можно незаметнее!

И чего им надо от меня?

Тихий, мелкий задрипыш…

Я отступаю на шаг еще, надеясь свалить без разговоров, но тут один из парней прихватывает Лолу за локоть, резко разворачивает к себе.

— Какая беленькая, а? Краснеет! Гля, пацаны, краснеет, реально! Девочка, что ли?

— Отпусти! — пищит Лола, дергаясь в хватке придурка, а я хмурюсь.

Потому что происходящее вообще перестает быть веселым.

— Да я не держу, я просто познакомиться… А то такая девочка. А смотрит на дохляка очкастого… Кудряшка, меня зовут Костян…

— Пусти ее!

Черт! Это я, что ли, говорю? Да ну нафиг…

— Ой, ты разговаривать умеешь, мелкий? Иди отсюда, девочка не для тебя явно…

Я перехватываю взгляд Лолы, испуганный и опасливый.

Она, с одной стороны, ждет моих действий, как парня, а с другой боится их. Потому что ну реально разные весовые. И это с учетом отсутствия в их рядах утреннего хищника. И мне почему-то хочется думать, что при нем они вели бы себя по-другому.

А сейчас парни явно на веселье, показывают всем, кто тут доминирующие самцы.

И странно, что выбрали настолько неприметную личность. Меня.

А я еще и ведусь.

Праздник просто!

— Отпусти!

Я подхожу близко, задираю голову, разглядывая небритую нахальную рожу Костяна. Тоже красивый парень. Они все в этой компании, как на подбор. И зачем так странно самоутверждаются? Щенята…

— Конечно отпущу, — неожиданно покладисто соглашается Костян, — только попробую…

И наклоняется к Лоле, целует ее в губы.

Соседка пищит, сопротивляется, парни вокруг свистят одобрительно и ржут, глумливо поглядывая на меня. Типа, ну что делать будешь, задохлик? Это же так весело, унизить парня на глазах девушки! Так забавно!

И почему-то меня эта ситуация выносит. Я могу просто уйти. Кто мне Лола? Никто. И что, в конце концов, с ней такого будет дальше? Да ничего. Потискают и отпустят.

Ну перестанем мы после этого общаться. Ну закрепится за мной слава труса и бегуна… Не плевать ли?

Не плевать, очевидно.

Потому что я делаю еще шаг и резко перехватываю здоровенную ладонь Костяна, выворачивая ее нужным образом. Беря на болевой.

На самом деле, это так просто, когда знаешь, куда жать, как крутить и как держать.

Силы не надо. Совсем.

Понятное дело, что долго такого мамонта я не удержу, но этого и не требуется.

Костян воет, отпускает Лолу, тут же отпрыгивающую от него пару шагов и натыкающуюся на только подошедшего еще одного участника утренних событий. На хищника.

Он аккуратно отставляет ее в сторону, окидывает взглядом композицию.

Удивленно поднимает бровь.

Ну да, есть, чему удивляться.

Парни стоят в изумлении, Костян воет, выгнув ладонь в неестественной позе, а рядом я. Держу Костяна.

— Отпусти его, — командует хищник, оценивающе глядя на меня.

Ну, я не Костян, слова сразу понимаю. И отпускаю.

Мамонт отпрыгивает, шипит, потирая запястье, а потом глаза его наливаются дурной краснотой:

— Ах ты, твааарь!!!

Я разворачиваюсь, привычно опускаю руки, напрягая и чуть сгибая ноги.

Большой шкаф. Должен упасть громко.

— Костян, завали.

Резкий жесткий окрик. И Костян… Подчиняется. Это очень забавно выглядит: только что несся на меня локомотивом, готов был в пыль растоптать, а тут прям словно на стену натолкнулся.

— Гаденыш, тварь мелкая…

— Костян!

Остальные тупо молчат, пялятся на меня, на своего приятеля, на хищника, лениво изучающего меня. И вот есть четкое ощущение, что он меня просчитал. И позу мою, нарочито небрежную, и выражение лица. И руки опущенные.

Ох, как мне все это не нравится!

Ну надо же так напороться в первый же день учебы!

Главное, чтоб Зуб не узнал, а то ведь точно к батарее прикует…

Не могу я без шума, ну вот никак не получается.

Ничего же не делаю для привлечения внимания, вообще!

А оно само… привлекается!

— Полурослик, а ты у кого тренируешься? — задает вполне закономерный вопрос хищник.

— Ни у кого. Это случайно все получилось, — бурчу, пряча глаза и отступая в сторону.

— Ну да, ну да…

Больше не собираясь участвовать в дискуссии, разворачиваюсь и топаю прочь с места событий.

Ощущая на себе пристальный изучающий хищный взгляд…

Ох, черт…

— Спасибо! Сенечка! Арсик! Спасибо тебе!

Лола догоняет меня, не стесняясь окружающих, словно и не заметивших недавних событий, обнимает, целует куда-то в шею, щекотно и мокро.

— Спасибо! Ты — настоящий! Понимаешь?

Я пытаюсь вывернуться в панике и смущении, но соседка, цепкая, как клещ, не отпускает. Виснет на мне, благодарит, чуть ли не со слезами, словно я что-то нереальное делаю, а не веду себя, как обычный парень, в присутствии которого обижают девушку.

— Ну хватит, ладно тебе… Я ничего такого…

— Нет! Ты — настоящий герой! Ты их не испугался! Спасибо!

И тут она целует меня в губы. Долгим горячим поцелуем.

А я до такой степени офигеваю, что даже не уклоняюсь.

Вокруг опять толпа, улюлюкают, хлопают…

И на глазах у них отпихивать девчонку… Ну как-то глупо.

В итоге она отлипает сама, блестит глазками, вытирает интимным жестом мои губы от помады.

Я поднимаю взгляд и натыкаюсь на компашку придурков. Они никуда не ушли, тоже смотрят шоу.

Костян злобно бубнит что-то себе под нос, машинально потирая запястье. Блин, как баба, честное слово.

Его приятели разглядывают нас не улыбаясь, но и без напряга.

Хищник смотрит хмуро и спокойно. Переводит взгляд на Лолу, потом опять на меня, отслеживает, как она губы вытирает, усмехается.

А затем подмигивает мне и уходит.

Следом за ним, в фарватере, топают его друзья.

А мы идем в противоположную сторону, на очередную пару.

Вся эта тупая ситуация не занимает и пяти минут.

А вот икаться мне, чувствую, будет долго.

Зубовный скрежет

Ржавое корыто, которое Зуб почему-то считает машиной, я замечаю не сразу.

Куча впечатлений от первого учебного дня, да к тому же еще и в библиотеку забежать пришлось. Я, правда, не понимаю, зачем в век повальной дистанционки и интернет-обучения еще и по книгам учиться, но, как оказалось, тут все по старинке. По крайней мере, у некоторых преподов.

Короче говоря, учебников набирается штук пять, и тащу я их в руках, потому что в рюкзак не лезут.

Лола взволнованно щебечет рядом, она, кажется, на полном серьезе решила, что я — ее герой и ее парень. Ну, тут, как бы, облом тебе будет, кудряшка.

Я иду, мрачно продумывая пути отхода, потому что надо как-то от нее отвязываться. Не конкретно сейчас, а вообще, в перспективе.

Мне лишнее внимание ни к чему, хожу себе, учусь, никого не трогаю.

А тут, со способностями Лолы влипать в неприятности, да помноженными на мою постоянную идиотскую карму…

Впору к Зубу в плен проситься самостоятельно. Хотя… Я и так у него в плену, можно сказать. В вынужденном. Которому не рады ни тюремщик, ни пленный.

И когда эта вся фигня прекратится, когда я уже нормальной жизнью смогу зажить… А вот черт его знает…

Впрочем, мою прежнюю жизнь тоже сложновато нормальной назвать, так что нечего бухтеть.

— Ладно, Лола, я дальше сам, — обрываю я щебетание блондиночки и топаю в сторону остановки трамвая.

Предвкушая поездку, если честно. Потому что до этого на трамваях ездить не приходилось. В столице их уже нет…

А тут каждый раз — радость…

Но дикий гудок паровозной сирены, который заменяет нормальный звук клаксона зубовской развалюхе, заставляет вздрогнуть. И книги выронить.

Черт!

Библиотечные!

Для что за день-то такой у меня?

— Че-то шуганый ты какой-то, полурослик…

Да ну кто бы сомневался-то?

Идеальное завершение шикарного учебного дня!

Хищник подает мне отлетевшую в сторону книгу, смотрит с интересом.

Я бурчу благодарность, оглядываюсь на тачку. Зуб вылез и теперь стоит, опираясь на капот, и пялится на нас злобно. Так, нельзя терять времени, а то этот скот вполне может и подойти. А оно мне надо? Два метра бешеного идиота на виду у всего универа?

Хватит того, что приперся за мной. Хотя была с утра просьба, прям мольба, можно сказать — не лезть сюда. Не палить меня.

Ну куча же вопросов будет!

Потому что одно дело, рассказывать, что я живу с братом, а второе — этого брата предъявлять. Который вообще на брата не похож.

Ничего общего нет между нервным худым очкариком и двухметровым бритым бугаем.

— Это за тобой? — кивает хищник и весело скалится в ответ на злобный взгляд Зуба.

— Да, — и добавляю зачем-то, — брат.

— Не похожи вы.

— А тебе — то что?

— Да так… Интересно просто… Это он тебя тому захвату научил?

— Нет, — дергаю книжку, которую он все еще вертит в руках, — это отец.

— Ммм… Я — Вадим Шатров, — он тянет мне руку, и ничего не остается, кроме как пожать.

Его ладонь сухая и твердая. Моя рука утопает полностью в ней, и смотрится это комично. Вот только мне почему-то не смешно. Обдает жаром и неловкостью, странной для меня, непривычной.

— Арс… Решетов.

— Арс, — усмехается он, выпуская мою ладонь, — ну бывай, Арс…

— Ага… — глупо прощаюсь я, глядя уже ему вслед.

Хищник уходит, мягкой звериной походкой, а я … смотрю.

Пока над стоянкой опять не раздается противный скрежет зубовской тачки. Надоело уроду ждать.

Вздыхаю, разворачиваюсь к нему.

Подхожу, молча швыряю книги на заднее, плюхаюсь на пассажирское.

— Пристегнись, — приказывает Зуб, заводя машину.

Подчиняюсь, по опыту зная, что с места не тронется, пока не выполню приказание.

Едем. Молча. Зуб пялится на дорогу, крутит руль. Рожа каменная. Ну и кто в итоге не выдерживает? Я, естественно!

— Ну и какого фига ты приперся? С утра же договаривались…

— Да мне плевать. У меня распоряжение.

Скотина бездушная.

— Слушай, ну вот как мне отношения с однокурсниками налаживать, если ты светишься? Ну кто, на твою рожу глядя, поверит, что ты — мой брат?

— А я тебе говорил, плохая идея. Сиди дома. Можно и дистанционно учиться.

— Да чего ты опять завел? Я не могу все время дома сидеть! Я и так на стену лезу уже!

— Я тоже не развлекаюсь, знаешь ли.

— Да ты хоть на работу ходишь! А я?

— Ну а что ты? Ходи, учись. Не понимаю твоего волнения.

— Нечего меня пропасать!

— А это уже мне решать.

— Нет! Я хочу жить нормально! Понял?

— Раньше надо было начинать. Сразу после школы. Вместо…

— Не твоё собачье дело!

Как всегда, когда называю его псом, Зуб обижается и затыкается. А мне того и надо.

Дальше едем молча.

Он — в обидах.

Я — в мыслях о прошедшем дне. О Лоле, смешной и наивной. О преподах, интересных каждый по-своему, потому что мне вообще все, что связано с учебой, интересно.

И о хищнике, Вадиме Шатрове, странном парне с слишком внимательным острым взглядом. Закрытом и ироничном…

Черт… Не в ту степь думаешь, Арс-Сеня. Не в ту…

Стандартный учебный процесс

Неделя проходит нормально. Хотя, конечно, смотря что считать за «нормально».

Если мой каждодневный стресс от обилия новых предметов и кучи всяких дополнительных занятий, которыми нас осчастливливают в учебной части, считать нормой — то прям оно.

Норма.

А вообще у меня по вечерам, да и в течение дня, пухнет голова, иногда не фокусируется взгляд и шумит в ушах. И все это от резкой смены деятельности.

Но даже такое приносит радость.

Потому что весь прошлый год пришлось просидеть в четырех стенах. Под присмотром придурка-Зуба. Как мы друг друга на ремни не покромсали, вообще непонятно.

Два не особо уравновешенных, а проще говоря, психованных людей в замкнутом пространстве… Большой бабах обеспечен.

Меня лично выручало то, что рядом с местом, где мы жили, прямо в полуподвале, имелся спортзал. Обычная качалка, каких полно в спальных районах.

Удавалось подгадывать по вечерам время так, чтоб народу было не особо много. И с вопросами к странному задохлику, часами насилующему беговую дорожку, никто не лез.

Зуб днем впахивал, а после работы топал со мной в зал, только к штанге. Было прикольно наблюдать, как на него велись бабы. Он даже, бывало, не сопротивлялся.

А мне так вообще в радость, если сваливал с какой-то понравившейся бабенкой. Хоть полночи без него в квартире в одиночестве побыть. Счастье, чтоб его!

Кто мог предполагать, что оно — такое?

И вот теперь, уносясь утром на учебу, мне радостно прежде всего от того, что не сидеть в опостылевших четырех стенах и не наблюдать небритую рожу Зуба, вернувшегося со смены или собирающегося на смену.

Да и он выдыхает, наверно.

А то тоже не железный. Так проснусь однажды, а голова в тумбочке…

Мне вот интересно, сколько мы еще вот так просуществуем?

В универе меня ожидаемо не замечают, и радости нет предела. Похоже, тот первый учебный день был самым страшным, что могло случиться.

А так… Посмотрели, поизучали и отвалили.

Никому не интересен худой и мелкий чмыренок в очках на пол лица.

Только Лола продолжает таскаться за мной, норовя при каждом удобном случае прижаться своей, очень даже аппетитной грудью.

Но я упорно делаю вид, что ничего не понимаю, и вообще не до того. Учеба, учеба и еще раз учеба.

На вписки, куда так сильно хочет попасть Лола, нас в любом случае не зовут. Она по этому поводу расстраивается, а мне пофиг. И без того впечатлений хватает. Все новое, все такое интересное.

А, учитывая, чем после школы сразу приходилось заниматься, то вообще… Кардинальная смена сферы деятельности.

Короче, все довольны, и даже Зуб, чтоб его понос прихватил.

Сегодня у меня семинар по экономике.

В душе не вкуриваю, на кой физикам-технарям экономика, социология и прочие «логии», но против высоких умов учебной части не попрешь.

Семинар для всех первокурсников, со всех факультетов сразу. Решили объединить, похоже, для экономии времени учебного. Проходит в огромной аудитории на первом этаже, напоминающей древний амфитеатр своей формой и уходящими чуть ли не под потолок рядами сидений.

Я привычно сажусь в уголке, надеясь, что пронесет, потому что особо готовиться не было желания.

Бесполезный предмет. И ведет его пожилой препод по учебникам пятидесятилетней давности.

Лола, кинув рядом со мной сумку и привычно чмокнув в щеку, убегает к весело щебечущим девчонкам с другого факультета.

Я рассеянно вытираю помаду, снимаю очки, которые уже пару дней дико натирают переносицу.

Закрываю глаза, откидываясь на спинку стула.

И прямо чувствую, как на меня кто-то смотрит. Острый такой взгляд, внимательный.

В горле сразу спирает, нервы натягиваются. Да что за черт!

Аккуратно открываю глаза, сажусь ровнее, стараясь незаметно косить по сторонам. Сижу я прямо перед открытой в коридор дверью. И напротив, в компании третьекурсников, знакомых здоровенных лбов, стоит Шатров. И в упор смотрит на меня!

Взгляд его, наглый и внимательный, очень даже сильно тревожит! Прямо не по себе делается моментально.

Я пару секунд оторопело меряюсь с ним интенсивностью взглядов, не понимая, какого, собственно, черта он так пялится? Что нашел удивительного?

А потом вспоминаю про очки!

Мать его!

Торопливо натягиваю девайс на лицо, отворачиваюсь, утыкаясь в конспект. И успеваю краем глаза заметить его кривую усмешку.

Потом третьекурсники ржут, как кони, пугая проходящих мимо девчонок, а затем звенит звонок.

И мне остается только выдохнуть и выбросить из головы эту фигню с переглядыванием с самым дерзким придурком универа.

Ни к чему это тебе, Арс-Сеня. Вообще ни к чему.

Лола возбуждена не меньше меня, но по другой причине.

Девчонки сказали ей, что сегодня будет какая-то вписка, вечеринка или как это еще называется? Не только для первокурсников, но и для ребят с других факультетов. И даже старшие будут! И это таааак интересно! Ну пойдем, Сенечка, Арсик, Барсик мой! Ну пойдем!

Я привычно не реагирую на ее щебет, уже перестав каждый раз доказывать, что я — не ее парень, и что вообще мне эта тема не нужна.

Лола каждый раз выслушивает, кивает, широко улыбаясь, и продолжает! Словно не воспринимает мои слова… Никак!

— После занятий поговорим еще, да, Арсик?

Господи… Пробка глупая.

Кривлюсь, иду мимо, на следующую пару.

— Арс! Ну ты чего?

Догоняет, опять присасывается. Раздраженно перекладываю рюкзак в другую руку, разворачиваюсь к ней:

— Слушай, Лола… — нарочно делаю голос грубее. Он у меня и так довольно низкий, хотя все равно высоковат для парня, — давай сразу определимся. Я — не твой парень. Мне вообще не нужна девушка. Понятно? Ищи себе другого.

— Арс…

Она обиженно отрывает ротик, хлопает голубыми глазками.

— Я хочу только учиться и не отсвечивать. Никаких вписок, никаких походов куда-то. Понятно тебе?

— Но…

— То, что я тебе помог, вообще ничего не значит. — Делаю паузу, давая осмыслить ситуацию. И добиваю оскорбительным, — гуляй.

Лола некрасиво кривит губы, и мне на долю секунды становится ее жаль. Но это быстро проходит. Девчонка разворачивается и, взмахнув пушистым хвостиком, убегает прочь.

Я философски хмыкаю. Ничего, такие вещи тоже полезны. Пусть сейчас небольшое разочарование, чем потом… Большое. Шкура, она имеет свойство толстеть. И это хорошо. Наверно.

Вдруг со стороны ниши возле окна слышится хохот, нахальный и громкий, я оборачиваюсь и наблюдаю приближающегося ко мне верзилу Костяна. Машинально опускаю руки и роняю рюкзак. Чтоб не мешал.

Но Костян меня просчитывает на подходе:

— Воу-воу! Крутой чел! Я ничего такого! — поднимает ладони в мирном жесте, потом хлопает меня по плечу очень даже по-дружески, — слышь, а ты — ничего! Нормальный мужик, в смысле! Не каждый так телку отошьет! Я прям залюбовался! И даже, прикинь, кое-что чуть ли не под запись! Это уметь надо так посылать!

И, пока я невольно открываю рот в изумлении, продолжает, как ни в чем не бывало:

— Пошли покурим?

— Ээээ…

Я, честно говоря, не знаю, как реагировать на такую метаморфозу.

— Я… Не курю.

— Ну ясное дело, спортсмен! — важно кивает Костян. — Пошли тогда просто проветримся перед парой. Заодно и расскажешь, как ты меня так на болевой взял круто.

Он идет впереди, разглагольствуя насчет того, что он, так-то, тоже спортсмен, и сам все знает, но тут видно техника другая и все такое…

А я решаю, надо мне это или нет.

Вообще, наверно, не надо.

Тише же планировалось быть.

Но с другой стороны… Ну почему бы и нет? Костян, судя по виду, просто великовозрастный болван, приколист и рубаха-парень. Вряд ли опасен. И в то же время один из самых популярных парней универа. С ним вполне можно общаться. Поддерживать реноме, так сказать.

Конечно, курить я с ним никуда не пойду, да и за угол заходить поостерегусь, но просто поболтать… Почему нет?

Я топаю следом, Костян удовлетворенно хмыкает, продолжая болтать, и через пару минут мы уже разговариваем, как старые приятели.

С насмешками, конечно, и приколами, но беззлобно.

— Слушай, а чего ты ее? — спрашивает Костян, когда мы доходим уже до аудитории, где у меня следующая пара.

— Ничего… Просто…

— Не дала? — деловито уточняет Костян.

Я спотыкаюсь, торопливо отрицательно машу головой.

— Ух ты! А ты быстрый! — уважительно присвистывает Костян. И продолжает, — ну понятное дело, теперь-то она и не упала никуда. Новую надо!

— Не надо! — кашляю я, в легком шоке от домыслов и бурной фантазии Костяна. Надо это разрулить скорее, а то вообще плохо может получиться. Но я не успеваю ничего разрулить. Звенит звонок, я киваю Костяну и топаю на пару.

Лола демонстративно со мной не сидит, не смотрит, в статусе в соцсетях выставлено «Однажды утром ты проснешься и поймешь, как она тебе дорога. Но когда этот день придет, она будет просыпаться с тем, кто это уже понял…».

Ржачно. Я впервые в таком бреде участвую. И это даже… Забавляет как-то.

После пары иду в столовую, в гордом одиночестве.

Когда уже ищу столик, слышу резкий свист:

— Эй, полурослик! Топай сюда, тут место!

Поворачиваюсь. Ну конечно, вся гоп-компания самых крутых парней универа во всей красе.

Пялятся на меня, скалятся. Но вроде не зло.

Выдыхаю, понимая, что побег на глазах всей столовой — полный провал и так не ахти какой репутации. И иду с подносом к столику третьекурсников.

По пути ловлю завистливые взгляды мальчишек с одного со мной факультета, таких же первокурсников, как и я. Блин… Ну вот зачем мне такая слава? Как так я вечно умудряюсь во всякое гонево влететь? Может, прав Зуб, что все время пытается дома меня запереть?

— Садись, — Костян двигается, давая мне место.

Я благодарю коротким кивком, сажусь.

Парней четверо. И двоих из них я знаю. Костяна, который с некоторых пор чуть ли не в друзья мне шьется. И Шатрова Вадима.

Он сидит напротив меня, совершенно не удивившись тому, что какой-то первокурсник (ну хорошо, не какой-то, а уже примелькавшийся) сидит за одним столом с ним.

Остальные двое парней, рыжий Сашка и смуглый Рубен удивления не скрывают, но и слова против не говорят.

Вообще, я, наверно, странно смотрюсь в их компании.

Они — реально все высокие, Шатров вон вообще больше двух метров, красивые, на стиле такие, с татухами, модным небрежным прикидом, крутыми стрижками. Раскачанные и развалившиеся на своих стульях с ленивой грацией победителей по жизни. И я. Сморчок, метр с кепкой в прыжке на пеньке. Очкарик. Полурослик. В широких штанах-карго с накладными карманами, олимпийке на два размера большей, чем надо. Невзрачный и смешной.

Странное соседство.

Я расставляю еду, ловлю на себе внимательные взгляды. Особенно от Шатрова, который уже поел и теперь изучает меня, гоняя зубочистку во рту.

Черт. Неуютно, блин!

Я напрягаюсь, готовясь… Ну, к чему-то. Просто не могут же меня позвать из-за того, что мест в столовке нет? Значит, сейчас будет разговор. А я как бы… Не умею в мужские разговоры. Палево страшное.

А потому принимаю единственно верное решение: жрать молча.

Чем и занимаюсь.

На удивление, парни особо меня не напрягают. Болтают, ржут, обсуждая девчонок, преподов, какие-то дела свои вне университетские.

Мне удается пару раз улыбнуться в тему, кривовато и нарочито брутально (надеюсь, блин!).

И как-то даже атмосфера разряжается.

А ничего такого страшного, оказывается. Те же болтушки, что и у девчонок. Чуть грубее, чуть агрессивнее, подначки чуть жестче. А так… Темы все те же. Это прикольно и вызывает улыбку.

— Вот полурослик нам сейчас расскажет, как надо правильно баб отшивать, — неожиданно делает подсечку Костян, как раз в тот момент, когда я, не ожидая подставы, спокойно пью сок. От шока он попадает не в то горло, и я начинаю кашлять, натужно хрипя.

Костян со всего размаху лупит меня по спине, нифига, естественно, не помогая.

Но, на удивление, кашель прекращается, потому что удар такой силы, что я в первую секунду решаю, будто он меня убить хочет.

— Ох ты, нифига себе! — Костян трясет ладонью, — у тебя там доска, что ли?

— Нет. Спасибо.

Торопливо пью еще сок, дышу.

Снимаю очки, чтоб протереть салфеткой слезящиеся глаза.

И опять ловлю на себе внимательный взгляд Шатрова. Слишком внимательный для простого разглядывания незнакомого парня!

Торопливо цепляю очки обратно.

— Ну чего, Арсик, давай делись! Чем тебе блонди не понравилась? Она, вроде, вкусная.

Костян, настырный, как конский клещ, не оставляет попыток выяснить про меня и Лолу. Она ему, похоже, понравилась, но после такого шоу, что мы неделю назад устроили, подходить стремно.

— Не собираюсь обсуждать личное. Это некрасиво по отношению к девушке.

Говорю резко, даже грубовато, не собираясь вообще на эту тему распространяться.

За столом гробовое молчание, настолько глубокое, что я уже прикидываю, каким образом буду уходить… Но тут Шатров кивает и цедит лениво:

— Правильно, я считаю.

— Ну да, — тут же подхватывает Сашка, ему вторит, солидно кивая, Рубен, а следом и Костян сдается:

— Да я тоже так думаю! Нехрен! Просто он ее сегодня реально так круто послал! А она аж пошла, пошла, пошла…

— Послал и послал, — пожимает плечами Шатров, — а ты лови момент.

— Да ну нахрен! — отмахивается Костян презрительно, пытаясь скрыть напряженный блеск глаз, — я таких писклявых не люблю.

— Ну да, ну да… — хмыкает Шатров, а остальные просто тупо ржут и начинают подначивать Костяна какими-то прошлыми приключениями.

Я под этим соусом быстренько доедаю обед, собираюсь и встаю:

— Спасибо за компанию.

— Да не за что, — отвечает Шатров, — увидимся.

Его «увидимся» почему-то звучит зловеще.

Я киваю и быстренько сматываю удочки, гадая, что это такое было вообще?

Спасение утопающих

Телефон звонит в два часа ночи. Реально, в два. Часа. Ночи.

Я подскакиваю, еще полминуты тупо утихомириваю лупящее изнутри сердце и пялюсь безумным взглядом на вибрирующий девайс.

Когда все же решаюсь перевернуть, замечаю, что руки дрожат.

Сука, нервы ни к черту.

Странно, что не слышно хриплого мата Зуба.

Гляжу на диван, своего псевдо-братишку не наблюдаю. Понятно, значит, сегодня та рыжая в зале, что пялилась на него и слюной пол заливала, получила свое. И, вполне возможно, что и сейчас получает.

А я тут, бляха муха, в гордом одиночестве.

И телефон звонит.

Страшно, мать его!

Переворачиваю, смотрю на экран. Лола. Да ну нафиг!

Облегчение накатывает пополам с досадой и волнением. Потому что это всего лишь Лола, а не…

И потому что это Лола.

А она никогда так поздно не звонила, а значит…

— Да? — рявкаю в трубку, сразу пресекая возможный тупой подкат насчет приехать внезапно, потому что девочке скучно.

Но из трубки вырывается всхлип:

— Арсик… Арсик… Помоги мне, Арсик…

Черт! Что у этой овцы кудрявой случилось?

— Что случилось?

— Арсик… Мне страшно… Я, понимаешь. Я не думала, а он… А я… Аааарсиииик…

Все, в принципе, понятно.

Лола нашла — таки себе приключения на нижние девяносто.

А я ее, значит, спасай теперь…

А оно мне надо, скажите?

Вздыхаю.

— Ты где?

— Я на Карла Маркса, комната пять, приезжай, Арсик, я сказала, что у меня парень есть, а он не верииит…

Опять нытье.

Бесит, курица!

— Сколько вас там?

— Трое с третьего курса… И мы с Катькой…

— Ясно. Из туалета звонишь?

— Да…

— Запрись. Скажи, что у тебя понос. И сиди тихо.

— А они Катькуууууу…

— Я быстро постараюсь.

Кладу трубку, пару секунд сижу, напряженно размышляя, соваться ли мне в это дерьмо? Однозначно придется. И надо шустро, пока Зуб не насытился и не явился.

А то фиг отпустит.

Дверь задницей необъятной закупорит — и все. Не вырвешься.

Их трое. Я, конечно, могу сделать до невозможности круто, все же не зря чемпионат был, и черный пояс тоже не просто так выдается… Но все равно разные весовые.

С другой стороны, они наверняка пьяные, а потому справиться не составит труда. К тому же в квартире, не на открытом пространстве. Все одновременно не налетят. А по одному я их точно сделаю.

Решительно собираюсь и, вызывая по пути такси, бегу к выходу.

В прихожей, очень кстати, замечаю кастет Зуба. Понятное дело, он мне большой, но пусть будет. На всякий случай.

Общага на Карла Маркса гудит. То ли посвящение первокурсников отмечают, то ли еще что-то. Я вообще не помню тему мероприятия, хотя Лола говорила еще днем.

Да и не важно. Пятая комната на первом, гудеж на втором и третьем.

Значит, веселые первокурсницы нацепили мини и приперлись в логово хищников сами. Предложили себя, можно сказать. А теперь все такие недовольные.

Парней можно понять.

Но, с другой стороны, я не в курсе обстоятельств. Да и в любом случае, если девочка говорит «нет», это значит «нет», а не «да, но надо поухаживать».

Внизу стоят парни, кажется, с пятого курса, все высоченные, как корабельные сосны. Блин, ну вот куда мне против них с моими неполными метрами шестьюдесятью?

О чем вообще эти умники в столице думали, когда предлагали мне такой вариант?

До сих пор удивляюсь.

Как еще не спалили меня?

Кажется, когда залетаю в вестибюль, кто-то меня окликает, но не до того!

Времени уже пятнадцать минут прошло, Лола вполне могла и выйти из туалета.

И возможно, что я опаздываю!

Бегу по длинному коридору, слышу впереди знакомый писк:

— У меня парень! Я не буду больше, и вообще! Что вы делаете?

Ясно все, нарвалась, овечка!

Ускоряюсь и в тупичке, ведущем к туалетам, наблюдаю замечательную картину: Лола и два быка.

С первого взгляда становится понятно, что быки уже в той кондиции, когда голос разума, если он и имелся, разум этот, удачно заглушается зовом плоти.

А Лола моя — ходячий призыв, с помощью которого этот зов можно удачно заткнуть.

Кудрявая, с коротком платьишке и на каблучках. Мечта просто.

— Эй, парни! — кричу еще издалека, но не останавливаюсь, набираю обороты. Потому что, как говорил мой тренер, инерция — наше все. — Это моя девочка!

Голос позорно срывается, дает «петуха», но мне пока что пофиг.

Быки разворачиваются. Сканируют мою невыразительную личность красными от похоти глазами, переглядываются и дружно ржут.

Ну да, выгляжу я сейчас нелепо, тут сомнений нет.

Но это и хорошо.

За мной — эффект неожиданности, мать его!

Ускорение у меня набирается очень даже приличное, вертушка получается крутая. Тренер бы одобрил. Если б был жив.

За счет инерции удачно попадаю сразу по обеим красным харям ногами, а затем умудряюсь встать на четыре конечности. Как кот, закаленный в уличных драках.

Быки синхронно воют, Лола визжит, пользуясь моментом, рвется ко мне.

Не иначе, чтоб за моей хлипкой спиной спрятаться.

Из комнаты напротив выглядывает еще один краснорожий бугай, оценивает обстановку и, торопливо подтянув штаны, топает ко мне.

Из-за его плеча выглядывает зареванное лицо еще одной моей однокурсницы, такой же тихони, как и Лола.

Ох, понесло же вас, девочки!

Вот на кой черт, спрашивается?

Один бугай из уработанных мною перестает выть и тоже идет ко мне, матерясь на всю общагу. По-моему, даже перекрывает грохот музыки.

Второй, слава яйцам, решает изобразить контуженного и вполне правдоподобно валится на пол, зажимая окровавленный нос ладонью.

— Арсик, Арсик, побежали! — визжит за моей спиной Лола, напрочь забыв про подружку и цепляясь за мой локоть лапками.

Это мешает, отвлекает, а потому я ее просто толкаю в сторону выхода, рыча сквозь зубы:

— Свалила!

— Арсиииииик!

— Свалила отсюда!

Мне некогда, бугаи матерятся и идут, распаляя себя всякими подходящими по случаю эпитетами.

Коридор узкий, но вдвоем они меня достанут.

Против двоих я могу и не сработать. Здесь узость коридора как раз против меня играет. Мешает маневру. Так-то по скорости я их сделаю, конечно, но, если поймают… Или если хоть один удар пропущу…

Телефон вибрирует в кармане.

Зуб со свидания вернулся, ищет меня. Ох, будет веселье!

Но не до него сейчас!

Я перехватываю взгляды быков и улыбаюсь, рассчитывая выбесить и заставить кинуться в ярости. Тогда легче будет.

И, вроде, получается, потому что они гневно рычат, но затем почему-то останавливаются. И смотрят мне за спину.

Синхронно.

Но я этот прикол знаю, поворачиваться не собираюсь.

Удивляюсь только, что у них на эту уловку хватает фантазии.

Но за спиной реально кто-то есть. И, черт!

Я даже знаю, кто.

— Шатер, твой приятель? — хрипит один из быков.

— Ну да, — ленивый голос за моей спиной подтверждает догадки. Дерзкий наглый хищник с какого-то перепуга здесь! Интересно, много успел увидеть? — А вы все за старое?

— Да не… — неожиданно тушуются быки, заметно струхнув, — мы так… Просто поговорить…

— Ну да, ну да… — любимой присказкой отвечает им Шатров.

Я понимаю, что продолжения веселья не будет, и разворачиваюсь. От неожиданности чуть не отшатываясь в сторону. Потому что он стоит ну очень близко. Настолько близко, что даже… Непозволительно.

И тем удивительней, что я, обычно дико нервно относясь к вторжению в личное пространство, тут воспринимаю его спокойно. Это раздражает и бесит даже.

— Привет, полурослик, — спокойно здоровается Шатров, протягивая мне ладонь.

Я жму, без напряга, стараясь не показывать свое волнение.

Быки за моей спиной резко теряют интерес и ко мне, и к Лоле, да и к выскользнувшей под шумок из комнаты Катьке.

Переговариваются, бубнят что-то, а затем, пробурчав, что ошибка вышла и предупреждать надо, заходят обратно в комнату. Закрывая за собой дверь. Плотно.

На меня тут же с визгом нападают девчонки, наперебой нацеловывая, обнимая и пища что-то про то, что я — нереально крутой перец.

Я не могу сопротивляться, слишком стремительный и неостановимый набег.

Шатров все это дело наблюдает с иронией в темных глазах, для него забавно, как я копаюсь в девчонках и не могу выбраться на свободу.

— Арсик, Арсик мой, — Лолина мордашка залита слезами, помада размазана, руки дрожат.

Ее подружка выглядит точной ее копией.

И я, несмотря на начавшийся отходнячок, испытываю моральное удовлетворение. Так вам, мелким дурочкам, и надо.

Это еще повезло, дико повезло, что все сложилось именно так. Могло бы хуже. Уж кому, как не мне знать…

Да и мне повезло.

Не факт, что, если б не своевременное появление Шатрова, удалось бы без крови.

А кровь — это плохо. Зуб…

Черт! Зуб!

Я торопливо отталкиваю девчонок, достаю сотовый. Ну точно. Он самый. Ну вот не мог подольше поразвлекаться с рыжей?

Чего ж за скорострел такой? И как мне теперь в глаза ей смотреть, если в зале встречу случайно? Позорище…

Шатер никуда не торопится, стоит, сунув руки в карманы, и разглядывает меня. Опять! Черт, неуютно под его взглядом!

Но деваться некуда.

— Ты где??? — рев Зуба слышит, кажется, вся общага. Девчонки — точно, потому что замолкают, как по команде. А Шатер выгибает бровь насмешливо.

Коротко предостерегающе смотрю на компанию, кривлюсь, отхожу подальше.

— В общаге.

Стараюсь говорить спокойно, и, похоже, Зуба это выбивает. Потому что из трубки пару секунд ничего не доносится, кроме хриплого дыхания. Переваривает информацию. Или время нужно, чтоб до головного мозга кровь дошла. У него ж, как у динозавра, крошечный, пока найдется в пустой башке…

Потом, судя по всему, слова мои долетают до нужного места, потому что трубка взрывается матом. Диким таким, но тихим.

Зуб уясняет, что рядом посторонние, и блюдет конспирацию.

— Я приеду сейчас, — завершает Зуб, но я настороже и успеваю вставить:

— Да мы сейчас девчонок проводим, и все… Не надо приезжать!

Зуб разражается еще на полминуты, четко выговаривая мне, что и как он со мной сделает, если сейчас же всех не выпровожу нафиг и не дождусь его. Я невольно усмехаюсь фантазии. Ну и оптимизму. Если так дальше пойдет, то еще неизвестно, чья голова в тумбочке окажется. Много на себя берет, придурок.

— Я сказал, не надо.

Повторяю четко и жестко, чтоб дошло.

Зуб замолкает. А потом выдыхает.

— Будь на месте. Я приеду и развезем девчонок.

Черт…

Я кошусь на взволнованные мордахи однокурсниц, на индифферентную рожу Шатра.

— Ладно.

Ну а чего делать? Надо идти на компромисс. Это залог нормального построения отношений. Любых.

— Я тебе этого так не оставлю, — рычит Зуб, а я думаю, что будет дико жаль ту бабу, которой удастся этого дегенерата захомутать. Он же весь мозг выжрет чайной ложкой! Мне вот, не переставая, с ночи выжирает, с перерывом на целительный сон.

И это хорошо еще, что, пока девчонок развозили, молчал.

Скалил, конечно, рожу свою небритую, глазами сверкал, но больше ничего себе такого не позволял.

Девки, сначала притихнув от вида моего грозного старшего братишки, уже через пять минут пришли в себя и принялись наперебой радоваться жизни.

Ну и с Зубом кокетничать, естественно.

Это был цирк, и мне удалось неплохо провести время.

Лола все норовила обнять меня с заднего сиденья тонкими лапками, да чмокнуть в щеку, шею, ухо… Ну, короче, куда умудрялась достать.

А мне было прикольно.

Видно, пошел отходняк после драки, потому что неплохо так потряхивало на остатке адреналина.

Вообще, ощущение знакомое, так бывает уже после боя. Ну и за пару дней — перед. Это уж как получится себя успокоить.

Так мы и ехали: меня трясло, девчонок расплющивало от благодарности и облегчения, Зуба корежило от злости. Весело…

А еще никак не забывалось ощущение внимательного напряженного взгляда Шатра, которым он окинул меня, а потом Зуба.

Вот явно вся наша конспирация белыми нитками… Черт… Надо поговорить с ним, наверно. С Шатром, я имею в виду. Но вот как? Как вообще подступиться? Напрямую нельзя, вдруг это все мое больное воображение, и парень вообще про всякое такое не думает. А смотрит… Ну, просто смотрит. Нравлюсь я ему, может. Как человек.

А экивоками… Да не умею я так. Не шпион, не разведчик… Обычный человек, среднестатистический, можно сказать.

От Зуба никакой поддержки в этом вопросе не дождешься. Если узнает о моих подозрениях, то все: прощай город, прощай универ, здравствуй дорога бесконечная и переезд…

Не хочу! Надоело мне это все!

И так тут пришлось практически год просидеть безвылазно в доме, только в тренажёрку, да в магазин выходя!

Не хочу больше! Я в таком случае точно Зуба убью.

Зуб молча, скрипя зубами, развез девчонок, пронаблюдал, как они трогательно со мной прощались и целовались, причем, обе сразу, и резко рванул к дому.

Ну и, не отходя от кассы, воспитательная работа началась.

Ничего нового, все это приходилось слышать миллион раз. И потому просто мимо ушей пропускалось.

Дома мы поругались, наконец-то, до матерного лая, потом завалились спать.

И вот утром вторая часть Марлезонского балета под названием «Нафиг этот универ».

— Ты просто в последнее время не в адеквате, я смотрю, — продолжает Зуб, намеренно стуча ложкой о стенки бокала, знает, что я этого терпеть не могу, и специально бесит, деревенщина тупой, — дома сиди!

— Ну и как ты себе это представляешь? Я там свечусь, потом в общаге свечусь, а потом раз — и пропадаю! Да девки визг поднимут. И Шатер тоже будет спрашивать… — пытаюсь я воззвать к остаткам мозгов в неандертальской черепушке.

— Кстати, насчет Шатра этого, — тут же цепляется Зуб, — он что, по мальчикам?

— Почему это? — давлюсь я чаем.

— Смотрел на тебя странно. С интересом.

Я какое-то время дышу, приходя в себя и обдумывая ситуацию. А потом выдаю вердикт:

— Зуб, ты — извращенец.

— Я — реалист, — ржет он, довольный тем, что смог меня уесть. Такое редко случается, наверно, даже в календаре пометит этот день, дурака кусок, — я повидал столько всего, что ты и в страшных снах не увидишь!

— Давай не будем пиписьками мериться, — я уже прихожу в себя настолько, чтоб спокойно разговаривать и руки при себе держать. А то тянутся к Зубовскому горлу, да. Ну, или к ножу, на крайний случай.

— Ну это само собой, — продолжает он ржать, но затем становится серьезным, — ладно, пожалуй, есть что-то в твоих словах… Иди. Но!

Останавливает меня, уже когда я срываюсь с места, чтоб свалить быстрей.

— Еще раз такое выкинешь, я клянусь, запру тебя в квартире! У батареи! У меня есть на это разрешение, ты в курсе.

Киваю, чтоб не тратить лишнее время и энергию на спор.

Пошел он!

Подхватываю рюкзак, бегу к выходу.

— Стой. Отвезу.

— Да хватит меня, как ребенка, пропасать уже! Ну смеяться же будут!

— Пофиг.

Приходится уступать.

Но ничего, как говорил какой-то военный стратег: «Уступив в малом, выиграешь битву».

Победа будет за мной!

В универе первой парой физкультура.

Это очень грустная новость, потому что я не в курсе совершенно. И теперь в растерянности.

Что делать? Освобождения у меня нет, спортивной формы — тоже.

Этот универ — один из лучших в стране именно по спортивным достижениям, холл на первом этаже — прям музей всяких кубков, призов, фоток победителей различных универсиад, даже чемпионы страны есть, даже олимпийцы!

А теперь прикиньте, какое место физкультуре здесь уделяется в учебном процессе.

И не важно, кто ты: учащийся физкультурного отделения или физик-задрот. Вперед к здоровому телу!

Я рассматриваю свой прикид, придумывая, как быть в формой. Потом решаю положиться на авось.

В конце концов, на мне кроссы, они неплохой фирмы, беговые, для спорта подойдут. Штаны-карго, конечно, к спорту особо отношения не имеют, но, может, прокатит…

А толстовка вообще универсальная.

Нормально все будет, короче.

Через десять минут, разглядывая в раздевалке полуголые мужские фигуры, я понимаю, что ничего не будет нормально.

Занятия совместили с несколькими другими группами, специально, чтоб освободить часы для какой-то там выставки или коллоквиума, или еще чего-то, чему названия сходу и не запомнишь.

И вот теперь в мальчишеской раздевалке, кроме нашего первого курса, в полном составе второй курс и третий. Пятый, из-за особенностей учебной программы, сейчас на практиках разных, и в универе не появится до ноября. Ну а четвертый отдувается за всех нас и как раз готовит зал и рекреации для массового сборища.

Я скромненько сижу в уголке, стараясь не отсвечивать и по сторонам не смотреть. Понятное дело, что физкультура будет чисто номинальной, загонят на поле, дадут мячики — и играйте. Главное, по рекреациям не мотайтесь и под ногами не путайтесь.

Но парни все равно переодеваются.

Ходят мимо меня, ржут, подкалывают друг друга.

Радует в этой ситуации то, что я не в одиночестве в таком напряге, и все первокурсники, в составе физиков, ботаников, журналистов и математиков, чувствуют себя не особо ловко. Только первый курс физкультурного в своей тарелке.

В итоге, когда выходим на поле, количество народа поражает. Девчонки сидят по скамеечкам и не собираются вообще принимать участие в творящейся вакханалии. И я им завидую в этот момент.

Парни тут же разбиваются на команды, играют в футбол. Конечно, сначала особо правил никто не соблюдает. Все просто весело гоняют мячик от одних ворот к другим.

А те, кто не хочет этого делать, опять же, тупо сидят и выполняют роль болельщиков. Я присоединяюсь к последним.

После получаса анархии, на поле воцаряется порядок. Парни, наконец-то формируют команды и начинают играть по правилам.

Пока что преимущество за третьим курсом. Там все, как на подбор, здоровенные лоси и носятся по полю, не замечая путающихся под ногами мелких соперников.

Естественно, компания Шатра в полном составе. Костян, Сашка, Рубен и сам Шатер, в шортах и футболках, в одной команде и сметают всех на своем пути.

Невольно засматриваюсь игрой.

Хотя, чего там скрывать? Игроками.

Игроком.

Шатер, конечно, хорош. Рядом со мной, чуть выше, сидят девчонки с его курса и громко обсуждают его постельные достоинства и недостатки. Прямо со знанием дела обсуждают, с полным… эээ… владением материала.

Мне не особо приятно это слушать, но почему-то интересно.

Выясняется, что Шатер — не то, чтоб ходок, но зверь в постели. Это все говорят. Откуда эти «все» знают — непонятно, обоснуй в стиле «подруга моей знакомой с ним зажигала и рассказывала».

Я оценивающе разглядываю Шатра, который как раз останавливается на поле и стягивает через голову футболку.

Сзади сдавленный «Аххх!».

Машинально считаю кубики на плоском животе и соглашаюсь с соседками. Реально «Аххх!»

Ему бы в моделях подвизаться, поднял бы бабло. Сочетание дерзко-смазливой самоуверенной физиономии и невозможно красивого гладкого тела — джек-пот, мать его!

Шатер вытирает майкой пот, сзади утроенное «ах-ах-ах».

У меня неожиданно сохнут губы. И бьется сердце. Отслеживаю в себе эти изменения, удивляюсь.

Это еще что за новости?

Никогда такого дерьма за мной не водилось…

Злюсь, еще раз, прищурившись, оглядываю фигуру Шатра, стараясь отстраниться.

Ну красивый парень, да.

Красивый.

Ничего не скажешь.

Вот и не буду ничего говорить. От греха.

И тут неожиданно Шатер поднимает голову и смотрит прямо на меня.

Нет, конечно, клуши сзади по свои восторженные ахи и вздохи уверены, что он их своим вниманием решил порадовать, но у меня мозги эстрогеном не засраны (я надеюсь), а потому направление шатровского взгляда вижу сразу.

И замираю, словно на месте преступления поймали, пытаюсь сходу придумать наиболее вероятное развитие событий. Но не придумывается, потому что… ну что за развитие?

Он смотрит. Видит, что я смотрю.

Что подумает? Что я, как и говорили его друзья в самый первый день нашего знакомства? Заднеприводный?

Или что?

Надо просто отвернуться. А вдруг решит, что боюсь?

А не слишком ли много я думаю???

— Эй, полурослик! — Шатер зовет меня настолько неожиданно, что даже подпрыгиваю на месте, таращусь на него с трибуны.

А он движется в мою сторону, все ближе и ближе, под восторженно-негодующее кудахтанье верхнего курятника…

А у меня, в этот момент, пока смотрю, как он идет, как мускулы гладкие перекатываются под кожей, как двигается медленно, неторопливо, словно хищник вальяжный… Так вот в голове прям песня Eye of the Tiger, с этими их проигрышами в самом начале:

Пум! Пум-пум-пум!!!

Я английский с пятого на десятое, но там было что-то про глаза тигра… Прям про него. Глаза острые, желтоватые, хищные.

О чем я думаю? Идиотизм… Все же эстроген… Не повезло.

— На воротах стоял когда-нибудь?

Вопрос реально неожиданный.

И с чего это мне? Ну вот по комплекции — где я и где ворота?

И с какой стати я киваю???

— Круто, пошли! — он кивает мне в сторону ворот, — а то у нас там гребанная дыра.

Прикусываю губу, прикидывая, как отказаться, и понимаю, что, блин, никак.

Уже подтверждено, что умею в футбол, никто мою голову не гнул специально, чтоб кивнула. А, значит, отказать сейчас — зассать официально.

Мне нельзя, учитывая репутацию. Нельзя, черт…

Вздыхаю, застегиваю на молнию под горло олимпийку, снимаю очки и сую их в рюкзак.

Сам рюкзак ставлю поближе к притихшим курочкам.

— Посторожите, лапули? — и подмигиваю самой симпатичной из них. Она моргает, а потом… Краснеет! Да ешки-матрешки! Смешно же. Кривлюсь в усмешке, пытаясь копировать оскал Зуба, когда тот очередную бабу с качалке разглядывает. Наверняка безуспешно…

Хотя, судя по глупому хихиканью и неожиданно заинтересованным взглядам, может, и нет…

— Пошли уже, потом все, а то парни остынут, — нетерпеливо прерывает Шатер мои неуклюжие попытки в пик-ап.

Делать нечего.

Иду.

И уже даже не гадаю, каким образом опять умудряюсь выделиться.

Тут все ясно.

Карма, мать ее.

Инструкция, как качественно пропалиться

В футбол я умею. Детство без интернета, мать его. А почему без интернета? А все просто.

У предков всегда были бабки на водку, но никогда — на шмот и еду для своих детей. Ну а про телефоны вообще можно помолчать. Скорбно, как над могилой, ага.

Дома находиться было невозможно большую часть времени, да и ночью тоже лучше лишний раз не заглядывать и не задумываться о происходящем.

А потому мы с братом мотались по улице целыми днями в компании таких же веселых отморозков. Сначала совсем мелкими, потом подросли, стали тренироваться в бесплатной спортивной секции, узнали, что такое карате.

Но и про двор не забывали. Вернее, он про нас не забывал.

В футбол гоняли страстно. Летом могли по целым дням, без перерыва на пожрать и отдохнуть.

Я с футболом всегда на «ты», сколько себя помню.

Понятное дело, что секция времени много отнимала, но все свободное летом — туда. Не домой же, в самом деле.

А дворовый футбол — это, чтоб вы понимали, не тот, что на поле. У нас на окраине площадок не имелось спортивных. Пустырь, двор, с естественными препятствиями в виде пней, палисадников, качелей, мусорок и тому подобного. А потому таких уникальных дриблингов, всяких обводок и пасов, какие могли наши, не знали ни в одной спортшколе.

Ну и, естественно, если ты на воротах, то пропуск мяча расценивался реально, как предательство. Вратаря могли побить. И пол вратаря в этих ситуациях вообще значения не имел. Девчонки у нас играли не хуже парней, кстати. А некоторые — и получше.

Потому на ворота я становлюсь спокойно.

— Слышь, а как ты без окуляров своих? — спрашивает меня Шатер, пока топаем к воротам.

— На слух, — бурчу себе под нос, оценивая диспозицию.

Нормально, в принципе. Учитывая, что в моей команде Шатер и компания, удивительно, зачем им вообще вратарь. Они же никого не подпускают на свою половину поля.

— У них Ершов, — Шатер показывает подбородком на невысокого, но очень юркого парнишку-третьекурсника, — он в сборной страны. Два гола уже нам влепил.

А, ну понятно…

Как это я так? Вот что значит, обращать внимание на бабские ахи и охи и не следить за игрой.

Киваю, встаю.

— Шатер, ты еще мельче не мог вратаря найти? — тут же начинают ржать ребята из другой команды, — его же мячом снесет!

Что характерно, компания самого Шатра молчит, поглядывает на него, конечно, вопросительно, но возражений нет. Костян скалит зубы весело, подмигивает сидящим на трибунах девчонкам, среди которых я замечаю и светлую голову Лолы. Мы с утра не виделись, как-то разминулись, и теперь она восторженно пищит и машет мне. Я тоже усмехаюсь и подмигиваю. Образ, мать его. Соблюдение статуса.

Затем начинается игра, и как-то резко становится не до перемигиваний и поддержания необходимого образа.

Ершов словно сперматозоид: быстрый, юркий и хрен остановишь. Остальные ребята из его команды сосредоточены только на том, чтоб дать ему возможность оказаться вблизи ворот, кидаются под ноги, нарушают правила, из-за чего на поле стоит дикий матерный ор, и пару раз уже даже драки начинались.

Я в своем углу нифига не скучаю, потому что Ершов, мать его, прорывается ко мне регулярно. Вот только не удается ему забить. Потому что что?

Правильно!

Основы футбола по-дворовому. У меня выносливость и прыгучесть всегда были на высоком уровне, тренер хвалил… Выделял.

Пригодилось мне это все по жизни. В самых трудных ситуациях.

И сейчас пригождается.

Потому что летаю я по воротам, как зайка-попрыгайка (опять же, определение тренера, земля ему пухом). И мяч ловлю из таких положений, какие вообще кажутся безнадежными.

На трибунах оживление, народу все больше, даже те, кто играли параллельно на соседнем небольшом поле в баскетбол, угомонились и сели смотреть на битву титанов.

Я чувствую себя настолько в своей тарелке, что на время даже забываю, кто я и где я.

Ору, прыгаю, ругаюсь громко и матерно, отвечаю на обжималки и рукопожатия ребят из своей команды после каждого словленного мяча.

Солнце поднимается все выше, становится просто адски жарко, майка под олимпийкой и толстовкой насквозь мокрая, волосы мои мокрые, рожа красная, глаза бешеные.

Красотища!

Пока играем, я этого особо не чувствую, некогда.

Но вот игра завершается, с нашим счетом, потому что кроме Ершова у той команды звезд не нашлось, и

Шатер с компанией в итоге наваляли аж пять мячей разницы под восторженный рев трибун.

Когда все прекращается, все поздравлялки, обжималки, и так далее, парни топают в душ.

А я, наконец, ощущаю, насколько у меня все мокрое. Везде буквально.

Только верхняя одежда еще держится, карго непромокаемые, но дышащие, пятен нет, олимпийка просто не успела пропотеть насквозь. Но все это дело не за горами, если ничего не предприму.

Свалить с занятий — тоже не вариант. Мероприятие, из-за которого нас всех две пары мариновали на поле, отчетное, по его итогам буду раздаваться задания, а, значит, необходимо там появиться.

Я напоследок устало даю пять восхищенному Костяну, выслушиваю в очередной раз, какой я красавчик и крутой вратарь, и топаю к своему рюкзаку.

Возле него пасутся Лола с Катькой.

Рюкзак выглядит потрепанным, не иначе, у третьекурсниц силой отбивали.

Мои дикие курочки.

— Арсик, Арсик! — пищат они взбудоражено, — ты такой крутой! Такой клевый! Арсик! Ты — лучше всех, только на тебя и смотрели!

Я уныло благодарю, выискиваю очки и привычно маскируюсь.

Пока болтаем с девчонками, попеременно виснущими на мне, народ расходится.

До мероприятия еще двадцать минут.

— Я в душ, девочки, потом увидимся, — наконец, прекращаю я разговор, и, кивнув благодарно на обещание придержать место, топаю к мужской раздевалке.

План у меня простой.

Сейчас медленно-медленно дойду, потом покопаюсь с вещами, подожду, пока все выйдут… И наконец-то помоюсь!

Быстро! Хотя бы водой обольюсь, а то невозможно же! Ощущение, что тряпки на мне не просто мокрые, а реально словно текут!

Приму душ, обсохну, нацеплю карго и самое необходимое, без чего не обойтись.

А все мокрые тряпки запихаю в пакет.

Захожу в раздевалку, уже опять морально готовясь к мужскому стриптизу, но там никого!

Да ладно! Неужели судьба хоть на чуть-чуть ко мне лицом повернулась, для разнообразия.

Быстро проверяю душевые, защелкиваю замок, раздеваюсь и с блаженным стоном становлюсь под тугие струи душа.

Мыла нет, шампуня тоже, но и не надо! Прохладная вода дарит ощущение чистоты и свежести.

Как раз то, что мне так необходимо сейчас.

Закрываю глаза, упираюсь руками в стену, наслаждаясь тем, как струи воды падают на голову, стекают по спине.

Кайф, боже мой, какой кайф… Вечность можно простоять…

Но вечность не получается, потому что ощущение чужого присутствия наваливается в одну секунду.

У меня вообще это дело сильно развито, когда смотрят в спину, просто смотрят искоса, мельком даже, сразу просекаю. Словно кожей ощущаю.

Сердце замирает, резко разворачиваюсь…

У двери, которая была закрыта на задвижку, стоит Шатер. Не знаю, сколько он там стоит, но по ощущениям, не меньше минуты.

Стоит и смотрит на меня. Молча. И мне даже отсюда видно, насколько расширены его зрачки, насколько темный взгляд.

Я в таком шоке, что лишь глупо хлопаю губами, отшатываясь невольно к стене душевой и пытаясь прикрыться. Глупо. Он все равно все видел уже. И спину мою разглядел, посеченную, в шрамах, и задницу, и талию тонкую.

И грудь второго размера с остро торчащими сосками.

Шатер моргает, потом усмехается, запирает опять дверь на задвижку и идет ко мне.

Вадим. Когда думаешь, что сходишь с ума. А потом не думаешь.

Ощущение текущей крыши — одно из самый неприятных, что мне когда-либо доводилось испытывать.

Особенно хреново, когда ты этот момент отслеживаешь. Когда понимаешь, что пока еще нормальный, но первые тревожные звоночки — вот они!

И не веришь сначала, потому что… Да ну нафиг! Да нет! Да не может такого быть!

А потом спохватываешься, отслеживаешь свое поведение, ловишь себя на очередной фигне… И осознаёшь, что да. Именно — что да. Может такое быть.

Уже происходит. С тобой.

И вот как раз в этот момент пугаешься в первый раз по-настоящему.

Потому что самое дерьмовое — это осознавать.

Обычно за осознанием следует неприятие.

Это мне на психологии рассказывали еще в школе. Типа, несколько стадий. Чего-то там про последовательность, где обязательно будут осознание, неприятие, отторжение, потом обязательно гнев, потом еще какая-то хрень, а потом… Потом принятие.

Так я испугался больше всего именно этой дикой перспективы. Принятия.

Потому что все можно под себя подстроить, ну… Не все, но многое. Но вот то, что тебе могут нравиться парни… Нееее… От одной мысли об этом все внутри леденело, переворачивалось и выкручивалось.

Да меня так в пот ни перед одним соревнованием не бросало, вот реально!

А здесь…

И, главное, ничего не предвещало!!! Вообще ничего!!!

До двадцати лет я считал себя очень даже гетеросексуальным. Даже, наверно, чересчур, как сказала бы моя мама, если б была в курсе хотя бы половины похождений.

Отчим Данил, которого я с девяти лет своих называл отцом, знал, конечно, побольше мамы, потому что приходилось привлекать его и связи его многочисленных друзей, когда пару раз влетал. Не то, чтоб по-крупному, но все равно. Мне для спортивной карьеры лишние приводы в полицию не полезны, и очень даже хорошо, что у Данила имеются серьезные подвязки и в полиции, и в прокуратуре, и… И еще много где.

Особенности жизни в небольших городах. Все друг друга так или иначе знают.

Ну и вообще у нас с ним отношения нормальные. Не как у отчима с пасынком, а как у отца с сыном.

На миг буквально представляю его лицо, если вдруг узнает, что его приемный сны смотрит на… противоположную сторону улицы… Бляяяяхааа…

Короче говоря, я не осознавал ситуацию.

Сначала.

Парень, мелкий, с непонятной длинной челкой и огромными очками, похожий на няшного анимешного героя, по которым с какого-то хрена прутся девчонки, попадался на моем пути постоянно.

Вроде как случайно, а все равно притягивалось.

В первый раз прямо на крыльце универа, когда очки свои посеял. Я поднял и протянул ему.

А он… Черт, он так глянул на меня из-под этой своей косой челки, губы сжал… Я даже слегка растерялся почему-то. Смотрел на него, пристально, непонятно зачем. Кожа белая, ровная… Не бреется? Брови темные, вразлет. Черты лица тонкие. Глаза огромные, синие. Смотрят с подозрением и напряжением, странным очень.

Кратковременный ступор прекратился только, когда парень напялил на себя свои уродские очки.

Словно морок спал.

Я в тот момент даже анализировать ничего не собирался. Так… Просто встряхнулся, сморгнул непонятный интерес к мелкому полурослику и пошел по своим делам.

Но парень, несмотря на то, что старался изо всех сил не отсвечивать, это прям заметно было… Очень даже светился.

По крайней мере, если попадал в мое поле зрения, то я реально глаз оторвать не мог. И поначалу даже сам не замечал за собой такое дерьмо.

Ну, или если замечал, то списывал на банальный интерес, любопытство.

Потому что не каждый Костяна успокоит одним движением. Это, блин, умение и навык должны быть.

Костян, несмотря на свою тупую рожу, совсем не дурак. И в спорте не последний. Со мной, конечно, не потягается, но на своем уровне — вполне достойно. А его уровень куда выше среднего.

И вот его подловить на болевой…

Мне такое движение показывал знакомый отца, веселый и мирный дядька Вася, имеющий очень нестандартное прошлое, а сейчас работающий водителем и телохранителем у одного серьезного человека.

Дядька Вася говорил, что это — не борцовское, не спортивное. И даже не про бои без правил. Такому учат в других местах, куда не дай Бог попасть.

Ну и естественно же, что у меня, как только отследил приемчик знакомый, сразу возник вопрос и интерес. В этом вообще ничего удивительного. И странного.

Сам полурослик, при всей своей субтильности, оказался не промах, вызывал уважение позицией и каким-то внутренним… Достоинством, что ли…

Короче говоря, я заткнул опозоренного и обиженного Костяна, запретил трогать и цеплять мальчишку. Пусть живет.

А вечером того же дня, тискаясь на диване с Маринкой, я почему-то вспомнил, как полурослик целовался с той мелкой блондинкой, из-за которой и встрял в разборки с Костяном.

И как потом губы вытирал тыльной стороной ладони.

Красные, немного натертые…

Голову заволокло, опомнился уже, когда подмял пискнувшую от неожиданности Маринку под себя и полез к ней в трусы.

Замер, с недоумением разглядывая ее лицо, ее губы с размазанной помадой.

Провел пальцами по нежной коже, испачкался в краске.

И встал с дивана.

— Эй, ты чего? — удивленно спросила Маринка, не пытаясь встать и развратно разводя ноги. Красивые ноги, стройные. И белье у нее тоже было красивое. И трахалась она хорошо.

Но почему-то вызвала только раздражение.

— Ничего, — с досадой процедил ей, — говорил, чтоб губы этой хренью не мазала… Противно.

— Вадиииим… Ну сейчас сотру, иди сюда… — она еще круче изогнулась, я замедлился, оглядел ее с сомнением.

Маринка занималась художественной гимнастикой и умела себя подать.

И в другой раз я бы уже азартно вбивал ее в спинку дивана, но сейчас… Вообще не хотелось.

Губы ее эти, краской измазанные, поза развратная, глаза мутные…

У полурослика длинные ресницы… Он ими так хлопал тогда, на крыльце… И губы немного искусанные…

Черт!

Я развернулся и вышел из комнаты.

И, пока шел домой, даже потрясывало от нервяка. И не от осознания, нет. От того, что оно будет, это осознание. Будет.

От настолько дикого ощущения грядущего безумия колотилось страшно сердце, сохли губы. И никак не успокаивалось дыхание.

С этим надо было что-то делать. Что-то решать. Прятаться я не привык.

А значит, выход напрашивался только один.

Бороться.

Следующие несколько дней были полностью потрачены на то, чтоб изучить материал в сети.

Надо же знать врага в лицо.

Само собой, это стремно, настолько, что я историю браузера чистил каждый раз, хотя точно знал, что никто ко мне не залезет в ноут.

Не водилось у нас в семье подобной херни.

Но все равно стремно. Даже перед собой.

Говорить с кем-то о своем внезапном тупом и мерзком интересе к парню я не собирался. Не самоубийца все же.

Даже гипотетически не хотел представлять себе такую ситуацию.

Не потому, что не поняли бы, нет.

А потому, что… Ну не может этого быть! Просто не может!

Я же полжизни, можно сказать, в мужских раздевалках провел! Если б к парням тянуло, то явно это раньше бы проявилось!

Я бы заметил за собой такое!

Ничего не предвещало! Значит, это просто интерес. Как… к человеку. Странному. Притягательному… Мать его!!!

Истории с форумов нихрена не дали. Заумную же хрень про ориентацию и прочее дерьмо я не смог читать, не продрался через статьи.

Пока искал, натолкнулся на всякие анимешные картинки с целующимися парнями. Поразглядывал, ища в себе… Хоть что-то. Ничего, кроме равнодушия, не нашел.

Наверно… Наверно, это все же не оно. Не то самое. Облегчение накрыло настолько ощутимо, что немного потерял бдительность.

Ну и, естественно, тут же был наказан.

Мелкая сестра, Миланка, как всегда, бесшумно возникла под локтем, заглянула любопытно в экран.

— Ой, а чего это ты анимешки смотришь???

Да бляха муха!

Я подпрыгнул, торопливо защелкал мышью, закрывая окна.

— Ты чего не стучишься? — рявкнул, не сдерживаясь.

— Я стучалась, — обиделась Миланка, — а ты не отвечал. Откуда я могла знать, что ты тут хентай смотришь?

— Чегооооо??? — а вот это реально нежданчик!

Я развернулся вместе с креслом к мелкой засранке и начал ее пристально изучать:

— Это откуда ты знаешь, что это такое? А?

— Пффф… — она закатила наглые глазки, — все знают. Я же в школу хожу.

— И чего… У вас в школе про это рассказывают? Прямо на уроках?

Нихрена себе… Интересно, а папа Даня и мама в курсе, что их дочери преподают?

— Ну ты чего??? — засранка реально не видела ничего такого в том, что девочка четырнадцати лет знает, что такое хентай и даже, может, видела… Да блин! — Ну все же знают… И в тик-токе полно, и в лайки…

Так… Похоже, мне нужно серьезно поговорить с папой Даней о нашей общей родственнице. Что-то надо делать, пока не поздно. Может, в монастырь? Или в закрытую школу для девочек? И обязательно лишить интернета. Обязательно.

Понятно, что после разговора с сестрой я надолго выпал в осадок и не вспоминал о своей проблеме целых два дня. Или три?

Ровно до тех пор, пока неугомонный Костян не приволок полурослика с громким именем Арс Решетов, к нам за столик в столовой.

Я смотрел, как он ест, аккуратно и быстро прожевывая пищу, как пьет, как горло его двигается, ухо выглядывает из-за длинной пряди, маленькое, аккуратное… И руки тоже аккуратные, с тонкими пальцами… Как у…

Потом Костян шлепнул его по спине, отбил ладонь.

Крепкий парнишка. Очень. Мелкий, но несгибаемый.

Просто интересно мне. Просто интересно. И все.

Успел с блондинкой расстаться… Шустрый ходок. Чем не устроила? Плохо целовалась? У него большой опыт в этом деле?

О чем ты опять думаешь, идиот???

А чуть позже, ночью, я пронаблюдал шикарную картину избиения не-младенцев одним шустрым полуросликом.

Хорошо он их приложил, грамотно. И, опять же, не по-спортивному. По-дворовому, резкому, используя преимущество инерции и особенности помещения.

Мне даже делать ничего не пришлось, помочь не успел.

Потом его опять всего истискали, исслюнявили девчонки, и стало понятно, что сегодня будут Арсика благодарить по-взрослому.

Почему-то это не вызвало зависти. Только досаду и… И еще, что-то, чему не хотелось давать названия.

За Арсом заехал его здоровенный старший брат, рыкнул что-то злобно, загрузил всю мелкоту в тачку и умотал, плюнув напоследок из своего корыта на редкость вонючими выхлопными газами.

А я поехал домой. Спать.

Хотя изначально планировал развязать затянувшийся целибат веселым трахом с первокурсницами.

Но после увиденного как-то настроение пропало.

Да и напрягся опять, не скрою.

Вдруг, в тот самый момент… Представлю не то, что надо.

Ну его нафиг.

И потому вообще непонятно, за каким хером я на следующий день подошел к мирно сидящему на трибуне полурослику и позвал его на ворота.

Наверно, просто вспомнил, как он в полете ногой сразу по двум мордам всадил, и подумал, что, раз он такой прыгучий черт, то точно сможет мяч ловить. Уж по крайней мере будет это делать лучше, что то тупое бревно с глазами, что стояло на воротах до этого.

Я подошел, предложил, краем глаза кося на Маринку с Ланкой, сидящих как раз за спиной Арса. И удивился неприятно тому, насколько возбужденными они выглядели. Нет, они и на меня реагировали, это понятно и привычно.

Но его тоже глазами облизывали. А он, мелкий сморчок, подмигивал!

Ходок анимешный!

И вот какого хера меня в это момент занимало не отношение к нему Маринки, которую я трахал, а то, что на него девчонки так плотоядно пялятся? Мелькнула мысль, что они, при желании, могут его утащить к себе в квартиру, которую на двоих снимали как раз. И вряд ли смазливый анимешка будет против!

Эта мысль прочно засела в голове и больно ударила в сердце. Это я какого хрена так себя веду? Словно… Словно ревную! Словно им было нельзя так смотреть. И представлять. Никому, блядь, нельзя!

Только мне.

В голове от осознания окончательной дерьмовости ситуации помутнело, я что-то рявкнул злобное, таща полурослика к воротам.

И дальше постарался отвлечься, хорошо, что ситуация этому помогала.

Ершов, мелкий юркий гад, совершенно спокойно обходил нашу защиту, раз за разом прорываясь к воротам.

А Решетов, и в самом деле оказавшийся нереально прыгучим, кроме всех прочих своих достоинств, явно умел играть в футбол.

Вообще, очень крутой парень, настоящий пацан!

Это же надо?

И дерется, и с девками ладит, и в футбол играет! Был бы не таким смазливым, цены бы ему не было!

Может, с возрастом изменится?

Явно же растет и расти будет еще долго.

Короче, понятно, что меня за игру попустило.

И все вроде встало на свои места, вроде нормально опять начал думать.

Мы выиграли, во многом благодаря Арсу, так и не пустившему в свои ворота ни одного гола.

Кайфанули по полной, переполненные эмоциями победителей.

И на то, как на Решетове виснут уже его однокурсницы, те самые, которых он прошлой ночью спас, я смотрел как и любой парень. С завистью легкой. Потому что, похоже, полурослику второй раз за сутки тройничок обломится.

Вот что значит, быть победителем и крутым чуваком!

Ну ничего, мы тоже не промах. Надо будет Маринку поймать… После занятий.

Мысль эта во мне особого отклика не нашла, но я ее удержал и старательно культивировал, развивая нужные мне образы в башке и страшно радуясь тому, что они развиваются.

Похоже, то, что происходило всю неделю, было временным помешательством.

Просто бывает такое.

Решетов, что ни говори, странный парень, интересный чисто по-человечески. Вот меня и занесло… Чуть-чуть.

В раздевалку я вернулся за мобильником.

Услышал, как шумит душ, удивился, кто так мог припоздниться, учитывая, что все уже заняли свои места в здоровенном универском вестибюле.

Там сегодня должен был приехать какой-то чин из мэрии и рассказать… О чем-то. Я не запомнил, о чем, но то, что присутствие обязательно, нам несколько раз преподы сказали.

Особо не впечатлили, конечно, мы же не первогодки, но вот первый курс в полном составе там уже сидел.

В раздевалке мобильного не было, и мне пришла в голову мысль спросить у чувака, что моется, не видел ли он. Ну, мало ли, последний же остался.

Я легко подцепил задвижку, зашел в душевую, глянул…

Переговоры в заведомо проигрышной позиции

— Это же… Сука… Это же… Пиздец, че такое…

Голос хищника, глуховатый и злобный, вообще никак не совпадает с его взглядом, жадно скользящим по моему голому телу.

Именно этот бешеный тон и дикие глаза окончательно приводят меня в чувство, выбивают из ступора.

Если поначалу я реагирую, как обычная баба, которую застали в неудобном голом положении, то есть пытаюсь прикрыться и краснею (это хорошо еще, что не пищу тоненьким голоском, был бы вообще верх идиотизма), то после ощутимой угрозы с его стороны, прихожу в себя, опускаю ладони, наплевав на то, что Шатер может во всей красе разглядывать мою грудь. Пусть пялится. Не он первый, не он последний.

Наоборот, очень даже хорошо. Отвлекающий маневр, чтоб его.

Конечно, в душевых драться мне еще не приходилось, но все бывает в первый раз, правда же?

Главное, вырубить его и свалить по-быстрому. Вызвонить Зуба, рассказать все и переложить на его плечи ответственность.

Понятное дело, что после такого прокола — хрен мне, а не относительная сладкая свобода. Да и городу, красивому и чистому, к которому уже успела привыкнуть и даже полюбить, придется сделать ручкой.

Но тут ничего не поделать.

Проеб, как любит говорить Зуб, феерический.

И надо сматывать удочки как можно скорее.

На полсекунды представляю себе стопроцентный объем грядущего говна, включая долгую дорогу на перекладных в компании малоадекватного, но очень ворчливого и приставучего придурка, и выдыхаю огорченно.

Так все хорошо начиналось!

А теперь…

Дорога, новое место для жизни, злобный больше обычного Зуб…

Карма моя свинская.

Но это все будет потом. А сначала… Сначала мне нужно выполнить первую часть плана. То есть, вырубить Хищника настолько качественно, чтоб в ближайшие часы не смог поднять тревогу.

— Ты меня, сучка, с ума свела, — тихо говорит Шатер, подходя ближе, но не на расстояние удара. Значит, не совсем окосел от моей наготы. Печально. Теряю форму. — Я уже думал…

Блин… Да плевать мне, что ты там думал! Свалить бы побыстрее…

Молчу, глядя на него исподлобья и не двигаясь. Только ноги пошире расставляю. Взгляд Шатра тут же опускается ниже, он сглатывает и усмехается. Потом, ощутимо напрягаясь, смотрит в глаза.

И я удивляюсь немного. Непрост Хищник. Не всякий мужик вот так сходу взгляд от сладкого отведет. На лицо переключится.

А этот, хоть с трудом, но сумел…

Кто ты такой, Вадим Шатер?

— Зачем этот цирк? — его голос уже не злобный, спокойный и напряженный. Собрался, значит. Что ж так все плохо-то?

— Не твое дело. Рассмотрел? Могу идти? — хамлю, отвлекая, выводя из себя.

Мне, главное, приблизиться. А там я его уработаю.

— Мое. Не можешь.

Ух ты, блин! Властный господин…

— Собрался останавливать? Зачем?

— Потому что ты мне должна, стерва.

Стерва, сучка… Грубиян какой… Или все же злится, просто умеет прятать эмоции?

Конечно, умеет, он же боец…

— Какого это хрена? — уточняю. Просто так, на самом деле. Понятно, какого хрена считает меня должной.

— Я чуть с ума не сошел из-за тебя. Смотрел, понимал, что что-то не то, а до конца не мог осознать… Так что постоишь теперь, пообщаешься.

— Мне некогда, — маленький шажок к нему, скользящий, еле заметный.

— Ничего, мы недолго.

— Нет, — еще шаг. Рукой, типа нечаянно, веду по груди. Ну давай, Хищник, посмотри на сиськи!

Он и в самом деле смотрит.

Вроде отвлекается, на полсекунды всего. Но в бою полсекунды играют огромную роль, я мягко скольжу ближе, чтоб поднырнуть под руку и вырубить его болевым. Нисколько не правильным, подлым, но в данный момент мне плевать на правильность.

Выбраться бы без потерь.

И мне ведь практически удается!

Он раскрывается, разворачивается, не успевает за мной!

А в последний момент просто перехватывает меня не каратешным движением! Борцовским! Жестко фиксирует руки, прижимает мокрой спиной к своему здоровенному твердому телу, берет не на болевой, а на удушающий!

Я не могу поверить, что так промахнулась! Дергаюсь бесцельно пару раз, пытаюсь ударить затылком, не попадаю, я ему до середины грудной клетки, смешно же!

Потом хочу ногами достать, но его руки, словно кольца удава, смыкаются, лишая сил и воздуха.

Черт!

Я уже понимаю, что проиграла, что нет смысла дергаться больше. И замираю.

Мой тренер говорил, что, если не получается использовать очевидное преимущество, надо переключаться на неочевидные.

Из неочевидных у меня голые грудь и задница. А еще явная реакция Хищника на все это дело.

Реакция его упирается мне в поясницу с такой силой, что запросто может оставить синяки.

Когда мужик возбужден, это хорошо. Это — мое преимущество. Потому что я не возбуждена. И мысли — холодные и расчетливые. Да? Да.

Выгибаюсь и мягко трусь задницей о его стояк.

Шатер за моей спиной сдавленно шипит и еще сильней сжимает свои удавьи кольца. Черт… Ну давай, расслабься чуть-чуть… Позволь мне…

— И не надейся, сучка, — хрипит он мне в ухо, обдавая жаром дыхания кожу, — не получится. Но продолжай, мне по кайфу.

Блин!

— Может, поговорим? — я еще разок, на пробу, трусь задом о выпуклость в его штанах, мурлычу тихо, мягко, с готовностью. Ну и еще потому, что громко не могу. Придушил он меня качественно, гад. Не больно, но воздух в легкие поступает тяжело.

— Теперь ты говорить решила? Нахрена тогда пыталась вырубить? — он нагибается все ниже, его губы уже практически на моей шее, и это неожиданно волнует. Не так, как надо. Неправильно.

Настолько неправильно, что я на какие-то мили-секунды представляю себе, как он мог бы…

Угомонись, дура! Он — мог бы, да. Ты — не можешь этого позволить! Это — проблемы. А у тебя и без того их дохренища.

— Я не пыталась… — тихо бормочу, чуть повернувшись к нему и с неожиданным удовольствием ощущая его теплое возбужденное дыхание. Оно волнует даже больше, чем жесткий стояк у поясницы. — Я просто… Растерялась…

— Так я тебе и поверил, — так же тихо отвечает Шатер, чуть ослабляя захват, но лишь для того, чтоб перехватить меня резко и развернуть к себе. Он это делает настолько неожиданно и молниеносно, что я успеваю лишь охнуть, несмотря на все свое хваленое спортивное прошлое. Все же, когда нет нормальной практики, навык теряется…

Больше я не могу ни о чем думать, потому что буквально теряюсь в его темных глазах.

Шатер смотрит точно так же, как и до этого, когда ловила на себе его взгляд при случайных встречах в универе.

Жадно, пристально, изучающе.

Только теперь все это близко очень, и становится понятно, что еще там, в глубине темных глаз.

В дамских романах это назвали бы вожделением. Но я — простая, как три рубля. И потому сразу обозначаю эту дикость в глубине шатровских глаз, как похоть. Простую. Примитивную. Всепоглощающую.

Приходит понимание, что он реально едва сдерживается, держа меня вот так, практически на весу, прижимая к себе, голую и беспомощную.

И это, вкупе с совершенно однозначной реакцией его тела, окончательно помогает осознать полную причину такой злобы.

То есть… То есть он все это время меня… Хотел? И даже когда думал, что я — парень?

Черт…

У него реально есть причины злиться…

— Слушай… — уже примирительно шепчу я, стараясь не показывать, что его взгляд до дрожи пробирает, — я не специально… Понимаешь, так надо. Я не могу тебе всего объяснить, но реально так надо.

— Ты от кого-то прячешься? — Шатер сразу верно улавливает суть, взгляд его становится жестче, пальцы на моих голых плечах каменеют.

В этот момент я могу его ударить. Легко вырубить, прыгнув снизу вверх, засадив головой в подбородок. Это только в фильмах после такого встают. В реале — падают с диким грохотом. И приходят в себя в больнице.

Но я почему-то не пользуюсь своим преимуществом, тоже смотрю на него, пытаясь придумать, что сказать. Правду? Нельзя. Соврать? Не могу даже придумать сходу правдоподобно. Не умею я врать. От того и все проблемы мои.

Остается только честность. В той степени, которая мне позволена.

— Прячусь. Но я не могу ничего тебе больше сказать.

Он молчит. Ладони сжимает. Большие пальцы словно нечаянно начинают поглаживать голую мокрую кожу плеч, и от этого пробирает озноб по всему телу. Я с легкой паникой осознаю, что соски, и без того острые, напрягаются еще сильнее и упираются ему во влажную футболку.

И это… Приятно.

Настолько, что, против всяких правил, хочется потереться о него грудью, раздразнить нежную кожу еще сильнее. Или, чтоб наклонился и…

Ничего! Ничего!

Поднимаю взгляд и упираюсь опять в его глаза, жесткие. Черные. Завораживающие.

— Почему не можешь? Я никому не скажу.

Он опять ведет пальцами по коже, смотрит на меня, не отрываясь и, кажется, прижимает еще сильнее к себе, неосознанно, заставляя запрокинуть голову.

— Потому что я под подпиской о неразглашении.

Шатер едва заметно морщится, но, судя по всему, ему знакомо это понятие, потому что дальше не настаивает.

Но и не отпускает.

Я не вижу смысла больше его вырубать, понимая, что в любом случае уеду отсюда, едва только Зуб узнает о ситуации.

А я обязана его поставить в известность.

И это значит, что я вижу хищника в последний раз.

От этого почему-то грустно, хотя я давно настроена на то, чтоб легко переносить расставания. Слишком много их было в моей жизни.

Но рядом с Шатровым настолько надежно, настолько безопасно… Рядом с Зубом такого нет и в помине, хотя он — очень непростой чувак. Но вот нет.

А рядом с Вадимом Шатровым — есть. Странно, правда?

Это ощущение хочется длить, переживать как можно дольше. У меня никогда такого не было. Никогда.

И я упиваюсь новыми для себя эмоциями, забыв о том, кто такая, в каком пикантном я сейчас положении, и на какой тонкой нити вишу.

— Как тебя зовут? — он наклоняется чуть ниже, заводит одну ладонь за спину и ведет по позвоночнику, словно прощупывает, обласкивает каждый позвонок.

— Маша.

Я не вижу смысла скрывать свое имя. Оно никому ничего не даст.

— Маша… — повторяет он, и в его исполнении мое имя звучит… Сладко. — Хорошее имя. Маша, ты ведь убегать собралась?

Проницательный такой…

— Да.

Он молчит, словно формулирует в голове правильную фразу. Или просто не хочет ничего говорить, а хочет только смотреть на меня, держать в руках как можно дольше. И странно, что я не имею ничего против.

— Маша… — ох, дрожь до самых кончиков пальцев от его голоса, — не надо убегать. Я никому ничего не скажу.

— Это не мне решать…

— Тому громиле? — он хмурится, ладони на моем теле чуть напрягаются, — кто он тебе?

— Это неважно.

— Важно. Не брат, так ведь?

— Так.

— Спишь с ним, Маша? — и впивается в меня взглядом напряженно.

Я на мгновение представляю себе секс с Зубом и вздрагиваю. Пипец!

Отрицательно мотаю головой.

Зачем-то. Оправдываюсь? Перед кем? Глупость, такая глупость…

— Не говори ему ничего, и все. — Предлагает Шатров вполне логичное развитие событий.

— Не могу. Должна.

— Нет. Не должна. Я никому не скажу про тебя, зачем ему знать?

Черт… Это нарушение протокола. Но это так заманчиво…

И такие проблемы несет в будущем…

Я совершаю ошибку. Большую. Но он так смотрит. И пальцы его… И губы… И глаза… Дура я… В первый раз такое ведь. Дура…

— Хорошо… Я подумаю.

— Подумай.

Неуверенно шевелю плечами.

— Отпустишь?

Он словно только теперь замечает, что держит меня. Переводит взгляд на свои руки, потом — надолго — на мою, упирающуюся ему в футболку, голую грудь… Выдыхает.

— Да. Но знаешь… Сначала… Давно хотел это сделать.

Наклоняется и целует меня.

И мир качается под голыми пятками.

Вадим. Разговор в душе

Так меня не торкало никогда. Вообще. За всю мою жизнь.

Не знаю, что это такое, может облегчение, затопившее мозг в тот момент, когда осознал… Не сразу, бляха муха, осознал, далеко не сразу!

Сначала подумал, что девочка просто решила не ждать очереди в женских душевых, там, говорят, всегда с этим вопросом жопа, и прибежала к нам мыться.

Залип на круглую красивую задницу, на тонкую талию и охренительно длинные для ее роста ноги. Она стояла спиной. Выгибалась в пояснице настолько круто, что у меня встало практически моментально.

Я понимал, что неправильно поступаю и надо уходить, не мешать человеку мыться, не пугать ее… И в то же время не мог отлипнуть взглядом от узкой спины, изящной линии плеч… И гадал, машинально поправляя стояк, кто же это такая. И как я мог, черт возьми, ее пропустить-то? Сто процентов, если даже со спины такую фигурку углядел в универе, обратил бы внимание.

Как так?

Девочка мылась, неторопливо проводя пальчиками по голове, спине… И, кажется, даже подмурлыкивая что-то. А я стоял, дурак-дураком, и лихорадочно прикидывал, как дальше быть. Выйти. Не мешать? Подождать ее возле душевых спокойно? Или… Единственное было ясным, как день — сегодня она от меня не уйдет. Просто так не уйдет. Обязательно познакомлюсь. И… И все остальное — тоже.

Мысль неожиданно скакнула к полурослику, но вяло. Все нормально со мной! Все хорошо! Просто… Просто нужна была правильная девочка!

Вот как эта, например…

Тут она как-то повернулась, изогнулась, и я заметил на спине белые старые шрамы. Словно от ударов. Ремнем или плеткой. Нахмурился. Это еще что такое?

На ее белой коже отметины смотрелись чужеродно. И очень странно.

Странная девочка.

Как я мог пропустить?

А потом девочка чуть повернулась, так, что я смог увидеть ее профиль…

И, сука, как я в тот момент на ногах устоял — не представляю!

Потому что профиль мне был знаком! Чистый, утонченный… Полурослик!

Но как?

Мать его, как???

Машинально уцепился за ручку на двери, медленно вдохнул и выдохнул, как учил тренер.

И картинка в голове моей, щелкнув, сложилась в единый паззл. В котором главная роль была отведена придурку Шатрову, чуть не свихнувшемуся от того, что неожиданно начал смотреть на парня…

Сука! Сукасукасукасука!!!

Я был зол. Хотя, это вообще неправильное определение моей эмоции.

Я был в ахуе.

Вот это верно.

В диком ахуе, когда мозг еще не воспринял нормально информацию, сердце стучало радостно и больно, а по ногам било облегчением от осознания, что я нормальный. И что все хорошо. Теперь. У меня.

А вот у нее, у этой маленькой стервы, которая так меня за нос водила, которая смотрела на меня своими синими анимешными глазами, которая такой вынос мозга мне устроила…

У нее все плохо.

Потому что она ответит за каждый мой потраченный нерв.

Она мне их возместит.

И потому неудивительно, что, когда она, почуяв наконец-то неладное, поворачивается, я уже вполне в кондиции.

Злой и возбужденный.

Так себе сочетание, особенно для первого раза, который мне ужасно хочется здесь ей устроить.

Иду к маленькой стерве, чуть не сделавшей меня сумасшедшим придурком, а она… После краткого замешательства, спокойно опускает руки и немного отступает.

И как же это я забыл, насколько она непростая!

Собирается драться.

Голая.

В душевой.

С парнем, выше ее на сорок сантиметров и тяжелее на полсотни кило.

Сумасшедшая девчонка.

Только отчаянная готовность в ее глазах и тормозит меня. Немного.

Мы разговариваем.

И вот что я вам скажу: нихрена не легко разговаривать с голой девчонкой! Особенно, когда всеми силами стараешься сдержаться и не трахнуть ее прямо тут, в душевой.

Все ведь располагает!

И народу никого не будет в ближайшие два часа, и дверь я закрыл, предусмотрительный парень, и она, конечно, может, посопротивляется… Но я умею уговаривать голых девочек на секс.

Был бы я чуть-чуть больше скотиной…

Но она смотрит совсем без влечения, жестко и серьезно, как партнер в спарринге. Как противник на ринге.

Я для нее противник.

Не хочу.

Хочу, чтоб хотела. Чтоб сама хотела.

Именно глазами, головой. А не показушно телом.

Она трется о меня, очень даже профессионально… Где научилась, мать твою? Сколько тебе лет на самом деле? Кто ты?

Не отвечает.

И не ответит ни на один из моих вопросов, я это понимаю.

И наши отношения переходят в новую плоскость. Я сам их перевожу своим предложением не говорить никому ничего. Просто продолжать все, как есть.

Она под подпиской, а значит, это — то, что я думаю.

Либо под следствием, либо… Под защитой. Про защиту я знаю мало, хотя с детства трусь среди законников всех мастей и калибров.

Но это — закрытая тема. Спрошу потом аккуратно у папы Дани…

Или у дяди Коляна… Он — полковник МВД, точно знает…

Но все эти планы, все эти мысли — фоном.

Потому что главное — оно здесь, в моих руках.

Голая, тонкая, гибкая. Опасная. Эта опасность, эта скрытая сила заводит и завораживает.

Маша. Ее зовут Маша. Не думаю, что соврала.

И очень надеюсь, что не соврала насчет своих отношений с тем мрачным мордоворотом, что привозил и увозил ее.

Потому что…. Потому что если соврала, то мордовороту придется плохо.

Я совсем не умею отдавать то, что мне нравится.

Эгоист я.

И целую я Машу эгоистично. Не спрашивая.

Просто потому, что последние пару недель думал только о ее чуть потертых, красных губах.

Думал, сходил с ума, ревновал ее к девчонкам, что уже знали их вкус…

Наверно, я — самый терпеливый парень на свете.

Но всему наступает предел.

Маша не сопротивляется, она покорно обвисает в моих руках и размыкает губы, позволяя мне напористо и нагло проникнуть языком в свой рот.

И это, бляха, начисто отключает мне мозг!

Остатки соображения, мысли какие-то — все к чертям летит!

У нее невероятно свежий, вкусный рот, сладкое взволнованное дыхание. Не могу остановиться, пью и пью ее, и голову дурманит похлеще, чем от спиртного!

Сам не замечаю, когда прижимаю ее к стене душевой, подсаживаю себе на бедра, жадно мну крепкую задницу обеими лапами. На нас льется вода, я мокрый совершенно, футболка прилипает к телу, и острота ее сосков, вжавшихся в мою грудь, ощущается чуть ли не болезненно. Член стоит так, что низ живота ломит.

И очень надо в нее. Просто очень. Прямо сейчас.

Маша не открывает глаз, трясется вся, хотя вода в душе теплая. Мне хочется, чтоб она расслабилась, что кайфанула.

И, пожалуй, это все мысли.

Потому что я не могу больше думать о ней.

Я вообще больше думать не могу.

Нахрена я джинсы переодел?

Прижимаю ее сильнее к стене душевой, фиксирую грудью, не отрываясь от сладкого дурмана губ, веду одной рукой по спине…

И замираю на буграх шрамов.

Шрамы в сердце

Хищник умеет нападать. Очень умело, ловко. Неожиданно. Хотя, наверно, я этого ожидаю… Наверно. Даже не я, а тело мое глупое, которому так хорошо и почему-то безопасно рядом с ним.

Несмотря на всю неоднозначность и провокационность ситуации.

Он целует так, что голова дуреет сразу, плывёт, и остается только цепляться за мокрую майку. Просто, чтоб не упасть. Только поэтому.

Дрожь… От воды, конечно же.

И вкус его, терпко-сладкий. Очень мужской. Меня целовали раньше мужчины, мне есть с чем сравнивать.

Он — несравним.

Хотя бы потому, что напрочь отрубает способность мыслить, чего со мной раньше ни при каких условиях не происходило.

Когда спиной ощущаю холод кафеля душевой, голова не включается. Вообще никак.

Он держит, гладит, тискает уже несдержанно, и я, несмотря на всю тупость и опасность ситуации… Не против.

С мужчиной я не была уже больше полутора лет. Наверно, просто есть предел физике.

Хотя, мой тренер говорил, что…

Ай…

Разве это важно?

Его губы важны, его дыхание возбужденное, его грудь, облепленная мокрой майкой. Его конкретное, абсолютно мужское намерение получить свое.

Такое… Очень искреннее и безапелляционное. Ему хочется подчиниться. Чисто по-женски.

Господи, я и забыла, насколько классно быть просто девушкой. Подчиняться. Позволять. Да, по сути, я и не знала никогда…

А затем его ласкающие руки останавливаются. На моей спине. Проезжаются по шрамам, внимательно исследуя каждый из них наощупь.

И я замираю.

Сразу из головы выветривается тяжелый дурман вожделения, все становится ясно и четко.

Я резко прекращаю поддаваться, делаю обманное движение, будто хочу вырваться, и, когда дезориентированный Хищник ведется, просто угрем скольжу по мокрому телу, подныриваю под локтем и обретаю, наконец-то, свободу.

Тут же отпрыгиваю на добрых полтора метра от него, в сторону своих тряпок. Хватаю первое попавшееся, футболку, прикрываюсь.

И отхожу еще дальше, осторожно, напряженно, не отводя от него взгляда.

Именно так я себя вела бы, окажись в клетке с реальным хищником. Минимум резких движений, максимум концентрации.

— Маша…

Он не двигается с места, только из-под воды вышагивает. Мокрый, волосы облепили лицо, мокрая футболка очень даже круто смотрится на рельефном торсе, ремень у джинсов расстегнут… Черт… От внезапного секса в душевой меня отделяло совсем немного…

— Стой.

Голос мой лагает, как игра в старом компе, но я стараюсь взять себя в руки. Это очень сложно, когда на тебя так смотрят! Он меня глазами имеет практически! Обещает. Очень-очень много чего обещает.

И, судя по тому, как он целуется, все обещания — правдивы.

Низ живота ломит так, словно он… Словно он уже во мне побывал, а потом вышел, не дав кончить. Кошмарно. И губы горят.

Я, наверно, прикольно выгляжу, жертвой насилия. Или круто оттраханной. Тут грань между плюсом и минусом тонкая.

Но надо приходить в себя. Это все шикарно, это могло бы быть очень круто. Могло бы. Но не надо.

Все же, инстинкт самосохранения у меня развит очень хорошо. Наверно, только потому и жива до сих пор.

Хищник делает еще шаг ко мне, крошечный, еле заметный. И взгляд его говорит о том, что он вообще не успокоился, не пришел в себя. И что, если сейчас поймает, слушать не будет возражений.

К стене прислонит и оттрахает так, что даже кричать не смогу. Голос сорву. От кайфа.

Опять по низу живота — тяжелой сладкой волной.

Уймись, бляха муха!

— Маша… Погоди… Давай… Поговорим…

И опять ко мне! Черт! Хитрый какой!

— Нет! Не здесь! Стой, я сказала!

Опять отхожу от него. Мы движемся по кругу, как гладиаторы на арене.

— Стою.

В самом деле останавливается, поднимает показательно руки вверх, типа, все уяснил, все понял, не опасен.

Ага. Так я тебе и поверила. Глаза — то совершенно дурные. Бешеные. Безумные.

Это, наверно, сладко, когда тебя так хотят. С такой бешеной силой…

Именно это делает женщину слабой. Трудно устоять, очень трудно.

— Я сейчас пойду. Пожалуйста, не ходи за мной.

— Маша… Давай поговорим все же. Я не причиню вреда, честно. Никому не расскажу. Веришь мне?

— Верю.

Очень хочу, по крайней мере.

Но сейчас, после того, что случилось, соображать я не способна. И разговаривать тоже. Потом. Если появится возможность.

— Давай, ты оденешься, и мы…

— Нет. Я сейчас уйду. Одна. А потом мы поговорим.

— Когда?

— На днях. Когда… Когда я буду готова.

Не глядя, подхватываю все свои тряпки, вылетаю в раздевалку, молясь, чтоб там не было никаких припозднившихся студентов. А то им прям сюрприз-сюрприз…

Так быстро я не одевалась даже в самые критические моменты жизни.

Карго прямо на мокрое тело, наплевав на трусы, футболку, мокрую от пота — пофиг, пофиг! С утяжкой не вожусь, все равно в универе не задержусь, сверху олимпийку, капюшон, очки.

На моменте очков меня опять ловит Хищник.

Причем, ловит качественно, прижимает к себе, уже одетую, спиной. И вот никакой разницы не чувствую между прошлыми нашими обнимашками и этими! Однохренственно горячо! Тело плавит, магнитит к нему так сильно, что буквально с ума схожу.

— Маша, Маша, Маша… — шепчет он мне в шею, торопливо тиская грудь, словно убедиться хочет, что не морок, не сон никакой, что реально она у меня имеется, — стой… Ну чего ты бежишь? Если проблемы, я же помочь могу. Реально могу. Не пугайся. Маша…

— Пусти… — шепчу, понимая, что теряю силы и уверенность. Черт! Проклятый недотраханный бабский организм! — Мне надо идти. Правда.

— Провожу…

— Нет! Не надо!

— Ты ведь никуда не денешься? Обещаешь? Маша? — горячим выдохом в шею.

— Да!

Да я тебе все, что угодно пообещаю, лишь бы отпустил!

Он успевает прижаться обжигающими губами к шее, пуская крупную дрожь по всему телу, и я вырываюсь. Из последних сил буквально.

Цепляю торопливо капюшон на голову, очки, подхватываю рюкзак — и, как сумасшедший заяц, бегом, бегом, бегом!!!

Мне везет, что все на мероприятии, потому никто не тормозит, не интересуется моим бешеным внешним видом.

Влетаю в трамвай, на заднюю площадку, сажусь у окна и тупо смотрю на свои дрожащие пальцы.

Ох. Ты ж. Блять.

Понимание, насколько налажала, накатывает душной волной, сердце заходится диким стуком, таким, что даже зубы дрожат.

Черт! Я так нервничала последний раз год назад.

И до этого всего пару раз приходилось.

В один из них шрамы эти на спине и заполучила.

А сегодня новые шрамы словила. В сердце.

Может, когда-нибудь, они меня тоже спасут от ошибки, как те, что на коже.

Домой залетаю в диком состоянии, надеясь, что Зуба нет.

И его реально нет, мне везет, для разнообразия.

Закрываюсь в ванной, раздеваюсь, набираю воду в ванну.

Смотрю на себя в зеркало.

Глаза дурные, бешеные. Губы натертые. Засос на шее. Отлично, Маша. Отлично просто. Молодец.

Погружаюсь в ванну, все еще ощущая, как меня потрясывает от напряжения, и лихорадочно продумываю, что дальше делать.

И есть два варианта. Один — правильный, второй — неправильный.

Почему мне хочется второй?

Вадим. Дядя Колян

— Дядь Коль, — я задумчиво разглядываю красный горизонт, обещающий завтра неплохой такой клев, — а кого могут держать под подпиской о неразглашении?

Дядя Колян, высокий, крепкий мужик, приятель папы Дани еще со времен их активного байкерства, а теперь — подпол полиции, начальник оперотдела МВД, косится на меня своим фирменным ментовским взглядом, хмурится.

— Интересный вопрос… И с какого это перепуга он у тебя возник?

— Да юрист задал доклад, — говорю небрежно, без задержки. Готовился потому что, не дурак.

— И это такие темы сейчас на юридическом? А ты с какого боку там?

— Ну так это предмет общий… Он у всех.

Дядя Колян еще немного трамбует меня колким взглядом, но потом отворачивается и мирно затягивается, щурясь на закат.

Я тоже смотрю из солидарности. Ну и подстройка психологическая. Да, психологию тоже не прогуливал. Пригодилось.

Мы сидим на веранде большого бревенчатого дома, с шикарным видом на тихое озеро, по которому плавают вечерние утки и переквакиваются мирно лягушки.

Очень кайфовая атмосфера, тихо и душевно.

Место это — дом отдыха, принадлежащий еще одному приятелю папы Дани, дяде Сереге Бойцу, я знаю чуть ли не с его строительства. Дядя Серега тогда только разворачивался в городе, имел парочку своих клубов да спортивный центр. И прикупил по случаю заброшенную турбазу советской постройки, тихо хиреющую на острове посреди реки. Снес тут все подчистую, отстроил деревянные срубы, поставил все, что необходимо для хорошего отдыха… Ну и место сразу стало популярным.

Тихо, спокойно, зимой — подледная рыбалка, сани, всякие катания на тьюбингах и прочей дребедени. Летом — тоже рыбалка, свой пляж, развлечения. Баня, сауна всех видов — круглогодично.

Формат такого отдыха был всегда популярен, но дядя Серега поставил его на новый уровень. После он прикупил еще несколько таких же турбаз, парочку — на острове, остальные — на другой стороне реки, куда замечательно по часам ходит ОМик.

Развил бизнес, короче говоря, не только по городу, но и по области.

Этот дом отдыха — самый первый, остался только для своих.

Сейчас здесь отдыхают лишь друзья и знакомые дяди Сереги, без приглашения хер попадешь.

Я приехал с папой Даней на рыбалку и охоту, как раз сезон. На байках покататься, опять же. Мужики, папины друзья, регулярно выбираются, прежние времена вспоминают, немного ностальгируют.

А мне всегда интересно наблюдать, как солидные уже, взрослые мужики, все при бабле и должностях, на вечер превращаются в безбашенных байкеров, вспоминают какие-то свои приколюхи, стебутся друг над другом. Лица у них при этом становятся такими… Живыми очень, мальчишескими.

И я в такие моменты даже завидую немного…

Хотя мы, с Костяном, Сашкой и Рубеном тоже нехило отрываемся, но что-то мне подсказывает, что предки в каких-то моментах могут нам фору дать запросто.

Весь день мы гоняли по острову, стреляли уток, потом парились в бане, потом прыгали в озеро…

И вот, лишь поздним вечером мне удается пересечься с тем, ради кого я, собственно, и приехал сюда на выходные.

С дядей Коляном.

Мне надо точнее понять моменты про подписку о неразглашении и аккуратно, экивоками, попытаться прояснить ситуацию по Решетову. То есть, по Маше. Анимешке моей бешеной.

В пятницу, выпустив ее из рук (кто бы знал, какого зубовного скрежета мне это дело стоило), я все же окончательно с катушек не слетел.

Постоял немного в душевой, не без этого, стояк-то надо было как-то унять. Попинал стены, посбивал кулаки о кафель.

Минуты три, пожалуй, мне хватило.

А затем вымелся из раздевалки и успел углядеть, как испуганная, дерганная анимешка запрыгнула в трамвай.

Я глянул номер и рванул за ней на машине.

Приставать не собирался, преследовать — тоже. Чисто проводить хотел. Ну и удостовериться, что не смотала.

Аккуратненько прошел за ней, глянул на окна квартиры, хотя бы примерные.

Маша была настолько взвинчена, что меня и не заметила.

Угрызений совести по поводу ее состояния я нихера не испытывал.

Это она мне еще должна осталась, коза брыкливая.

На таких нервах ходил, такого надумал, это же пиздец че такое! Наверняка волосы седые появились по ее милости! Или, не дай Бог, лысина! Хрен его знает, я родного папашу не видел лет так с тринадцати, может, он лысый, как коленка? И у меня наследственность?

Короче говоря, стресс — дело плохое.

И надо как-то его убирать из своей жизни. Тем более, что все прошло хорошо. Нет, то, что не довел дело до конца в душевой, это плохо.

Взял бы ее там, потом утащил домой… А потом хрен бы она от меня куда делась! Все бы узнал.

И про тайны ее ебучие, и про подписку непонятную.

А потом, когда узнал бы, подключил бы свои связи. Ну, верней, не свои, а папы Дани.

Но я — парень не гордый, запросто воспользовался бы…

И все бы решили!

И с Машей, и с ее тайнами, и с ее лысым цербером, к которому она побежала. От меня.

У этого цербера очень неприятный взгляд, и, хоть Маша и сказала, что не спит с ним, но…

Почувствовав себя охерительным собственником, чего раньше вообще не водилось, я немного прифигел и решил чуток сбавить обороты.

Все-таки, папа Даня мне по крови не родной, с чего бы у меня такая упертость дикая на Машу?

Это он, когда маму встретил, прилип намертво, такую осаду устроил, что маме ничего не оставалось, как только сдаться. Но это мама. Она у меня красотка такая, что по улице идти рядом невозможно, мужики глазами жрут. Я парочке уже даже рожи чистил, было дело. Так что я папу Даню вполне понимаю и поддерживаю.

Ну а тут-то… Другая, как бы ситуация… Да?

Но в любом случае, подробнее узнать о самой системе, в которой явно варится Маша, стоит. Чтоб понимать, что делать.

В тот день я у Машиного дома провел часа два, разглядывал окна и, честно говоря, ждал, что откроется дверь и она вылетит с сумкой наперевес.

Но дождался только явления ее лысого гоблина.

Он спокойно вошел в подъезд, не выглядя сколько-нибудь встревоженным.

Значит, Маша его паническим звонком ниоткуда не дернула.

Потом еще посидел, прикидывая, как они себя поведут, если Маша вот прям сейчас расскажет гоблину про то, я ее спалил. По всем прикидкам, должны бы линять очень быстро.

Что я бы делал в этом случае, вообще не думалось.

Поганая ситуация.

Но никто из подъезда не вышел, я еще посидел чуток и поехал домой. Смотреть информацию про подписку о неразглашении.

Само собой, в интернете нихрена нормального не нарылось.

Вроде всего полно, но все какое-то… Невнятное, что ли… Не удалось вычленить главное.

И выход был только один: спрашивать у знающих людей.

Дядя Колян — точно самый знающий.

Вот только как вопросы задать, чтоб не пропалить контору? Дядя Колян запросто стуканет папе Дане, а папа Даня захочет узнать подробней причины моего интереса…

Нафиг. Так-то мне их участие пока без надобности.

А то знаю я их, дядьки они все серьезные, сложные… Сразу в оборот возьмут. И получиться может медвежья услуга для анимешки Маши.

— Так вам должны были этот… — дядя Колян морщится, вспоминая определение, — список литературы…

— Да там книги сороковых годов прошлого века, фигня, через которую не продерешься, — кривлюсь я, — я хотел так, чтоб по простому…

— Да чего по простому-то? — дядя Колян затягивается философски, — ситуации же разные. Неразглашение — это не всегда криминал. Это может быть коммерческая тайна, уровень зарплаты, например…

— Нет, — торможу я его, пока в дебри не залез, — я вот видел в кино, как свидетеля прятали, с него подписку брали…

— Так это защита свидетелей, — усмехается дядя Колян, — у нас нихрена не развита.

— А почему? Свидетелей не надо охранять?

— Надо. А кто будет это делать? У нас, Вадя, есть одно главное слово: бюджет. В нем на это не предусмотрено никаких средств. Это только в боевиках красиво показывают, как паспорта меняют, физиономии, новую биографию дают и прочее. А у нас… Я даже с трудом себе представляю, что должно случиться, чтоб свидетелем так озаботились…

— Ну а например?

— Не знаю, Вадь… Ну, может, если защита сильно заинтересована в свидетеле, его могут прятать на служебной квартире какое-то время. Опять же, сколько? Свидетель один жить не может, надо наблюдение. А это человекочасы. Бабки. День, два, неделя… А суды у нас куда дольше идут. И, например, если под следствием кто-то серьезный, с хорошим адвокатом, то заседания могут откладывать хрен знает насколько. По разным причинам. На год, полтора… И все это время свидетеля караулить? Да кто будет? Нет, это не для нашей страны. И это вообще не по теме доклада твоего, кстати. Подписка — это общее. А защита — частное.

— Ну а вот, если, например, человек прячется, не под своим именем, внешность поменял, с ним охранник… И говорит про то, что подписка о неразглашении у него… Это что может значить?

— Да все, что угодно, — пожимает плечами дядя Колян, — человек может тупо пиздеть. Знаешь, есть люди, которые пиздят просто так, потому что могут. Ты ищешь, докапываешься до причин, а их нет. Просто нет! Еще вариант, что человек прячется, например, от долгов…

— А охранник?

— А охранник может быть просто приятелем, собратом по несчастью, любовником, в конце концов. Так что, если такое слышишь, то верить не советую, скорее всего, это бред. И да, защиты свидетелей такого уровня у нас точно нет… Погоди, — спохватывается дядя Колян, — а чего это ты мне толкуешь про доклад сначала, а теперь про человека?

— Да не… — поспешно даю я заднюю, ощущая на себе колкий внимательный взгляд, — говорю же, в кино видел! Ну и предположил, как бы это у нас было… В нашей, типа, ситуации…

— Никак. У нас такой фигни нет, — дядя Колян курит, задумчиво прищуривается на меня, но больше ничего не говорит. Если и почувствовал что-то, то доказательств никаких. Теперь надо все приглушить.

— Понятно, — киваю с задумчивой рожей, перевожу разговор на завтрашнюю рыбалку, а сам лихорадочно обдумываю полученную информацию.

И здесь два варианта: либо Маша меня ловко наебала, и никакой подписки о неразглашении в помине нет, а есть что-то другое, для меня неприятное… Даже думать не хочется, что именно.

Либо… Либо она сказала правду и входит в те сотые доли процента, когда защита кровно заинтересована в свидетеле…

И тогда это что-то охренительно крутое должно быть.

Черт, Маша… Во что ты вперлась?

Приятный вечер

В который раз убеждаюсь, что когда принималось решение о моем сопровождении, тот, кто предложил кандидатуру Зуба, лично меня ненавидел.

Вот ей-Богу, узнала бы, кто это сделал, точно бы встретила, когда все закончится, чтоб небо в алмазах показать. И зубами на асфальте полюбоваться.

Пялюсь на каменную рожу моего надсмотрщика и еле сдерживаюсь, чтоб с разворота не всадить пятку в челюсть. Останавливает только то, что не поможет.

И не надо уточнять, почему я так думаю.

Был уже опыт. Печальный.

Это сейчас еще ничего, можно хоть куда-то свалить от чертового придурка, а вот год назад, когда все это дерьмо началось, и мы сидели, запертые в одном пространстве…

Короче, я не всегда была настолько сдержанной и хладнокровной.

Тренер, кстати, эту черту моего характера знал и нихрена за нее не хвалил…

— Пусти меня, придурок! — шиплю я вежливо сквозь зубы.

Мы стоим у дверей квартиры, откуда я хочу выйти прогуляться, а он, скот, не пускает!

— Нет.

Выразительности в каменной морде столько же, сколько в дверном косяке, то есть минусовая степень.

И не сдвинешь ведь гада! Никак!

— Я просто пройдусь! Меня ждут!

— Нет.

— Да что ты заладил? Ну ты же должен понимать, что для поддержания легенды мне надо хоть иногда с друзьями гулять?

— Нет. Тем более, это не друзья. Нет у тебя друзей.

— Да пошел ты!

Нифига. Не уходит, стоит.

Ну, тварь, я тебе устрою сейчас! Устрою!

— Ну окей, — поднимаю руки, разворачиваюсь и набираю номер, — Лола? Слушай, у меня встречное предложение, пошли ко мне? Кино посмотрим… Ну отлично. Да. Нет, никакой еды не надо. У меня брат плов приготовил. Пиво тоже есть. А брат не помешает. Он у меня тихий, сама же помнишь. Женщин стесняется. Ну все. Жду.

Нажимаю отбой и разворачиваюсь к Зубу, надеясь, что выражение морды у него слегка поменялось. Надежды мои, естественно, не оправдываются.

Зуб стоит, сложив волосатые лапы на груди и смотрит на меня все так же невозмутимо.

— Ну что, Зубик, — ласково улыбаюсь я, — сейчас к нам девочка придет. Готовься.

— И как ты думаешь, для чего она придет? — спокойно спрашивает он.

— Кино смотреть…

— Ммм… — он смотрит на меня, как на диковинного зверька. Диковинно тупого. — А тебя когда мужик домой звал кино посмотреть, вы до конца прям фильм досматривали?

Че-е-ерт…

Вот это я ступила!

Лола же решила, что я ее сексом заняться зову! Как парень! То-то голос такой радостный был по телефону…

Я-то думала, она расстроится, что я гулять не пойду с ней…

Блин!

— Теперь придумывай, как ты ее вскрывать будешь, — неужели в голосе Зуба ехидство? Да не, не может быть! Он не способен на эмоции! Кроме лютой злобы, само собой… — вернее, ЧЕМ, — добавляет он, и я понимаю, что способен. Злорадство — тоже эмоция.

А вот я, похоже, после поцелуя с Хищником, мозги где-то потеряла…

Раньше бы я такой хрени точно не допустила, слишком в образ вошла, даже сама с собой разговаривала, как Арс-Сеня. Конечно, это дело попахивало болезнью, но реально легче становилось. И реакции мужские генерировать — тоже.

А тут…

Когда Лола позвонила и позвала погулять вечером, я сначала отнекивалась, а потом подумала, что, наверно, и в самом деле можно сходить отвлечься чуть-чуть… От мыслей, голову раздирающих. И согласилась.

Но на пути к нашей совместной прогулке встал Зуб, а я неожиданно закусилась. Раньше бы поворчала, но признала его правоту насчет опасности гуляний, даже в виде парня с девушкой.

А тут прямо накрыло чего-то, да еще и так сильно, что решила добиться своего.

Добилась, Маша-Арс-Сеня. Молодец.

Не удивлюсь, если Лола ко мне без трусов заявится. Она ж меня явно в герои назначила. И, скорее всего, Зуб прав насчет девственности, он мужик, он такие вещи чует.

А это значит, что она хочет со мной отношений… Близких.

Я морозилась, морозилась, а тут — оп! И разморозилась… Неожиданно так.

Мои панические размышления прерывает звонок в дверь. Ничего себе, Лола! Похоже, уже возле моего дома была, когда я позвонила.

Зуб молча смотрит в глазок, а затем открывает дверь.

— Привет! А Арс?.. — слышится взволнованный голосок Лолы.

— Дома.

— Привет, — я проталкиваюсь мимо не желающего убраться с пути Зуба к двери и замираю удивленно. Лола не одна. Рядом с ней, смущенно потупившись и теребя локон, стоит Катька. Ничего себе… Это группа поддержки, что ли? Свечку поддерживать? Или мое несуществующее хозяйство?

— Я тут Катю встретила… Ничего? — смущается Лола, глядя на меня влажными глазками. Она вся, белокурая, кудрявая, взволнованная, в нежном летнем платьице, смотрится нежной и невинной. Воздушной такой. Я даже немного завидую. Никогда так не выглядела. Даже в ее возрасте.

— Конечно, ничего! Проходите! Зу… То есть, Антон как раз плов разогрел, пиво в холодильник запихал…

— Да мы не голодные… Чипсы вот, фисташки… — Лола ступает первой, словно в прорубь ныряет, щеки красные, взгляд дурной. Понятно, готова девушка ко всему.

Катька, что характерно, выглядит так же, и это навевает подозрения. Нет, если б я реально была Арсом, то в такой ситуации даже вдохновилась бы. Наверно.

Но сейчас мне чего-то не по себе.

Смотрю за Зуба, успевшего отойти от двери и тяжело дотопать до кухни.

Морда у него, конечно, непроницаемая, но в глазах тот же вопрос, что и у меня.

Типа, чего-то происходит, а мы не вкуриваем, чего.

— А можно руки помыть? Арсик, покажешь, где, а то мало ли, с краном не разберусь… — Лола ловко подталкивает меня в сторону ванной, которая, как и во всех типовых квартирах, на своем месте, и не опознать ее сложно. Так же сложно, как и не разобраться в старых, советских еще, кранах.

Но я захожу, деваться некуда. Не отталкивать же ее с воплями: «Сама смотри»?

Это будет как-то… Не по-мужски.

В ванной Лола закрывает дверь, и, возбужденно блестя глазами-вишенками, шепчет:

— Арсик, ты прости, что я Катю взяла… Она просто рядом была, когда ты позвонил, услышала, что ты домой зовешь и что твой брат дома, и напросилась… Он ей очень нравится…

Бляха муха… А Катька — то у нас извращенка! Повестись за Зуба… Чего только не бывает в жизни…

— Лол, — я решаю, пользуясь моментом, прояснить ситуацию, — я просто кино посмотреть… Ты не думай, что я собираюсь пользоваться… Ты достойна лучшего…

Короче, несу какой-то благородный бред, рискуя прослыть совершенно безъяичным придурком, но надо же хоть какие-то меры принять. Превентивно.

Пока меня прямо тут за несуществующий член не прихватили.

Как будет Зуб отбиваться от Катьки, мне, честно говоря, похер. Может и не отбиваться. У него, слава всем Богам, есть ЧЕМ вскрывать свой подарочек.

— Арсик… — глазки-вишенки увлажняются, Лола смотрит восторженно, как на героя, — ты такой благородный! Ты — самый лучший! Не то, что эти все… Руки распускают…

— Опять кто-то хватал? — хмурюсь я, неожиданно опять входя в образ рыцаря. Ну и вообще, какого хрена? Девушке уже не пройти спокойно по универу, чтоб кто-то не прижал…

Тут же вспоминается, как совсем недавно, буквально пару дней назад, меня к кафелю душевой прижимали… И тоже, кстати, не спросив разрешения. Ох! Чего-то горячо в этой ванной…

— Не важно, — Лола краснеет тоже, — не хочу, чтоб ты опять… А что это тут трусики женские у вас?

— Пошли, расскажешь, кто пристает, — тут же активничаю я, толкая дверь и выпуская Лолу в коридор.

Черт… Надо быстро в комнату, убрать лишнее. Запускать туда Лолу я не планирую, но она ж такая, без мыла в жопу…

Катя с Зубом молча сидят на кухне и едят плов.

Его, кстати, реально готовил Зуб, он вообще нормально умеет кашеварить, в отличие от меня. Я скорее отравлю его, чем что-то путное смогу сварганить на кухне.

— Давай, садись, Антон тебе плова положит. И пива нальет.

Смотрю выразительно на Зуба, опасаясь, что он начнет, по своему обыкновению, выстраивать здесь козьи морды, но, на удивление, мой липовый братишка молча кивает, встает и достает из холодильника банки в пивом.

— Я сейчас, — пользуясь моментом, быстро линяю в свою комнату и торопливо распихиваю трусы и плотный спортивный перетяг, валяющиеся на видном месте. Кроме нижнего белья, ничего в комнате наличие девушки не выдает, так что палева нет.

Возвращаюсь, сажусь за стол, подмигиваю весело сразу Катьке и Лоле, они одинаково краснеют:

— Ну чего, девчонки, какой фильм смотреть будем?

И дальше мы реально смотрим фильм, новинку, недавно прошедшую в кинотеатрах. Это что-то типа триллера, девочки пищат на острых моментах, причем, Лола периодически утыкается мне в шею и тяжело, взволнованно дышит. А Катька, смущенно поглядывает на невозмутимого молчаливого Зуба.

Тот, естественно, к ней никаких телодвижений и интереса.

Тут мне Катьку даже жаль немного, ведь у Зуба свои стандарты красоты. Ему чем телка пышнее, тем лучше. Любитель покататься на волнах. Потому от веселых толстушек из качалки и отбоя нет.

Девственницы и тихони его вообще не вставляют.

Короче говоря, никаких шансов у Катьки. Хотя, так ей и надо. Зуб, по-любому, для нее слишком старый. Да и вообще… Изврат сплошной. Никакого вкуса у девочки. Надо правильно формировать предпочтения, а не на деревянных буратино бросаться.

Я закидываю руку Лоле на плечо, обнимаю. Она тихо вздрагивает, выдыхает и вообще волнуется.

Мне в этот момент немного не по себе, поганенько, потому что обман вселенского же масштаба. Но, с другой стороны, ничего такого я не делаю, а образ поддерживать надо хоть немного.

После финала фильма мы провожаем девчонок домой. Мы — это я и Зуб, так как идти одной ночью он мне даже в самых лучших моих мечтах не позволит. Проклятый солдафон, любитель инструкций по безопасности.

Вечер, надо сказать, приятный на редкость и очень теплый для конца сентября, а потому мы идем пешком, тем более, что тут всего пара кварталов. Прелесть небольших городов. Все близко.

Девчонки щебечут, кажется, не особо замечая, что разговор невнятно поддерживаю только я, а Зуб вообще молчит.

В итоге, выполнив истинно мужскую миссию защиты и сопровождения женщин до безопасной норки, мы с Зубом топаем обратно.

Сквер освещен со всех сторон, вокруг нас полно народу, скейтеры, самокатчики, гуляющие парочки, и Зуб ощутимо напрягается, автоматически выискивая опасность.

Как всегда, когда мы наедине, он перестает притворяться глухонемым дегенератом, хотя не, только глухонемым, и начинает нудеть мне про огрехи в поведении.

По его словам, я вообще края потеряла и веду себя очень плохо. И опять про универ, нахрен он мне, и опять про девчонок, и опять про осторожность…

И все это невыносимо менторским, на редкость противным голосом, от которого, как от пенопласта по стеклу, мерзкие мурашки. Бррр…

А у меня неожиданно хорошее настроение.

Непонятно, отчего, кстати.

Потому что проблемы-то никуда не делись, не испарился ни Шатер с его секс-интересом ко мне, ни сама причина моего нахождения здесь.

Зубу про Шатра ничего не скажешь уже, потому что время ушло, надо было раньше. Сейчас это тупо делать. Да и, после сегодняшнего отказа отпустить меня хотя бы погулять, становится яснее ясного, какими будут действия Зуба, стоит мне лишь заикнуться, что спалилась в универе.

Одним «я же предупреждал» явно не отделаюсь.

Это сходу переезд в другой город и там плотное сидение на матрасах, словно мы из итальянской мафии.

А я задолбалась уже. Я же его точно убью тогда.

Так что остается надеяться на то, что Шатер меня не сдаст. У него и причин нет, на самом деле. Я ему не собираюсь ничего рассказывать, не только потому, что под подпиской, а потому, что… Не собираюсь, короче говоря.

Значит, он ценности моей не узнает.

Да и не похож Шатер на человека, способного вот так, запросто продать…

Хотя, что я знаю о людях? Одних подонков только и встречала в своей жизни.

— Зубик… — я неожиданно прерываю нудеж моего надсмотрщика, разворачиваюсь к нему и улыбаюсь, идя спиной по ходу движения, — ну хватит уже! Смотри, какой вечер!

Он тормозит от удивления несвойственным мне поведением, моргает глупо, а затем неожиданно шипит и начинает тереть глаз.

— Сука! Мошка залетела!

— Погоди, не растирай, — я подхожу ближе, убираю его руки от глаза, — моргай сильнее, вымоет.

Он послушно усиленно моргает, я держу его за руку и старательно разглядываю мошку в глазу.

А затем случайно бросаю взгляд в сторону… И вижу на лавочке неподалеку Шатра.

В компании темноволосой красивой девчонки, лет тринадцати, увлеченно кусающей мороженое.

Он смотрит очень внимательно на меня. На наклонившегося ко мне немного Зуба. На мою руку на его ладони…

Черт! Черт-черт-черт…

Весь этот бред

Универ, как всегда, гудит, похожий на разворошенный улей. И, Боже мой, как я кайфую во всем этом!

Почему я после школы сразу учиться не пошла? Нахрена я так сделала, как сделала? Может, и проблем бы не огребла…

Хотя… Там не все от меня зависело. Верней, как раз наоборот. Все. От меня.

Привычно не даю напряжным мыслям сбить меня с нужного настроя, поправляю очки, ерошу волосы и топаю к крыльцу.

И вот ощущение такое, словно в дом родной возвращаюсь. Хорошо мне тут, комфортно. Учиться нравится.

А еще нравится офигенное чувство погружения в прошлое.

Словно нет этих двух бессмысленных лет, о которых вспоминать тошно, а есть я, молоденькая, то есть, молоденький, конечно же, да… Веселый, жадный до знаний… И все у меня впереди.

И проблемы исключительно легкие, решаемые. Учеба, грядущая первая сессия, которой пугают все подряд преподы, сдача-не сдача курсовых, семинары, коллоквиумы, доклады и зачеты. Кайф.

И будущее ясное и приятное.

Выучусь, пойду в аспирантуру… Ну а чего бы нет?

А потом… Может, стану физиком — ядерщиком? А чего? Это на женщин в такой отрасли смотрят косо, а я-то простой ботан…

Мысли настолько захватывают, что, кажется, я даже перевоплощаюсь немного. И реально становлюсь Арсом Решетовым, простым парнем, думающим о своем будущем, строящим планы.

Все же, психика человеческая очень гибкая штука. Подо что угодно подстроится.

Буквально этим утром я жутко переживала из-за нечаянной встречи накануне с Шатровым, прокручивала в голове его чернущий злой взгляд, вспоминала, как резко отскочила от Зуба, нисколько, впрочем, не удивленного такой моей реакцией. Он меня и без того ебанутенькой считает, так что причудой больше, причудой меньше…

Потом я развернулась и, не глядя больше в сторону лавки, где сидел Шатер, решительно пошла впереди моего надсмотрщика, все еще контрольно помаргивающего левым глазом, что смотрелось пиздец как смешно, и в другой ситуации я бы очень даже посмеялась, поиздевалась над безответным бревном с разноуровнево моргающим глазами, но в тот момент мне вообще не до смеха было.

Прямо инстинкты прочь гнали, потому что Шатер — вроде как парень выдержанный, по крайней мере, его поведение в душевой это подтверждало, но мало ли, от чего у него кукуху сорвет?

Решит подойти выяснить отношения, и пиздец всему.

Зуб меня даже слушать не станет. И Шатра тоже.

Свалит, со мной под мышкой, быстрее ветра из города… Отдышится в какой-нибудь берлоге. А потом примет превентивные меры (его словечки тупые, канцелярские), чтоб такой фигни больше не повторялось. А что для этого требуется?

Правильно. Чтоб объект не своевольничал.

И что для этого надо?

Тоже правильно. Тупо не давать объекту воли.

И кончится моя хорошая жизнь. Сразу. И надолго. Пока в гребанной столице гребанные большие дядьки не продавят свое гребанное окончательное решение по своему гребанному, дико важному делу.

Короче, неслась я впереди своего визга, Зуб еле поспевал, сопя, как паровоз, а я все ждала окрика, или разворота за локоть, или, что еще хуже, уже разборок между Шатром и Зубом.

Но, слава всем богам, ничего не произошло, мы дотопали до дома, там я быстренько разделась и, отказываясь слушать дальше Зуба, наладившегося продолжить воспитательную беседу, завалилась в кровать.

Пиликнул телефон, я, внутренне страшась, глянула, но это была всего лишь Лола, приславшая провокационное селфи в одном полотенчике и с губками- уточкой. Подпись была ванильная, а в статусе соцсети у нее опять значилось «В отношениях».

Ну заебись. Молодец, Маша. Зуба позлила, Шатра взбаламутила, Лолу ввела в заблуждение, и опять попала в отношения. Вишенкой на торте просто. Красота!

Я разглядывала полуголую, типа, целомудренную Лолу и думала лениво, что странные нынче пошли девственницы, и такого в мое время не было… Ага…

А уже засыпая, удивилась пришедшей в голову мысли, что парням, особенно таким, как я, загадочным и симпатичным, сложно жить в этом мире. Вот так, пригласил девочку кино посмотреть, домой проводил, и уже — хоп! — «в отношениях». Потом зазеваешься и — хоп! — в женихах! Вроде, ничего и не думал даже еще, пожить хотел для себя, а тебя уже нарядили в свадебный костюм, примерили твою фамилию для паспорта и назвали имена твоих несуществующих детей…

Как страшно жить… Ужас просто…

Утром я еще немного попереживала по поводу вчерашнего, но как-то вяло. Зуб, слава яйцам, свалил на смену, потому продолжения проповеди не случилось.

На милом трамвайчике я доехала до универа, кайфанув по дороге от золотеющей осени средней полосы России, и перестала переживать вообще.

В конце концов, могу я хоть немного пожить для себя? Ну так… Для разнообразия?

Могу получить удовольствие от учебы? От общения с такими же, как и я, незамутненными студентами…

— О, полурослик! — на мое плечо падает тяжеленная лапа, пытается пригнуть к земле, но хрена с два! Я мягко выворачиваюсь, так, что Костян не успевает отследить скорость, только затем, осознав, что я уже с другого бока, уважительно присвистывает.

— Покажешь потом, как сделал?

— Не, я случайно, — пожимаю я плечами.

— Вот ты пиздабол, полурослик, — ржет раскусивший меня, но нисколько не обидевшийся Костян, — ладно, пошли. Заодно расскажешь, где так научился мячи принимать. Мы в пятницу с пацанами охерели. Хотели спросить после матча, а ты пропал куда-то…

Ага, пропал… Нашлись другие занятия.

— А вообще, — Костян, от широты души и хорошего настроения, наклоняется, приобнимает меня за плечо, — я сразу понял, что ты — клевый чувак! Прям свой, несмотря на то, что такой дохлый.

— Ага… — бурчу я, послушно топая с ним к крыльцу и ловя на себе завистливые взгляды первокурсников.

Для них Костян и компания — очень крутые парни, третий курс, небожители. Круче их только четвертые и пятые курсы, но тех они вообще не видели еще. Если четвертые хоть как-то появляются в универе, то пятые уже полностью самостоятельные, все работают и приезжают только сдавать экзамены.

Хорошо построена учебная программа тут.

Студенты, особенно менеджеры, журналисты, и все технические спецы, не сидят до пятого курса в универе, чтоб потом выйти во взрослую жизнь и начать работать кассирами в «Шестерочках», потому что без опыта не берут никуда молодых специалистов.

Нет, они уже с четвертого курса, то есть с момента распределения по специализациям, работают на разных предприятиях города. Сначала бесплатно, как практиканты, затем, если удается закрепиться, понравиться начальству и прочее, то уже за зарплату. Работа эта им засчитывается за различные практики, и таким образом, к концу обучения у большинства уже есть профессия, место работы и четкие жизненные планы.

Повезло ребятам, короче.

Я бы тоже так не отказалась в свое время… Я и сейчас не отказалась бы…

Я иду, размышляя о том, что было бы, если я с самого начала…

Костян рассказывает мне какую-то пошлятину, надо которой положено смеяться, и сам ржет на весь двор универа, парни-однокурсники завидуют настолько плотно, что эту зависть можно ложкой жрать…

— Руки убрал от него!

Голос Хищника звучит среди этого всего галдежа настолько громко, что оборачиваются, кажется, все.

Даже те, кто в рекреациях стоят болтают, к окнам подходят.

Пиздец… Просто пиздец, как все плохо.

Я аккуратно снимаю с себя пальцы Костяна, удивленно таращащего глаза на Шатра. И, выдохнув, тоже на него смотрю.

Черт…

Похоже, злой.

Шатер стоит на верхней ступеньке крыльца, смотрит на нас, и глаза его не темные, нет. Светло-желтые, как у ягуара. Кажется, даже зрачки сузились немного и вытянулись.

Я вообще не желаю представлять, что могут обо всем этом думать те, кто наблюдает эту сцену. Не желаю представлять, что обо всем этом может думать Костян…

И как это все, черт возьми, ему объяснять?

Весь это бред?

— Ты чего, Шатер? — наконец, Костян приходит в себя настолько, чтоб задать логичный вопрос.

— Ничего. Мне надо поговорить с полуросликом, — цедит Хищник, и мне становится холодно. Не хочу я с тобой говорить сейчас! Не готова нифига!

— Ну так бы и сказал, — обижается Костян, — чего орать?

Хищник пару секунд изучает его рожу, затем переводит взгляд на меня:

— Пошли, Арс?

Голос его холодный, ледяной даже. Как и взгляд. И только на дне его чудятся острые грани вулканической породы. Той самой, которая в один момент может взломать льды лавой. Ощущаю это только я, остальные просто пугаются.

— Ты чего-то натворил, полурослик? — удивляется Костян, и мне иррационально хочется вцепиться ему в руку, повиснуть, чтоб не идти никуда с Хищником.

Ловлю себя на этом постыдном ощущении, которое посещало последний раз… Да лет в четырнадцать, наверно, когда так же вот за брата, Лешку, цеплялась. И свято верила, что он от всего мира защитит. Только он.

Не защитил. Ни себя, ни меня.

— Не твое дело, — поворачивается к нему тут же Шатер, и Костян затыкается. И даже немного в сторону от меня отходит.

— Но ты не сильно там его, нормальный же пацан, — бормочет напоследок, и я испытываю к нему благодарность. Хотя бы попытался свои пять копеек вставить…

— Сам знаю, просто поговорим, да, Арс? — он хищно улыбается, глядя мне прямо в глаза, и я вижу, как на дне холодных желтых глаз рушатся острые ледяные пики. Недолго до взрыва.

Черт… Надо мобилизовать все свои силы, а не получается.

Шатер каким-то образом делает меня слабой, подавляет. Сразу вспоминаются его губы горячие на моей шее, жадные руки, настойчивый шепот под шумом льющейся из душа воды… И ноги слабеют. Пиздец подкрался, откуда не ждали.

Маша решила себя проявить мартовской кошкой. Весело-о-о…

И, что самое печальное, он-то, Хищник проклятый, тоже это все видит! Понимает прекрасно! И точно теперь будет пользоваться! Продавливать меня. Знаю я эту тактику боя. Сама так делаю.

Надо собраться, Машка, ты же не курица глупая. И не кошка. Ты сейчас — даже не женщина. Ты — Арс Решетов. Тебе бояться нечего.

Я твердо и спокойно смотрю в нахальные хищные глаза, киваю Костяну, типа, увидимся, делаю шаг вперед…

И тут на меня налетает белокурый кудрявый ураган:

— Милый, вот ты где!

Не успеваю опомниться, как меня уже обнимают, виснут буквально на шее, и целуют в губы, горячо и жадно. Напор, совершенно не характерный для невинной барышни, обескураживает настолько, что я не сопротивляюсь. Раскрываю губы, позволяю себя целовать, машинально придерживаю Лолу на пышную попку.

Вокруг свист, гомон, разочарованное Костяна: «Бля-я-я… А говорил, что все…»

И ледяное, чёрной волной накрывающее меня молчание со стороны Хищника, напряженно глядящего на наши обнимашки.

— Слушай, Лола…

Черт! Ну вот как теперь быть? Как сказать девчонке, глядящей на тебя с таким выражением, что она немного… эээ… перебарщивает? И что ты, вообще-то, ничего такого… Бляха, как я парней понимаю!

Это же нереально!

Она смотрит, глазами облизывает, восторженно, немного наивно… Как заинька из старого советского мультфильма.

А ты сейчас этой заиньке — сапогом по мордасам… Много внутренней силы нужно для такого, много.

«Вот так нас, придурков, и цепляют, — дебильная мысль, которая может прийти в голову только Арсу, но никак не Маше, хихикает в голове, — на глазки, на мордочку умильную… И на наш недостаток внутренней силы. А потом — хоп! — и загс…»

Немного охренев от вывертов сознания, встряхнувшись и поздравив себя с началом шизофрении, я твердо продолжаю:

— Я тебе ничего не обещал, понимаешь? Не надо на меня так налетать, это неправильно.

— Как?

И реснички — хлоп! И слезки из глазок — кап!

И носик красненький сразу — шморг!

Я нервно оглядываюсь, не видит ли кто происходящий бред.

Но, слава всем богам, рядом с нами никого нет. Мы стоим в коридоре, только вышли с пары, и все равно еще слегка потрясывает, после эпической, мать ее, сцены на крыльце универа, когда Лола, не обращая ни на кого внимания и счастливо щебеча, подхватила меня под локоть и утащила в здание. Гордо поглядывая по сторонам.

Типа, видели? Мой! Арррр!!! Мо-о-ой!!! Все видели? Нет, точно все видели?

Тут я ее могла бы и сама успокоить.

Все видели.

И приунывший Костян, и народ на крыльце и во дворе. И, самое главное, мрачно глядящий на творящееся безобразие Хищник, так и оставшийся стоять на верхней ступеньке и только поворачивающийся вслед за нами, словно флюгер.

Так, что ощущение его чернущего взгляда жгло спину вплоть до закрытия двери.

В тот момент я была Лоле искренне благодарна за вмешательство и избавление меня от необходимости разговора с Шатром.

Но, после того, как на паре словила ее шаловливую ручку рядом с пахом, стыдливо пытающуюся нащупать то, чего там отродясь не водилось, поняла, что тянуть нельзя больше.

Тем более, что этот спектакль только отсрочивает неизбежное, то есть разговор с Шатром.

Он не дурак, в любовь мою, внезапно возникшую к кудряшке Лоле, не поверит.

Да и незачем ему.

Я Шатру задолжала объяснение ситуации, а не объяснение своей секс-позиции. Тут уж обломится.

То, что произошло в душе, было не случайностью, конечно, потому что ну нихера ж себе случайность!

Чуть сексом не занялась в общественном месте…. Заебись, отвлеклась на минутку!

Нет, понятное дело, что это могло случиться, и хорошо, что не случилось! Хорошо! Пусть так дальше и будет!

Мне нафиг не нужны отношения, заморочки и прочее.

Не было никогда ничего полноценного, вот и не стоит начинать.

Не то время, не то место.

Но, судя по черным шатровским взглядам, он со мной в этом вопросе спорить собирается. Совершенно зря, кстати.

Так что, хорошо, что Лола отвлекла, дала время настроиться и перегруппироваться. Тайм-аут завершен, пошел отсчет второго раунда.

Сначала объяснить Лоле, что я — не герой ее романа. Потом объяснить Шатру, что я — не его секс-цель.

Две задачи всего.

Фигня делов!

Погнали!

— Вот так. Я тебе ничего не обещал, ни о чем не договаривался. Мы с тобой не в отношениях, нечего на меня вешаться при всех.

— Но… Но вчера ты же сам…

Блин… Ну да, косяк, руки распускал… Это все Зуб виноват, урода кусок, если б не закусился, то вообще ничего бы не было!

Но фиг с ним! Побуду говнюком!

— Я просто развлекался. Поняла? Не выдумывай себе лишнего. Мы можем дружить, если хочешь, но как девушка, ты мне не нравишься.

— Не нравлюсь? А кто? Кто тебе нравится?

Да липучка же ты! Будем импровизировать…

— Мне… Другой типаж интересен… Темненьких люблю, худых.

— Таких… Таких, как Катька? — неожиданно хрипловато и злобно уточнила Лола, и я поразилась, как переменилось выражение ее личика с милой заюшки на острого хорька.

Занятая наблюдениями, потеряла осторожность:

— Типа того…

— Сучка, — а вот это неожиданно! Просекла, что ли? Холод пробил по всему телу, мысли сразу панические: «Что делать? Как ей рот заткнуть? Куда тело прятать?», — вот она — сучка! — продолжает Лола, злобно глядя в сторону, на открытую дверь в аудиторию, — я сразу поняла, что она на тебя нацелилась! Играла передо мной скромняшку! Тварь! Ну, я с ней разберусь…

— Эээ…

— Я видела, как она на тебя смотрит! И глазки строила! Сучка!

— Эээ…

— Сучка!

Я оторопело смотрю в спину стремительно удаляющейся Лоле и думаю о том, как обманчива природа…

А такой заюшкой казалась с первого взгляда… И со второго — тоже…

Потом спохватываюсь и несусь следом, по пути сдирая с лица и пряча в карман очки!

Куриные бои же сейчас начнутся! Надо остановить!

Хотя, как я это буду делать, бляха муха?

В воображении сразу появляется дикая сцена битвы двух курочек и одного фальшивого петушка, и становится дурно. Но делать что-то надо, Лола, похоже, трансформировалась в свою боевую ипостась и сейчас несчастную, ни в чем не виноватую Катьку просто втопчет в паркет…

Из аудитории начинают долетать визги, кудахтанье и бодрый ржач однокурсников.

А я не могу ничего сделать! Не могу!

Потому что именно в этот момент, практически у самой двери, меня перехватывает Шатер и молча тащит куда-то в сторону туалетов.

Я сначала охреневаю, потому что забыла уже о нем напрочь, занятая сложным выяснением отношений, затем пару раз дергаюсь, пытаясь незаметно для окружающих вырваться, но нифига.

Шатер явно учитывает прежний неудачный опыт Костяна, анализирует мои возможные реакции и перехватывает именно так, что стопорнуть его, конечно, можно… Но в таком случае куриные бои потеряют зрителей, а мы приобретем.

Не вариант.

Потому покорно топаю, поглядываю на каменную рожу Шатра и собираюсь с силами.

Третий раунд — велкам!

Третий раунд

Мужского туалета мне, естественно, за недели учебы в универе, избежать не удалось, я все же не киборг, но бегала я всегда на первый этаж, в сторону спортзалов, где он был небольшой и с двумя закрывающимися изнутри кабинками.

Таким образом, никакого палева, никаких ненужных мне травмирующих впечатлений.

На втором этаже мужской туалет был с разделениями, конечно, но открытыми отсеками, тоже еще советских времен. И сантехникой того же периода. Ну а чего менять, если все работает?

Хорошо, хоть чисто.

Наверняка, чище, чем в женском. Тот, на первом этаже, так точно…

Вот интересно, нахрена я сейчас в уме занимаюсь сравнительным анализом интерьеров туалетов универа?

Это до такой степени растерянность? Это так сильно хочется спрятаться от происходящего?

Как всегда, когда осознаешь проблему, принимаешь усилия по ее ликвидации.

Вот и я усилием воли перестаю думать про туалеты и сосредотачиваюсь на своей основной, глобальной проблеме. Шатрове.

Он закрывает дверь, я машинально отмечаю, что на ней нет задвижки, и это благотворно влияет на мыслительную деятельность.

Я, наконец-то, высвобождаю рывком руку, уже не заботясь о зрителях.

Отпрыгиваю к подоконнику, уделанному следами от сигарет.

— Ты охренел? — лучшая защита — нападение. Все знают — я применяю. — Ты какого хера так делаешь? Что устраиваешь? Ты же обещал!

— Это ты… — неожиданно низко шипит он, делая шаг ко мне. Я — синхронно — от него. Дистанция, приятель. Я не готова к ближнему бою. — Охренел. Ла. Ты мне говорил…ла, что вы с этим … типа, старшим братом не спите!

— Не помню, чтоб ты ко мне в родню записывался, чтоб отчет требовать, — хамлю я, сразу пресекая попытки надавить. Шатер опять шагает. Я опять отшагиваю. Так туалет скоро кончится! — Тем более, меня на лжи ловить. С чего ты взял, что я вру?

— Ты с ним… В парке. Я видел все, не отбазаривайся.

Уй, какие глаза! Не по себе даже как-то… И ноги дрожат. А они у меня, чтоб вы знали, даже на России не дрожали. И даже когда Лешку менты заламывали.

— Ты видел то, что хотел видеть. Я не могу ничего поделать с твоими глазами и твоим больным воображением, — сухо отвечаю я. Сухо — это потому что в глотке — пустыня. Сглатываю, Шатер нечитаемым взглядом отслеживает движение горла. И опять шагает. А я опять отшагиваю. Упираясь поясницей в подоконник.

Осознаю, что дальше некуда, выдыхаю. Ну что, Маша, ближний бой? Никогда это дело не любила…

Шатер подходит совсем близко, наклоняется, упирает руку в косяк выше моей головы, подавляя своим размером и весом.

Черт! Мы выглядим сейчас, как яойные персонажи! А если зайдет кто-нибудь?

Поднимаю подбородок, смотрю на него желчно и в то же время взволнованно. Опасливо. Предупреждающе.

— Как ты думаешь, что подумают парни, увидев нас здесь? И тебя в такой позе?

— Похер.

У него хрипит голос. И взгляд дурной-дурной. И наклоняется он все ниже, того и гляди поцелует…

А у меня… Колени, суки, дрожат! И сухо в глотке! И смертельно хочется… Чтоб поцеловал.

Вот засада-то!

Кто-то из нас должен быть взрослым!

— Не похер, — сужаю глаза, цежу максимально презрительно, — тебе, может, и плевать, что о тебе в универе подумают, хотя я бы не советовала проверять на толерантность твоих друзей, а вот мне совсем не плевать. Я тут еще учиться хочу, и слухи мне нахрен не упали.

— Ты поэтому с этой овечкой лижешься? — ого! Заводит его, похоже, воспоминание о нашем с Лолой поцелуе! Вообще дистанцию соблюдать не пытается, наваливается, дышит тяжело, вотрую руку рядом в подоконник упер, запирая меня в капкан.

— А ты не думал, что у меня могут быть другие интересы в сексе?

Чем черт не шутит? Решит, что я лесби, или би… И отвалит.

— Не ври, Маша…

— Арс!

— Не ври, Маша, — настойчиво повторяет он, — если бы тебе не нравилось, то ты бы мне не отвечала тогда, в душевой…

— Да можно подумать, ты мне дал шанс что-то сказать!

— Потому что нехрен тебе разговаривать.

Заявочки шовинистические подъехали! Эх, Шатер… А казался вполне вменяемым парнем…

— Слушай, — примирительно пытаюсь снизить накал беседы, неизвестно в какой момент переставшей быть информативным выяснением отношений и превратившейся в прелюдию перед жестким сексом, — мы палимся сейчас. Ты меня палишь, — поясняю ему, как идиоту, — нас вполне могли увидеть, когда ты меня хватал… У кого-то возникнут вопросы к сцене у универа. Ты чего добиваешься? Я тебе поверила, не стала никому ничего говорить, хотя это против правил. И может угрожать моей жизни. А ты, вместо того, что вести себя адекватно, хрен знает, чем занимаешься…

Он во время моего правильного спича наклоняется все ниже и ниже, и финальные слова отповеди я договариваю уже прямо ему в губы. Оторопело и заторможено.

— Вкусно пахнешь, пиздец. Не могу удержаться, — шепчет он, и ладонь его, широкая, основательная такая, падает на затылок…

Бли-и-н…

— Ты неправильно поступаешь, — торопливо и быстро шепчу я, пытаясь пробудить разум в этом погрязшем в похоти существе, — ты добьешься только того, что я… уеду… исчезну…

Это все прямо в губы шепчу, чувствуя его горячее дыхание на своем лице и завороженно глядя в уже потерявшие боевой золотой раскрас и превратившиеся в черные омуты глаза.

— Не уедешь…

Сердце стучит, рвется из груди, сил сопротивляться тому, что происходит, нет совершенно, я только ладони упираю в его плечи, напрягаясь, чтоб притормозить.

Я могу его остановить, правда могу. И могу ему сейчас сделать больно. Но… Не могу. Просто не могу.

Пусть целует. Зато потом, сидя в очередной грязной дыре с остывающим трупаком Зуба, будет что вспомнить…

— Да она заебала! — грохот отшвырнутой на стену, ударившейся о нее и отлетевшей обратно в лоб обидчику двери отрывает нас друг от друга и разносит по противоположным углам туалета.

— Не ори, блядь, — в туалет, предусмотрительно придерживая матерно скрипящую дверь, заходят два четверокурсника. Они переругиваются и заняты только этим. Для нас с Шатром — это благо, потому что только слепой не поймет, чем мы тут занимались полсекунды назад.

У меня красное лицо и взъерошенные волосы, у Шатра — дикий взгляд и сжимающиеся кулаки.

— О, Шатер! — приветственно орет один из вошедших, — ты прикинь, нас Карлсон до зачета не допустила!

Они здороваются, я, пользуясь моментом, подхватываюсь и пытаюсь свалить.

— Полурослик, стоять, — тормозит меня Шатер, — я щас.

Взгляд его предупреждающе сверкает, типа, попробуй только уйди.

Я выдыхаю, киваю обреченно, и выхожу торопливо, потому что парни уже начинают расстегивать джинсы, чтоб использовать туалет по прямому назначению.

В коридоре нервно провожу несколько раз ладонью по волосам, снимаю — надеваю очки, затем вспоминаю про Лолу и Катьку.

Черт, надо бы узнать, чем там разборка завершилась. И кто победил. Не то, чтоб мне есть до этого дело, но хочется быть готовой… Если вдруг победительница предъявит на меня свои права.

— Ну, чего замер?

Спокойный голос Хищника заставляет слегка вздрогнуть. Тихо он ходит все же. Как кот огромный.

Поворачиваюсь, смотрю на него испытующе. Похоже, Шатрову вполне удалось прийти в себя. Глаза уже не горят по-дурному, дышит спокойно. Быстро восстанавливается, молодец…

— Пошли поговорим.

— Куда? У меня пары…

— Пропустишь.

— Я… Не могу!

Это я уже выкрикиваю на бегу, догоняя широко и размеренно шагающего Вадима.

— Можешь.

— Я не… пойду туда, где никого нет!

Шатер останавливается, смотрит на меня, внимательно, пытаясь проникнуть взглядом за стекла очков.

Потом тихо говорит:

— Я тоже. А то разговора не получится. Пошли в столовке посидим.

Затем разворачивается, не дожидаясь моего согласия, и идет дальше.

Я стою, обдумывая ситуацию, потом выдыхаю:

— Ладно. Ладно.

И топаю за ним, размышляя по пути, что это было? И какой финал боя? Кто победил? Я? Он? Ничья?

Или тайм-аут опять?

Когда стоит сказать немного правды, чтобы скрыть много

— Не смотри на меня так, — шиплю я злобно, краснея и кося по сторонам. Пара уже началась, но в столовой всегда есть народ. Могут неправильно понять.

Шатер усмехается, берет зубочистку со стола, сует в рот.

И смотрит на меня, засранец, смотрит, смотрит… Глазами имеет и даже не желает сдерживаться, прикрываться хоть как-то! Приличия соблюдать.

А что делает Маша в этот момент?

Правильно, Маша завороженно отслеживает перемещения зубочистки. Шатер медленно гоняет ее языком из одного угла рта в другой, потом обратно, потом назад, потом обратно…

Сука, да он меня гипнотизирует!

Встряхиваюсь, торопливо отвожу взгляд, пью сок. Кашляю.

Шатер лениво перегибается и шлепает меня по спине.

Больше гладит, конечно, но со стороны, наверно, по-другому выглядит…

Глаза его в этот момент такие… Ну, как у кота расслабленного. Все понимающие и немного насмешливые.

Я решаю прекратить уже этот фарс. Пять минут как сидим, фразами незначительными перебрасываемся. Хватит.

— Слушай, — отдышавшись, начинаю я, — давай мы с тобой договоримся, что ты ничего не видел, а?

Голос у меня звучит неожиданно умоляюще, тупо очень. Черт, Маша, соберись!

— В смысле? Мы же уже об этом договорились? — удивляется он.

— Нет, ты не понял… Чтоб и ты себя со мной вел так же… Ну… без вот этого всего, понимаешь?

— Без чего? Не понимаю.

Играет, сука.

Ладно.

— Без всяких… поползновений в мою сторону, как к девушке, — понижаю я максимально голос, хотя возле нас вообще никого, в столовке сидят еще две компании, да и те в другом углу. И шума от них, кстати, на весь этаж, так что беседу нашу тихую точно никто не услышит.

— А… Это так называется, да? — играется он, — а я думал, что это просто два взрослых человека смотрят друг на друга… И хотят. И делают для этого… Что-то.

— Нет. Не надо мне этого «чего-то», пойми!

— Не понимаю. Почему? Ты же меня хочешь?

— Блин… Что мы вообще обсуждаем?

— Наш будущий секс. Предлагаю сегодня, после пар, ко мне.

Вот это скорость развития событий! Я охереваю и сижу с открытым ртом, не веря, что участвую в подобном бреде.

Хотя, что в моей жизни гребанной не бред?

Но как же я отстала от жизни-то, за год непрерывного сидения с бревном Зубом в замкнутом пространстве!

Или это просто ситуация такая у нас… неоднозначная? Кто-то начинает отношения с ухаживаний, свиданий, там… Я, правда, не бывала никогда, но точно знаю, что так делают. Люди. Нормальные.

А мы с Хищником сразу как-то по хардкору прошлись… Он меня голой видел, чуть не трахнул в душевой, и я не особо против была… Правильно, чего расшаркиваться? Какой следующий шаг?

Шатров логичен и последователен, в этом ему не откажешь.

И нахален, естественно, безмерно.

Все эти мысли у меня в голове проносятся с дикой скоростью, а затем я смотрю в хищные насмешливые глаза и понимаю, что Шатер стебется. Развел меня, как лохушку!

Поймал!

Черт… А я ведь… Бляха! Я ведь чуть было не договорилась сама с собой, что все нормально! Что так и надо!

Какой следующий шаг, Маша?

Позволишь ему трахнуть себя в туалете?

Ну а чего конца пар ждать, вон сколько времени пропадает зря!

Как там говорил классик?

«И в очередной раз: мо-ло-дец…»

— Очень смешно, — кривлюсь, стараясь не пропалиться, что поверила и, практически, на все согласна. Шлюшка, е-мое…

— Ну, мало ли… — философски пожимает плечами Шатер, — а вдруг согласилась бы? Попробовать стоило.

Провокатор, мать его!

— Ладно, — становится он серьезным, опирается локтями о стол, придвигается ко мне ближе, — про наш с тобой неминуемый секс мы потом поговорим, ты, я смотрю, уже в правильном направлении думаешь…

Черт! Просек все же! Плохо, Маша! Очень, очень плохо!!!

— А пока я хочу знать причины такого маскарада. И не надо мне про подписку лепить. Ты уже все нарушила.

— Ты же понимаешь, — решаю я не реагировать на его секс-провокации и поддерживаю разговор, давно уже для себя придумав, что конкретно буду ему врать. И где добавлять чуть-чуть правды. Чтоб выглядело достоверно, — что я не могу тебе рассказать все?

— Расскажи, что можешь, — кивает он серьезно, — например, сколько тебе лет. Ты совершеннолетняя вообще?

— Конечно, — немного удивляюсь я, никак не предполагая, что первый вопрос будет таким… странным, — мне двадцать уже.

— Ровесники, значит, — философски замечает Вадим, продолжая гонять зубочистку.

И что я делаю?

Правильно, продолжаю за ней следить. В один угол рта — в другой, в один — в другой… Гребанный маятник!

— Ну ладно, — продолжает он, — расскажи, что за подписка.

— О неразглашении, — бурчу я, — она на то и подписка, чтоб не разглашать…

— Что именно?

— Ситуацию, из-за которой я тут. И про себя тоже ничего нельзя…

— И долго ты так?

— Год с лишним.

— Ого. И все время с этим?..

— Да, с ним.

— И не спишь с ним?

— Да чего тебя так моя постель-то волнует? — Шиплю я раздраженно. — Это все неважно. Важно, что я сейчас нарушаю все, что можно, просто болтая с тобой! По протоколу, я должна рассказать о том, что меня раскрыли, и мой сопровождающий должен принять меры! Сразу!

— Ты — свидетель? Программа защиты?

— Ну… Типа того. Только частная. Не от государства.

— Так бывает разве? — он реально удивлен.

— Бывает… если хотят сохранить свидетеля до суда.

— Это новые доки, новая легенда, оплата жилья, оплата сопровождающему, плюс, скорее всего, группа быстрого реагирования и подчистки, если что, да? — быстро прикидывает он. Слишком быстро. Слишком профессионально. Черт…

Ловит мой напряженный взгляд, улыбается:

— Не бойся, у меня у отца лучший друг — подполковник в полиции, я с ними постоянно то на охоту, то на рыбалку… Нахватался.

Черт!

Черт-черт-черт!!!

Вот я попала! Хотя, чего ожидать от моей гребанной кармы? Если уж макает в дерьмо, то по самую макушку…

Полиция… Ну надо же!

Если он расскажет про меня своему знакомому… Тут-то мне и придет трындец. И Зубу тоже.

Все-таки придется уезжать…

Бляха! Ну чего ж все так неудачно-то?

Видно, что-то в моем лице мелькает такое, что Шатер сразу настораживается, перестает гонять зубочистку и тревожно вглядывается в глаза.

— Эй, ты даже не думай! Я никому ничего! Но, просто, они — мировые мужики, и могут решить практически любые проблемы. На любом уровне, понимаешь?

— Угу…

Так, надо круглить и сваливать. Добраться домой, вызвонить Зуба, рассказать… Сука, так орать будет, так орать…

— Маша, — негромко зовет Шатер, а затем, оглянувшись, накрывает мою ладонь своей, огромной и горячей. Меня от этого жара буквально плавит, хочу убрать руку, он не пускает. Понимаю, что без боя — не отдаст, а это опять привлечение внимания. Оставляю все, как есть, смотрю на него.

— Маш, я никому. Ничего. Не скажу. Даже не думай в эту сторону. Я просто предложил. Нет, значит нет. Поверь мне, я тебя не сдам. Ни за что.

Я смотрю в его глаза… И так хочется верить, так хочется…

Когда хочется верить

— Ладно, — сдаюсь я, дергаю ладонь, потому что реально от его горячих пальцев больно становится. Вот только не в руке, а в другом месте… Сразу так легко представляется, что эти пальцы могут делать…

Маша! Ты — нимфоманка и извращенка! Шатер в эту минуту, скорее всего, и не думает ни о чем подобном…

Пальцы смыкаются на моей ладони капканом, смотрю в глаза и понимаю со всей очевидностью: думает. В эту конкретную минуту.

Обдает жаром, ситуация из терпимой становится маловыносимой. Надо прекращать, пока она не трансформировалась в совершенно невыносимую.

— На нас могут посмотреть, — опять шиплю я, мимолетно думая, что такими темпами я с ним в змею превращусь, — пусти!

Пальцы нехотя скользят с моей руки, напоследок сладко погладив мягкое местечко между большим и указательным.

Нихера ж себе у меня там эрогенная зона, оказывается! А я и не знала…

— Маша… — он, похоже, тоже почувствовал, как меня током дернуло от невинного прикосновения, потому что глаза заволокло дымкой предвкушения, и голос стал таким… влекущим… — Маш… Поехали ко мне, а? Пожалуйста…

И вот тут распутная Маша чуть было не сказала «да», наплевав вообще на все на свете, потому что очень уж хотелось, до боли просто, а спастись, как в прошлый раз, сбежать, не получалось…

Если б была девственницей, то, наверно, было бы проще. Я была бы не в курсе, что он может со мной сделать, и как он может это сделать…

Но, к сожалению, что такое секс, я знаю, и что такое оргазм, тоже. И сейчас абсолютно уверена в том, что секс у меня с Хищником был бы феерический. Такой, какого не было никогда. Потому что и мое тело ни на кого так не реагировало. Никогда.

Я словно под гипнозом, когда все понимаешь, осознаешь и последствия, и причины, а тело не слушается. Тупо не слушается!

Хищник, видя мои колебания, усиливает напор.

— Я все это время с ума сходил, — шепчет он, пробираясь мурашками прямо под кожу, прямо в нервы, — я ни о ком думать не мог, понимаешь? Охеревал… Решил, что голубой… Ты не виновата, конечно, но это же не просто так… Я тебя захотел в виде парня, прикинь, как я схожу с ума теперь? Зная, что ты — девушка, что ты меня тоже хочешь? Маша… Нахрена эти танцы? Пожалуйста… Я тебе помогу, честно. У меня тут… Не у меня, у отца в городе все схвачено. Мы тебя так спрячем, никто не найдет никогда! И ты никому не будешь ничего должна. Я все решу. Я обещаю. Маш… Все расскажешь мне, и я сделаю так, как будет правильно…

И вот в этот-то момент Маша приходит в себя. Очень мощно и болезненно.

Игорь тоже так говорил…

«Я все решу. Я сделаю так, как будет правильно»…

Где теперь Игорь? Я даже не уверена, что его похоронили, а не сожгли, например, на свалке…

Хочу ли я такой судьбы для этого парня?

Мороз продирает настолько больно, что физически начинает ломить пальцы.

Я с силой отодвигаю стул от стола, скрипя на всю столовую ножками по кафелю.

Встаю, Вадим, видя перемены в моем лице, тоже поднимается.

— Значит, так, — сухо и спокойно говорю я, — мне сейчас не нужны проблемы, как ты понимаешь. То, что ты предлагаешь — это проблемы. Для тебя, в первую очередь. Все, что было можно сказать, ты услышал. Я очень жду и надеюсь, что ты — человек слова, и никому ничего не скажешь.

— Маш…

— Арс! Полурослик! Сеня! — перебиваю я его с нажимом, — все. Только так. Мы с тобой даже дружить не будем, Шатер. И прошу тебя, держись подальше. Вот прямо так, как раньше.

Разворачиваюсь и выхожу из столовой. Не особо быстро, потому что нехрен лишним глазам давать повод для сплетен.

Вадим, конечно, со мной не согласен и сейчас переживает.

Да я и сама в шоке. И тело мое глупое ломит в разных местах от того, что ему практически обломился классный секс, а затем жестко обломался.

Но как унять тело, я знаю.

И, очень надеюсь, что удалось унять Вадима.

Не хочу потом думать, каким образом его похоронили.

В коридоре все же не выдерживаю, убыстряюсь, благо, нет никого, все на парах.

Не оборачиваюсь, надеясь, что Хищник остался в столовой, глубоко переживая свою пикаперскую неудачу.

Но Хищник на то и Хищник, чтоб быстро приходить в себя и совершать столько подходов, сколько необходимо для достижения цели.

Потому что он меня догоняет.

Тихим своим, бесшумным шагом, прямо посреди пустого коридора разворачивает за руку к себе, я машинально ухожу, он блокирует, пользуясь моей инерцией и своим преимуществом в росте и весе, легко поднимает, прижимает к себе.

Я не дергаюсь, смотрю в его злые горячие глаза.

Господи… Какой ты еще мальчик, Вадим Шатров… Ты ничего не знаешь, ничего не понимаешь, лезешь на рожон… Глупый…

Он смотрит на меня, и, наверно, что-то такое читает в глазах, может, эту неожиданно даже для меня самой прорвавшуюся, такую женскую-женскую жалость и боль, потому что, похоже, делает и говорит совсем не то, что планировал изначально.

— Я тебя понял, Маша. И я не буду тебя доставать больше.

Блин! Это же хорошо! Я должна быть рада!

Почему я не рада?

Но, судя по всему, это еще не вся информация, которую Шатер собирается донести, потому что руки его, мертво прижимающие меня к торсу и легко удерживающие навесу, так, что ноги в красных кедах болтаются свободно, не доставая до пола, не дрожат и не отпускают.

Я молчу. Жду.

И дожидаюсь, в итоге.

— Но перед тем, как перестать… Я хочу, чтоб ты кое о чем вспоминала.

После этих слов он меня целует.

Не обращая внимания ни на наше с ним нахождение в общественном месте, ни на мое сопротивление, ни на мои удары ногами по голеням.

У этого гада длинные руки и каменной твердости ноги. Он легко держит меня одной рукой поперек тела, так, что я не могу высвободиться и ударить его, ладонь другой руки кладет на затылок, чтоб не уворачивалась. А по ногам его бить так же бесполезно, как стволы деревьев лупцевать.

У этого гада невероятно требовательные и опытные губы. Слишком опытные для двадцати лет!

Он умело пользуется своим преимуществом, напирает, заставляя меня раскрыть рот. Нахальный язык тут же завоевывает территорию, гладит, танцует, делая настолько сладко, настолько хорошо, что глаза сами собой закрываются от кайфа.

Я уже не сопротивляюсь, очки со стуком слетают на пол, не замечаю, когда и куда падают. В мире вообще ничего не остается. Только мы вдвоем.

Хищник меня буквально принуждает, заставляет! А мне в кайф! Мне так нравится, даже больше, чем в тот первый, эпический раз в душевой.

Потому что здесь опасности больше, и безбашенности больше.

А еще почему-то за взрывной сладостью прячется горечь. От моих слов, от моего принятого решения.

Эта горечь придает такую пронзительно-острую ноту всему происходящему сейчас, что буквально слезы наворачиваются. И не просто наворачиваются, а текут! Текут по щекам, шее, исчезая за воротом олимпийки.

Сладость его губ, горечь безысходности и соль слез — именно таким я запомню этот наш поцелуй.

Когда Вадим отрывается, наконец, от меня, я едва могу дышать и совершенно точно не могу стоять.

— Когда будешь смотреть на меня в универе, я хочу, чтоб ты вспоминала это. Поняла?

Его голос жесткий, грубый даже теперь. И тон безапелляционно-приказной.

Я молчу, смотрю на его лицо, немного расплывающееся у меня перед глазами из-за слез.

Вадим ставит на пол, аккуратно придерживает, когда пошатываюсь.

Убедившись в том, что все в порядке и стоять я могу, наклоняется, подбирает очки, отдает мне.

Вытирает большим пальцем слезы со щек.

— Ну пока, полурослик!

Разворачивается и идет прочь. Не оглядываясь.

А я смотрю вслед, на привычно-расхлябанную походку уверенного в себе парня, затем аккуратно прикасаюсь к распухшим губам.

Черт… Он меня переиграл.

Всухую продула бой, Маша.

Вытираю слезы, надеваю очки и топаю в туалет умываться.

Потому что Маша может проиграть бой, конечно может.

Но она всегда восстанавливается и берет реванш.

Тренер меня за это ценил, земля ему пухом…

Вадим. Пустые недели

У меня никогда не было недостижимых целей.

Как-то не ставились.

Папа Даня — прагматик, видящий цель и препятствия и умеющий выстраивать правильную стратегию — всегда говорил, что невыполнимых задач не бывает. Есть неверно построенная тактика для их достижения. «И самое главное, — говорил он, — это суметь понять, что выбранный тобой путь неверен, вовремя. Тогда можно просто перестроиться и проложить новый. Здесь самое основное — не упустить время и не понять это слишком поздно».

Я всегда, несмотря на то, что мы не родные по крови, считал и сейчас считаю нас родными по духу. Потому что его упертость, его умение маневрировать и одновременно способность тупо прошибать лбом стены — явно унаследованы в полном объеме.

С самого детства я четко знал, чего хочу. И четко выстраивал ступени к желаемому.

Всегда помогало.

Хотел стать чемпионом в своей категории, выйти на Россию, вышел.

Хотел сам поступить на бюджет в один из лучших универов города, поступил. Ни копейки на это дело не потратили родители.

Хотел жить отдельно, начал работать сначала в клубе охранником, потом тренировать мелкоту. И в итоге снял свое жилье.

Понятное дело, что со связями отца было легко найти работу, охранником я в клубе дяди Сереги работал, и потом детей тренировал тоже на базе открытого им спорткомплекса. И, возможно, что был бы просто так, парнем с улицы, пришлось бы сложнее.

Но работу я выполняю не на «отвали», вкалываю, беру дополнительные группы, и родители моих мелких спортсменов мной довольны. На область мы с ними выходили уже, возможно, что и на Россию поедем. И на Европу потом, чем черт не шутит.

В итоге я, в отличие от многих моих приятелей, детей небедных родаков, не сижу на шее предков с шестнадцати лет уже, и с восемнадцати живу отдельно, сам себя обеспечивая. И имея вполне конкретные планы на будущее.

Даже несколько вариантов, потому что папа Даня всегда говорит, что нельзя останавливаться на одном, надо рассматривать все варианты. Чтоб в итоге выбрать правильный и оптимальный.

Конечно, и папа Даня не всегда таким умным был, дядя Колян как-то, по великому нажору, трепанул, как они отжигали в той же Анапе. Говорил, что за маяк до сих пор стыдно.

Но опять же, это для меня лишний пример того, чего человек может добиться при желании. У папы Дани не было такого старта, как у меня. Родители погибли, и он больше года в детдоме провел.

Но это не помешало раскрутиться так, что к двадцати трем имел в собственности интернет-магазины и связи нехилые.

Тогда, правда, и время было другое. В торговле раскрутиться было проще. Папа Даня объяснял особенности, но я не вникал, честно говоря. У меня свой путь.

Хотя, основной посыл усвоил, естественно.

Хочешь чего-то добиться — паши. Думай, выстраивай грамотные шаги, оценивай риски. И все, что захочешь, будет твоим. Кроме совсем невыполнимых вещей, типа Луны с неба, например…

Но и здесь возможны варианты.

Так вот, мой мелкий полурослик, моя анимешная Маша, была как раз именно той самой Луной. Которую с неба не достанешь, и нехрен про это мечтать. И шаги тут никакие не выстроишь.

Как можно выстроить ступени в воздухе? Без опоры?

А ее не было, этой опоры. От слова «абсолютно».

Это настолько выбивало из себя, что становилось физически херово. Ломало, как наркомана.

Моя первая и единственная попытка поговорить, закончившаяся сумасшедшим поцелуем, когда реально чуть не сожрал ее, и ее слезами, была не ступенью к Луне.

Нет, она была пропастью, в которую я шагнул. Мы шагнули.

Прошло уже больше недели, а я все не мог успокоиться, не мог прийти в себя.

В универ ходил только для того, чтоб случайно попасться ей на глаза.

Полетели ко всем херам планы и наметки на будущее.

Работа, конечно, отвлекала, дети — они те еще… отвлекалки, но все равно, фоном в мыслях всегда была она. Анимешка. Маша.

Ее слова последние, ее тон. Вкус ее губ. Ощущение ее напряженного тела в руках. Ее глаза. Ее слезы.

И дико страшно становилось, что это все может исчезнуть.

Что она, например, может свалить из города… Или…

Думать про «или» не хотелось, несмотря на привычку просчитывать все варианты.

Даже самые херовые.

Живот каменел, словно на нервяке перед чемпионатом, и от того, чтоб не сдержать обещание и не прижать ее где-нибудь в укромном уголке, вымучивая нормальное объяснение ситуации, удерживало только свое же, данное ей так опрометчиво обещание.

Пока еще удерживало.

Пока с головой дружил.

Но вот было ощущение, что это конечно все. И в один момент терпение и нервы лопнут, и тогда…

О том, что в этом случае может произойти, я старательно не думал.

И надеялся, что тупая ситуация как-нибудь сама собой рассосется.

Радовало только то, что Маша тоже сдерживала обещание и не терялась. Ходила, привычно изображая из себя парня, в основном, в гордом одиночестве, видимо, турнув окончательно кудрявую прилипалу.

Иногда болтала с Костяном, но не особо часто.

А я смотрел на нее со стороны, на волосы, немного отросшие, так, что ей приходилось их на макушке собирать, как многие парни делают сейчас, на тонкие пальцы, нервно сжимающиеся каждый раз, когда замечала мой интерес, на четко очерченные губы… Она их прикусывала. И облизывала, задумавшись о чем-то…

Смотрел и недоумевал, где мои глаза-то были раньше?

Как я вообще умудрился ее за парня принять? В ней же вообще ничего мужского не было!

Красивая, худенькая, невысокая девочка. Сладкая, как сам грех, блядь!

Глаза невозможно оторвать!

Ходит, миллион тряпок нацепив на себя, ни клочка голого тела, кроме кистей рук и лица, а я помню ее… Перед глазами стоит!

В душе. Тонкая талия, подтянутая круглая задница, ноги… Длинные такие, особенно для ее роста. Животик, твердый и рельефный, спортивный очень. И, в противовес общей худобе и андрогинности, грудь. Не маленькая, а такая, как надо. С острыми торчащими сосками. Почему я, дурак, их на вкус не попробовал тогда? Охренел просто от происходящего, от сюрприза, который мне судьба подкинула.

Надо было. Надо было ее тогда всю истискать… Да о чем я? Трахнуть ее надо было! Пока давала! Пока не вырывалась! Пока не опомнилась!

Сколько я еще об этом жалеть буду? Всегда, наверно.

А теперь…

Только локти кусать остается.

И смотреть.

Подходить-то нельзя. Верней, можно, конечно… Но что это даст, кроме проблем? Зачем себя растравливать?

Была бы Маша обычной девушкой, ходила бы на пары, как обычная студентка… Уже в постель ыб уложил, к гадалке не ходи.

Потому что никто не отменял простых ухаживаний. Напора обычного.

Я умею напирать. Я умею разговаривать с девушками. Умею получать свое.

Но Маша… Это Маша.

К ней не сунешься просто так. Не будешь мотаться за ней, как привязанный, и пытаться найти подход.

Нет к ней подходов.

Последний — сам обрубил. Она не хочет даже «типа дружить».

Я, конечно, могу наплевать на свое решение и ее запрет, и тупо попытаться еще разок. А потом еще. И еще. До тех пор, пока не сдастся.

Но здесь проблема в том, что Маша — тоже не самая простая штучка. С нее станется тупо свалить из города, да еще так, что хер я ее отыщу.

Начну неправильно двигаться в ее сторону — она тут же правильно двинется в сторону от меня.

Так рисковать я не могу.

Просто потому, что, естественно, не теряю надежды получить то, что хочу. Луну с неба. Машу.

Во всей творящейся в башке и вокруг хери есть один большой плюс. Я уже определился.

Цель четко поставлена.

А вот путей ее достижения нет.

И не спросишь никого, не посоветуешься, бляха! Единственный раз, когда попробовал что-то хотя бы разузнать, выяснить у дяди Коляна, оставил в душе ощущение недоговоренности.

И еще ощущение, что дядя Колян, с его ментовским опытом, раскусил меня сходу. И потом только привычно строил дурачка, выпытывая все, что можно.

Я потому и не стал глубоко копать, обрубил моментально, как почуял опасность.

За окном орут мальчишки, играют в футбол…

Отвлекаюсь, наблюдаю.

Как она мяч ловила… Как пасовала от ворот прямо… Большой опыт. Для девушки редкий. Можно было бы тут порыться…

И то, что она делала, как уходила, как на болевой брала… Тоже очень специфично. Дядя Вася… Может, он?

Он точно никому ничего не скажет, это не дядя Колян…

И Витя «Три звезды» не скажет… А по своим каналам могут и пробить… Но придется все им рассказывать. Тут не обойдешься обтекаемой инфой, как с Коляном…

Черт, дилемма.

Я обещал, и вообще надо бы подождать…

Но вот есть у меня внутреннее ощущение надвигающегося пиздеца.

Дядя Колян говорил, что у меня эта фигня хорошо развита, правильно, как у мента заправского, много лет проработавшего. И, кстати, к себе звал. Говорил, что с моим опытом и моей подготовкой сразу можно нормально устроиться, им нужны такие парни…

Но это тоже не мой путь.

Отворачиваюсь от окна, смотрю в экран ноута. Там Маша. Вернее, Арс.

Я умудрился сфоткать как-то в столовой.

Разглядываю, в который раз уже, чистый профиль, линию губ упрямую и немного капризную. Прозрачную мочку уха…

Такие девушки раньше были музами поэтов. Мне мама рассказывала. И портреты показывала. Тонкие, написанные нежной пастельной акварелью образы дам, в вуалях, дымке сладкой, похожие больше на привидения, чем на живых, реальных людей…

Она тоже такая. Эти глаза огромные… Линия плеч — тонкая. И не верится, что она в легкую трех здоровенных мужиков уложила.

Как она их… В полете. Я такое только один раз…

Так, стоп! Сто-о-оп!

Мне точно нужен дядя Вася! А, значит, сначала его босс, законник Витя «Три звезды», друг дяди Сереги Бойца. Без Вити Вася говорить не будет!

Я хватаю телефон и набираю знакомый номер:

— Ленка? Привет! Вы с Черным в городе?

Вадим. Старая гвардия

— Чего-то ты, шкет, не договариваешь… — Витя «Три звезды» щурится немного от мангального дыма, но взгляд остроты не теряет. У кого-то, кто Витю знает плохо, или, наоборот, слишком хорошо, выражение, иногда мелькающее в его глазах, вызывает оторопь.

И, естественно, желание свалить побыстрее и забыть, нахер, про то, что когда-то не повезло пересечься с таким человеком.

Но я за столько лет знакомства уже привык. Меня вообще мало чем можно напугать.

Тем более, что точно знаю — Витя ко мне нормально относится, любит даже, можно сказать, как сына.

Трехлетний Иван Вениаминович, сидящий на коленях у деда, моментально копирует его выражение лица и тоже смотрит на меня фирменным «три-звездовским» взглядом.

Бля, это нечто вырастет…

— Все я договариваю… — бурчу расстроенно, потому что слышал себя со стороны и теперь только понимаю окончательно, насколько мало знаю, на самом деле, про анимешку Машу. Ловко же она меня вокруг пальца обвела, коза, задурила глазами своими. И сама ничего не рассказала, и меня заставила делать то, что ей надо…

— Ну, тогда… Тогда лох ты, шкет, — щерится по-блатному Витя, а его водитель, телохранитель и единственный друг Вася, молчаливо жарящий в стороне шашлыки, смеется.

Я злюсь, но терплю. Понимаю, что это — необходимая ступень к достижению цели. Старшим только дай возможность поржать над молодыми, не упустят. Они это называют «воспитанием», ага. Мама бы услышала хоть раз, как они меня «воспитывают», точно бы скандалище закатила.

Она у меня педагог со стажем, и, кстати, педагогические приемы Макаренко не уважает. А тут прям махровый Макаренко… Воспитание трудом рабским и подколами. Ладно, хоть по морде не бьют.

Хотя, не, бывало. В учебных целях.

Ну, это я сам просил… Старая гвардия хватки не теряет. А мне для чемпионата пригодилось…

— Я не лох… Просто… С ней толком не поговорить.

Нет, конечно, я — лох. Хотя бы потому, что не выдержал в итоге и пришел на поклон к старшим, чего старался никогда не допускать.

Но вот не мог я просто в стороне больше стоять.

Все внутри сжималось и стучало, требуя немедленных действий, иначе поздно будет.

Ну а если пока невозможно что-либо предпринять, надо собрать информацию и быть готовым к началу кромешной жопы.

Я выстроил первые ступени в голове и начал по ним шагать.

Дорогу осилит идущий, так ведь?

Дочери Вити «Три звезды», Ленке, я позвонил в среду, особо ни на что не надеясь. Мы с ней хоть и дружим с детства, и вообще, как брат и сестра друг к другу относимся, но встречаемся редко. В основном, потому что Лена теперь — дама замужняя, а ее муж, Веня Черный — ну очень ревнивый и жесткий чел.

Меня, конечно, его ревность и раздутые гневно ноздри всегда забавляли и ужасно нравилось его бесить, приобнимая Ленку при встрече, например, но перебарщивать тоже не стоило.

Черный — он вспыльчивый очень. А я с ним пока что на равных не могу, потому что сложно тягаться классическому каратисту в чемпионом боев без правил. Пусть и бывшим.

Карьеру свою Веня завершил как раз, когда Лену встретил.

И это было правильное решение, потому что ни ее отец, законник Витя «Три звезды», очень уважаемый в узких кругах человек, ни ее дядя родной, подполковник полиции Николай Сажин, которого я по-простому зову дядей Коляном, души не чаявший в племяшке, Черного бы даже близко к ней не подпустили. В тонкий блин раскатали.

Хотя, Лена — та еще коза и никого никогда не спрашивала, как ей поступать, и Черного привела знакомиться, просто всем объявив, что это — ее парень и попробуйте только что-то сказать…

Короче говоря, проявила свой нрав. А, учитывая, что она в папашу пошла… Понятно, что отговорить ее даже не пытались. Посмотрели на немного бледного Черного, только в момент знакомства, кажется, до конца осознавшего, насколько он вперся, пощупали его даже, судя по битой роже… И успокоились.

Я при представлении нового члена семьи присутствовал и знатно с него поржал тогда. Ну и потроллил, как же без этого.

Правда, потом было не до смеха, потому что Лену попытались украсть какие-то, не знающие краев мудаки, явно бывшие не в курсе, чья она дочь и племяшка.

И нам пришлось поволноваться.

Я, правда, не столько за Ленку переживал, потому что она — на редкость боевая девчонка, сколько за то, чтоб «Три звезды» вместе с дядей Коляном и примкнувшим к ним бешеным Черным, не срыли город до основания. Они попытались, кстати. Особенно не повезло кварталу с дурной славой, который горел две суток. Говорят, там, в одном из говенных клубов, Лену держали.

Виновных не нашли, естественно, кто их будет по черепам сгоревшим опознавать?

Но пошумели знатно.

А потом все как-то вошло в свое русло. И сейчас Лена работает в Европе, она — крутой артхаусный художник, ее Черный учится вместе с ней в универе в Мюнхене, но на другом факультете, какой-то там менеджмент, я не в курсе.

В России они бывают наездами, в основном, потому что отец Ленки не может и недели обойтись без того, чтоб не пообщаться с внуком, Иваном.

Сейчас Иван сильно занят поеданием огурца, но в разговоре участие принимает.

А я смотрю на него и радуюсь своему везению.

И Лена была в городе как раз, когда я позвонил, и Черный в Европе остался, нервы не мотал. Какие-то там у него экзамены, а Лена отличница, все сдала уже, и дед вытребовал себе внука.

После того, как я по телефону кратко пояснил, чего от нее хочу, Лена пригласила меня на дачу, в выходные. Ловить теплые осенние деньки. Правда, сама она буквально через день свалила в Европу, к своему Отелло, а Ивана оставила деду на недельку.

Витя выглядит счастливым, глаза острые теплеют, когда на внука смотрит. И мне это на пользу. Может, подобрее будет.

Расспрашивать он умеет, и я сам не замечаю, как раскалываюсь по полной. И сам удивляюсь, как легко и просто вложил Машу.

Утешает одно: дальше Вити и Васи эта тема точно не пойдет.

— Витя, давай Ванечку заберу, комары закусают.

Лера, жена «Три звезды», офигенно красивая женщина с осанкой королевы, появляется на крыльце.

Витя переводит на нее взгляд и улыбается. Ему улыбка, кстати, идет, лет десять точно сбрасывает.

Хотя, «Три звезды» из той категории нестареющих мужиков, которым можно и сорок дать и пятьдесят.

А больше — не дашь.

Я знаю, что ему больше гораздо, как и его приятелю Васе, собственно, но, походу, они в криокамерах спят, потому что за последние десять лет не поменялись вообще.

Лера спускается, забирает смеющегося Ваню, целует Витю и уходит.

Я смотрю ей вслед, в очередной раз гадая, что такая королева могла найти в бывшем урке, но перехватываю острый внимательный взгляд Вити и спохватываюсь. Вот уж нечего такого зверя злить.

— Ну так что? Чего от меня хочешь? — спрашивает Витя, прикуривая очередную сигарету.

— Хочу с Васей поговорить. А он без тебя не станет, — честно поясняю я.

— О как! Вася, да ты у нас немой? — смеется Витя, и Вася тоже усмехается, переворачивая шашлык.

— Говори давай, да будем шашлык есть, — разрешает Витя.

— Дядь Вась, она уработала троих парней ногами, — поясняю я, — непривычным приемом, я, вроде, что-то такое видел… Помнишь, ты показывал? Как можно, используя инерцию тела? Она от стены оттолкнулась, в узком коридоре… Ну, ты еще говорил, что это специфика боя… В замкнутых пространствах?

Вася отрывается от шашлыка, подходит ближе, достает здоровенный телефон последней модели, на удивление ловко с ним обращается, что-то тапает, ищет, ищет, ищет…

И находит.

— Глянь, так?

Я смотрю на экран, где худой, мелкий мужик, вот так же, отталкиваясь от стены, в полете сносит с ног двоих противников. Запись очень старая, плохая. Но движение то же самое. И да, именно его мне Вася как-то показывал.

— Да.

— Это Хороводов Миха.

— Кто такой?

— Ну… — Вася переглядывается с Витей, — долго рассказывать.

— Время вроде есть.

— Смысла нет. И Михи уже нет.

— Умер?

— Да, шесть лет назад убили.

Я прикидываю по времени. Шесть лет назад… Это Маше, получается, лет тринадцать-четырнадцать? Дочь его?

— А он женат был? Дети?

— Не знаю… Официально нет. И насчет детей не в курсе. На похоронах никого, кроме учеников, не было, говорят.

— Учеников?

— Да, у него школа была, классическое карате, но его ученики могли и… не классическое.

— То есть? Еще какие-то техники?

— Еще… Кое-какие… — Вася молчит, смотрит опять на запись боя, потом выводит на экран еще, там просто учебные записи из зала.

Хороводов, ученики.

Я всматриваюсь. Запись тоже нечеткая. Видно, что писали в учебных целях. Чтоб потом со стороны понять свои ошибки.

Но отчетливо заметно, что дети разных возрастов. И мелкие совсем, и постарше.

— А вот это — его лучший, — показывает мне Вася на худого невысокого белобрысого паренька, — имени не помню, но Миха ему хорошее будущее прочил. Неплохой боец мог бы быть…

— Мог бы?.. — на экране паренек начинает двигаться, я оцениваю машинально, понимая, что да. Потенциал нехилый, особенно для его возраста. Сколько ему здесь? Тринадцать? Четырнадцать?

— Да… — Вася тоже смотрит на запись, — Миху убили в драке. Очень тупо. Ночью шел, пристали, сразу брызнули из баллончика в глаза, потом пырнули ножом, забрали телефон и мелочь, больше ничего не было. И ушли. А он кровью истек. Не смог до освещенного места доползти.

Вася прерывается, прикуривает, надвигает на глаза кепарик, с которым никогда не расстается.

Я тоже молчу, смотрю записи боев, жду.

Слов от меня не ждут, да и что тут скажешь? Тупо. Отвратительно. И жизненно. Людей убивают за тысячу рублей, за случайно засвеченное кольцо… Дядя Колян как-то рассказывал, как убили парня собутыльники за то, что принес водки и не принес спрайта, запивать…

Всякая гадость бывает.

И никакие техники боя против этого не помогут, к сожалению.

— Менты не искали толком, естественно, — продолжает, наконец, Вася, — Миха сидел по молодости. Потом вообще в криминал не лез, но судимость — она такая. Он и с детьми работал только потому, что никто про его судимость не знал, это сейчас всякие там справки и тэ пэ. А тогда… Короче, дело спустили на тормозах. А этот его ученик… Он нашел этих тварей, не знаю, как, выследил. И быстро очень. Следствие еще шло, но там сразу сказали, что особо напрягаться не будут. Типа, без вариантов, свои завалили зека бывшего. Чего лезть лишний раз? Им, сучарам, висяком больше, висяком меньше… Эх… Ладно. Короче говоря, ученик этот, походу, понял, что никто не будет справедливость восстанавливать… И сам все сделал. Нашел их… И всех порезал. Сразу и наглухо. Троих. И даже прятаться не стал, идиот малолетний. Так и остался сидеть рядом с трупами. Мы про все поздно узнали. Миха жил уединенно, особо ни с кем не общался из наших. На похоронах, говорю же, только ученики присутствовали. Я потом, уже пзже гораздо, приезжал в столицу, на могиле был… За ней ухаживали, кстати. Короче, парня того, ученика Михи, приняли, он детдомовский оказался, никакой защиты. Конечно, мы подогрели, как все выяснилось, все сделали, как надо, чтоб ему полегче в зоне было… Но через пять лет он там умер. И все. Никто не знает, почему, типа, сердце не выдержало…

Я молчу.

Говорить нечего.

Если Маша и имеет хоть какое-то отношение к Хороводову, то теперь этого не выяснишь. Сама она не скажет, да и дело давнее, вряд ли имеющее отношение к тому, что сейчас с ней происходит.

Она же только год в бегах. Чем до этого занималась, неизвестно…

На экране опять тот самый, уже сейчас мертвый ученик мертвого учителя выходит на татами.

Легко подпрыгивает, трясет светлыми волосами. Проводит ладонью широко, забирая их назад.

Я вздрагиваю, делаю стоп-кадр и увеличиваю изображение…

Друзья, кто хочет узнать подробнее историю завоевания Черным Веней неуступчивой и дерзкой Ленки, велкам в книгу "Соблазн Черного".

А кто хочет узнать, почему королева Лера решила связать свою жизнь в Витей "Три звезды", велкам в рассказ "Три звезды" для стюардессы".

Тру щеки, с недоумением смотрю на мокрые пальцы. Нихрена себе, психика расшаталась.

Это все Хищник виноват.

Аура у него такая… Бешеная. С ума сводит. Думать не дает.

Даже Зуб заметил, что я слегка не в себе. Настолько, видно, отличие от моего обычного поведения было, что вопросы стал задавать.

А это, скажу я вам, вообще беда. Зуб, задающий вопросы… Не дай Бог такое кому пережить.

Я огрызнулась, что месячные и пошел нафиг, и он тут же испуганно свалил. Как и любой мужик, Зуб терпеть не может всяких таких женских вещей. Считает, что мы в это время неадекватные и кусаемся.

Мне-то на руку, меньше его рожу страшную наблюдать. Так что не развенчиваю миф. Поддерживаю, наоборот, изо всех сил.

Ладно, вернемся к нашим баранам… Вернее, к реферату.

Его мне надо сдать завтра, препод — зверь, наизусть знающий все работы, которые выложены в свободном доступе по задаваемым темам. Так что фиг спишешь и скачаешь. Даже небольшая попытка плагиата или копипаста чревата неудом. Он еще, гад, издевается и прямо напротив скачанного на полях указывает специальными красными чернилами источники, откуда информация сворована. Ну и потом неуд, конечно же.

Это нас старшаки так запугали. Конкретно меня — неутомимый и дико болтливый Костян.

Хотя, конечно, спасибо ему за это.

Предупрежден — значит вооружен.

Пишу сама, страдаю, мучаюсь, но потихоньку рожаю текст.

В соцсети значок нового сообщения. Катя-Катя-Катерина… И какого тебе хера надо?

Мало от Лолы получила?

Кстати, та их потасовка внезапно закончилась боевой ничьей. У Лолы вырваны пара клоков светлых кудряшек, у Катьки — поломанные ногти. Ну и никакой дружбы женской, естественно…

Мне бы было печально, если б не было так смешно.

Хотя, над кем смеяться — еще большой вопрос. И кто это будет делать последним.

«Привет, ты дома?»

«Дома»

«Я рядом, можно зайти?»

Хочется спросить: «Нахера», но это будет не по-пацански. Потому отвечаю: «Давай».

Стараясь не думать, что это очередной повод отвлечься от реферата, быстро привожу себя в порядок. То есть, перематываю грудь, натягиваю объемную футболку и цепляю окуляры.

Смотрю на себя в зеркало.

Ничего такой взъерошенный анимешка. Герой яоя. Пиздец, чего я знаю… Совсем недавно даже определения такого не слышала.

Катька, не иначе, на метле прилетает, потому что звонит уже минут через пять после сообщения.

Открываю.

Ого! Кто-то у нас готовился!

Глаза горят по-дурному, юбки не видать, похоже, где-то по дороге посеялась, длинная коса приведена в боевое состояние.

— Ты один?

Не дожидаясь ответа, переступает порог, скидывает кеды, взволнованно сует мне тортик.

Проходит в комнату.

— Вот.

— Это зачем?

С недоумением смотрю на коробку с тортом.

— Чай пить? — пожимает плечами Катька.

А… Ну да… Никогда бы не догадалась.

Ладно. Несу трофей на кухню, ставлю чайник. Режу торт.

Вспомнив, что надо поухаживать за дамой, киваю Катьке на стул.

Пока хозяйничаю, поглядываю на нее, гадая, чего надо от меня.

После эпической драки в курятнике ни она, ни Лола ко мне не подходили. Так… Посматривали издалека, но на этом все.

Кстати, другие девчонки с курса заговаривали и прямо с интересом таким. От них я узнала значение определения «яой».

И то, что я — няша.

Короче, поняв, что я без защиты, меня принялись атаковать.

Я пока что отбивалась, но уже с трудом. Личка разрывалась от сообщений, анимированных котят и прочего бреда.

Такой ажиотаж, да еще и на фоне моих страданий из-за Хищника и своего шаткого положения, добавлял дополнительного кайфа в жизнь, конечно же.

Я прямо начинала жалеть и понимать даже симпатичных мальчиков. Это сколько же им, бедным, приходится переживать? То ли девки нынче пошли беспардонные и голодные, то ли конкуренция… А, может, повальное увлечение корейскими мальчиками? Короче говоря, нервы и без того расшатанные, шатались еще сильнее.

Катька загадочно молчит, я режу торт. Медленно и аккуратно.

— Арс, — неожиданно напористо говорит гостья, — Арс у меня к тебе предложение.

Ого! Прямо так сразу, значит? Что, и чаю не попьем? Надеюсь, это не то самое, от кторого ни один нормальный пацан не отказывается?

А то неудобняк получится…

Смотрю на нее, выгибаю бровь.

— Давай встречаться!

Бляха, да у меня тут Татьяна Ларина! Ее-то мне для полного счастья и не хватало…

Неожиданное предложение

Вот всего ожидала, когда увидела Катьку в боевой трансформации на пороге квартиры, но только не такого.

— Давай встречаться!

Нож предательски подрагивает в ладони. В голове ни одной мысли. Кроме непечатных, конечно.

Но их вроде как не очень красиво при даме.

— Ты не думай, Арсик, — Катька видит мое, наверняка, побелевшее и вытянувшееся лицо, и тут же начинает говорить быстро, словно опасаясь, что я ее выставлю сейчас за дверь. Признаюсь, я прямо близка к этому, — я не по-серьезному, просто так…

Еще интересней…

— Понимаешь, Лола… Она вообще оборзела, она всех против меня настроила! И с чего взяла, что я тебя клеила?

Ну… Были причины, ага. Но тебе про них, естественно, нехрен знать.

— Я ей говорила, что ты мне вообще не нравишься. Что ты не в моем вкусе! То есть, ты красивый, конечно, и очень, и девочки наши от тебя пищат… Но я люблю таких… Постарше, побрутальней, понимаешь?

— Нихрена не понимаю, Кать, — я сажусь рядом, смотрю в заплаканные глаза. Приходит понимание, что девчонка реально на грани, извелась вся.

— Мне твой брат очень нравится, — шепчет она, дрогнув голосом, — и я думала, что тоже ему…

— Кать… Мой брат, он… Ну, короче, не самый хороший… — бляха муха, как сказать корректно слово «блядун»?

— Нет! — она всхлипывает, смотрит на меня серьезно и в то же время жалобно. Черт… Понимаю мужиков. Когда на тебя так смотрят, хочется только обнять, утешить… Ну и потом трахнуть, наверно. Глазки в кучку, губки мокрые, щечки красные… Бери меня, я вся твоя… Как тут устоять? — Он… Он просто… Это я виновата… Он хотел… А я… Не разрешила… Продолжать…

Ох ты ж, е-мое! А Зубик-то у нас, оказывается, еще больший ходок, чем я думала? И когда успел, интересно прям.

— И когда же вы успели? — вырывается у меня.

— Ну… — она краснеет, смущенно отводит взгляд. Вытирает нос.

— Ладно, — решаю я не углубляться в детали, — вопрос не снят. Зачем тебе я?

— Как зачем? — оживляется Катька, — здесь два огромных плюса! Во-первых, от меня отстанут наши, не будут больше мучить, потому что я буду под твоей защитой! А против тебя никто слова не скажет! Все знают, что ты… Ну… Серьезный очень. И крутой. Во-вторых, к тебе перестанут лезть, потому что ты будешь со мной! Я заметила, что тебе не особенно нравится внимание… девушек… — шепотом договаривает она, потом тревожно вскидывает на меня глаза, — я никому-никому… Не скажу никогда!

— Чего не скажешь? — туплю я, увлеченная идеей, неплохой идеей, кстати, про такое фиктивное прикрытие. Так хотя бы личка перестанет по швам трещать…

— Ну… что тебе мальчики… нравятся… — едва слышно договаривает Катька. Краснеет и отворачивается.

И тут до меня доходит! Она видела! Меня и Шатра! Сука-сука-сука!!!

— С чего ты взяла? — стараюсь говорить спокойно и даже нейтрально. А в голове — бедлам, треш и мертвые с косами…

— Ну… Ты так иногда на Шатра смотришь… — Она краснеет еще больше. А я охереваю. Сучка наблюдательная! — Мне так жаль, Арсик, так жаль… Я знаю, что такое — безответная любовь… Это так ужасно…

Не видела… Хоть это радует.

— Ты… Ошибаешься, — выходит у меня неуверенно, потому что в голове никак не выстраивается стратегия поведения.

Катюшка — мастер выбивать почву из-под ног. Мне даже на ринге так не прилетало!

И теперь вообще непонятно, что делать, как ее переубеждать.

И еще дополнительно сразу вопрос: а надо ли? Переубеждать?

— Да? Ну хорошо! — с готовностью соглашается она, — ошибаюсь, конечно, ошибаюсь! Ну так что? Ты согласен? Нам обоим только в плюс… Обещаю к тебе не приставать!

— Черт…

Я в растерянности, вообще не понимаю, что говорить. Саму ситуацию надо бы обдумать. Хоть немного.

— Арсик… Мне больше не к кому пойти, Арс… — Катька внезапно бросается мне на шею, прячет мокрое от слез лицо на груди, — Арсик… Мне так помощь нужна, я так устала уже! Они мне просто травлю устроили, Лола всех против меня настроила… Девчонки шпыняют, в туалет только во время пар хожу, на перемене — нельзя, караулят… Я никогда ничего подобного не переживала. В деревне у нас в одиннадцатом классе всего десять человек было, все друг друга знали, уважали. А тут… Я так радовалась, что поступила, так радовалась, что с Лолой подружилась! Не знала, что она — такая! Я боюсь учиться, боюсь ходить в универ теперь, а домой нельзя возвращаться. У меня мама одна, в деревне. Она не переживет, если я вернусь ни с чем… Арси-и-ик!

Я машинально обнимаю ее, прижимаю к себе, стараясь утешить и лихорадочно обдумывая ситуацию.

Ну и, естественно, по закону подлости, именно в этот момент приносит со смены Зуба.

Он с полминуты наблюдает за нашими обнимашками, застыв соляным столбом на пороге кухни, а затем выдает:

— Охереть, картина маслом.

* * *

Катька тут же отпрыгивает от меня чуть ли не в противоположный угол кухни, сшибает по пути кастрюлю в моим супом, стоящим на плите, опрокидывает, визжит от боли и неожиданности.

Не успеваю среагировать, как Зуб, в два шага преодолев расстояние нашей небольшой кухни, рывком подхватывает Катьку на руки и, рявкнув мне: «Аптечку, бля!», тащит ее в комнату.

Я с пару секунд оторопело смотрю на свой, пусть и без любви, но со старанием сварганенный супчик, разлитый по всему полу, кастрюлю, закатившуюся под стол…

Вот и поели, бляха…

Ну надо же! В кои-то веки что-то сварила, а никто даже не оценит теперь!

— Ма… Бля! Сенька, сука! — рычит из комнаты Зуб, — ты чего там застрял?

Я смаргиваю, вздыхаю и лезу за аптечкой.

Судя по томным вздохам из комнаты, все с Катькой в порядке, обвариться не успела по одной простой причине, суп уже давно не кипяток. А, значит, просто взвизгнула от неожиданности.

И теперь ловит момент. Играет. Актриса, бляха муха.

А зритель прям верит, по голосу чувствуется.

Эх, Зубик…

— Несу!

Подхватываю аптечку, захожу в комнату.

И точно, картина маслом.

Катька лежит на диване, вся такая несчастная.

Зубик стоит возле нее на коленях, весь такой напряженный.

Может, мне погулять пойти?

— Вот, — протягиваю аптечку.

— Поднимай юбку, — командует Зуб, Катька страшно краснеет и быстро начинает возиться, поворачиваясь так, чтоб, типа, обваренное место было на виду у Зуба.

Тот начинает тщательно вытирать остатки супа с бедра, пальцы слегка подрагивают.

Выглядит это нереально эротично.

— Пойду погуляю, — объявляю в итоге я, перехватывая напряженно-умоляющий взгляд Катьки.

— Куда еще? — Зуб даже в состоянии стояка не теряет профессиональных качеств, не зря я его псом иногда называю.

— Просто пройдусь… Воздухом подышу. Супчик свой помяну. Вкусный, наверно, был…

Зуба буквально разрывает от противоречивых эмоций. С одной стороны, тут Катька, вся такая несчастная, заплаканная. И с пальчиками, невинно задирающими подол совсем не невинной юбочки. И даже уже задрала, явив его жадному взгляду розовые трусики. Затейница, бляха муха!

А с другой стороны — долг профессиональный, который у него, как и всякого пса, на высоте.

Я вижу, как малоэмоциональная рожа Зуба начинает дергаться, словно от тика, и успокаивающе бормочу:

— Телефон на кнопке, ты же в курсе. Если что, сразу звякну. Просто на лавочке посижу. Или в зал спущусь, побегаю…

Зуб напряженно думает, а в его случае, этот процесс вообще всю энергию отнимает, но тут Катька с тихим мучительным вздохом начинает натягивать подол на жопку, у добровольного медбрата дергается веко, а лапа сжимает гладкое девичье бедро, останавливая процесс одевания.

— Ладно, — глухо отвечает он, — иди. С тобой потом поговорю. Сначала надо Катю в больницу отправить.

— Я-а-а…

— Ага… В больницу. Конечно, — киваю я с умным видом, быстро обуваюсь и выметаюсь из квартиры.

Слетаю вниз по ступенькам, минуту думаю и топаю в сторону зала.

На улице, конечно, хорошо, но сейчас мне надо подумать.

А при физической активности всегда так хорошо думается. Бежишь, километры наматываешь, а голова прям варианты просчитывает. Самое оно.

В зале, по поводу обеденного времени и воскресенья, ни одной живой души.

Я становлюсь на беговую дорожку, выставляю нужные параметры, не стесняясь посторонних. А то мало ли, заметят, что худой мальчишка бежит, как робот из Марвелл… Зачем лишние вопросы?

Бегу, машинально прикидывая ситуацию.

В принципе, вообще неплохо.

Катька, если ее удастся сейчас заткнуть Зубу, а я в него, дуболома, верю, он с женщинами умеет обращаться, будет мне неплохой ширмой.

И в универе хорошо, и вообще, в принципе.

Никто не подумает, что я — девчонка, если я буду официально встречаться с Катькой.

И никаких подстав, как с Лолой! Не требуется с ней спать, отвечать постоянно на сообщения, строить из себя ее парня, обманывать ее, в конце концов…

Катька просто будет рядом.

Я ее в обиду не дам, так что и ей в плюс.

Нормальный расклад, хороший.

И, в итоге, когда нам потребуется исчезнуть, а я очень сильно надеюсь, что это произойдет уже в нынешнем году, не нужно будет никого обманывать.

Мне лично.

Зуб пусть сам с ней разбирается. В конце концов, ему ничего не помешает потом вернуться и забрать ее в Москву… Если захочет, конечно, в чем лично я сомневаюсь.

Видно, что он запал на нее, а, учитывая, что Катька вообще не в его вкусе, то понятно, что там чего-то серьезное.

Но Зуб — он же блядун редкостный. И дубина, к тому же деревянная. Как запал, так и отпадет.

А Катьке будет урок — не связываться со взрослыми мужиками. Не испытывать надежд. Не повторять, короче ошибок многих девчонок. И моих, в том числе.

Лицо Игоря, его пустые глаза и расползающаяся из-под затылка кровь на мгновение встают перед мысленным взором, но я ускоряюсь и решительно отметаю все лишнее.

Забыть. Это все надо забыть, Машка.

Через полчаса я, уже мокрая, как мышь, топаю в душ. Здесь хороший зал, качественные тренажеры, выдают полотенца, кабинки закрываются изнутри…

Одно удовольствие заниматься.

Я захожу в душевую, боковым зрением вижу, как еще кто-то открывает дверь в зал.

Но не задумываюсь. Мало ли, пришел человек позаниматься в обеденное время…

Разворачиваюсь, чтоб защелкнуть замок, а дальше…

Дальше я отступаю спиной в сторону душа и машинально вспоминаю правильное написание слова «дежавю»…

Вадим. Я — из тех, кто выигрывает

Я наблюдаю за домом полурослика, моей анимешной Маши, примерно два часа уже. Чувствую себя редкостным дебилом, но по-другому никак не получается.

Писать ей в директ, чтоб вышла? Так не выйдет.

В универе опять ловить?

Мало того, что там всегда есть вариант, что нас спалят, так еще и сил нет терпеть до завтра. Все внутри жжется и болит, вот реально.

С того самого момента, как узнал знакомые черты в парне на записи у дяди Васи.

Сначала охренел, честно говоря, решил, что это — Маша.

Но нет, присмотрелся, максимально увеличив до полного размытия пикселей… Не Маша. Очень похож парень, но все же это именно парень.

Тут уж не обманешься.

И вообще, с Машей — это, наверно, мой персональный проеб был, бред, сам теперь постоянно удивляюсь, как мог ее за парня принять.

На записи мальчишке четырнадцать, если верить информации дяди Васи. И на девчонку он вообще не похож. Да, худощавый, гибкий, как ласка. И такой же хищный. Мог бы далеко пойти. Очень далеко.

Его звали Алексей Воротов. И у него была сестра. Мария Воротова. Двойняшка. Детдомовские. Родители были лишены прав, когда детям стукнуло десять лет.

Тренироваться у Михаила Хороводова оба начали с семи лет. В бесплатной секции карате. И продолжили, опять же бесплатно, по льготе от детского дома. К четырнадцати годам Алексей взял Россию в своей возрастной категории. А Мария… Стала второй там же, в соревнованиях среди девочек. Оба получили мастеров спорта. И обоим прочили место в юниорской сборной…

Отличная возможность для ребят из детского дома.

Прекрасный старт в счастливое будущее…

Не срослось.

Алексей сел в колонию, ему как раз четырнадцать исполнилось, и судили его по всей строгости. Убийство троих человек без смягчающих, с отягчающими. Он должен был сидеть долго, плавно перейдя из колонии для несовершеннолетних во взрослую зону.

И перешел.

Спустя месяц после этого его убили.

Более точной информации по его убийству не нашлось, зона была «красной», а это значило, что там управляет полностью администрация, и зэки совещательного голоса не имеют.

Было лишь известно, что убили свои же, вроде как в карты проигрался. Похоронили там же, в зоне.

А Маша закончила школу, перебиваясь с двойки на тройку…

И пропала.

Никто про нее ничего не знал, никакими сведениями не владел.

Все это мне выдал дядя Вася, кратко переговорив по телефону с парочкой своих знакомых. Я попросил поспрашивать как можно аккуратней, чтоб, в случае чего, не подставить Машу. Был вариант, что те, кто ее спрятал, могут узнать о моем интересе… И перепрятать ее!

А я этого допускать не собирался.

— Ты, малец, весь в папашу своего приемного, — покачал головой Витя «Три звезды», провожая меня до ворот дачи, — такой же неуемный и глупый.

— Папа Даня не глупый! — возразил я, не собираясь мириться с его словами. Фиг с тем, что меня по-всякому называют и сам Витя, и Вася, да и дядя Серега тоже… Это понятно, скидка на возраст и все такое, но вот папу Даню не дам!

— Это ты, шкетенок, его десять лет назад не видел, особенно, когда к твоей мамаше стали клинья в новой школе подбивать, — философски заметил Витя, а я призадумался, потому что такой истории не помнил.

А, судя по всему, история там была впечатляющая, раз про нее даже Витя знал…

— Ну так вот, хоть и похожи вы, а твой папаша явно умнее, потому что советов старших слушал и горячку не порол…

— И я не порю…

— Но собираешься, — заметил Витя, — я по глазам бешеным вижу.

Я только нахмурился, досадуя, что все так легко по моей роже можно прочесть.

— Послушай моего совета, малец, — Витя прикурил, по-зоновски остро глянул исподлобья, — не кипишуй. Тема эта темная, непростая. Девка эта — стремная. Как бы тебе с ней в блудняк не влететь…

— Это уж мне решать, — отрезал я, — спасибо за помощь. И это… Папе Дане не говорите, пожалуйста…

— Пока и нечего говорить… А там — поглядим. Сам поосторожней. Хочешь, ребяток дам, чтоб приглядели?

— Не надо.

— Ну-ну…

— Лере и внуку привет.

— Разберусь…

Я прыгнул в машину и свалил побыстрее в город.

Терпение и так было на исходе.

Мне, после всего услышанного, просто необходимо было увидеть Машу. Посмотреть на нее, уже владея новой информацией.

Потому что раньше я все равно, как ни крути, видел в ней только легкую анимешную девочку, сладкую загадку, зацепившую меня за яйца и никак не дающую… Ну, скажем, свободно вздохнуть.

А вот теперь…

Теперь мне нужны было как-то сопоставить услышанное с ее образом. Осознать.

У моей Маши в прошлом было такое, чего врагу не пожелаешь.

Детский дом, смерти близких людей… Тут конечно перестанешь доверять незнакомым и знакомым…

И еще что-то было, настолько стремное, что она молчала и отгораживалась.

А я не хотел, чтоб отгораживалась.

Хотел, чтоб доверилась.

Я поставил машину в тени деревьев, так, чтоб не сильно заметно было из окон, и принялся ждать.

Ну и, заодно, придумывать причину, почему я вообще тут сижу.

Время идет, причина не придумывается.

Кроме моего наглого хотения посмотреть на Машу.

И вот совсем это не по-мужски, нарушать данное женщине обещание…

Но будем считать, что обстоятельства поменялись. Они же поменялись? Да, конечно.

Ну вот.

Значит, старые договоренности аннулируются, а новые… Новые сейчас договорим. Или чуть позже. Должна же она выйти погулять, например?

Или за хлебом?

Или…

Я вообще не могу выстроить нормальную, грамотную схему дальнейшего взаимодействия с анимешкой Машей.

В мыслях все время крутятся слова Васи про то, что она пропала и никто ее не видел после школы…

Надо так понимать, что с братом она дружила, наверно, горой друг за друга… И тут такая хрень… Интересно, она ездила к нему на свиданки? Может, он ей что-то такое сказал, что ее потом прижали из-за этого?

Ну, мало ли…

Витя говорил про «красную» зону… Может, брат что-то узнал, чего не должен был знать, и ей проговорился?

В итоге брата убрали, а ее… Ее тоже убрали.

Черт!

Чем больше про это думаю, тем больше понимаю, что не вывожу. Вообще не вывожу ситуацию! Очень сильно нужна помощь зала.

Помощь старших товарищей.

Хотя бы, чтоб понять верно ли рассуждаю. И посоветовать, как вытащить из этого всего Машку.

И здесь, конечно, сразу большой вопрос. Вернее, несколько вопросов.

Первый: захочет ли Маша вытаскиваться? Из него логически следует второй: во что конкретно она влетела? Надо выяснять обязательно.

Третий вопрос тоже связан с предыдущими: если ситуация херовая, вывезу ли я? И дальше четверочка, на бис: если скажу папе Дане и его компании, не запрут ли меня, нахрен, в комнате, тупо оградив от опасности? Они могут.

Крыша едет от обилия мыслей, для нее такое непривычно.

Как-то попроще у меня жизнь была до появления в ней Маши-Арса-Сени.

Жалею ли я о ее усложнении?

А вот нихера!

За размышлениями чуть было не пропускаю явление тихони — однокурсницы, мышкой шмыгнувшей в подъезд Маши, а затем ее «братика», здоровенного громилы с мрачной рожей убийцы.

Сижу, прикидывая, что, может, раз пошла такая пьянка и у них там сабантуй, то и я заявлюсь? Не выгонят же…

В этот момент из подъезда выныривает худощавая мальчишечья фигурка и бодро движется в сторону соседнего подъезда, с вывеской спортклуба.

Я отслеживаю эту картину, напряженно думаю, прикидываю, идти сейчас, или на выходе словить? А если там народ? А если…

Но затем не выдерживаю и топаю следом. В салоне только девочка-админ, она стреляет глазками и рассказывает про их клуб. Прошу дать почитать буклетик, заодно спрашиваю, много ли сейчас народу в зале.

Оказывается, практически никого.

Отлично!

Заглядываю аккуратно, залипаю на монотонно бегущей по дорожке фигурке. Робот, бляха муха…

Вообще с ритма не сбивается.

Выхожу, сажусь у ресепшен, делая вид, что читаю буклетик.

И думаю, что подойду к Маше как раз, когда она закончит заниматься.

Девочка — администратор что-то печатает, отвечает на звонки, а затем, минут через пятнадцать, выходит позвонить по личному вопросу, как я понимаю.

В этот момент я подрываюсь, проверить, скоро ли моя анимешка прекратит насиловать беговую дорожку, и засекаю ее спину у душевой.

Дальше я не думаю.

Иногда, знаете, в спорте особенно, возникает момент, который нельзя упустить. Одна секунда, решающая все.

Те, кто ее не упускают, потом выигрывают чемпионаты.

Я — из тех, кто выигрывает.

Душевые = дежавю?

Одно отличие от прошлого раза очевидно. Я полностью одета. И это плюс, да?

Хотя, судя по дикому взгляду Шатрова, бесцеремонно ввалившегося следом за мной в душевую, ему мои тряпки вообще никак не мешают. Он меня уже давно раздел, поимел во всех позах, а одеть не потрудился.

Машинально кладу ладонь на грудь, словно она уже голая, двигаясь задом подальше от него.

— Ты чего тут?..

Голос дает визгливую истеричную, я бы даже сказала, волну, и я тут же замолкаю. Лучше уж молча и с достоинством, чем громко и без… достоинства.

— Я просто мимо… — тут он защелкивает замок на душевой (а-а-а! «дежавю»!!!) — проходил. Смотрю, ты идешь…

— Ты чего несешь, Вадим? — я звучу теперь более осмысленно. Поздравляю себя с этой маленькой победой, откашливаюсь, складываю руки на груди, — какое мимо? Я тут полчаса уже! Ты чего? Мы же договорились!

— Да, но тогда я всю картину не знал.

Он делает шаг ко мне. Большой такой. Сходу половину расстояния покрывает, длинноногий засранец.

Ну вот что мне теперь делать?

Драться с ним тут? Да смешно же. Тренер, конечно, говорил про преимущество небольших помещений для небольшой меня, но Шатер тоже не дурак. Не даст мне использовать мои навыки!

Разговаривать надо. А как с ним, простите, разговаривать, когда он так смотрит?

Я от его взгляда и в общественных-то местах млею, а уж сейчас, наедине…

Главное, не подпускать близко. Да. А то проходили мы уже это все.

Тело, собака такая, нетраханная дохренища месяцев, предаст в лучших традициях бульварных романов!

Пискнуть не успею, как буду у него на члене пищать!

Нет уж!

Нафига нам трудности со стороны, мы и сами их умеем создавать!

Отступаю подальше, вздергиваю подбородок, добавляю в глаза дерзости.

— Не неси бред, Шатров. Выметайся и дай мне помыться. Или просто выпусти, дома приму душ.

— Не бред, Маша, — он делает паузу, а я чувствую надвигающийся пиздец, — Маша Воротова.

Вот он. Пиздец. Надвинулся.

И вроде как готова была к чему-то такому, а все равно сердце в пятках, в глазах муть, и голова в тумане.

То есть, выяснял. То есть, спрашивал. Наверно у дяди, да? Или кто там у него из родственничков в полиции?

Сука…

Он меня убил просто.

И меня, и Зуба.

Надо валить отсюда, надо к Зубу!

Черт, он там с Катькой, наверно, первые сливки снимает… Похер!

Сливочник!

Не вовремя все!

Делаю, без предупреждающих растанцовок, резкий рывок в одну сторону, заставляя Хищника дернуться, куда мне надо, а сама — легкой белочкой саблезубой — в другую.

И наглеца по ходу дела пяткой в живот. В солнышко. Пусть полежит, о жизни подумает…

Но моя пятка неожиданно оказывается в лапе Хищника, вздергивается вверх, а затем я оказываюсь прижатой к стене душевой массивным телом, без возможности дернуться лишний раз.

Причем, берет он меня не на болевой, а на удушающий, ногу мою, на его живот покусившуюся, перехватывает в колене, сгибает, раскрывая меня для себя, словно в сексе.

И толкается массивной выпуклостью… Прямо в промежность.

Я, глядя свирепо ему в глаза, бью по шее, верней, пытаюсь сделать подлый прием, которому не учат нормальные тренеры. Но Хоровода нормальным даже в самые лайтовые времена никто не звал…

Хищник щерится и легко отбивает мои попытки. Он выше, сильно выше и массивней меня, просто опутывает своим телом, с длиннющими конечностями, как орангутанг дерево. Вообще не шевельнуться. Предплечьем жмет на горло. Не удушая. Просто держит. Жестко и предупреждающе.

Я не дура. Я понимаю, что еще чуть-чуть — и он не будет удерживать. Просто придушит и вытащит отсюда силой.

А, раз уж знает фамилию, то может вполне потащить к своим родственничкам. Полицаям. То-то они рады будут! Премию получат! Дырки лишние для наград провернут!

Использовали Вадика в темную, как лоха, а он и рад!

Меня подставил, Зуба подставил… И не понимает! Ничего не понимает!

— Сдал меня? — хриплю с ненавистью прямо в склоненные ко мне губы, — своим ментам? Да? Грош цена твоим обещаниям…

— Нет, — шепчет он, — не сдал, успокойся. Они ничего не знают.

— Тогда откуда…

— Не скажу. Но оттуда точно ничего не утечет. Там ментов не любят.

Охерительные у него связи! Разносторонние такие!

И почему я ему не верю?

— Не верю тебе…

— Зря, Маша, — он смотрит серьезно, жестко, рука на моем горле не дрожит. А член, упирающийся в промежность, словно все крупнее становится… Да черт! Ну что за бред такой? — Я же сказал, никто не узнает.

— Уже все знают… Трепло поганое…

— Нет. Знаю только я. Кто ты такая. А остальные… Они просто знают, что ты была. Но это же и так известно? Да? И про тебя. И про брата твоего. И про тренера. Ты из-за этого прячешься?

Так.

То есть, старую историю он знает. Имя мое знает. А вот то, из-за чего я тут второй год уже кантуюсь, нет?

Интересно…

— Не важно.

Он злится, потому что я опять ничего не говорю.

Дурак. Целее будет же!

— Важно! Я должен понимать, как тебя защищать!

— Ты ебанулся? Ты меня защищать собрался? Да ты кто, вообще, такой? Пошел нахрен!

Вроде, я все правильно говорю и посылаю логично… А каждое слово бьет, словно кувалдой в грудь долбит.

Он меня защищать собрался… Мальчишка. Мне должно быть смешно.

А не смешно. Слезы на глазах.

Потому что никто меня не рвался никогда защищать. Кроме Лехи, естественно.

Но Леха в земле.

А я здесь. Одна совсем.

Зуб — не в счет. Была бы его воля, сам бы меня прикопал уже где-нибудь.

Потому простые слова Хищника о том, что он хочет меня защищать, льются даже не на сердце расплавленным железом. Нет, куда-то глубже, откуда их уже не добыть.

Это одновременно невероятно трогательно, сладко и больно. Потому что знаю я, чем такая защита кончится.

Игорь не особо хотел защищать, больше врал и пиздел. А все равно пострадал.

А это чистый честный парень… Зачем ему такая, как я? Зачем?

Он молчит, вообще никак не реагирует на мои слова. Просто держит у стены, не отпускает.

И на меня очередное гребанное дежавю наваливается. Ощущение безопасности в его лапах.

Это словно в клетку к тигру зашла и спряталась за его массивной тушей. И знаешь, что теперь для того, чтоб достать тебя, врагам придется обойти его. А это непросто. Очень непросто.

— Зачем я тебе? — спрашиваю тихо и бессильно. Держусь руками за его предплечье, прижимающее меня к стене.

Он молчит, смотрит, думает над моим вопросом. Дурачок… Неужели никогда не задавал его себе?

— Не знаю, — наконец, признается он, и кажется, делает это искренне, — не понимаю. Но надо. Очень.

— Не надо… — пытаюсь убедить его, пока не поздно. Но получается, судя по всему, совершенно неубедительно, потому что его взгляд вдруг опять наливается жесткостью, Хищник неожиданно убирает предплечье от моего горла, перехватывает под задницу обеими руками, подбрасывает выше.

Так, чтоб наши губы были на одном уровне.

И говорит решительно:

— Надо.

Целую я его уже сама.

Душевые = секс

Это неправильно. Неправильно. Неправильно, Маша!

Но почему все, что неправильно, так хорошо?

Например, поцелуй в неправильном месте с неправильным парнем буквально сбивает с ног. Сшибает, похлеще пропущенного коварного приема на спарринге!

Хорошо, что он меня держит. Потому что иначе точно бы упала. Позорно растянулась у его ног, как… Как… Как не знаю, кто!

Хищник рычит, натурально рычит по-звериному, в очередной раз убеждая меня в правильности первого впечатления.

Я опять в клетке его. В мощных лапах.

И в этот раз взгляд его желтых глаз не лениво-благожелательный, а опасно-хищный, плотоядный.

И движение такие же. Резкие, жесткие, точные.

Мы еще целуемся, еще сталкиваемся беспорядочно губами, зубами, языками, словно пожирая друг друга, а на мне уже нет футболки! Куда делась? Не знаю, не понимаю!

Ощущаю только его руки на голой коже — и это больно, словно он когтями проводит, метит!

Мы еще, кажется, и глотка воздуха не сделали, голова кружится, летит, мир вокруг в цветном калейдоскопе звенит, а его пальцы уже за резинкой моих спортивок, нажимают на клитор — о, мой бог!!!

Я взвиваюсь в воздух, словно воздушный шарик! Все внутри пылает, невозможно понять, где мои руки, где его губы, кто кого раздевает, кто кого трогает!

Спортивок на мне уже нет, мужские плотные боксеры со специальной подкладкой спереди болтаются на правой щиколотке, а я все никак не могу оторваться от его губ. Они невероятные, немного обветренные, такие властные, такие нежные… Я с ума схожу.

А он помогает.

Не дает мне вернуться на землю, подбрасывает, как все тот же воздушный шарик, невесомо, легко, шепчет что-то невразумительное:

— Маша-Маша-Маша-а-а-а… Пиздец, Маша, не могу больше, не могу, хочу-хочу-хочу-у-у…

«И я! — хочется мне крикнуть, — и я хочу-хочу-хочу — не могу-у-у…»

Но не получается у меня кричать, никак не получается, он не дает, постоянно находит моим губам другое применение. То целует, то шепчет в них прямо, то подставляет офигительно пахнущую кожу шеи, в которую я с огромным удовольствием впиваюсь зубами. И умираю от кайфа.

— Можно, да? Маша, да? — хрипит он, скорее всего, больше для своего успокоения, потому что мое согласие явно не требуется. Да что там! Он его уже давно получил, хищный сладкий гад!

Он даже не раздевается, только футболку я с него успеваю стянуть и всласть полапать упругие сухие мышцы груди и рук.

Оттягивает резинку своих спортивок и одним длинным движением входит!

Глядя в глаза. Пристально. Желтым хищным взглядом.

А я застываю, умирая каждую секунду нашего соединения.

Он большой такой, жесткий, грубый даже. Мне больно от растяжения, от того, насколько сильно вцепились его пальцы в мои бедра. А еще от того, насколько я раскрыта сейчас для него. Насколько беззащитна.

Никогда я не была беззащитной до такой степени.

Даже во время первого секса я сама все контролировала, а Игорь подчинялся. Сильно хотел меня, был согласен на все.

А я пыталась понять, что в этом такого. От чего все сходят с ума?

В первый раз пыталась понять, во второй, в третий…

Потом не пыталась. Потому что не поняла.

Приятно, да, может, даже и расслабляет… Но, на мой взгляд, результат не стоил затраченных усилий.

А вот сейчас я понимаю, насколько была неправа.

Потому что здесь… Здесь не важно, что. Важно — с кем.

И разговор не про результат. А про другое. Совсем про другое.

Мне больно, Вадим большой, а у меня давно никого не было. Но эта боль вообще ничего не значит сейчас. Потому что полностью перекрывается орущими нервными рецепторами, которые, похоже, в нереальном кайфе уже бьются. А ведь Хищник даже еще и не двигался. Что же будет потом?

Все мое тело горит, изнывает, в голове — полный сумбур, и, клянусь, ворвись сейчас сюда бригада чистильщиков генерала, я бы их зубами загрызла! За то, что помешали. Остановили его.

— Маша… — хрипит Вадим, наклоняется, целует, глубоко проникая языком в рот, и одновременно толкается в меня. И боже мой!!! Это что-то невероятное! Я выгибаюсь, пытаясь сделать так, чтоб между нами даже миллиметра не оставалось, схожу с ума от его вкуса, от его запаха, своего возбуждения, дикого и беспомощного одновременно, от его все убыстряющихся длинных, с оттягом движений. Мне кажется, слезы текут по щекам, и Вадим их слизывает, постоянно что-то шепча про меня, про то, что я — самая лучшая, про то, как он меня дико хочет, и чтобы потерпела, в другой раз будет круче, а сейчас просто сил нет долго…

«Да куда уже круче? — опять хочется крикнуть мне, — куда круче? Я и так умираю от каждого толчка, расплываюсь по стене, как игрушка-лизун, шваркнутая о кафель, я уже никто, не та Маша, собранная и целеустремленная, я — просто нечто бесформенное, аморфное, полностью подчиняющееся каждому движению… Не останавливайся только, господи, не останавливайся…»

Я не знаю, что будет в финале, мне кажется, я умру просто от удовольствия.

Скрещиваю сильнее ноги за спиной Вадима, держусь за плечи, мир шатается и кружится. Кафель душевой, маленькое оконце, дверь с дергающейся ручкой…

Плевать на все.

Я сошла с ума.

Что может быть прекраснее?

И только когда Вадим ускоряется еще больше, прижимая меня к себе, не давая шевельнуться навстречу, прикусывает мочку уха и закрывает рот рукой, я понимаю, что может. Может быть прекраснее.

Потому что по телу проходит судорога, внутри все дико и неконтролируемо пульсирует… И вот она, смерть. Самая сладкая, самая правильная… Меня разрывает на мелкие осколки, воздушный шарик лопается от перенапряжения, и я кричу в руку Вадима, сдавливая его член внутри себя и не позволяя выйти. В этот момент мы — настолько едины, что даже мысли нет о том, что он может покинуть мое тело, оставить меня.

Никогда. Ни за что.

Вадим еще пару раз двигается, жестко вжимая меня в согретый трением наших тел кафель, а затем замирает и сдавленно матерится сквозь зубы.

Мир еще какое-то время кружится, как переливающиеся камешки в калейдоскопе, а затем затормаживает. Плавно. Тихо.

Ко мне постепенно возвращается сначала осязание, затем зрение и, наконец, слух.

Льется вода в душевой, шумно дышит Вадим.

Строгий голос за дверью сыплет угрозами вызова полиции.

Но все это несущественно.

Перед произошедшей катастрофой.

Душевые = выяснение отношений

— Откройте дверь, немедленно!

Голос женский, с визгливыми бабскими нотами, врывается в нашу маленькую вселенную отвратным протуберанцем, заставляя одновременно вздрогнуть.

Маша тяжело, взволнованно выдыхает и пытается оттолкнуть.

Но я все еще в ней, и, как бы, вообще не наелся. Не знаю даже, сколько нужно времени и повторений, чтоб произошло насыщение.

Попытки Маши соскочить с меня, пробуждают внутри что-то дикое, животное совершенно. Словно зверь хищный рычит, не желая отпускать добычу, за которой долго гонялся.

— Ти-хо, — хриплю я, не позволяя ей двинуться, и толкаюсь еще разочек в такое теплое и узкое, до невозможности кайфовое удовольствие, закрепляя за собой право делать это. Обозначая, что сейчас нихера не случайность была, нет!

Закономерный итог! То, что давно должно было случиться и лишь по чистой глупости обоюдной оттягивалось.

Машка тут же замирает, таращится на меня своими анимешными глазищами, в которых еще не остыло блаженное выражение словленного оргазма.

— Ва-а-д… — глотает она окончание моего имени, мучительно сглатывает, а я, не удержавшись, тут же прикусываю ее горло, мягко, но отчетливо, давая понять, чтоб не двигалась. Эта звериная совершенно реакция на ее сопротивление удивляет, но где-то очень глубоко внутри.

Понятно, что потом я буду обдумывать, какого, собственно, хера происходит… Но это потом.

А сейчас… Сейчас все однозначно. Она — моя. И я уйти ей не позволю. Больше нет.

— Так, я вызываю полицию! — бушует за дверью баба, окончательно выводя из себя зверя.

— Стой здесь, — приказываю я, рывком выходя из гостеприимного тепла и придерживая пошатнувшуюся Машу.

Провожу по ее щеке пальцами, трогаю губы, приподнимаю за подбородок, заставляя смотреть на себя. Взгляд у нее все еще дурной, но уже вполне вменяемый. И страх, отчетливо проступающий в светлых глазах, мне не нравится. Ей нечего боятся. Вообще нечего. Я все решу.

— Я все решу, — жестко говорю я, касаюсь припухших губ, снова торкает, да так, что член, уже успевший немного успокоиться, опять салютует. Черт… У нее там афродизиак, что ли, на губах?

Убедившись, что Маша стоит и не падает, торопливо привожу себя в относительный порядок и иду к двери душевой, по пути нашаривая наличность в карманах.

— Молодой человек, — визгливо начинает выговаривать девочка с ресепшен совершенно не похожим на ее прежний тоном, — что вы себе позволяете? Вы еще не оплатили посещение, не имеете права находиться в помещениях клуба! Просто так сюда заходить и мыться вам никто не позволит. Я уже позвонила в полицию!

Я открываю дверь ровно на расстояние ладони, выслушиваю этот бред и молча выгребаю из кармана все бабки. Отдаю их девке, прямо мятым комком в ладонь, она замолкает, раскрыв глаза еще шире.

— Здесь хватит?

Она переводит взгляд на купюры:

— Здесь много…

— Остальное вам, за прекрасное настроение.

Улыбаюсь и двигаюсь так, чтоб полностью перекрыть доступ в душевую, а администратор даже на цыпочки встает, пытаясь разглядеть хоть что-то.

— Но… Не положено, понимаете? — понизив голос, говорит она, — нельзя… Здесь публичное место, другие посетители… И вообще…

Я выгребаю из другого кармана остаток наличных, сую в потную ладошку:

— За вашу клиентоориентированность… Она прям на высоте.

Она торопливо сует деньги в карман, оглядываясь на камеру, висящую в конце коридора. Судя по всему, администратор прекрасно знает угол обзора, потому деньги берет без боязни.

— Ну… Хорошо… Но вы же понимаете, что долго… мыться тоже нельзя? Другие клиенты…

— Я уже закончил, — улыбаюсь ей широко, понимая, что выгляжу абсолютным маньяком.

Делаю движение, чтоб закрыть дверь, но она препятствует:

— А… Тут парень занимался…

— Да, он здесь, — не считаю нужным скрывать. Ну а смысл? По камерам она все увидела, парень зашел и не вышел. Я следом зашел и дверь запер. Простора для воображения нет. — Мы… Друзья, понимаете? Давно не виделись… Заговорились… — подмигиваю все с той же идиотской широкой улыбкой, прекрасно понимая, что конкретно она сейчас обо мне думает. Да и плевать. Честно? После такого секса мне вообще на все плевать.

— А-а-а… О-о-о…

— Мы сейчас выйдем.

Преодолеваю вялое сопротивление и все же закрываю дверь. Защелкиваю, поворачиваюсь и еле успеваю поставить блок, потому что Маша моя тоже времени не теряла, оказывается, успела одеться, привести себя в чувство и теперь явно планирует вынести мне мозг. В прямом смысле.

Маша, не останавливаясь, бьет еще раз, уже ногой, я технично ухожу, перехватываю ее на инерции и впечатываю в себя борцовским захватом. Длины рук у меня хватит на троих таких Маш, а потому она может лишь дергаться, словно в кольцах питона, да материться негромко.

Негромко, но очень грязно. Я даже заслушиваюсь, парочка выражений — редкость в нашем регионе…

Наклоняюсь и мягко лижу ее возле ушка, невероятно кайфуя от вкуса кожи и собственного возбуждения.

Ну надо же, какая девочка мне досталась!

Другие после секса вечно занудничают, разговоров им подавай, обнимашек…

А эта — горячая! Сразу в драку! Все, как я люблю. Не соскучишься!

Машка, поняв, что не вырвется, замолкает и начинает гневно сопеть.

Вот и пауза между двумя прелюдиями…

Хорошо, что она есть! А то, еще немного такой борьбы и, клянусь, на второй заход бы пошли!

А налички у меня больше нет! Не ключи же от тачки алчному администратору отдавать?

Потому спешу воспользоваться преимуществом:

— Ты чего разошлась, полурослик мой? Секс не понравился?

Понимаю, что, наверно, шутка не в тему, но надо же немного разрядить обстановку? А то и так, признаться, от эмоций охренел, и потом от секса чуть не взлетел под потолок, так еще и после — спарринг! Слишком много кайфа за один раз.

Да я женюсь на ней, точно!

— Ты какого хрена… — хрипит она полузадушенно, потому что одновременно все еще ворошится в моих лапах, пытаясь выскользнуть, — какого ты вообще… Что это было???

— Ты про что? Про секс? Это был секс, малыш… Самый правильный… — тут я начинаю ей натурально мурчать на ушко, пускать правильные вибрации голосом. Говорят, так хищники своих самок успокаивают. Перед тем, как трахнуть хорошенько. Судя по тому, что она прекращает возиться и начинает подрагивать, очень даже хорошее успокоительное… На секс настроительное…

— Ты с ума сошел… — тихо стонет она, бессильно откидываясь мне на грудь, — меня же тут все знают… Я уже хер знает, сколько месяцев… И Зуба знают… Что они подумают?

— Что ты — педик, вот и все. Спорим, они об этом догадывались? Так что твоя репутация вряд ли пострадала… В отличие от моей.

— Да пошел ты!

— Только с тобой, — отвечаю я и излагаю план действий, — сейчас выходим вместе, улыбаемся админу, чтоб она не подумала, что я тебя тут насиловал, садимся в машину, едем ко мне и продолжаем то, что начали. Понятно? Вперед.

Отпускаю ее, и Маша опять оправдывает мои ожидания.

То есть, вообще не подчиняется.

Отпрыгивает на другую сторону душевой, смотрит неуступчиво и напряженно.

— Иди первый. И езжай домой. А про меня забудь, понял?

Бляха муха! Ну чего все так сложно-то?

— Нет, — отрицательно машу головой и двигаюсь к ней, снова повторяя сценарий прежней встречи.

Загнать, обезвредить, трахнуть.

И вот хер с ней, с машиной… Еще заработаю…

— Вадим… — она неожиданно ломает мои планы, смотрит жалобно и просяще, — ну не надо тебе это все, поверь мне! Только хуже будет! Я приношу несчастья. Я — вообще редкое уебище. Зря ты это все. Ну ты же получил, чего хотел, да? Иди себе дальше. Я все равно уеду скоро, мы не увидимся. Ну нахера?

Пока она говорит, я успеваю подойти совсем близко. И поймать.

Поднять ее, задохнувшуюся от неожиданности и в этот раз совсем не сопротивляющуюся, посадить на талию.

Заглянуть в огромные, полные слез и печали глаза. И сказать твердо:

— Нихрена не уедешь. Я тебя не отпущу теперь. Поехали.

В этот момент я настолько уверен в себе, как никогда в жизни.

Адреналин бьет через край, но такой… Основательный. Не тот, что заставляет делать херню, а тот, что бывает, когда принимаешь важное решение. То самое, после которого судьба поворот делает.

И от осознания этого спокойно и легко.

Все правильно делаю.

Наверно, папа Даня тоже так себя ощущал, когда понял, что без мамы моей не собирается жить. И, как рассказывали его приятели, плевать ему было на мамино «нет».

Кажется, Маша тоже ощущает мое непоколебимое спокойствие и уверенность в своих силах, потому что не возражает. Идет за мной молча.

Мы выходим из душевой, двигаемся мимо администратора, сидящей за своей стойкой с отвисшей челюстью, я еще успеваю ей подмигнуть нахально, вываливаемся в осенний воскресный вечер.

Я топаю целеустремленно к тачке, молясь, чтоб Маша не тормознула сейчас, не начала думать какую-нибудь мысль…

Сейчас, сейчас, до машины только дай дойти, полурослик ты безумный… Там, в замкнутом пространстве, я применю дополнительные методы убеждения… Тебе понравится.

Понимаю, что мысли у меня абсолютно скотские, приземленные, но пока что только так.

Сначала насытиться, кайфануть. Потом — вытрясти из нее всю историю. И дальше — решать вопросы. По мере поступления.

— Стой!

Да бляха! Пару метров не дошли же!

Разворачиваюсь, подаюсь к ней, уже наплевав на окружающих и их ценное мнение, собираюсь просто запихать в машину, но она резво отпрыгивает:

— Мне надо Зуба предупредить! Иначе он… Я сразу отсюда уеду! Понимаешь? Не надо ему знать про… нас.

«Нас» одновременно делает меня самым счастливым идиотом на свете и выбивает из колеи.

Я оторопело киваю, поглощенный своими мыслями, и мы топаем в сторону ее подъезда.

— Я сама, быстро, — торопливо бормочет Машка, а я придерживаю ее за рукав:

— Ты же понимаешь, что если не выйдешь, то я найду способ тебя оттуда достать?

Звучит, как угроза, но мне похер.

— Я… Найду возможность сказать тебе, если он… запретит… — бормочет она, вырывает рукав и сбегает.

А я остаюсь стоять внизу, дурак дураком, стараясь независимо посматривать по сторонам.

Полный двор детворы, бабок на лавочках, мамаш с мелкотней в песочнице.

Делаю лицо кирпичом.

Ну а че такова?

Стою, жду приятеля…

Вместе пойдем девчонок снимать…

Машка вылетает меньше, чем через две минуты, хихикая и краснея. В этот момент она вообще ни одним местом не похожа на парня, а потому я ее прикрываю и спрашиваю, стараясь привести в чувство:

— Чего случилось? Отпустил?

— Ага… — она улыбается, сдувает челку с глаз, — ему не до меня в ближайшие три часа будет…

— А чего так мало?

— Пошли, — улыбается она и первой бесстрашно топает к машине, — покатаемся.

— Ага, — бормочу я, разглядывая ее тонкую фигурку в мальчишеском прикиде, от которой меня привычно торкает, и машинально облизывая губы, — покатаемся…

Покатушки

Вечерний осенний город хорош, как бывают хороши осенние города в средней полосе России. Еще нет жуткой слякоти и грязи, воздух прозрачный, прохладный, но не холодный, а деревья по бокам от дороги — празднично цветные. Желтые осины и березы, красные клены, зеленые сосны…

Это мы за город выезжаем, чтоб вы понимали.

Почему сюда, не знаю, Вадим не объясняет. А я настолько оглушена произошедшим, что и не спрашиваю.

Плевать, на самом деле, куда везет, главное, чтоб там было тихо и безлюдно. Он местный, наверняка знает всякие закоулочки, аллеи любви, там, и так далее. Сто процентов, возил туда девок.

Вон, как уверенно рулит.

В этот момент мне надо бы разозлиться, но не злюсь.

Реально, пофиг, кто там у него и когда был. Сама не девочка, чего уж там. И навидалась всякого.

Хотя, если честно, после сегодняшнего шоу сначала в душевой, а затем в квартире, когда застала Зуба и Катюху… Наверно, не все еще видела, не все.

Такого — точно.

До этого сексом стоя не занималась никогда, не приходилось… Вадим тут был первопроходцем…

Бляха муха, о чем я вообще? Что за мысли? Похоже, пытаюсь цинизмом выбить растерянность свою и неуверенность. Потому что то, что произошло… Это вообще за гранью. Для меня.

Не успела в себя прийти, так еще и Зуб с Катькой добавили жара.

Теперь бы это все развидеть… Ни в каком жутком кошмаре не мечтала я этого придурка застать, занимающегося сексом. До такой степени он мне надоел, опротивел за время нашего вынужденного сосуществования, что еще что-то знать про него, настолько личное… Да ну нахер.

Всегда думала, если увижу, ржать буду до посинения. Стоило представить этого мамонта с бабой, особенно с такой, какие ему нравятся, то есть что-то толстенькое и рыженькое… И прям на смех пробивало.

Но, блин, с Катькой он смотрелся гармонично. Или это она с ним так смотрелась?

Тоненькая, хрупкая, волосы волной до задницы… И его лапы грубые на талии, того и гляди — сломают…

Закрываю глаза, ощущая, как от воспоминаний увиденного в квартире немного поджимает живот и губы сохнут… Причем, не от Зуба, чтоб ему плохо кончать, придурку, а от Катьки…

Черт… Вжилась ты, Маша, в роль. Девочки вставляют.

Или это просто пережитки перенесенного оргазма? Первого в жизни, между прочим.

Кошусь на Вадима, спокойно ведущего машину и гоняющего во рту зубочистку. Он расслаблен, спокоен, руки на руле лежат небрежно.

Пальцы такие… Красивые очень. Не разбитые, как обычно бывает у спортсменов, особенно тех, кто руками работает. Нет, очень такие крутые, мужские большущие лапы. Моя грудь спокойно помещается в ладони. И еще место остается даже.

Вспышками, словно в кино — флешбэки: его руки — на моей груди, на талии, за пятку перехватил, когда ударила, развернул. Жестко, но не травматично. Хотя, чувствовалось — может. Легко может и с травмой. Но сдерживается.

Низ живота опять тяжелый… Черт… Я — нимфоманка. Меня только что неплохо трахнули, а я завожусь опять, просто на руки его глядя.

Облизываю губы, хочу отвернуться в индифферентную осень… Но никак. Глаза словно приклеиваются к нему. Осознаю, что веду себя не лучше Лолы, липнувшей ко мне бесконечно, но остановиться не могу.

Вадим, кажется, и не замечает моего интереса. Смотрит на дорогу, гоняет зубочистку… А я смотрю на его губы, вспоминаю их вкус. Остро-жгучий, такой, что реально задыхаешься от прикосновения, голову теряешь… Зачем ты появился вообще в моей жизни, Хищник? Так было хорошо без тебя, спокойно…

Черт тебя принес…

Как мне теперь быть?

Как оградить тебя от того, что происходит со мной, от опасности?

У меня в жизни было двое близких мужчин.

Мой брат, моя половина вторая, Лешка. И мой первый парень, в которого я, вроде как, была влюблена. Игорь.

И оба мертвые.

И тренер мертвый.

И родители. Но там жалости нет. Туда им и дорога, хоть и херово говорить и думать так. Но люди, много лет избивающие своих детей до незаживающих шрамов, не стоят памяти и уважения.

Просто их тоже — в общую копилку мертвецов вокруг меня.

Живых нет.

Близких нет.

И мне в этом было спокойно. По крайней мере, раньше я понимала, что никого больше не потеряю. Некого терять.

Зуб — дубина неандертальская — не в счет. Это его работа, да и сложно его, придурка, уложить. Он — железный зомбак потому что. Мне кажется, пока голову не отрежешь, так и будет вставать.

А больше некого терять.

Теперь есть.

Зачем я вообще в это все вписалась?

Куда я еду? Нахрена позволяю этому мальчику пытаться управлять мной? Это же тупость! Опасная тупость! Надо остановить. Надо назад.

— Приехали, — спокойно говорит Вадим, останавливая машину, и я удивленно оглядываюсь, осознав, что за всеми самокопаниями и метаниями не заметила, как мы свернули с трассы и вырулили куда-то в луга.

Или не луга?

— Пошли.

Вадим выходит из машины, и я тоже открываю дверь, следуя за ним.

Оглядываюсь.

Ожидания мои, что Вадим привезет в какое-то укромное местечко, куда весь город ездит трахаться, не оправдываются.

Мы поднимаемся на холм и оказываемся на высоком берегу реки, над обрывом.

И вниз открывается охренительный вид на излучину и дальше, на огни ГЭС. Вечер уже приглушает краски, но мы как раз попадаем на закат.

И солнце, уходящее за горизонт, красное.

Тихо, только кузнечики стрекочут. Рядом — ни одной машины, ни одного живого человека. И, судя по тому, что следов жизнедеятельности человека тут нет, не валяются коробки, бутылки и окурки, мало кто сюда забирается.

— Здесь обычно никого, — подтверждает мои слова Вадим, — недалеко ехать, но дорога такая… Надо знать места, знать, как проехать. И только на внедорожнике. Я люблю здесь бывать. Знаешь, города не видать, он же за спиной, и ГЭС далековато, только в темноте только огни светятся. А излучина — как на ладони. Красиво очень.

— Красиво, — эхом подтверждаю я его слова, завороженная видом. Надо же, я, вообще ни разу не романтичная особа, очень приземленная и даже циничная, никогда не заглядывающаяся на всякие там красоты природы, сейчас словно поймала волну от Вадима. И смотрю, глаз не могу оторвать.

Нити реки, рассыпанные по всей излучине, отдают краснотой и розовым. А деревья с разноцветной осенней листвой добавляют нарядности.

Задумавшись, пропускаю момент, когда Вадим оказывается за моей спиной, осторожно, словно боясь, что я начну сопротивляться, привлекает, заставляя опереться о его грудь, расслабиться.

Его руки невероятно горячие, и я опять оказываюсь в их кольце. И опять ударяет непривычное ощущение безопасности.

Я знаю, что оно — ложное. Знаю, что Вадим ничем не сможет мне помочь, не сможет защитить… Но сейчас так ли это важно?

Мне сейчас не требуется его защита. Конкретно сейчас.

— Маша… — горячий шепот на ухо, губы у шеи… — Маша моя… Такая красивая…

Меня опять плавит от его слов, совершенно безыскусных, простых, но таких нужных в этот момент.

То, что я — красивая, мне говорили не раз, особенно в определенный момент жизни. Но никогда — вот так. Искренне, просто и с таким жаром, что невольно поддаешься. Невольно забываешь про все на свете, про все свои опасения, проблемы, сложности…

Этого нет ничего. Есть только здесь и сейчас.

Есть невероятно красивая природа, которая была до нас и останется после нас, мушек-однодневок.

Есть горячий сильный парень, так нежно и аккуратно сжимающий меня в объятиях.

Есть мое желание раствориться в нем, отдаться без остатка, забыв об окружающем мире.

Немного счастья… Могу же я хоть немного? Хоть чуть-чуть для себя? Без мыслей про завтра, без борьбы с собой и окружающим миром? Самую малость…

Немного счастья

Я мягко потираюсь о его грудь макушкой, выдыхаю, когда большая ладонь скользит вниз, обласкивая мимолетно грудь, спускаясь к животу… Чуть помедлив — ниже… Легко проникает за резинку спортивок, сразу накрывая лобок плотно и горячо.

Ох… От одного только этого властного движения все внутри дрожать начинает. А уж когда длинные пальцы проникают ниже, раздвигая половые губы и по смазке, которой уже до стыдного много, внутрь… Я, не выдерживая, бесстыдно трусь о ладонь, умирая от импульсов удовольствия и тихо постанывая.

— Горячая какая… Горячая… Хочешь, Маш? Хочешь?

Голос Хищника-искусителя звучит грубовато и чувственно. Именно таким голосом, наверно, Змей Еву уговаривал яблоко взять… Не удивительно, что она согласилась! Этому противостоять нереально!

Я не отвечаю, просто потираюсь поясницей о твердый член, пока еще скрытый спортивными штанами, ерзаю, мучительно желая уже его в себе ощутить.

В прошлый раз это как-то внезапно произошло. Не успела до конца осознать, мир, рассыпанный на осколки, собрать воедино.

Но теперь… У нас есть три часа. И этого мало. Прав Хищник. Мало.

Я не хочу больше терять ни мгновения.

Тем более, что пальцы во мне двигаются настолько сладко и правильно, а ладонь прижимается к клитору настолько плотно и жестко, что терпеть невозможно. Я готова кончить прямо так, но хочу — на члене.

Разворачиваюсь рывком, смотрю в голодные глаза Вадима и оттягиваю резинку спортивных штанов, выпуская на волю член. Большой, твердый, обхватываю его и веду вверх-вниз, не отрывая взгляда от его лица.

И выражение его, когда я только лишь глажу, касаюсь, мягко двигаю ладонью по члену, невероятно.

А что будет, если…

Становлюсь на колени и, под прерывистый вздох не желающего верить в происходящее Вадима, мягко беру гладкую головку в рот.

— Маша… Ты… Бля-а-а-а…

Стон мучительно сладкий и заводящий.

Так круто, так невероятно круто, глаз не оторвать от него в этот момент!

Вадим зарывает ладонь в короткие волосы на затылке, смотрит на меня сверху безумным взглядом и, не выдерживая, сам толкается, заполняя сразу до горла. Раз, другой, третий…

Я не очень искусна в минете, но знаю, как надо правильно.

Сглатываю, позволяя головке проникнуть глубже, не вытираю слез, появившихся в углах глаз и смотрю на него.

И, вот удивительно, но даже не трогаю себя. Понимаю, стоит тронуть, хоть просто прикоснуться к набухшему болезненно клитору — сразу кончу.

Вадим смотрит на меня мутными глазами, жесткие пальцы на затылке тяжелеют, но вдруг он отступает, член, мокрый от моей слюны, шлепает по поджарому животу. Офигенное зрелище.

Неосознанно тянусь следом, но он останавливает.

— Нет. Так я кончу быстро. Хочу в тебя. Встань, хочу посмотреть на тебя, голую.

Я встаю, с трудом дыша, словно от перегрева. Хотя, может реально перегрелась. Очень теплый осенний вечер. Горяченный.

Вадим сдирает футболку, бросает под ноги, и я задыхаюсь еще больше, глядя на невероятно красивое поджарое тело, скупо освещенное уходящим солнцем.

Он невозможно красивый. Словно из мрамора выточенный, юный греческий бог. Испытываю острую необходимость погладить, провести руками… До зуда на кончиках пальцев.

Но он хочет посмотреть на меня голую… Хорошо…

— Сядь, — приказываю я, и Вадим, усмехаясь моему командному тону, садится на футболку, прислоняясь к небольшому валуну, удобному и похожему на диванную спинку.

Член он даже не думает убирать, наоборот, расслабленно водит по нему ладонью, то открывая, то пряча тугую головку. Меня завораживает эта игра пальцев, облизываю губы, все еще ощущая вкус его во рту.

А затем медленно, словно в танце, начинаю снимать футболку…

Я умею это делать красиво, в свое время хорошо научили, и Вадиму, судя по еще больше потемневшим глазам, очень нравится мое представление.

— Нравится? — шепчу я, легко избавляясь от обуви и подцепляя резинку спортивок.

— Очень.

Очень. Ему очень нравится…

Поворачиваюсь спиной, кокетливо оборачиваюсь. Смотрит. Ой, как смотрит, мама дорогая!

Сейчас бы мне не помешал специальный лифчик, так легко, словно бы случайно отстегивающийся… Но чего нет, того нет. Плотную спортивную утяжку тоже можно снять красиво.

И я снимаю.

Слышу позади вздох. Не спешу поворачиваться, позволяя прохладному воздуху и возбуждению собрать соски в острые вершинки.

Здесь можно было бы красиво встряхнуть волосами, но мои длинные волосы остались там же, где и год моей глупой жизни… А потому, играем с тем, что есть. Провожу пальцами по плечам, выгибаюсь немного в пояснице, разворачиваюсь, качнув грудью, прямо смотрю на Вадима.

Он собран, словно тигр перед прыжком, мой Хищник. Вовремя я. Еще чуть-чуть… И не смогла бы танец дотанцевать…

В последний момент останавливается, смотрит на меня, не отрываясь.

Глядя ему в глаза, резко нагибаюсь, стаскиваю спортивки вместе с бельем, отбрасываю прочь и выпрямляюсь.

И замираю, получая невероятный разряд удовольствия в низ живота, где все уже сжимается ритмично и жадно. Просто от взгляда его. Настолько осязаемого, что, кажется, будто он меня уже имеет.

Ради таких вот невероятных взглядов, наверно, и стоит все это делать… И помнить… Потом, когда все закончится.

— Иди сюда, Маша, — шепчет он, произнося мое имя так вкусно, так волнующе, что я не могу противиться.

И не собираюсь. Иду к нему, становлюсь на колени и тянусь к губам.

Сладким, невозможно сладким губам, с остро-возбуждающим послевкусием. Теряя голову, сходя с ума моментально и окончательно. Веду пальцами по плечам точеным, дорвавшись, наконец, до теплой гладкой кожи, отрываюсь от губ, чтоб скользнуть языком по шее, сопя, как возбужденный мини-трактор, втягивая в рот, оставляя следы… И подчиняясь повелительным движениям ладоней, подтаскивающих меня все ближе и ближе.

Вспоминается что-то про защиту, хотя, наверно, уже поздно думать, но…

— Презерватив… — шепчу в губы, Вадим кивает и роется в кармане спортивок. Там целая лента, бог мой!

Потом буду думать, зачем ему столько с собой таскать, а сейчас…

— Дай я, — надрываю зубами пакетик, раскатываю латекс по ровному члену.

Не удержавшись, провожу пальцами вверх-вниз, Вадим шипит сдавленно:

— Еще раз так сделаешь, и кончу…

— Скорострел? — не могу удержаться от подколки, а Вадим рычит и рывком притягивает к себе:

— Сейчас увидишь, кто из нас скорострел, Арсик!

Происходящее отдает извращением, но от этого еще кайфовей.

Чувствую член прямо у входа и, замерев от удовольствия и волнения, сама насаживаюсь, ощущая каждый сантиметр, каждое мгновение медленного скольжения. До упора вниз.

И это опять больно. Но до того круто, что из меня словно весь воздух выпустили, как из надувной игрушки. Я настолько заполнена, что боль переплавляется в кайф, мы сидим, прижавшись тесно друг к другу, и смотрим глаза в глаза.

В его зрачках, хищно-черных, бездна. Я тону опять, умираю от удовольствия и возбуждения. Даже трясти начинает. Этот миг, мгновение нашего соединения, просто невероятно. Эмоции шкалят, я не понимаю, куда их выплеснуть, как их превозмочь.

Тихо покачиваюсь на члене, и каждое движение делает проникновение еще глубже. Еще болезненней. Еще круче.

— Красивая такая, Маша… Нереальная… — шепчет Вадим, мягко целуя в губы, сладко и томно, и медленно толкаясь в меня. Каждый толчок — новый импульс кайфа. Меня переполняет это все, не могу понять, как надо правильно, как вообще надо!

Он все делает сам.

Держит, обнимает, его большие ладони без устали гладят спину, плечи, немного отстраняют, чтоб коснуться напряженных сосков, чтоб я увидела, как туго и плотно движется его член во мне. Вадим перехватывает мой шальной взгляд, кажется, дуреет еще больше, толкается все жестче и сильнее, каждый толчок — маленькая сладкая смерть… Я не хочу, чтоб это прекращалось, просто не хочу! Хочу, чтоб длилось и длилось! Господи, да я готова вечность так вот провести, с его членом в себе! О чем я раньше думала, когда занималась сексом? Сейчас я ни о чем не думаю. Все внутри дрожит и звенит, как струна натянутая, вот-вот лопнет! Со звоном счастья!

Его глаза не отпускают меня, отслеживают каждое мгновение, каждую эмоцию, и в какой-то момент, когда я понимаю, что изнемогаю уже, что умру сейчас, он мягко, словно в танце, переворачивает нас, укладывая меня на спину и нависая сверху.

От этого кажется, что член во мне еще больше, еще длиннее, движения жесткие и грубые, грудь Вадима каменная и напряженная, я цепляюсь за бугрящиеся мускулами плечи, царапаю, не в силах выразить свои эмоции, не могу ничего сказать, слов не помню! Просто вскрикиваю от каждого жестокого движения, просто распадаюсь в мини-оргазмах каждый раз!

А, когда он привстает и рывком перехватывает мою ногу, забрасывая себе на плечо, меня просто трясет. Неконтролируемо и мощно. Я выгибаюсь, все внутри сокращается до боли сладко, до безумия сильно.

Кажется, я кричу. Наверно. Здесь никого нет на несколько километров вокруг, меня не слышно.

Я кричу, сокращаясь на его члене, сходя с ума от бушующего во мне урагана.

Вадим смотрит на меня, мимолетно прихватывает зубами ногу у щиколотки и тихо ругается, кончая.

Потом аккуратно ложится сверху и утыкается губами в шею.

— Это было охрененно… Просто охрененно…

Я лежу, пытаясь сделать выдох и вспомнить, как складываются буквы в слова.

Потому что да. Это было охрененно.

И после такого еще сложнее думать о том, что это все может закончиться.

Что это все закончится.

Разговор на природе

— Мы с Лешкой чувствовали друг друга…

Я сижу, опираясь на грудь Вадима, между его раздвинутых ног, кайфуя от ставшего уже практически привычным ощущения полной и абсолютной безопасности, которое дарят его руки.

Смотрю на огни далекой ГЭС, прекрасно видные в темноте осенней теплой ночи, слушаю сдержанный, едва различимый плеск волн могучей реки, разливающейся по излучине многочисленными мелкими ручьями.

В них дробится-множится рогатый острый месяц, блестят тонкие лунные огни.

Мне тепло, и даже жарко в оберегающих руках Вадима.

Мне настолько хорошо, что удушающие воспоминания о брате не выбивают больше дрожь в теле, а льются чем-то светлым и ностальгичным. В конце концов, у меня был брат, я его любила. Это было в моей жизни. Это же счастье, что такое было.

Вадим крутит во рту травинку, которая щекочет иногда мне щеку, и я каждый раз немного поворачиваю голову, чтоб уткнуться в губами в его челюсть. Или с готовностью подставленные губы.

Это так сладко, так нежно… Послевкусие близости — самая настоящая близость. Не телесная. Душевная.

Вадим молчит. Ни о чем не спрашивает.

Я сама говорю.

Рассказываю, наплевав на подписку (вот уж на что мне точно плевать), на инстинкт самосохранения, на опасность для самого Вадима. В конце концов, он узнал уже столько обо мне, что детали погоды не сделают…

— Он старше меня был. На полчаса. Мать, когда просыхала, рассказывала, как мы ее мучили, как ее резали по промежности… Ну и прочее дерьмо. Типа, мы виноваты, что у нее потом осложнения пошли. Это же она отца подсадила… Сначала ей сильные обезболивающие прописывали, она на них и подсела… Потом перестал рецепт действовать, как я понимаю… И она начала добирать всем, чем можно. И отец за ней следом. Пока бабка была жива, еще кто-то как-то держался… А потом — все.

— Шрамы — это она? — тихо спрашивает Вадим, когда я надолго замолкаю и начинаю тереться щекой о его предплечье.

— Ага… — зябко передергиваю плечами, и теплые оковы рук тут же становятся крепче, грея и оберегая, — в основном, Лешке доставалось, потому что он постоянно меня прикрывал. У него вообще на спине места живого нет. Не было… Ну и мне перепадало, конечно… Ну да ладно… Потом мы стали ходить к Хороводу… Ну, то есть, к дяде Михе, тренеру. И научились уворачиваться. Так что во всем есть положительные стороны. Не лупи нас мать, мы бы не стали чемпионами. Хоровод нас прям вытаскивал. Если б не он… Лешка бы точно вперся куда-нибудь, он такой… Очень жесткий и взрывной… Был. Не терпел ничего, всегда, если что-то не нравилось — выступал. Я его тормозила, конечно, но тоже не до конца… Потому что сама такая же. Сложно было терпеть. После того, как родителей лишили прав, мы загремели в детдом. Ну, там, конечно, несладко было, но нам вдвоем нихрена не страшно. Мы тогда уже вполне способны были даже взрослому навалять, особенно вдвоем. Конечно, придурки могли толпой навалиться, но как-то обошло. Не трогали нас. И мы никого не трогали…

Вадим наклоняется и целует меня в шею, поднимается чуть выше, к чувствительному месту возле уха, и меня трясет от удовольствия. Такая простая ласка, а я умираю от наслаждения…

Или все дело в том, что это он ласкает? Поэтому так реагирую?

— Брат правда убил тех троих? — спрашивает Вадим, нехотя отрываясь от меня уже в тот момент, когда я, забыв про свои откровения, тянусь к нему за поцелуем.

Разочарованная, я опять откидываюсь ему на грудь, забираю травинку из пальцев и прикусываю.

В конце концов, почему не рассказать? Он и так все…

— Да. — Отвечаю нехотя, вздыхаю, — я не знала даже. Понимаешь, мы с ним как две половинки были, друг друга ощущали, даже если что-то у него болело, я тоже чувствовала… И в тот вечер я тоже почувствовала, понимаешь? Ощутила, что какая-то хрень творится, вот конкретно сейчас! Не на месте сердце было, помню, живот стянуло, словно били туда чем-то тупым… Лешке названивала, а он трубу не брал! И койка его у пацанов в комнате пустая стояла… Сейчас я понимаю, что он специально ничего мне не сказал, тихушник сраный. Знал, что отговаривать буду, стопорить.

Замолкаю. Потом добавляю абсолютно осознанную правду:

— А, если б не удалось отговорить, с ним бы пошла. И с ним бы… Черт… Может, это было бы и к лучшему…

Вадим не перебивает, не говорит пустых слов про то, что так нельзя, преступление и прочий бред, и я благодарна ему за это.

Настолько, что, выдохнув и стерев все-таки выступившие злые слезы, продолжаю:

— Он ушел в колонию, нам только-только четырнадцать… Писал мне оттуда исправно, такие письма смешные… Знаешь, про еду очень много. Что бы он хотел съесть, когда выйдет. Сгущенку, помню, хотел сильно. А еще — рахат-лукум, нам иногда спонсорская помощь перепадала в детдоме, он любил очень. Я ему собирала посылки туда, передачки с людьми. И ждала, когда будет можно подать апелляцию. Пересмотр дела, например. Его же на полные пятнадцать закатали, убийство с отягчающими. То, что он — чемпион, признали отягчающим. Я сама, после смерти тренера, больше не выступала, не с кем стало. Увлеклась танцами. У нас при Доме культуры были спортивные танцы, что-то типа чирлидерских. Вот я туда ходила. Тоже бесплатно, и голова забивается.

— Так вот у тебя прыгучесть откуда, — улыбается Хищник.

— Нет, — смеюсь я, — прыгучесть у меня от природы. Тренер хвалил, выделял, показывал всякие вещи, которым не учат в официальных школах и секциях. Он вообще считал, что мы с Лешкой далеко пойдем…

— И как ты попала сюда? — задает, наконец, тот самый вопрос Вадим, а я медлю, думая, как ему отвечать. Наверно, все же без имен… И без лишних подробностей. Наверно.

— У меня был парень… — делаю паузу, опять прикидывая, насколько правильно говорить это все, Вадим не торопит, просто ждет. Обнимает сильнее, смотрит на реку. А я смотрю на него. На его профиль, красивый такой, породистый, чистый. Я хочу ему довериться. Понимаю, что глупо, но хочу. Мне почему-то кажется это правильным. И потому продолжаю.

— Его звали Игорь… Мы познакомились на одном из моих выступлений в составе команды… Просто подошел, разговорились. Он был старше, мне тогда семнадцать было, ему двадцать три. Стали встречаться. Он был такой… Не бедный, на хорошей тачке, сын богатых родителей. Заезжал за мной к детдому, девки в окна выпадали. Я тогда была с длинными волосами, светлыми, ничего такая… Смотрелась.

— Не могу тебя представить с длинными волосами, Арсик, — смеется Хищник, обнажая белые клыки и с удовольствием впиваясь ими в мою беззащитную шею. Немного с раздражением, из чего я делаю вывод, что ему не особо нравится про Игоря. Может, ревнует даже. Но без этого никакой истории не было бы, потому продолжаю, стараясь меньше упоминать ненужных деталей.

— Ну вот, Игорь предложил помочь мне с апелляцией для Лешки. Правда, это стоило денег, сам он много не мог заплатить, потому что родители ему не давали, из-за меня, им не нравилось, что мы встречаемся. А сам он учился в универе, не работал. К тому же тусить любил… Знакомства всякие имел в сфере развлечений… По крайней мере, он меня, дурочку наивную, в этом убеждал. Короче говоря, он все узнал, у него приятель держал клуб ночной, и там частым гостем был генерал какой-то крутой, который мог Лешку перевести в нормальную зону, с послаблением режима и все такое. А потом, если Лешка там будет сидеть тише воды, ниже травы, то и на УДО можно подать. Игорь обещал решить с адвокатами… Нужны были деньги. Ему никто не давал уже в долг, там много надо было, а он успел у всех знакомых набрать бабла… В итоге, я узнала, что можно нормально заработать на гоу-гоу… И пошла в тот клуб. Танцевать-то я умею, какая разница, где? Я планировала подзаработать бабла, не тратить, жить у Игоря пока что, ему родители квартиру оплачивали. И все деньги отдать этому генералу, с которым меня Игорь обещал свести, чтоб он Лешке помог… Школу закончила, а вместо выпускного уже на шесте вертелась. Гоу-гоу меня не взяли, а вот на стриптиз — да.

Замолкаю, смотрю опять на Вадима, ища хоть какую-то эмоцию негатива на чистом лице. И не нахожу. Только ободряющие оковы его рук, теплые-теплые…

Становится легко и свободно. И говорить дальше тоже легко.

— В итоге я там проработала примерно полгода, как раз до восемнадцати. Не спрашивай, как это сделали, учитывая, что я несовершеннолетняя была… С генералом этим я переговорила, он назвал сумму. И я ее собрала. И отдала. Было непросто, Игорь ревновал и не хотел, чтоб я там работала… Да и вообще… Как-то все немного разладилось у нас… Ну, не важно.

Я выдыхаю, прикрываю глаза, вспоминая тот день проклятый, когда все это началось. И моя жизнь кончилась.

— Лешку перевели во взрослую зону. А потом… — дыши, Маша, дыши… — потом мне позвонили и сказали, что он… умер. Какой-то несчастный случай, в цеху, на лесопилке… Я, честно, не поверила сначала. Все рвалась поехать туда, выяснить… Но не успела. Через день, когда уже была на низком старте, позвонили и предупредили, чтоб не ездила, его уже похоронили на кладбище зоновском… И бумаги обещали переслать. И вот тут меня сорвало. Я словно заморозилась, не могла поверить, понимаешь? Я же его чувствовала всегда, и тут была полностью уверена, что тоже… Почувствую. Как фантомная боль, когда пальца уже нет, а он болит… Вот и у меня так тоже должно было бы быть… Ну, я так думала, дурочка. Сейчас-то понимаю, что это все бред. Вроде как, привыкла. Не верю до сих пор, если честно, но привыкла. И не плачу больше.

Вадим прижимает меня сильнее к себе и скользит губами по мокрым щекам.

— Если не хочешь, не надо. Давай на реку смотреть. Так люблю это место… Или, хочешь, можем ко мне поехать?

— Нет, — я послушно смотрю на реку, и это, в самом деле, успокаивает, — не хочу. Так хорошо тут. Словно мы с тобой одни во всем мире. И больше — никого и ничего.

— Да, — помолчав, соглашается Вадим, — я тоже такое ощущаю. С тобой.

Сердце у него бьется ровно и мощно, мой Хищник совершенно спокоен, произнося эти слова. А меня опять топит в нежности и хочется ответить ему чем-то подобным, сказать что-то, такое же значимое…

Но я — дура бестолковая, косноязычная. Не умею говорить красиво. И, особенно, когда в горле ком.

Потому, вместо слов, просто утыкаюсь ему в шею и взволнованно дышу, умирая от блаженства, окутанная его запахом, слушая мерный стук сердца.

Не надо ничего мне больше. Можно вот так все оставить? Пожалуйста? В янтарь нас залить, чтоб застыли навсегда, соединенные друг с другом?

Когда-то очень давно я читала «Мастера и Маргариту», кстати, тренер заставил и грозился, что, пока не перескажем и не ответим на парочку каверзных вопросов по сюжету, хрен нам, а не тренировки. Лешка сильно ругался, помню.

А я прочитала честно до конца, нифига не впечатлившись этой хренью и совершенно не поняв конца. Там, где главный демон, или как его там, награждает Маргариту и ее мужика покоем.

Мне тогда это таким тупым показалось. Почему покой? Зачем? Херня какая-то… Покой…

А вот теперь неожиданно вылезает из памяти этот эпизод, и приходит понимание.

Покой.

Возможность вечно смотреть друг на друга, ощущать друг друга и не думать об окружающем мерзком мире. Не пускать его в свой покой.

Как бы я этого хотела сейчас! Где там этот умный дохренища демон? Почему только в книгах?

Мысли привычно с грусти перепрыгивают на какую-то лажу, и становится легче дышать.

Тренер говорил, что это — моя защитная реакция. И очень хорошая. Я — не загоняюсь долго, не выдумываю всякую херню, а просто встряхиваюсь и топаю дальше. Лешка, тот — слишком близко к сердцу вечно… А я — такая, мушка-однодневка. Кто-то бы по брату беспрестанно слезы лил, а я в первую очередь поперлась разбираться и выяснять отношения. Чтоб понять, кто виноват и кому мстить.

Я же, дура, на полном серьезе мстить собиралась.

Если бы только знала, куда лезу….

Вадим. Как утешить расстроенную девочку

Я смотрю на реку, радуясь, что привез свою девочку сюда, а не в квартиру. Все же, природа успокаивает. Настраивает на мирный, лирический даже, лад. То, что нужно сейчас.

Потому что убивать хочется, сил нет.

Я никого не убивал, естественно, никогда, но теперь твердо уверен, что способен.

Потому что, окажись тут хотя бы кто-то из тех уродов, что преследуют мою Машку, без сожаления бы прикончил. А потом так же без сожаления бы прикопал где-нибудь.

И никаких мук совести не испытывал. Интересное открытие, надо будет обдумать на досуге, откуда во мне кровожадность?

Примеры только хорошие перед глазами.

Мама, папа Даня, тренер…

Приятели папы Дани тоже, вроде, все вменяемые спокойные мужики… Хотя, кто его знает, чего они еще лет десять назад творили?

Моя Маша сидит, уютно спрятав лицо у меня на груди, дышит мерно и спокойно, щеки уже не мокрые, я стер все, уничтожил следы расстройства.

Нечего моей девочке расстраиваться.

И хватит уже спрашивать.

Я, собственно, и раньше не спрашивал, сама захотела, сама рассказала. Просто слушал.

И, получается, своим непротивлением довел до слез.

Самое интересное, что вот она сидит, вся такая расстроенная, всхлипывающая, щеки мокрые. И одновременно пожалеть ее хочется, от всех бед укрыть… И повалить на спину, ноги раздвинуть, трахнуть.

Это во мне что такое вообще? Откуда вот?

Сейчас она другая. Не похожа на циничную и язвительную бесовку, умело будоражащую все мои нервные окончания уже которую неделю.

Сейчас она — нежная, хрупкая такая, ранимая. Ее хочется защищать. Любить. Прятать ото всех.

Новое ощущение, невероятно крутое.

И секса опять хочется.

Настолько, что сидеть неудобно. Да и она, если чуть сильнее прижмется своей задницей шикарной, тоже почувствует.

И тогда будет вообще не круто.

Она тут мне рассказывает серьезные вещи, болью своей делится, а я, животное, стояком в нее впечатываюсь.

Но тупому организму нихрена не объяснишь, не успокоишь.

Ненасытный, блять…

Вроде, только вот, совсем недавно, секс был, да еще какой! Как в космос не улетел от кайфа, не знаю.

Честно говоря, знал бы, что так с ней будет, хрен бы отпустил в тот самый первый раз, в душе. Уже и так сто раз пожалел, а сейчас вообще, как представлю, что мы могли бы все эти недели сексом заниматься, реально сердце болеть начинает. Ну ничего, наверстаем.

Я ее теперь к ее придурку — типа, братишке старшему, хер отпущу.

Хоть и не похоже, что хочет он ее, но все равно.

Мужик же.

Глаза и член есть.

Так что, наверняка хочет, я просто не вижу. Невозможно на нее смотреть, знать, кто она такая, и не хотеть. Если уж я ее в виде Арса, мать его, Решетова хотел до боли в яйцах, то теперь, зная, что там, под бесформенными футболками и кривыми очками, вообще покоя нет.

А этот дуболом с бандитской рожей вряд ли импотент…

Размышления начинают напрягать, так же, как и во время ее рассказа про первого парня.

И это тоже заставляет задуматься.

В принципе, мне всегда было плевать, сколько парней у девчонок, с которыми я сплю, имелось до меня. Не Каменный век, не Средневековье у нас все-таки.

И с Машкой не ждал невинности. Понятное дело, такая малышка — какая, блять, невинность? Все вокруг слепые, что ли?

Но вот рассказы про парня бывшего… Сразу мысли: любила его? Как у них было все? Может, любит до сих пор?

Последняя — самая болючая.

И требующая выяснения.

Может, сначала трахнуть ее опять, сладко и долго, а потом расспросить?

Поймав себя на том, что на полном серьезе обдумываю такую возможность, я даже не удивляюсь.

Нечем удивляться.

Судя по всему, мозг временно вырубился от недавно словленного кайфа.

Тебе, Вадим, девчонка рассказывает трешанину, про убийство брата, и еще даже не рассказала, какого хера она под прикрытием, ты не можешь понять, как ей безопасность обеспечивать… Но интересует тебя другое.

Любила ли своего бывшего, нравился ли ей секс с ним, любит ли до сих пор.

Прямой показатель, что ты, приятель, бредишь.

Приходи в себя, придурок.

Просто приходи в себя.

И задавай правильные вопросы.

Реагируй правильно.

Неправильно — потом. Когда все основное выяснишь.

И секс — потом. Много, много секса!

Угомонив таким образом заинтересованно дернувшийся член, я только сильнее обнимаю уже успокоившуюся Машу и тихо спрашиваю:

— Ты про брата начала узнавать? Потому здесь? Какая-то лажа?

Она молчит, и я уже начинаю думать, что зря заговорил, надо было все же сексом…

— Нет, — она словно нехотя ведет затылком по груди, я успеваю поцеловать успокаивающе макушку и раскрываю рот, чтоб сказать, что хрен с ним, не говори ничего, когда Маша продолжает, — я просто… Увидела кое-что, чего не должна была увидеть…

Молчи, Вадик-дурак, просто молчи. И слушай, пока тебе рассказывают…

— Я сначала с Игорем поговорила, он уверял, что смерть Лешки — случайность. Но я не думала, что случайность, понимаешь? Все же началось, когда я деньги этому генералу отдала! — Маша разворачивается ко мне, говорит быстро и убежденно, — я сразу поняла, что сама, что это я виновата! Я каким-то образом все запустила! Может, если б мы тихо сидели, не рыпались, имя брата не упоминали, где не надо, то и все прошло бы спокойно! Лешка был бы жив! А тут я бешеную деятельность развила, начала про него с такими людьми говорить… Ну мало ли, вдруг этого генерала-взяточника прижали, и он, чтоб скрыть следы…

На мой взгляд, Машка сейчас бредит, но мешать я не собираюсь. Надо все варианты видеть. И самые дурацкие — тоже.

— Короче говоря, я завела Игоря, и он решил сам все выяснить. Ну, он же, типа, мой парень, он и будет предъявлять генералу, если что… Мы дождались, пока генерал придет в клуб опять, он всегда випку брал, и Игорь пошел к нему. Его пропустить должны были, мы же в прошлый раз вместе ходили к нему… Охрана генерала нас видела. А я не смогла ждать, прошла коридором для персонала и встала у второй двери. В клубе, — поясняет она, увидев мои нахмуренные брови, — в випках были специально отдельные выходы. Люди-то разные появлялись, и знаменитости в том числе. Не всем надо знать, кого они в этих комнатах… Ну, ты понял. Журналисты и обычные посетители были не в курсе. Да и не все, кто випы брал, знали. Короче говоря, я стояла, ждала. Хотела своими ушами услышать. И, возможно, спросить даже. Сама. А Игорь… Он…

Машка выдыхает. Я понимаю, что мы подходим к основной причине, самому трудному, и ободряюще глажу ее по плечу.

— Он начал сходу предъявлять, понимаешь? Он такой был… Очень уверенный в себе, считал, что все вокруг не круче него. Начал что-то говорить про то, что у него родители и связи, что он вопрос по-другому решит, и раз так случилось, чтоб деньги возвращал… Мы так не договаривались, понимаешь? Это он сам… А этот мужик… Он спокойно так слушал, а потом… Потом Игорь как-то захрипел страшно, я дверь приоткрыла… И увидела, как генерал его ножом кромсает. Не раз и не два. Знаешь… — Машка опять поворачивается к реке, говорит неэмоционально, словно безжизненно, — я в тот момент вообще ничего не почувствовала. Ни ужаса, ни страха… Ни сожаления. Просто стояла. Смотрела….Игорь упал, а над головой у него кровь, и такая густая. Странная… Будто черная. В вип зашли охранники генерала, он им приказал все убрать. Я тихо вышла оттуда, потом из клуба, и, в чем была, прям вот в костюме для стриптиза, побежала в полицию. В ближайшее отделение. Сейчас понимаю, что дико рисковала, потому что рука руку моет, понятно же…

— Не всегда, Маш.

— Ну да, — она косится на меня, кивает, — не всегда. Короче говоря, когда я прибежала в отделение с заявлением о том, чему была свидетельницей, мне повезло несколько раз. Первое — меня быстро приняли, не стали тянуть и таскать по кабинетам, без документов даже. Потом из квартиры уже забирала… А так — по паспортному пробили, и все. Второе — в это время в отделении был их начальник самый главный по ведомству, и меня сразу к нему потащили, не стали отфутболивать и прятать. А он тут же распорядился туда ехать. Взяли всех. Генерала этого, его охрану. Прямо с трупом Игоря на руках. Генерал уже выходил из клуба, говорят, когда прихватили. В итоге было громкое дело, по которому я проходила, как главная свидетельница. И я в суд должна была тоже ехать.

Тут все понятно. Непонятно, почему она здесь…

— Ты, наверно, удивляешься, почему в таком случае я здесь? — читает Машка мои мысли, усмехается, — потому что только в кино все быстро. И, если ловят на горячем, то ты прям сразу в тюрягу. А у нас — нифига. Во-первых, генерала самого не поймали на горячем. Свидетель — только я. Его охранник взял вину на себя, типа, в драке случайно ударил Игоря ножом пять раз. Меня отпустили забрать документы и вещи, под охраной прям сразу стали держать, потом вообще поместили в специальную квартиру, потому что начали поступать угрозы по телефону, потом предложения, ну и так далее… Понимаешь, да? Потом меня пытались убить, но так… Не особо серьезно, больше пугали. Не знаю, до сих пор, почему не пулей в голову, может, боялись? Дело такой резонанс получило серьезный… У этого генерала полно друзей в верхах, там целая кампания и в сми, и, я так думаю, всех подключили, кого могли. Сам он сразу же по больницам, то сердце у него, то почки, то нервы. Улики пропали у криминалистов… Короче говоря, как обычно все. По идее, он должен был бы свидетелем проходить и максимум лишиться должности, но не звания. А тут я. Уперлась — и ни в какую. Я просто поняла, что это он явно напортачил с Лешкой. И Игоря убил. Всего меня лишил. Мне ничего не страшно было, хотелось его посадить и надолго. А! И в четвертый раз мне повезло, что этот главный начальник, который меня принял сразу, оказался его каким-то врагом… Ну, я так думаю. Слишком сильно вцепился. Там, наверняка, такие бабки предлагались всем, всей цепочке, что устоять мог только фанатик. Вот он и был фанатиком. Дожал, под его присмотром дело до суда довели… А потом начался цирк с конями. Во-первых, меня на служебной квартире чуть не удавили. Прям ночью пришли, прикинь? Положили охрану у двери.

Она трогает машинально горло, и да, я очень хочу убивать. Очень. Смотрю на свои белые кулаки и медленно, по пальцу, разжимаю.

— Повезло, что я… Смогла сопротивляться. Вырубила двоих, связала. Третий убежал. После этого меня отвезли в кабинет к генералу, и он дал полный расклад по ситуации. Оказывается, суд можно очень круто затягивать. Всеми способами. И сейчас обвиняемый лежит в больнице с инсультом. Процесс восстановления долгий. После инсульта возможны осложнения. Ну ты понял. Они будут до тех пор, пока меня не устранят. Причем, танцевать больше не будут. Уже одно то, что пришли в служебную, что перебили охрану, говорит, что на крайние меры идут. И он честно признался, что доверять никому не может в этой ситуации. Типа, квартира была пипец, какая засекреченная. И все равно нашли. В итоге, меня познакомили с Зубом, моим «братишкой», сделали документы, как на парня, и отправили сюда. Я обрезала волосы, перетянулась этой херней, — она кивает на валяющуюся неподалеку утяжку, — и никуда не высовывалась. Зуб устроился работать в охрану, чтоб не привлекать внимания. И мы так год прожили. А потом я начала лезть на стену… И выбила разрешение хотя бы учиться… Ну вот…

— И как долго это все будет продолжаться?

— Не знаю, — пожимает она плечами, — пока генерал не использует все способы отсрочек, или пока меня не пришибут…

— Интересно… А мне говорили, что защиты свидетелей у нас нет в стране, — задумчиво перевожу я тему немного, потому что последнее ее предложение заставляет опять сжимать кулаки в бессильной ярости.

— Так ее и нет, — усмехается Машка, — говорю же, мне повезло. Начальство Зубовское как-то по-особенному проводит нас, так, чтоб никто не подкопался. А то служебку же своим ключом вскрыли, понимаешь? Так что, это скорее, частная контора. Я потому и напряглась, когда ты про свою родню в полиции сказал. Нет, я верю, они — честные люди, но сто процентов где-то сидит крыса, которая зацепится за случайно оброненное слово или какой-то нестандартный запрос, который твоя родня может отправить в столицу… И все. Нас найдут. И положат обоих. А, может, и еще кого прихватят, кто рядом будет. Потому со мной опасно, понимаешь?

Она грустно смотрит мне в глаза, потом, словно озябнув, обнимает себя за плечи, оглядывается по сторонам, тянет к себе лифчик.

— Давай поедем уже? Да? Ты ведь понимаешь, что со мной не надо рядом?

Машка не смотрит на меня больше, пытаясь одновременно снять мою куртку, кроме которой на ней ни черта нет, натянуть лифчик и не показать мне больше своего тела, чем я уже видел. Учитывая, что я видел сегодня все, это выглядит забавным.

А вот перемена в ее настрое — нихрена.

— Да, понимаю, — спокойно отвечаю, замечая, как все-таки дрогнули ее пальцы в ответ на мой тон, — а ты понимаешь?

— Что? — она уже собралась, возится и возится со своей тряпкой…

Отбираю у нее из рук бежевый кусок ткани и отбрасываю на заднее сиденье машины.

— Что мне похер?

Тяну ее к себе, накидываю куртку на плечи, потому что уже немного прохладно, а она — голенькая. Не хочу, чтоб замерзла.

— Ты чего? — бормочет, деревянно пытаясь выбраться из моих рук, но я применяю силу и настойчивость, — ну хватит, Вадим… Это ни мне не нужно, ни тебе… Мы, может, вообще скоро свалим…

— Не свалите, — я держу ее за плечи, смотрю в глаза, — это — мой город. Здесь тебе ничего не угрожает. Ты просто не знаешь, кто мы такие.

— Кто? Ты чего, сын мафиози, что ли? — смеется она через силу, — город засыпает, просыпается мафия?

— Типа того, — я спокойно смотрю ей в глаза, полностью уверенный в том, что говорю, в себе и в своих родных и друзьях, — только мы никогда не спим.

Мы не спим

В моей жизни было мало мужчин, которых можно было бы назвать настоящими.

Лешка, несмотря на возраст, был настоящим. Мог бы стать…

Игорь… Я никогда не питала особых иллюзий по его поводу. Он был легким, веселым, выебонистым и очаровательным. Я его, наверно, любила… Но вот уверенности в нем, безопасности рядом с ним не испытывала.

Тренер… Да, тренер был мужик. Настоящий. Но тоже, как и все — в прошедшем времени.

Вадим — настоящий в настоящем.

И, бляха муха, все сделаю для того, чтоб так оно и оставалось!

А что для этого надо?

Правильно, держаться подальше.

Он с такой уверенностью говорит сейчас о том, что все мои проблемы исправит, все решит… А я не хочу опять дежавю! Только не такое! Только не с ним!

Смотрю в его серьезные глаза, и сердце болит.

Когда успела так прикипеть, тупая ты дура, безответственная? Эгоистка, только о себе думающая!

Не надо было вообще с ним…

Но ведь Хищник мой — бронированный танк. Прет так, что не остановишь. Все способы использует, ничем не гнушается, чтоб свое получить.

У него сейчас такое чистое, такое открытое, по-хорошему нахальное лицо настоящего мужика. Такого, каким он будет обязательно.

Если, конечно, одна тупая корова не испоганит ему все. Не лишит его всего.

Мне хочется плакать. Уже не от воспоминаний, хотя и эту слабость я себе позволила сегодня, когда рассказывала, погружалась в события полуторагодовой давности. В моего, тогда еще живого Лешку. В моего, тогда еще живого Игоря.

Нет.

Мне хочется плакать из-за нашего не случившегося будущего. Того, которого не получится.

Не получится у нас, мой Хищник, отношений. Любви. Может, семьи. Детей. Не получится, по крайней мере, пока.

Да и потом…

Потом тоже скорее нет.

Ведь даже если суд примет правильное решение на основании моих показаний, и эту тварь посадят, что ему помешает потом меня достать? Прикончить и спокойно подать на апелляцию?

А тем временем мои свидетельские показания исчезнут из дела. Или добавится в протокол какое-то предложение, за которое можно будет зацепиться и найти основания для пересмотра дела?

Легко.

Освободить меня может только смерть этой твари. Но сама я до него не доберусь, а больше никто не будет этого делать.

Даже то, что сейчас меня прикрывает профессионал уровня Зуба, о многом говорит. Но не о том, что такое будет длиться вечно. В конце концов, моего благодетеля могут и сместить, в отставку отправить… Мало ли, какие там у них подковерные интриги… И все. Зуб поедет работать с другими, а я… А я бодро поеду в направлении кладбища.

Никаких иллюзий по поводу собственной значимости у меня нет.

Попала я, навсегда попала. На всю оставшуюся короткую жизнь.

И потому нечего под удар подставлять человека, который мне дорог.

А Хищник, чтоб его, стал мне дорог. Вот так внезапно и непредсказуемо.

Это есть, и теперь не нужно думать, каким образом это произошло.

Нужно думать, как все исправить.

Выдыхаю, смотрю ему в глаза твердо.

Погнали, Арсик?

— Вадим, я хочу, чтоб ты четко понимал: я тебе это все рассказала не потому, что жду помощи и хочу ее. Не жду и не хочу. И не приму. Если ты хоть кому-то трепанешь про меня, и про ситуацию, которая была причиной всему, то… Ну, во-первых, ты меня больше не увидишь. Я уеду сразу же. И, во-вторых, ты подведешь под монастырь свою городскую мафию, которая никогда не спит. Понял? Все очень серьезно, люди там непростые, случиться может все, что угодно. Это опасно прежде всего для тебя. Понял?

— Понял, — спокойно кивает он, усмехается, тянет меня опять к себе, не позволяя одеться, — а теперь ты меня послушай: ты — моя женщина. И я тебя буду защищать, даже если ты этого не хочешь. Теми способами, которые посчитаю правильными.

Сердце болеть прямо сразу начинает. И губы трясутся от его слов. И внутри все замирает.

Но это не мешает ответить четко и правильно:

— Да с чего ты взял, что я — твоя? Секс — это вообще не повод, понял? Что у вас тут за представления провинциальные?

Он ожидаемо каменеет лицом, и я добиваю, ощущая холод во всех пальцах сразу:

— Мне просто хотелось секса, пойми. Ты — красавчик, к тому же сам приставал. Выяснил все про меня. Почему не воспользоваться? Я думала, что на стену полезу скоро, Зуб — не в моем вкусе, а, учитывая, что я в роли Арса, то парней не склеишь…

Циничные слова вылетают из моих губ легко и привычно.

Когда надо, я умею виртуозно врать. Жизнь научила.

Здесь главный секрет — самой поверить. И тогда, как по маслу…

Судя по тому, как злобно вспыхивают глаза Вадика, не все свои умения я проебала. Кое-чему сложно разучиться. Это как на велике ездить. Или вертушку с ноги. Если научилась качественно — фиг ошибешься.

Я научилась качественно.

Не ошибаюсь.

— Вот как? — скалится он, моментально превращаясь в того самого Хищника, пугающего и опасного, каким я и увидела его в первый раз, на крыльце универа, — то есть, это просто секс?

— Ну да. И, кстати, поехали уже, а? А то меня Зуб точно потерял…

Мне, наконец, удается, вывернуться из его рук, встать. Начать одеваться.

И кто бы знал, чего мне это стоит сейчас!

Он вскакивает следом, разворачивает меня к себе, смотрит в глаза настойчиво:

— Маша… Ну ведь ты же врешь сейчас. Нельзя сначала так душу раскрывать, а потом… Я не верю тебе.

Мне больно, больно, больно… Ничего. Я умею держать боль. Столько учителей хороших…

— Не вру. Я тебе все рассказала, чтоб ты понимал, куда не стоит лезть. Ты не глупый, вроде, и родня у тебя, сам говоришь, зачетная. Я просто не хочу, чтоб ты через них дальше узнавал все и сюда притащил киллеров. Потому пошла по пути наименьшего сопротивления. Все рассказала. И очень надеюсь, что ты прекратишь ковыряться в этом всем.

— И спала со мной по этой же причине? Чтоб успокоить?

— И по этой — тоже, — киваю, а потом собираюсь с духом и выдаю, — мне не впервой. Приди в себя уже и пойми, что я — не та, кого ты хочешь видеть. Я — вообще другая.

Он смотрит. Не отпускает. Его пальцы на моем предплечье причиняют боль, но я терплю. Ничего. Синяки — это такое… Преходящее…

Все преходящее.

— Поехали уже в город, а? — примирительно говорю я, — или еще раз хочешь меня трахнуть?

— Не хочу, — он отбрасывает мою руку с брезгливым выражением, затем быстро подтягивает спортивки, натягивает футболку.

Снимаю куртку, чтоб отдать, но Вадим останавливает:

— Себе оставь. Все равно после тебя не надену.

— Не надо так, — усмехаюсь, хотя все внутри болит, болит, болит… Но я уже говорила про боль, да? Сама хотела.

К тому же, это нормально. Если рана болит, значит, заживает? И у него заживет.

Вон, уже заживает.

Начало тяжелого дня

— Арсик, я тебя обниму сейчас, можно? — шепчет мне Катька на ухо, — Лола смотрит…

Я великодушно киваю, позволяя себя обхватить за шею и покорно терпя поцелуй мягких пухлых губ в щеку.

Краем глаза замечаю, как к нам движется худенькая фигурка в облаке светлых кудряшек, и еще и сама приобнимаю Катьку, щедро лапая за задницу.

— Ой, — пищит та, но не отстраняется.

Шоу, мать его, маст гоу он.

— То есть, это правда, все же, да? — шипит кудряшка, останавливаясь в паре метров от нас.

Дело происходит в оживленном коридоре универа, на первом этаже рядом с раздевалками, и, понятно, что тут же вокруг нас образуется куча малолетних стримеров, блогеров и просто неудачников, у которых нет канала на тик-ток или на ютуб, хоть он и для дятлов, конечно.

— Чего-то хотела, малыш? — сверкаю я улыбкой, немного нервно поправляя очки и закрывая физиономию челкой.

Узнать меня практически нереально, но мало ли. Зуб будет орать, конечно… Но пошел он в задницу, в конце концов.

Припоминаю слегка покоцанную острыми ноготками бычью шею и довольную, как у нажравшегося сметаны кота, морду Зуба и невольно сильнее лапаю Катьку за задницу.

Она пищит и смущенно прячет мордяшку мне в шею. Скромница, чо уж там… Прямо так и поверить можно, ага…

— Я… Арсик… Я… — Лола обиженно кривит губы, смотря на меня полными слез оленьими глазками, — просто я думала…

— Лола, я тебе все сказал, — рублю я по-жесткому, девчонки ахают, парни одобрительно свистят, — нехрен за мной бегать.

— Это все ты! — неожиданно орет Лола, в момент превращаясь и няшки-вкусняшки в львицу с острыми когтями, и бросается на Катьку.

А та неожиданно, вместо того, чтоб, пискнув, спрятаться за мою спину, кидается на бывшую подругу.

Стримеры переключаются на двух боевых курочек, а я опять стою, дура-дурой, вернее, дурак-дураком, не понимая, чего делать? Лезть в бабскую драку? Так их двое, они меня сметут, никакие приемы не помогут против когтей и щипков. Да и вообще… Как это все будет выглядеть?

Катьку, конечно, надо выручать, она мне, вроде как, подружка…

И только я более-менее примериваюсь все же, как вступить в неравную борьбу, в течении боя происходит качественный перелом.

Катька неожиданно оказывается сверху, прихватывает визжащую Лолу за белый хвост и что-то тихо шипит ей на ухо, фиксируя вторую руку на полу.

Это выглядит даже… хммм… горячо, я бы сказала, если б была парнем.

А так как я девчонка, то скажу, что да. Горячо это выглядит.

Окружающие нас парни со мной полностью согласны, судя по подбадривающим выкрикам. Явно хотят еще веселья.

Но тут я уже прихожу в себя окончательно и прекращаю безобразие, просто стащив Катьку с полностью деморализованной Лолы.

— Пусти, я еще не все ей сказала! — рвется на поле боя Катька, воодушевленная победой в первом раунде и явно желающая отомстить бывшей подружайке за травлю и обиды незаслуженные.

Но я молча тащу ее прочь, не реагируя на ее слова и расстроенные комментарии недополучивших сладкого зрителей.

Краем глаза замечаю Хищника с компанией, сердце дергает болью, но уже притупившейся.

Некогда мне.

Некогда.

Вадим не сводит с меня внимательного взгляда, его друзья чего-то говорят, размахивая руками и прикалываясь над встающей и отряхивающейся Лолой.

Впрочем, по-моему, Костян не особо прикалывается, а больше прикидывает, как утешить.

Ну вот и пусть утешает.

Меньше будет мне забот.

— Катя, — я оттаскиваю боевую подружку в сторону, прижимаю к стене, перекрывая ей проход. Со стороны это наверняка выглядит так, будто я к ней пристаю, но так к лучшему, пожалуй, — уймись уже. Ты чего, с ума сошла?

— Это она с ума сошла! Дура! Сколько можно меня терроризировать! — Катя запальчиво перекидывает растрепавшийся хвост за спину, — я для нее все делала! По всяким кабакам с ней ходила, только чтоб она не вписалась во что-нибудь! И вообще! Всегда поддерживала! А она меня даже не выслушала! И такое устроила! Из-за парня! Это подло!

Ну, тут я согласна, конечно, хотя мне лично вся эта детская возня напоминает игру в песочнице. Отдай мою лопатку и забери свой горшок.

Смешно и наивно.

И вообще удивительно, с чего это тихоня-Катька так воодушевилась? Неужели член у Зуба какой-то волшебный? Накачал ее смелостью, ага.

Про Зубовский член думать вообще не хочется, да и опасно, стошнит еще, потому я старательно переключаюсь на более спокойную тему.

— Ну вот показала ей кузькину мать, и успокойся уже. Пошли на пару.

Катька молча приводит себя в порядок, стащив резинку с хвоста, перебирает немного всклокоченные волосы, делая себе привычно аккуратную прическу.

Мимо нас идут смеющиеся студенты, парни показывают мне большой палец, девчонки любопытно строят глазки.

Опять Арсик звездой универа стал… Ни дня покоя.

Зато встряхнулась немного, перестала думать… Про что не надо думать.

Например, про то, как спокойно внешне и даже равнодушно вчера Хищник вел себя со мной.

Куда только подевались его ласка, горячие слова про то, что я — его и он будет меня защищать… Все улетело в трубу, стоило мне сказать, что я особо ничего к нему не испытываю…

Наверно, такая его реакция — это очень даже хорошо, особенно для меня в настоящий момент… Как говорится, за что боролась.

Но почему-то дергало и болело вчера весь вечер. Я ведь… Поверила ведь ему опять. Поверила. А он просто слился, при первой обиде.

Ну вот как быть в такой ситуации? Просто выдохнуть и заняться своими проблемами, Маша-Арсик, и все.

У тебя, Маша-Арсик, вагонище проблем.

Оторвалась, кайфанула немного, и хватит с тебя.

Дома мне еще немало неприятных минут доставила довольная до усрачки рожа Зуба. Нет, он, конечно, хмурился, и очень старательно. И даже чего-то пытался выспросить, показать, что он, типа, тут не развлекался с невинной девочкой, а работу работал…

Но я была дико не в настроении, а потому, съязвив, чтоб не забыл простынь кровавую в машинку кинуть, хлопнула дверью своей комнаты.

Зуб попытался что-то вякать, но я демонстративно врубила металл и надела наушники.

Больше меня никто не трогал.

Утром этот придурок, слава яйцам, свалил на работу, а я спокойно поплелась на учебу.

Катька выцепила меня перед первой парой, выглядела вполне себе целой и довольной. Ноги сводила нормально, не хромала, губы только слишком красные, натертые, а так прям девочка-конфеточка… Чего-то Зубик теряет хватку.

Я думала, она еще денек отлеживаться будет, а не скакать козой-дерезой и не мутузить с азартом бывших подружаек…

Прям, как-то стыдно мне теперь перед Катюхой за своего неумеху-братишку…

Спрашивать, как там у них прошло, я, естественно, не стала, и вообще никак не показала, что видела их вдвоем в процессе.

И потому слушала радостное Катькино щебетание, смотрела на довольную мордашку, и даже немного завидовала ее юной активности и веселью.

И чувствовала себя непоправимо старой. Древней.

— Ой, Вадим на тебя смотрит, — шепчет Катька, интимно прислонясь ко мне, — наверно, мне не надо так сильно, да? А то вдруг он ревновать будет?

— Ты херню не пори, — грублю я, мимоходом представляя рожу Хищника, если б он узнал, как о нем заботится Катюха, и силой воли купируя истерический ржач, — пошли уже. Пара началась.

Мы сворачиваем в сторону аудитории.

Перед тем, как нырнуть в кабинет, я оглядываюсь и натыкаюсь на серьезный взгляд Вадима, без улыбки, внимательно разглядывающего меня.

В его глазах нет вчерашнего брезгливого равнодушия. Только напряг и настороженность.

Мне это все охереть, как не нравится…

Разворачиваюсь, потом, не удержавшись, опять кошусь на Вадима.

И он в этот момент повелительно машет мне головой, подзывая к себе.

Обдает теплой волной сердце и почему-то живот, торопливо отвожу взгляд и быстро шагаю через порог аудитории.

Передо мной неожиданно пусто, порожек высокий, а я — слишком охреневшая и не понимающая, что и думать в такой ситуации.

И потому неудивительно, что спотыкаюсь и влетаю в аудиторию буквально на четвереньках.

— Так, что тут у нас? — задумчиво изучает мою фигуру преподаватель, — Решетов, если не ошибаюсь? Вот вы сейчас и расскажете нам о превращении элементарных частиц… Должны же были вас хоть чему-то в школе научить?

Вздыхая, встаю с пола, поправляю очки уже привычным жестом, осматриваю попрятавшихся за учебники однокурсников.

Понятно, помогать мне никто не собирается, даже Катька испуганно округляет глазки.

Блин, тяжелый будет денек…

Тяжелый день во всей красе

После пытки у доски, где я показываю себя во всей красе, заикаюсь, бесконечно мямлю и потею так, что стекла очков изнутри становятся непрозрачными, остаток пары проходит спокойно.

Препод, выпустив на мне весь пар, бубнит новую тему, и половина группы благополучно засыпает.

Я, естественно, после такой встряски очень даже бодрствую, прилежно слушаю, записываю и даже реально погружаюсь в материал. Короче говоря, все, что угодно, только бы не думать про Вадима и его бессловесную коммуникацию.

Чего ему надо от меня, в самом деле?

Непонятливый какой Хищник, нихрена не хочет слушать и слышать! Делает только то, что ему в голову приходит.

Естественно, из аудитории выхожу не одна, а с Катюхой в обнимку. Первой, кстати, вылетает Лола, красная и злая. Похоже, ее подружки ее же и обстебали за прокол в драке и за то, что теперь главный красавчик курса (это я, если кто еще не догнал), мутит с ее бывшей подружкой, которую гнобили всей группой несколько дней.

Мне Лолу не жалко, это все восстановление справедливости, как-никак. Добрее надо быть к людям, слушать их, понимать… И так далее.

Может, к себе такие же увещевания применить?

А то Хищник опять стоит возле аудитории. Один в этот раз, без группы поддержки.

Цепляюсь за Катьку, как за спасательный круг, понимая, что веду себя по-идиотски. Но, черт, сил еще раз объяснять ему все, врать… Их просто нет, вот честно.

— Кать, дай нам с Арсом переговорить, — Хищник спокойно подходит ближе, смотрит на Катьку, офигевшую в первую очередь от того, что он имя ее помнит, улыбается.

И все это дело опять происходит на глазах всего гребанного факультета!

Потому что наша группа еще не ушла, следующая уже пришла, а я — звезда утренних сводок вместе с Катюхой.

Да что за блядство такое?

Вся оторопь уходит, а на ее месте привычно поселяется злоба.

Я сейчас этого милого Хищника в котенка превращу!

— Кать, я скоро, — цежу сквозь зубы и иду первая к широкому подоконнику, в самый угол рекреации.

Иду, кстати, полностью контролируя свое тело, то есть не истерически взвинченной бабской походкой, а вполне себе расхлябанной пацаньей. И руки в карманы олимпийки засовываю.

У окна разворачиваюсь, утыкаюсь носом в Хищника, подошедшего чересчур близко, запрокидываю голову и цежу сквозь зубы:

— Дальше отойди от меня, блин!

Вадим и в самом деле стоит на очень неприличном расстоянии для разговора двух парней.

Смотрит на меня, вернее, на мои губы, машинально прихватывает свою нижнюю зубами изнутри.

Я это вижу и, как дура, не могу отвести взгляд. Сглатываю гулко, ощущая, как внутри все тяжелеет. И до какой степени мне хочется сейчас не отталкивать его, а наоборот, ближе подтянуть и укусить жестко за эту прикушенную губу!

Мы с ним так и стоим на чересчур близком расстоянии, смотрим друг на друга. Не смотрим, глазами жрем!

Два дурака, блять…

Причем, похоже, Хищник еще больший дурак, чем я, потому что хуже держит себя в руках. Подается ко мне, неосознанно совершенно.

И в этот момент только паника спасает.

Похоже, я — единственная из нас, кто хоть чуть-чуть с головой дружит, потому что отступаю еще дальше, позволяя, против всяких инстинктов, загнать себя в угол, и шиплю:

— Сдурел? Какого хера?

Вадим тормозит, непонимающе моргает, приходя в себя, и чуть отступает назад, матерясь сквозь зубы.

— Бля… Ты, сука, морок какой-то криповый…

— Какого хера делаешь? — повторяю злобно, едва сдерживаясь, чтоб не смазать ему по роже, — мы же, вроде, договорились?

— Передоговоримся, — хрипит он, разглядывая мое красное от злости лицо, — я тут подумал… Херню ты несла вчера.

— Да пошел ты! — мне ужасно досадно, что он так раскусил быстро.

Наверно, пришел домой, сбросил первую злобу, которая, как известно, глаза мылит, подумал, припомнил… И пришел к правильным выводам.

Эх, раньше мне надо было заднюю вкручивать! Прямо сразу, как взгляд его темный на себе ловить начала!

И не спать с ним! Не спать!

Но вот как это возможно сделать, вообще непонятно, учитывая, что нас притягивает друг к другу, словно магнит и металлическую стружку. С дикой, нихрена не контролируемой силой.

Никогда не думала, что так встряну. Никогда. Да и Вадим, наверно, тоже…

— Только с тобой, полурослик, — усмехается он, и мне опять ужасно хочется стереть эту наглую усмешку с губ. Желательно поцелуем. Ну, или укусом, на крайняк.

— Черт… — выдыхаю, устало опираюсь на подоконник, кошу взглядом за его широкую спину и вижу Катьку, смирным, немного испуганным тушканчиком пялящуюся на нас, а с ней еще пару-тройку однокурсников, которым, само собой, все ужасно интересно. — Слушай, давай рассуждать, как взрослые люди. Я тебе сказала правду. Я ничего особенного к тебе не испытываю. Ну да, секс был зачет, тут вообще без вариантов, но…

— Секс понравился, значит, — прерывает он меня, — повторим?

— Чего? — неожиданное предложение… Учитывая, как он вчера оскорбился, когда я этот бред несла, удивительное преображение…

— Ну… — он серьезно смотрит на меня, а в глазах… Чего-то ну очень непонятное. Дикое. — Я говорю, если секс со мной понравился, и больше тебе нихрена не надо… Давай повторим? Мне, так-то, тоже все понравилось.

— Ты сдурел? — нет, это просто какой-то новый уровень дебилизма. И мы на него с успехом выходим.

— А в чем вопрос? — Вадим удивленно смотрит на меня, глаза блестят по-дурному, — ты клевая, в сексе бомба… Чего ждать?

— Вадим… — так, надо успокоиться, достучаться до дурака, — я тебе уже объясняла… Держись от меня подальше, а? Я все равно скоро свалю отсюда.

— Но пока ты здесь? Зачем время зря терять?

— Ты — дебил?

— Нет, полурослик, — он неожиданно подается ко мне опять, и выглядит это прям угрожающе, так, словно, ударить хочет, — нет. Это ты меня дебилом считаешь. А я веду себя так, чтоб тебя не разочаровать. Так что, забились на сегодня? После пар?

— Идиот… — я качаю головой, пытаюсь обойти стороной, но он легко преграждает путь, смотрит жестко.

— Пусть так. Сегодня после пар.

— Нет.

— Да.

Усмехаюсь, бью резко по плечу, сильно, по-мужски, заставляя дать мне дорогу. И иду к настороженной Катьке.

— Арсик, чего ему надо от тебя? Вы поссорились, да? — шепчет она, торопливо утягивая меня в сторону аудитории, где у нас должна быть вторая пара.

— Так… Недопонимание… А как это выглядело?

— Как будто вы сейчас подеретесь… Девчонки даже у меня спрашивали, из-за чего вы ругаетесь…

— Много народу видело?

— Весь курс… И даже на камеры поснимали.

— Пиздец…

Вот как тут быть?

Хищник, с одной стороны, очень взрослый, не по годам, а с другой… Дурак-дураком… Озабоченный. Секс ему…

Перетопчется.

Главное, чтоб и у меня жар в нужных местах спал. И в ненужных тоже.

А то просто треш какой-то выходит.

Доиграемся мы с ним до того, что в самом деле уезжать придется отсюда…

Я смотрю на веселую Катюху, с мечтательной улыбкой строчащую кому-то смски, и я даже знаю, кому, и так чего-то жаль ее становится.

Мы все равно в итоге отсюда свалим. А она останется…

Зуб, идиота кусок… Всегда подозревала, что у него мозги тонкой пленкой по внутренней поверхности лобных долей распределены, а теперь прям убеждаюсь…

Переключение на возможные горести Катьки немного отвлекает, а там и пара начинается.

Я думаю о том, чтоб свалить после нее домой, не дожидаясь, пока предъявивший наглый ультиматум Хищник явится за мной к концу учебного дня.

Успокаиваюсь, имбецильно отодвинув таким образом решение проблемы на завтра, погружаюсь в учебу.

А на выходе из универа после второй пары меня перехватывают…

Мужские развлечения

— Эй, полурослик, — Костян от всей души хлопает меня по спине, пружинит ладонью, весело матерится, — ты куда?

— По делам.

Я не останавливаюсь, иду целеустремленно к выходу с университетского двора, оглядываясь в поисках Хищника и более-менее облегченно выдыхая, когда не нахожу его.

— Прогуливаешь?

— Тебе какое дело?

— Да так… Не хочешь в одно место прикольное зарулить?

А не подстава ли это?

— Нет.

— А чего так? Валим, там сегодня мой братишка выступает!

— Где выступает?

— Да на соревнованиях по карате! Ему тринадцать, на городе выступает.

— А я тут при чем?

— Ну так… Посмотришь, как он? Ты-то хорош!

— Костян, — я разворачиваюсь, смотрю пристально в глаза, — ты какого хера ко мне прилип? Тебя кто-то попросил?

— Кто? — недоуменно моргает белесыми ресницами Костян, выглядя при этом настолько невинно, что я даже стыдиться начинаю своих подозрений, — да ты че, Арс? Я просто хотел своего младшего с тобой познакомить! Он у меня круче меня будет! И круче тебя! Но пример бы не помешал положительный. Да и ты после соревнований, может, скажешь чего правильное. Иногда, знаешь, взгляд со стороны…

— У него для этого дела тренер есть. И ты.

— Так одно другому не мешает!

Я никуда не хочу ехать, но тут боковым зрением вижу высоченную фигуру, сурово рассматривающую нас с крыльца, а затем целеустремленно движущуюся к нам, и резко меняю вектор:

— Погнали. Ты на машине?

— Да.

Он идет к низкой белой субару, запрыгивает в нее.

Я торопливо сажусь рядом, видя, как Хищник уже набирает скорость от крыльца к нам.

Пристегиваюсь, и мы выезжаем со двора, хвастливо юзанув на повороте.

У Костяна звонит телефон.

— О, Шатер…

Он нажимает на громкую, и салон наполняет холодный голос Хищника:

— Куда свалил?

— Да к мелкому на соревнования, я же говорил.

— А полурослик там нахера?

— А ты нас видел, что ли?

— Да, стартанули так резко. Словно на свидание торопились.

— Эй, брат, ты не путай…

— Давай назад поворачивай.

— Это еще нахера?

— С вами поеду.

— Ну так догоняй!

— О-ке-е-ей…

Хищник отключается, а у меня вовсю мурашки бегают от этого его холодного «окея»…

— Знаешь, высади меня здесь, у меня дело одно внезапно…

— Да ну ты че, полурослик, ты же обещал…

Костян так искренне расстраивается, что у меня совести не хватает больше настаивать.

— Ладно, но только посмотрю выступление и уеду, хорошо?

— Ага. Тебя потом Шатер может отвезти, я еще с мелким задержусь…

Вот уж чего не надо, так это Шатра…

— Сам как-нибудь.

— А вы с Шатром, смотрю, не ладите совсем, да?

— С чего это ты?

— Ну… Он злится чего-то, когда тебя видит… Где ты ему дорогу перешел? Он, так-то, спокойный… Девку не поделили?

— Не в этом дело.

— Вот не пойму я, Арс, не в обиду тебе, конечно, — пускается в пространные рассуждения Костян, — на что ты их цепляешь? Сначала кудрявая блондинка та, с титьками, потом черненькая кукла… И Маринка Шатровская на тебя тоже посматривала…

— Не понимаю, о чем ты.

Шатровская, значит, Маринка… И почему меня это злит?

— Да все ты понимаешь! Девки на фигуру ведутся, на язык подвешенный. А ты худой и вечно смурной. Ни улыбки, ни шутки… А крутятся вокруг тебя, как возле медовой ловушки…

Наивный ты лопушок… Я бы и сама не против узнать, какого хера они все во мне находят. И ведь на природный мужской магнетизм не спишешь, как можно было бы подумать… Наверно…

Откуда я вообще это бред про мужской магнетизм отрыла?

Надо меньше в интернете сидеть. Вот, когда выживанием занималась, вообще такая херь в голову не добредала. А тут расслабилась от безделья… Или от Зуба вирус тупости подхватила? Сука, не дай Бог…

А ведь похоже!

То-то в последнее время себя неадекватно веду!

Но Костян ждет от меня откровения…

Ничего, сейчас получит по полной программе.

Делаю задумчивую рожу и говорю, таинственно понизив голос:

— Кость… Знаешь, такое стихотворение: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»?

— Не-е-е… Лермонтов, что ли?

— Ну почти. Пушкин.

— И чего?

— Ну вот подумай на досуге.

— Странный ты, Арс, ни слова в простоте…

— Вот-вот… И об этом тоже подумай…

Судя по физиономии Костяна, он берет на вооружение мой стебный совет и начинает напряженно думать.

Дело это для него непривычное, и потому надеюсь, что дальнейшая дорога до спорткомплекса пройдет в блаженной тишине.

У меня есть немного времени, чтоб подумать про то, в какую жопу я себя в очередной раз усадила.

И как со всем этим справляться.

Правда, минут через пять Костян решает, что все уже понял, и начинает засыпать меня тупыми уточняющими вопросами.

Хорошо, что уже недалеко ехать, а то бы не удержалась, и еще парочку нужных советов мальчику дала.

Мы подъезжаем в спорткомплексу, пока паркуемся, пока идем…

На крыльце вижу знакомую высоченную фигуру и невольно кривлюсь. Обогнал, надо же…

— О, Шатер, нихрена себе, ты быстрый! — смеется Костян, — ну пошли, мелкий уже там.

Я иду следом, молча, игнорируя настойчивый взгляд Хищника.

Поймал, молодец… Как жрать будешь?

В здоровенном зале все привычно.

Я прямо погружаюсь в родную атмосферу, кайфую даже. Четыре ринга с татами, везде своя категория, народ на трибунах, сдержанный гомон.

Не удерживаюсь от улыбки, на время забыв про настойчивого Хищника за спиной.

Ну его нахер, в конце-то концов! Могу я немного отдохнуть?

На самом близком ко мне татами соревнуются малявки, едва по семь-восемь лет. Наблюдать за ними интересно, хотя мне всегда больше нравились совсем маленькие, четыре-пять лет. Они такие ржачные неваляшки с серьезными рожицами и воинственными выкриками.

А чуть постарше — уже бойцы.

Ну а подростков можно смотреть, как взрослых, там все жестко уже.

Костян ведет к тому татами, где в скором времени должен выступать его брат, подзывает к нам невысокого серьезного парнишку, практически, свою уменьшенную копию. Рядом они смотрятся забавно.

— Васек, это — Арс, тот самый, про которого я тебе рассказывал, — знакомит он нас.

Васек солидно жмет руку сначала мне, потом Вадиму, с которым уже знаком.

— А тот прием с болевым на запястье покажешь? — спрашивает меня серьезно.

— Потом как-нибудь, — отвечаю я, — а пока надо на бое сосредоточиться.

— Ага. Но потом — обязательно.

— Забились.

Васек убегает к тренеру, а мы садимся на трибуны, дожидаться его боя.

Хищник садится с одной стороны, Костян — с другой… И я себя чувствую охеренно. В ловушке прям.

Сижу, вытянувшись и стараясь не касаться бедрами никого, но образ-то у меня пацанячий. И потому скромно сжать коленочки не могу.

Ну и нахер.

Злюсь, сажусь так, как обычно сидят довольные всем парни, опираюсь на расставленные коленки, подаюсь вперед, рассматривая большой зал.

Напрягаюсь все же.

Но, как выясняется, напрасно, потому что вскоре начинается бой Васька, и всё внимание направлено туда.

Первый бой он выигрывает, потому мы остаемся еще, ждать второй, и, при удаче — третий.

— Мы потом подойдем, ладно? Пусть он нормально настраивается, — говорит Костян, а я только плечами пожимаю. Пусть.

Второй бой Васек проигрывает.

И уныло шмыгает носом.

— Ничего, ты нормально держался, — утешаю я его, — мой брат после первых проигрышей прямо ныл.

— А у тебя брат тоже каратист? — спрашивает Костян, и я прихожу в себя.

— Ага… Тоже. Мне пора.

— Нет, стой! Ты же обещал!

Я смотрю на Васька, уныло вытирающего нос, и понимаю, что не смогу сейчас уйти от него. Надо немного утешить парня.

Конечно, вряд ли он после сегодняшнего проигрыша разочаруется в спорте и перестанет тренироваться. Если его вывели на город, значит, уже нормальный спортивный характер. Но утешить… Он мне так Лешку напоминает…

Сердце екает, я ловлю на себе задумчивый взгляд Хищника. Отворачиваюсь.

— Погнали в парк! Постреляем в тире, мороженого пожрем, — предлагает Костян.

Васек смотрит на меня с надеждой, и я опять не могу отказаться.

В парке народу не очень много. Пять часов дня, детей еще не позабирали с садов, а потому мы зависаем надолго.

Сначала стреляем в тире.

Причем, и Костян, и Вадим очень даже метко выбивают мишени, а я и Васек мажем безбожно.

Я оружием никогда не увлекалась, и винтовку до этого дня в руках не держала.

Затем идем на спортивную площадку, и я еще около часа показываю довольному мальчишке способы захвата и ухода с учетом его малого веса. Стараюсь не особо отходить от канонов, потому что парень в том возрасте, когда голова не особо работает, может эти приемы использовать на своих спарринг-партнерах, а это совсем ни к чему. Нам с Лешкой их тренер показывал, с полным пониманием того, что мы не станем применять их просто на соревнованиях. Это — экстренная помощь, крайняя.

И потому Ваську светит только канон. Ну… С легким отклонением.

— А мне? Мне покажи, — заводится Костян, и я ему тоже показываю. Правда, другой вариант.

Мы переходим на мягкую траву, и там я с удовольствием валяю его по всему периметру.

— Охренеть, — подскакивает Костян после очередного приема, отправившего его на пару метров в сторону, — давай еще раз!

— Нет, давай я теперь.

Хищник, до этого спокойно наблюдавший наши дурачества, отбрасывает изжеванную травинку и становится передо мной.

Глаза его при этом очень даже многообещающие. Настолько, что у меня мурашки по коже.

— Нет, я устал уже, — отнекиваюсь поспешно, не желая лишних прикосновений.

— Давай, — приказывает Вадим, — тот, которым ты Костяна валил. Один раз.

— Да, полурослик, я со стороны хочу глянуть! — подхватывает Костян.

Черт…

Становимся, Вадим спокойно ждет, когда я подойду ближе. Вот ведь…

Шагаю, делая вид, что хочу провернуть обманку, но в реале пру вперед, чтоб пройти у него под локтем и напасть сзади.

Вадим ведется, разворачивается, но, в последний момент мягко меня перехватывает, подсекает, опрокидывает на спину, и мы с ним катимся вниз, потому что незаметно оказались возле небольшого склона, зеленого и мягкого, уходящего в нестриженные кусты.

Мы катимся кубарем туда, так быстро, что зрители даже охнуть не успевают.

Останавливаемся, уже закатившись под кусты полностью, я оказываюсь сверху, а Вадим прижимает меня к себе, припечатывает ладонью затылок и мгновенно вжимается в губы жадным злым поцелуем.

У меня все в груди рвется, болит, сердце стучит, словно пробежала марафон на скорости, а губы его настойчивые и в то же время мягкие. Поцелуй дурманит голову так сильно, что я мгновенно забываю, где мы, отвечаю, позволяя наглому языку хозяйничать у себя во рту, сходя с ума от этой долгожданности и, одновременно, грубости. Только теперь приходит понимание, насколько я все это время, весь это день, была напряжена рядом с ним. Насколько тяжела, мучительна и болезненна эта близость без возможности трогать, целовать, просто смотреть бесконечно!

— Машка, Машка… — он отрывается от моих губ, торопливо зацеловывает щеки, шею, рвет необдуманно ворот футболки, — ты — дура, Машка… Ну куда мы друг от друга? Ну?

И я, позволяя ему это все, млея от его жадности и властной силы, понимаю, что да. Никуда.

Это — одно из самых сильных, самых жарких и самых несвоевременных моих переживаний. Невозможно остановиться, невозможно прекратить все происходящее!

Чувствую его руки на своей заднице, он успевает за полминуты всю обтрогать, всю измять! Исцеловать!

А я даже вздохнуть толком не могу!

— Арс! Шатер! Вы чего там?

Голоса Костяна и Васька доносятся глухо, словно мы на глубине где-то, в воде.

И нет возможности всплыть.

— Шатер! Бляха муха! Арс!

Голоса приближаются, и я, наконец, начинаю понимать, что все происходит в реальности!

Дергаюсь в лапах Хищника, с трудом откатываюсь в сторону, поднимаюсь на четвереньки и, не глядя на него, торопливо ползу в просвет между кустарниками.

Видок у меня при этом — не хочу думать, какой, и очень сильно надеюсь, что непонятливый Костян нас не пропалил.

— Фу, бля! — выдыхает он, увидев меня, раком выползающую из кустарника, — я уж думал, че случилось…

— Не-е-е… — хриплю я, украдкой утирая губы, — норм… Просто там глубоко, я не сразу даже понял, че происходит…

— Шатер, ты че там? — кричит Костян, подавая мне руку, чтоб легче подняться было.

— Ниче, за колючку какую-то зацепился, — глухо отвечает Хищник, а я неожиданно тупо хихикаю. Ну да… Колючка…

Совместными усилиями мы выбираемся, отряхиваемся, приходим в себя. И затем я настойчиво прощаюсь, понимая, что, после случившегося, просто не в силах больше притворяться.

Внутри все горит, между ног томно и сладко ноет, губы — вообще не прикоснешься. Глаза, наверно, дикие. Хорошо еще, что очки сняла перед спаррингом и сунула в рюкзак, теперь цепляю их, хоть как-то маскируя собственную дурость.

Уже топая к остановке трамвая, получаю смс:

«Жду тебя возле ТЦ».

С досадой набираю ответ:

«Нет».

«Да».

А вот хер тебе, Хищник.

Нет! Домой. Домой мне надо!!! Подальше от тебя, твоих загребущих рук и таких космически вкусных губ. Я сегодня, кажется, в полной мере на себе испытала понятие наркоманского поцелуя. Это когда от одного прикосновения в астрал уходишь.

У меня с Хищником каждый следующий поцелуй все более безумный.

Блядство, не иначе.

Только мне могло так свезти в самый неподходящий момент.

Домой добираюсь огородами. То есть, с оглядкой, кустами и ползком кое-где даже.

Зорко мониторю территорию возле подъезда, но, то ли Хищник настолько уверен в себе, что все еще ждет меня возле ТЦ, то ли настолько себя не на помойке нашел, что не ждет и свалил, нахрен, искать более легкую добычу.

И тот, и другой варианты меня вполне устраивают. Правда, от второго немного больно, но что я говорила про умение терпеть боль? Вот оно самое, да.

Забегаю домой, бросаю рюкзак и только-только собираюсь разуваться, как… дежавю, сука!

Или теперь у меня это постоянно будет происходить?

Нежные жалобные стоны из комнаты Зуба не оставляют простора воображению. А знакомые розовые конверсы — вообще никакого простора не оставляют.

То есть, пока я изо всех, мать его, сил, блюду себя и стараюсь не влипать в Хищника… Зуб спокойненько влипает в Катьку! И не по одному разу!

А как же блядское задание? А как же «я на службе»? Это чего за двойные стандарты такие?

Раньше он не притаскивал своих баб к нам, справлял свои потребности на стороне. А тут… Видно, это пиздец, как серьезно, если он забыл про все на свете.

Я топочу по коридору, нарочно что-то роняю. Заглядывать не собираюсь, я еще от прошлого раза не отошла, год к психотерапевту ходить придется, чтоб забыть это все…

Стоны стихают, смущенный и кутающийся в простыню Зуб появляется на пороге своей спальни.

И вот в другой раз я бы этой ситуации насладилась по полной, обстебала бы придурка, обломала бы ему кайф.

Но тут просто стою, смотрю на его красную довольную рожу… И завидую? Да?

— Слышь… Мотанись в зал часа на три, — просит Зуб. Просит!!!

Уже за одно это сегодняшний день надо сделать красным днем календаря и обвести кружочком!

— Должен будешь, — скалюсь радостно и сваливаю, нарочно громко хлопнув дверью.

Останавливаюсь у окна в подъезде. Смотрю на сумеречный двор.

И так на душе погано, кто бы знал!

Нет, не из-за Зуба, я за него, кстати, даже немного рада. По себе знаю, какой кайф, когда вот так, неожиданно, встречаешь того, от кого тебе башню срывает.

Нет, просто… Осень. Все осень поганая. Я живу. Уже практически два года живу без Лешки.

И сегодня меня целовал самый охренительный парень в моей жизни. А я его послала. Правильно послала. Я все делаю правильно, так ведь?

И он меня не дождался возле ТЦ и свалил. Тоже правильно поступил. Разумно.

Во двор вваливает знакомая пижонская красная тачка. Ее водитель не выходит, просто сидит, погасив фары. И что-то мне подсказывает, что он так всю ночь может просидеть. Настойчивый, наглый, нихрена никого, кроме себя, любимого, не слушающий Хищник.

Пиликает сообщение:

«Выходи».

Он уверен, что я выйду. Такой наглец. Гад. Хам.

Ступеньки поддакивают мне, послушно ложась под ноги.

Я бегу к Хищнику, чтоб сказать ему, как я его ненавижу

Под водой

Нас вода укроет, волны мягко спрячут.

Мы не будем больше думать ни о чем.

Мы одни на свете, я с тобой, а значит,

Ничего не страшно, если мы вдвоем…

Нас вода-спаситель скроет от досужих

Злых и жадных взглядов, не пропустит к нам

Никого дурного, ничего плохого

Надо только вторить, доверять волнам…

М. Зайцева

— Бассейн подогреваемый. Очень круто в баню, а потом в него.

Хищник проводит мне экскурсию по загородному дому своего знакомого. Сказать, что я впечатлена, вообще ничего не сказать.

Хоромы, мать их. Здоровенные, квадратов под тысячу, раскинувшиеся вольно на тридцати сотках, плавно переходящих в густющий лес.

Это, как рассказывает Вадим, бывшая база отдыха для очень непростых людей. При Советах была. А потом ее выкупил один крутой чувак и сделал тут дом отдыха для своих.

Мой Хищник, судя по всему, в категорию этих своих входит.

Потому что его спокойно пропускает охрана, и, что самое главное, встречает веселым вилянием хвоста здоровенный медведь.

Нет. Понятное дело, что это не медведь, это кавказская овчарка, но определенно там медведи потоптались. Потому что мутант, мне по пояс, весь заросший темно-коричневой с проплешинами рыжины шерстью, просто не может быть обычной собакой.

— Это Тиран, — знакомит нас Вадим.

Я боязливо протягиваю медведю ладонь для обнюхивания, тот величественно снисходит, фыркает, машет здоровенной башкой, вежливо виляет хвостом.

— Ты понравилась ему.

— Ага… Надеюсь, он меня не сожрет…

— Нет, обслюнявит только, — Вадим косится на меня и добавляет, — я тоже хочу.

Я краснею. Страшное дело эти гормоны. Так меня прет, это же пиздец просто. Всю дорогу от моего дома сюда я проехала, ощущая, насколько мокро в трусах. Так пошло, так глупо… Так волнующе.

А Хищник, гад, даже не поцеловал при встрече.

Просто усмехнулся, когда я села на пассажирское, заблокировал двери и молча выехал со двора. Словно и не сомневался в том, что я выйду!

Гад! Наглец какой… И почему меня это так завело?

Мы заходим в дом, Вадим интеллигентно показывает мне, что где.

Впечатляет интерьер, нарочито охотничий, причем, видно, что не дизайнер делал, а, вероятно, сам хозяин и его друзья потихоньку стаскивали сюда какие-то прикольные предметы: оружие на стенах, небольшой стильный диванчик при входе, ваза, железная, вся расписанная безумными цветами.

— Это Ленка, моя подружка, — поясняет Вадим, — она в Германии живет сейчас с мужем и сыном, раньше стрит-артом увлекалась, а сейчас вот — вазы такие расписывает. Уже несколько магазинов открыла. Спрос бешеный.

Ваза и в самом деле цепляет, вроде обычная, а что-то в ней такое есть. Бунтарский дух, словно джинн, заключенный в лампу.

В центральном зале — огромный стол, полностью деревянный, словно дерево здоровенное спилили и поставили. Стулья и скамьи. Огромное количество мягких подушек, кресла-мешки, в одном углу — два уютных низких кресла и между ними — столик с расставленными на нем шахматными фигурами. При ближайшем рассмотрении становится понятно, что фигуры — изумительной ручной работы.

— Это из хлеба, — поясняет Вадим.

И, когда я неверяще вскидываю на него взгляд, цепляет одну из них, показывает:

— Вот… Сначала они лепятся, потом сохнут, потом их чем-то обрабатывают… Вечные. На зонах такие делают. Это дяде Сереге тоже один крутой мужик подарил.

Я не уточняю, что это за мужик. Понятно, что компания тут собирается крайне разношерстная.

В соседней комнате — неожиданно — байк посередине. И на стенах — полное собрание мотоциклетных шлемов, как фантазийных, так и самых обычных. Сам байк, судя по виду, старый и очень крутой.

— Боббер, — смеется Вадим, — это Элли нашла на свалке, прикинь? Вместе со Зверятами восстанавливали полгода! У него все родное, что-то, говорят, из Англии прямо заказывали. По развалам искали. Чтоб детали аутентичные были…

Я не знаю, кто такая Элли и Зверята, но уверена, что там крутая компания. И веселая.

Мне в этот момент становится неожиданно завидно. Вадим с такой любовью и уважением рассказывает про всех этих людей, так или иначе оставивших свой след в интерьере этого дома.

У меня такого никогда не было. И не будет. Мы с Лешкой были одни во всей Вселенной.

А после его смерти… осталась только я. Одна.

— Пойдем, покажу тебе, что моя сеструха сделала, — тянет за собой Вадим в соседнюю комнату.

А там — комната отдыха, с игрушками, подушками, мягкими низкими диванами. Выделяются разноцветные, невероятно стильные вышивки на стенах, убранные в разнообразные рамки.

Милые зайчики с морковками, обнимающиеся мама-зайка и дочка-зайка, невероятно трогательные слонята, отдельно — морская тема — маяки, волны, бьющиеся об утес…

— Это — Миланка все. Она любит вышивать, — смущенно говорит Вадим, — вот, маяками увлеклась, прикинь?

— Сама придумывает?

— Нет, в интернете берет, у них там группа какая-то… Я не в теме, если честно.

Ну еще бы ты был в теме, я бы удивилась…

— А сколько твоей сестре лет?

— Четырнадцать будет. Большая уже.

— Красивая, наверно…

— Да, на маму похожа.

Он тянет меня дальше, что-то еще по пути показывая, рассказывая, останавливаясь возле памятных предметов. И в этот момент я совершенно четко понимаю, что он меня таким образом знакомит с собой. Со всей семьей. Раскрывается полностью, как я перед ним совсем недавно.

И ужасно, просто ужасно думать, что это все вдруг закончится для меня. Что я никогда не увижу его сестренку, так красиво умеющую вышивать, его веселых друзей, с нуля восстановивших байк, хозяина этого дома, серьезного дядю Серегу, таинственного человека, подарившего эксклюзивные шахматы, подругу Лену, художника с безумной энергетикой, которая отчетливо видна в ее работах…

Зачем он погружает меня в это все?

Я же чужая. Я вообще никто.

Разница между нами настолько огромна, что ее не измерить ничем.

За спиной Вадима — огромная семья, куда не только кровная родня входит, но и все друзья, за столько лет, судя по всему, ставшие куда ближе, чем некоторые родственники бывают! За его спиной — безусловная поддержка. Вон он как легко говорил про то, что мне помогут. Его не напугала моя страшная история. Вадим полностью уверен, что это все — ерунда.

За моей спиной — только выжженная земля и боль. Одиночество, страх. И, в дальнейшем — скорая неминуемая смерть. Я это уже давно поняла, не дура.

И никого не хочу за собой тянуть. Никаких случайных жертв.

И уж тем более не хочу тянуть тех, кто так кровно связан. Спаян в единое целое.

Их много, Вадим прав. Им вместе не страшно ничего.

Но я-то одна.

И всегда буду одна.

Это сейчас я поддалась своей слабости, своим гормонам, позволила Вадиму привезти меня сюда. Зачем? Зачем? Лучше бы поехали в гостиницу, потрахались и разбежались! Лучше бы мы с самого начала так делали!

Без того чудесного вечера на природе, любви с видом на излучину… Когда всю душу — наизнанку! До боли!

И без поездки сюда, в этот дом, пропитанный любовью, дружбой и доверием.

Это все не про меня!

Мне нельзя доверять!

Я беду приношу!

Мы выходим обратно на улицу, к ярко освещённому подогреваемому бассейну.

— Вадим, — поворачиваюсь я к нему, стремясь прекратить все, пока не поздно, и наталкиваюсь на черный острый взгляд. Поздно все.

Я тону в его глазах, нанизанная на острие, глупая мушка, нелепо дребезжащая крылышками.

— Ты — пиздец, какая красивая, — тихо говорит Вадим, делая шаг ко мне.

Что он мог во мне красивого найти, непонятно. Особенно сейчас, когда я в образе Арса. Нелепая, смешная, в идиотских очках и прикиде.

Я все еще хочу его остановить. Сказать, что все это глупость, как-то донести до него простую истину, которая открылась мне сейчас.

Нельзя тянуть такого парня в свой тупой и опасный мир! Нельзя!

Я отступаю назад, понимая, что, если он до меня дотянется, то ничего уже сказать не выйдет.

— Машка… Не бегай от меня, а? — он просит, а в глазах столько всего… Черт, я до конца жизни буду разгадывать все это!

Шагаю еще назад… Поскальзываюсь и, глупо взмахнув руками, ухаю в бассейн!

Теплая вода с готовностью обволакивает, напитывает одежду, тянет на дно. А я настолько ошеломлена, что даже не пытаюсь держаться на плаву. Водный покров схлопывается надо мной, глуша все звуки. И, в этот момент мне это кажется благом…

Сильные руки вытягивают на поверхность так быстро, что я не успеваю даже глотнуть воды.

Лицо Вадима испуганное и напряженное.

— Ты чего? Машка? Машка?

Он трясет меня, поддерживает в своих надежных объятиях, гладит по лицу, убирая налипшие волосы.

А я смотрю на него и не могу оторваться.

Мокрые волосы облепили лицо, вода на щеках, на губах… Красиво до безумия. Хочется слизнуть эту влагу.

Попробовать, какая она на вкус. Должна пахнуть им. Все вокруг пахнет им.

Я молча тянусь к его губам, мягко трогаю их своими, словно неопытный жеребенок пробует взять яблоко с руки…

И да, я оказываюсь права. Его губы — невозможно вкусные. Мокрые, прохладные, гладкие до умопомрачения. Завораживающие…

Я пробую еще и еще, ловя его тяжелеющие вздохи, жмусь к нему, обнимая за шею.

— Машка… Дурочка, я так испугался…

— Я плавать не умею, — делюсь я очередным своим минусом.

Вадим легко держит меня на плаву, смотрит, смотрит… А затем целует. Захватывает мои губы в жесткий плен, все больше и больше заводясь.

Вода совершенно теплая, в ней так хорошо, так комфортно.

И потому я не возражаю, когда Вадим начинает стягивать с меня одежду, предмет за предметом, словно снимая ненужные, тянущие на дно оковы, раскрывая меня, освобождая, как бабочку из кокона.

Теплая вода касается острых сосков, это будоражит и заводит. А еще больше заводят губы Вадима на моей груди. Он мягко и нежно пробует по очереди каждую вершинку, чуть прикусывает, до легкого дискомфорта, лижет. Я дрожу, несмотря на невероятно комфортную температуру, мне сладко и одновременно больно.

Хочется тоже больше его голой кожи, его тела, и я тяну мокрую футболку с широченных плеч, неловко и быстро.

— Машка… Красивая… — шепчет он, разглядывая меня возбужденными хищными глазами, делает пару гребков и прижимает к бортику бассейна, чтоб удобней было раздевать.

Я настолько возбуждена, настолько безумна в этот момент, что даже толком не понимаю, где мы, и для чего он все это делает. Мне просто надо быть к нему как можно ближе, ощущать его всего, рядом, в себе! Это реальная потребность, самая, что ни на есть, базовая.

Кеды, штаны карго, трусы — все стаскивается, все оказывается на дне бассейна очень быстро, но все же недостаточно. Я рычу, в досаде и злости, пытаясь добраться до него, дергаю мокрый ремень на джинсах, который никак не хочет расстегиваться.

И в итоге Вадим помогает мне и со своей одеждой, убирая мои дрожащие пальцы и быстро стягивая и отбрасывая все в сторону.

В неверном свете бассейна он смотрится идеальным божеством. Его руки, плечи широченные, грудь, плоский живот… Все это — словно не человек, а нечто невероятное. Совершенное.

Я медленно веду взглядом, залипая на гладкой мокрой коже, на влажных волосах, на губах… Я еще не все капли воды с них сцеловала. Надо исправить!

Тянусь к нему, и мой Хищник встречает меня на полпути.

Мы врезаемся друг в друга, как два космических тела, которых центробежная сила неизбежно притягивает, впаивает друг в друга, чтоб навсегда оставить их в таком сомкнутом состоянии.

Я была бы на это согласна. Чтоб навсегда.

Чтоб пить его поцелуи, умирая от наслаждения, ощущать под ногами пустоту воды, и знать, что не утону, потому что он меня держит на плаву. Он — единственный мой якорь сейчас, в этой гребанной жизни. Единственный ориентир.

— Машка, Машка, Машка… Хочу тебя, так хочу… Глупая, зачем ты так с нами? — он все шепчет, шепчет, шепчет, а руки его ласкают, трогают, так правильно, так нужно мне сейчас, и я вскрикиваю, умирая от удовольствия, когда длинные пальцы врываются в меня и начинают двигаться умело и ловко.

Я тут же теряю равновесие, держусь только на нем, только за него, смотрю в острые глаза, растерянно и жадно поглощаю идущий от него жар, мощь и сексуальный напряг.

Он отрывает меня от бортика, и заставляет судорожно уцепиться за гладкие, мокрые плечи.

— Я… Утону… — шепчу я растерянно и испуганно, но мой Хищник отвечает:

— Я тебя держу.

Мягко подхватывает под ягодицы и так же мягко насаживает на член, заполняя постепенно и неотвратимо. Внимательно отслеживая каждое, самое маленькое изменение в моем лице.

Мне неустойчиво, страшновато и тяжело. Но я доверяю своему Хищнику. Он не позволит случиться плохому.

Даже когда он целует, одновременно делая первый толчок и погружаясь со мной вместе под воду с головой. Даже когда выныривает так же, не размыкая наших губ.

Движется, неторопливо, медленно, никуда не спеша, позволяя мне ощутить каждым миг проникновения, насладиться им, прочувствовать по полной.

Эти мгновения нашего соединения, словно сладкий чувственный танец, правильные и полные. Их не хочется убыстрять, нет нужды менять темп. Все идеально. И все может длиться долго-долго. Сладко-сладко.

Вода нас поддерживает в нашем ритме, обволакивает и растворяет в себе все проблемы, мои горести, опасения и боль. Ничего этого не остается. Лишь счастье от нашего танца, лишь нежность от его рук и губ, лишь большой-большой мир, который в этот миг стал полностью нашим. И только для нас.

Все происходит настолько правильно, настолько полно, что я не хочу ничего прекращать, и, кажется, сознательно торможу наступление оргазма.

И Вадим не торопится.

Мягко подталкивает меня опять к бортику, выходит, заставляя застонать от разочарования, разворачивает спиной и опять медленно и сладко входит, начиная неторопливо двигаться, целуя в шею, плечи, в губы, потому что я все время поворачиваюсь, хочу его видеть, хочу его чувствовать везде.

Ладонь ложится на живот, находит безошибочно клитор, трогает, и меня взрывает удовольствием, трясет от него! Это что-то невероятное, я ощущаю, как все тело сжимается в мягких сладких спазмах, сзади Вадим ускоряется и кончает, едва успев выйти из меня.

И пару секунд еще прижимает меня к бортику, обволакивая своими руками не хуже, чем вода вокруг нас.

— Машка… Самая лучшая моя, — шепчет он опять, — не пущу никуда. И не думай, не пущу…

Да я и сама не хочу уходить.

Только не сейчас, когда весь мир стал нашим. Пусть и ненадолго.

Затем мы выбираемся из воды, идем, обнаженные, в дом и там еще долго любим друг друга на мягком ковре в одной из гостиных на первом этаже. Нет сил дойти до кровати, которые все на втором этаже находятся, нет сил вообще лишний раз оторваться друг от друга.

Я забываю напрочь про время, про Зуба, про свой телефон, слава Богу, не утонувший, потому что был в рюкзаке, но сейчас совершенно недоступный.

Мне ничего не важно, ничего не надо. Кроме него.

Вадим сегодня в очередной раз мне целый мир подарил. И меня, новую.

Мы засыпаем, утомленные, переплетясь руками и ногами так, что невозможно понять, кто где.

Мне снится вода, мягко баюкающая нас, и руки Вадима, не дающие утонуть.

Будит нас тихий, но очень отчетливый рык собаки.

Вадим. Добыча Тирана

Самое кайфовое — смотреть на нее. Спящую, бодрствующую, медленно и сладко двигающуюся на моем члене…

Неважно. Главное, что вот она — рядом. Наконец-то рядом. Не только физически, не только!

А полностью. Правильно все же я ее сюда привез.

А ведь до последнего сомневался… Что выйдет.

Я вообще с ней каким-то придурком стал, в себе неуверенным. Сумела-таки меня выдрессировать. Был свободным парнем, веселым Шатром, любителем девчонок, спорта и всего кайфового, что может дать мой возраст и мое положение.

А стал каким-то придурком неуравновешенным, зацикленным на ней одной. Моей безумной анимешной Машке.

Тогда, после нашего первого раза, такого невозможного, такого сладкого, она меня жестко на землю опустила.

И, самое главное, уверенно так, актриса чертова. Я даже повелся в первые пару минут.

Правда, потом, пока вез ее домой, уже в себя пришел.

Папа Даня всегда говорил, что надо голову включать в первую очередь. А не эмоции. Эмоции — это для женщин.

А мозги — для мужчин.

Женщина может позволить себе расстраиваться, плакать, истерить, переживать, говорить глупости, неприятные вещи, иногда и вообще гадости. Ее надо выслушать и в первую очередь понять причину.

Если причина найдена, тогда действовать. По ситуации.

Здесь причина была очевидна и угадалась сразу же, практически.

Моя Маша просто боится. За меня боится, за себя, за своего амбала-охранника. Не хочет меня втягивать, вот и несет бред. Причем, очень уверенно, коза такая! Кто другой, у кого нет такого, как у меня, папы Дани, может, и повелся бы.

Но мне свезло.

Естественно, я не стал пороть горячку и лезть в душу девчонке, желающей гордо принести себя в жертву во имя безопасности других. Пусть думает, что у нее все получилось.

Должны же нормальные мужики потакать маленьким женским слабостям?

Я, в принципе, рассчитывал на недельный перерыв. Ну так… Чтоб и она помариновалась немного, подумала, успокоилась.

И, самое главное, чтоб меня не вело при виде нее с дикой силой.

Раньше-то непросто было, а уж сейчас, когда попробовал ее, когда понял, как это может быть в реале, с такой девчонкой, от которой башню рвет напрочь, вообще сложно удержаться стало.

Но я считал себя крепким парнем. Способным унять внутренних демонов.

Ага.

Нихера!

Стоило с утра увидеть мою анимешку-полурослика, судорожно пытающуюся расцепить дерущихся из-за нее (вот умора, знали бы они!) девок, как все — думать ни о чем не могу, делать ничего не могу. Смотрю на нее, нелепо одетую, нарочито пацанистую… А вижу ту шикарную нежную, тонкую девочку, которую так сладко трахал накануне, на своей любимой обзорной площадке с видом на излучину реки. Как на ее коже отражались и горели отблески вечернего солнца, как губы ее искусанные краснели, как глаза закатывались…

Не выдержал я, короче, поймал ее сразу после пар. Ну и повел себя, как дурак со спермотоксикозом.

Как не вцепился в нее прямо в коридоре на глазах у всех, как не сожрал, до сих пор не знаю.

Но нес, конечно, бред.

Ну разозлила, что поделать? Опять начала фигню говорить, ту же, что и вчера. А меня это уже не цепляло. Потому что видел все в ее глазах, что мне надо было.

И голод зверский, и тягу ко мне… И то, что тоже еле сдерживается.

Вот хороши бы мы были, если б начали целоваться на глазах у всех!

Но все же, кто-то в паре должен с головой дружить. И хорошо, что это оказался я.

Культурно назначил свидание, сразу прекратил ее бред про только секс. Пусть развлекается. Вот останемся наедине… Покажу я ей только секс. И только секс, и не только секс, и по-всякому секс.

Все покажу.

Через пару часов, провожая взглядом белую жопу субару Костяна, я вспоминал свое намерение и тупо ржал над собой. Ну а что еще остается, если твоя добыча от тебя свалила? Переиграла, типа?

Ага, размечталась!

Догоню и покажу, кто тут принимает решения, бляха муха!

Догнал. Показал. Кайфанул даже, пока в кустах ее тискал.

А вот потом… Пока ждал ее у ТЦ, опять с небес на землю упал. Устроила мне американские горки Машка-анимешка.

В ее двор я приехал без особой надежды. И смс ей послал тоже, ни на что не рассчитывая.

И то, что она выбежала из подъезда, спустя буквально десять секунд после получения моего сообщения…

Это такой резкий спуск с самой высокой точки горок — ух! И дух вышибает напрочь! И даже кричать не можешь от восторга и кайфа!

Потому и не смог ничего толком сказать, когда в машину села. Только двери поскорее заблокировал, а то кто ее знает, козу такую, возьмет и свалит… Я же инфаркт словлю в молодом возрасте с ней.

К дяде Сереге в дом отдыха я вырулил чисто спонтанно. Прикинул, что там никого не должно быть среди рабочей недели. И вообще…

Просто потянуло туда, где мне всегда было хорошо. За те годы, что мы там отдыхаем всей веселой гоп-компанией, дом давно уже превратился из места только для отдыха в какое-то мистическое место силы. Каждый из нас оставил там частичку себя, и все эти частички сплелись, спаялись в одну плотную сеть, накрывающую нас, оберегающую от внешнего мира, дающую спокойствие, уверенность в себе и своих силах. Такая, прям, подзарядка получилась мощная.

Даже Зверев Роман Дмитриевич, уж на что мужик при бабле и власти, периодически только приезжающий сюда, потому что давно в столице, при аппарате Президента, и то, постоянно, каждое лето тут проводит, с женой, детьми, внуками. Всем места хватает. Ох, и тусня тут бывает периодически!

Всем весело, все занятия себе находят! И как-то нет вообще никаких различий, никаких тупых разговоров, обидок, недопониманий, которые случаются в больших и разношерстных компашках. Большего удовольствия, большего кайфа от отдыха и общения с близкими я не испытывал никогда. И никогда не чувствовал себя в большей защищенности.

И повез Машку я сюда, интуитивно надеясь, что она тоже это почувствует. Поймет, наконец, что ей вообще, вот вообще ничего не грозит! И перестанет уже говорить и думать фигню, доверится мне.

В итоге, она почему-то еще больше расстроилась, чуть не расплакалась (вот и пойми этих женщин), а потом еще и в бассейн упала!

Правда, потом…

Потом все было охрененно, настолько, насколько я думал, что и не может быть.

Сладко взяв ее в бассейне, теплом и кайфовом, особенно на контрасте с уже прохладной осенней погодой, я утащил Машку в дом, и там по-простому опрокинул на спину прямо на пушистом ковре в гостиной в зоне отдыха.

Можно было бы и на диване, но мне захотелось так. Ковер этот привезли из путешествия по Памиру дядя Колян и его жена Вера, он был из натуральной шерсти, начесанной с каких-то сакральных памирских лам, и, типа, обещал тем, кто на нем валяется, долгую жизнь и семейное благополучие.

Колян с Верой таких привезли штук пять, раздали всем, кому могли. Ну и, судя по тому, что сейчас у них уже третий ребенок подрастал, мелкая и смешная Каринка, ковер-таки нормально сработал.

На белой шерсти анимешка смотрелась офигенно. Хрупкая куколка, фарфоровая и маленькая.

Я ее всю облизал, исцеловал, истрогал, не в силах остановиться просто.

Разомлевшую и податливую, анимешку можно было вертеть, как угодно, и я, естественно, своего шанса не упустил.

Трахал долго-долго, отыгрываясь за все те недели, когда сходил с ума по ней, когда просто сходил с ума от понимания, кого я хочу, и куда это все ведет. За все то время, что она, зараза такая, морочила мне голову, дурила, наверняка, посмеиваясь на моим безумным взглядом.

И в итоге измучил Машку до того, что она уснула чуть ли не в процессе, только-только сладко кончила, мягко и томно сокращаясь на моем члене, а в следующую секунду уже спала, упав мне на грудь и уткнувшись носиком в шею.

А я, аккуратно сняв ее с себя, смотрел, смотрел, смотрел… И не мог наглядеться. Не думал никогда, что такое возможно. Что я так могу.

Если любовь — такая, то понятно, почему папа Даня до сих пор на маму смотрит, словно на самое дорогое, что у него есть. Потому что человек, который дарит такие эмоции, вызывает такие чувства… Это реально — самое дорогое. И страшнее всего — лишиться этого!

Я так и засыпаю, не отводя от Машки взгляда. Просто выключает в один момент, и все.

А просыпаюсь от тихого рычания Тирана.

И это пиздец, какой тревожный знак. Потому что Тиран никогда не рычит. Только на чужих. И только уже в самом финале. Перед тем, как…

Черт!

Подскакиваю, рядом со мной синхронно подпрыгивает Машка, тут же машинально группируясь, но я кивком приказываю ей кинуть мне полотенце, а самой закутаться в халат.

Она быстро, и без вопросов делает то, что требуется, и только глаза огромные, перепуганные, выдают напряжение и испуг. И я в этот момент готов убивать за этот испуг!

— Не ходи, — шепчет, придерживая за руку, уже когда я, повязав полотенце на бедра, иду к выходу, — там… Там может быть стрелок…

Но я слышу ворчание Тирана, и понимаю, что, если б был стрелок — он бы уже выстрелил. Значит, чужак — один. И Тиран его поймал.

Можно позвонить по внутреннему на пост охраны и вызвать подмогу, но телефон в основной части дома, здесь, в зоне отдыха, его нет. Да и не надо пока никого вызывать.

Сам разберусь.

Мотаю головой, приказывая Машке оставаться на месте, а сам иду на улицу.

Тиран, в темноте кажущийся совершенно черным и нереально страшным, собака Баскервилей натуральная, стоит на той стороне бассейна и придерживает лапами и зубами какого-то мужика, одетого во все черное.

Вообще, фонари туда бьют, конечно, но я их отключил, оставив только мягкую подсветку бассейна. И потому там полумрак, я не вижу толком, кого поймал Тиран.

Понятно, что человека, чужака. А, значит, врага. Потому что друг пройдет через ворота.

И посторонние тут не ходят.

— Тиран, держать, — командую я, и Тиран прекращает рычать, но, судя по всему, зубы на горле чужака сжимает посильнее.

Этот зверь умеет в легкую держать в пасти сырое яйцо и таскать его, не повреждая скорлупу. Так что момент, когда горло еще целое, и что не надо его прокусывать, прекрасно понимает.

Я надеюсь, что и человек, которого он держит, тоже понимает, что лишних движений не стоит делать.

Я подхожу ближе, рассматриваю пришельца.

Высокий, ростом с меня примерно, парень. Весь в черном.

Только волосы светлые.

Короткие очень.

Приглядываюсь в поисках оружия.

— Ты не дергайся лучше, понял? — на всякий случай предупреждаю, — а то он может решить, что ты хочешь вырваться. Горло перервет на раз.

— Я понял, — на удивление спокойно отвечает парень и не шевелится.

— Оружие где твое?

— Нет ничего, пустой.

Еще раз оглядываю все вокруг. Может, и не врет…

— Я сейчас собаке скомандую, чтоб отпустил, но ты учти: дернешься, порвет. Не успеешь ничего вытащить.

— Понял. Не буду дергаться.

— Тиран, отпусти.

Тиран тут же отпускает горло пришельца, слезает с него и садится рядом, вывалив здоровенный язык и не спуская с чужака взгляда маленьких черных глаз.

— Я сяду? — все так же спокойно спрашивает парень.

— Садись, только тихо.

Он, косясь на собаку, аккуратно садится, не делая попыток отползти подальше. Вообще, грамотно себя ведет.

Я рассматриваю его.

Да, высокий парень, худой, но жилистый. Весь в черном. Нос кривоватый, похоже, сломанный, волосы короткие. Взгляд такой… Жесткий очень. Напоминает кого-то.

И тут Тиран подхватывается, ведет носом, порыкивает.

А за моей спиной раздаются легкие шаги.

Черт, сказал же этой засранке, чтоб в доме сидела!

Хочу, не поворачиваясь, скомандовать ей идти обратно, но неожиданно слышу тихий всхлип, перехватываю острый взгляд пришельца за мою спину…

Резко поворачиваюсь, и сердце замирает.

Машка сидит прямо на земле, выделяясь в черноте белым халатом и таким же белым, без единой кровинки, лицом. Ее глаза, ставшие совершенно огромными, неподвижны, словно призрака увидела. Губы шевелятся, руки неосознанно сжимаются, прихватывая в горсть газонную траву.

Я настолько пугаюсь, что мгновенно забываю про чужака, тем более, что за ним присматривает собака, кидаюсь к Машке, падаю перед ней на колени:

— Машка, Машка… Ты чего, Машка-а-а???

Она не смотрит на меня, она смотрит на пришельца. И тихо шепчет так, что я еле разбираю:

— Лешка… Лешка…

— Привет, сестренка, — доносится из-за спины спокойный голос…

Вадим. Брат анимешки

— Привет, сестренка, — доносится из-за спины спокойный голос, и я понимаю, что раньше как-то неправильно определял свой уровень офигевания.

Когда осознал, что хочу парня, думал — вот он, высший уровень. Пиздец пиздецовый. Потом, когда Машка сказала, что между нами только секс — познал еще одну ступень. Высшую. Как я тогда решил.

А сейчас, осознавая ситуацию, понимаю, что вот она — еще одна ступень…

Высшая ли?

Или анимешка способна на большее?

— Леша… Леша-Леша-Леша-Леша-а-а-а…

Машка, не вставая, как была, на четвереньках, настолько шустро ползет к пришельцу, что я лишь успеваю фукнуть собаке, и уже в следующее мгновение наблюдаю сцену встречи брата и сестры.

Конечно, я в ахере, тут без вариантов, и море вопросов в голове, но, понятное дело, что это все будет потом. Позже.

А пока что немного выдыхаю, опять оглядываюсь на всякий случай, но, судя по всему, Леша реально один.

Да и Тиран спокоен.

А если Тиран спокоен, то можно не волноваться. Этот парень чужака почует быстрее, чем тот успеет перебраться через забор. И за жопу его прихватит быстрее, чем я среагирую.

Но вот интересно, куда смотрела охрана? Пожалуй, надо будет дяде Сереге на них стукануть. Распустились, такого не могло быть в принципе, чтоб сюда у чужака получилось забраться.

Учитывая, какие люди здесь отдыхают и привозят с собой самое ценное, что у них есть, своих детей и жен, непростительная ошибка, так расслабляться…

Машка, полностью утонув в черных объятиях брата, рыдает взахлеб и выглядит настолько беззащитной и маленькой, в черноте ночи, в этом своем белом халате…

Хочется ее отобрать у Лешки и утащить в дом, в безопасность, но я гашу в себе эти собственнические мотивы, понимая, что брату и сестре нужно время.

Посматриваю на них, замерших в одном положении и не обращающих ни на кого внимания.

Леша что-то тихо шепчет сестре на ушко, гладит по голове, как маленькую. Он смотрится рядом с ней огромным. Так сразу и не скажешь, что близнецы, он выглядит лет на десять старше. Черты лица узнаваемы, конечно, но нет никакого сравнения с тем хлестким улыбчивым парнем, в легкую валившим соперников на татами. Тот был легкий и веселый. Хоть и опасный. А этот… Прям зверюга. Я бы с таким, наверно, не стал без подготовки выходить на спарринг…

Машка молчит, только всхлипывает и все цепляется за брата, гладит его, трогает, похоже, все еще не веря, что это все происходит в реальности.

Тиран сидит рядом, уже вполне благожелательно разглядывая обнимающуюся парочку, и лениво виляет хвостом.

— Пойдемте в дом, — наконец, решаю я перенести встречу родственников в более комфортные условия, наклоняюсь, чтоб поднять Машку, но ее брат легко встает сам, прямо с ней на руках, и вопросительно смотрит на меня.

Машка утыкается ему в грудь лицом и, кажется, всхлипывает опять.

Понятно. Судя по невозмутимой роже и наглому взгляду, в ближайшее время мне мою девочку не вернут.

Ладно, потерпим. Недолго.

Иду первым, обходя бассейн и сразу, через гостиную, где мы так сладко занимались сексом, а потом мирно спали, топаю в основной дом, сразу в столовую, припоминая, чего там есть в баре и холодильнике. Чувствую, мне это все понадобится.

Ну и Бойцу звякнуть надо, естественно, потому что вопрос с охраной требуется решать. И еще, чует моя задница, море других вопросов.

Но сначала выясним, каким образом Лешка воскрес.

Тиран топает за нами, пользуясь тем, что я не закрываю двери, нагло просачивается в дом, куда ему обычно путь заказан.

Но тут он отличился же, молодец, требуется поощрить вкусненьким.

В столовой мы располагаемся в прежних композициях: брат и сестра, так и не расцепив объятия, на диване, я — у стойки бара, инспектируя содержимое холодильника и бара, Тиран — рядом, глядя на меня ждуще, но с достоинством.

— Машка, на втором этаже есть одежда женская, сестра моя постоянно тут оставляет. Все чистое, иди глянь, может, что-то подойдет…

Мне не нравится, что она голая, в одном халате, пусть он и до пяток, и в него можно пять таких Машек завертеть…

— Можно, потом… — она проводит по впалой щеке брата пальцами, — пожалуйста… Я… Боюсь…

— Я никуда не денусь, мартышка, — смеется Лешка, — иди, надень на себя что-нибудь.

— Хорошо…

Она встает, по дороге к двери пару раз оглядывается, а затем выбегает из комнаты.

Лешка провожает ее внимательным вглядом, разворачивается ко мне, смотрит пристально и напряженно.

— Давно ты здесь? — первое, что спрашиваю, потому что, судя по поведению, кое-что увидеть мог.

— Достаточно.

Понятно. Значит, видел, как мы в бассейне плавали…

Отвечаю ему таким же напряженным взглядом, даже вызывающим, потому что нехрен тут смотреть. Она — моя женщина. Хоть и его сестра. Тем более, что он давно уже потерял право предъявлять что-то. Надо было раньше думать, до того, как замочил троих людей и сел в колонию, бросив Машку на произвол судьбы. Понятно, что эмоции, и этот Хоровод им, похоже, ближе отца был… Но все равно, голова должна быть. И думать надо не только о себе, но и о сестре.

Хотя… Четырнадцать лет… Что я делал в четырнадцать? Думал о матери, сестре?

Но у меня и ситуация другая…

— Ладно, Машка придет, историю своего воскрешения расскажешь, а пока скажи, ты один?

— Да.

— Как на территорию прошел? Охрана же.

— Да какая там охрана, — усмехается он, знаком спрашивает закурить, я двигаю ему сигареты, которые курит Витя «Три звезды». Для него их тут и держат в основном.

— Вообще, охрана тут должна быть нормальная…

— Нет, она нормальная, но не для меня. Я на дереве сидел, смотрел… Если б это был не я… Мог бы и вообще не заходить.

Понятно. То есть, на расстоянии выстрела был. И, возможно, с винтовкой?

— Где винтовка?

— Оставил подальше. Шел поговорить… А тут он, — кивает Лешка на молчаливого Тирана, — тихо подошел. Человека я бы услышал. А этот… Даже звука не издал, сразу кинулся и сразу в горло.

— Кавказки вообще не предупреждают. И не лают, практически. Только потом могут рычать, да и то, если надрессированы так. А если нет, то просто глотку рвут молча.

— Серьезный зверь.

— Да, хозяин у него тоже серьезный, — я молчу, а затем осторожно продолжаю, — ты же понимаешь, что мне надо будет его в известность поставить? И насчет Машки тоже…

— Понимаю, — кивает он, прикуривая и выдыхая дым, — я тут не первый день уже. Смотрю.

— Что?

Машка стоит на пороге столовой, переодетая в Миланкин короткий сарафан, и я мгновенно замолкаю, залипая на длинных ногах и тонких щиколотках.

Это первый раз, когда я вижу ее в женском платье… И вот что хочу сказать: торкает так сильно, что в глазах темно.

Клянусь, если б я ее, такую, встретил на улице… Точно бы не пропустил. Вот сто процентов.

Машка выглядит нереально хрупкой, какой-то нездешней, настолько воздушной, что кажется, будто сейчас оттолкнется от пола и полетит!

И я не успею поймать.

Руки натурально начинают чесаться: схватить, прижать к себе, удержать… Никому не отдавать…

Но эти мои эмоции сейчас явно не к месту. Потому что Машка услышала последнюю фразу Лешки, и, по всему видать, буду я сейчас присутствовать при семейных разборках.

— Ты уже несколько дней тут? За мной следишь? И не объявился? И когда ты собирался это сделать? Или… Или вообще…

С каждым вопросом она делает шаг в сторону брата, тоже напрягшегося и, похоже, заметно стыдящегося.

Становится прямо перед ним, Лешка неловко встает, пряча сигарету в кулаке, смотрит на нее сверху вниз, и сейчас явственно заметно, что он больше чем на полторы головы ее выше.

Никто их уже не спутает никогда.

— Лешка? — Машкин голос звенит от напряжения, и меня прямо дергает к ней на помощь. Спрятать за собой, укрыть. Утешить.

— Мартышк… — он отводит взгляд, вздыхает… — я оценивал обстановку…

— Ты… — Машкин голос садится совсем, — ты — дурак? Какую, к хуям, обстановку? Какую? Ты знаешь, что я пережила, когда узнала, что тебя убили? Ты знаешь, на что я пошла, чтоб тебя?.. Ты, сука, знаешь хотя бы, что из-за тебя Игоря?.. Ты… Ты оценивал? Оценивал???

А в следующее мгновение она бросается на брата, да так, что я не успеваю даже отследить момент прыжка!

Это словно перемещение в пространстве какое-то, быстрое, сверхзвуковое!

Успеваю только моргнуть, а Машка уже сидит на брате верхом и, рыдая, бьет его по щекам.

По-женски совершенно, но прикладывая свою немаленькую силу и жесткость.

Лешка не отвечает, не закрывается, позволяет себя лупить, только голова мотается в одну и в другую сторону. И слезы из глаз текут.

Я даю Машке всласть побить своего брата, а затем молча стаскиваю ее с него и прижимаю к себе. Машка плачет, утыкаясь мне в грудь, и сквозь слезы жалуется на Лешку, на его тупость, на свою глупую жизнь.

Я не останавливаю, только глажу по спине, потом нахожу взглядом уже поднявшегося Лешу и киваю ему на выпивку. Нам всем сейчас требуется.

Тот вытирает украдкой слезы, послушно топает к бару и разливает на троих коньяк.

— Давай, Маш, чуть-чуть…

Машка, похоже, наконец-то сорвалась в истерику, и это неплохо. Освобождение эмоций и все такое…

Стучит зубами по кромке стакана, пьет, кашляет. Мы с Лешкой переглядываемся, тоже пьем.

Надо чуть-чуть расслабиться, а то что-то больно все.

Лешка тут же повторяет, и мы опять пьем. Уже медленнее, спокойнее.

Вот так… Скоро уже можно будет разговаривать.

Разговор в ночи

— Так… — дядя Колян, внимательно посмотрев на невозмутимо курившего «Три звезды», не особо невозмутимого после профилактического пистона подчиненным дядю Серегу Бойца и вообще не невозмутимого папу Даню, на которого ночной вызов и мое присутствие в такой интересной компании произвели неизгладимое впечатление, и не удостоив взглядом меня, сразу переключается на главного виновника сегодняшнего торжества. Вернее, на двух виновников. Брата и сестру.

Лешку и Машку.

— Так… — он отходит к окну, смотрит на занимающийся рассвет, а он здесь офигенно красивый. Но вот не думаю, что красота рассвета сейчас занимает подпола полиции, начальника «убойного» отдела, только что осознавшего в полной мере, в какую жопу посадил его… Ну, практически, племянник. Я, то есть.

— Так…

— Слушай, Колян, заебал «такать», — рявкает дядя Серега, забывший сменить начальственный рык на дружеский подъебон. Или не забывший. — Дело говори.

— А что тут говорить? — дядя Колян пожимает плечами, — вперся наш Вадимка по самое не балуйся. И как его выковыривать… Весь, бля, в папашу своего!

— Эй… — тут же отзывается папа Даня, успевший мне и подзатыльников, строго наедине, естественно, надавать, и перекурить, хотя уже давно бросил, и с дядей Коляном посраться до матерного лая на тему недочетов в воспитании подрастающего поколения.

— Закрыли тему, — тут же рявкает дядя Серега, и все послушно затыкаются. Дядя Серега у нас — непререкаемый авторитет. Говорят, постоянно влетающих Зверят, самого дядю Коляна и папу Даню столько раз из говнища вытаскивал, что уже и счет потерялся, — потом поорете. Надо вопрос решать. И быстро. Я так понимаю, — тут он остро режет взглядом нахохлившегося Лешку, — это не ждет.

— Я сразу рванул сюда, как ее фотку увидел, — пожав плечами, отвечает тот, — ответ заказчику дал положительный… А куратору… Ничего.

— А по протоколу как должен сделать? — спрашивает Серега.

— Должен предоставить куратору запись разговора с заказчиком и потом уже он принимает решение, как крутить…

— То есть, до заказчика основного докручивать, или останавливаться на посреднике… — довершает дядя Колян.

— Ну да.

— А что, могут остановиться на посреднике? — интересуется дядя Серега.

— Могут. Если понимают перспективу. Ну, или надо компромат, например. И все.

— Суки.

— Не без этого. Спецура. Все, бля, для народа.

— Хорошо ты попал, малыш, — ворчит дядя Серега, — о чем только думал, когда соглашался…

— О сестре, — коротко отвечает Лешка, а Машку в этот момент опять подбрасывает. И меня, с ней синхронно.

— Думальщик! Дурак! Я ради тебя… А ты! — она снова начинает задыхаться, и я, наплевав на всех, молча подхожу в ней и сграбастываю на руки.

А затем опять сажусь на диван, уже с нею на руках.

Все присутствующие в комнате молча провожают взглядами мое выступление, никак не комментируя, а затем возвращаются к своим баранам. Вернее, к одному. Барану. О сестре думающему.

Машку трясет в моих руках и меня тоже.

Я начинаю ее гладить, мягко успокаивать легкими поцелуями в пушистую макушку. Ловлю внимательный ревнивый взгляд ее брата и с вызовом смотрю в ответ.

Пошел ты, герой, бля, спаситель.

В это время с улицы доносится ворчание Тирана, все напрягаются, смотрят на дверь.

— Это Зуб, наверно, — шепчет мне в шею Машка, и ее дыхание нежным теплом ворошит волоски на коже.

Дверь открывается, и в самом деле на пороге появляется массивная фигура ее «старшего братишки».

Он оценивает обстановку одним острым спецурским взглядом, потом молча ступает внутрь, демонстративно держа руки на виду.

Смотрит на Машку, прячущуюся в моих объятиях.

— Так я и думал… Не зря крутился вокруг нее, — ворчит он, затем осматривает более внимательно всех присутствующих, тут же выделяя дядю Коляна, как коллегу, коротко представляется, — капитан Зубов, спецотдел МВД.

— Какой еще, нахер, спецотдел? — усмехается дядя Колян, шагая вперед.

— Какой надо спецотдел. Специальный, — поясняет капитан Зубов, подавая руку. Первым.

Дядя Колян смотрит на него, затем отвечает.

Я незаметно для Машки выдыхаю. Вроде, норм все.

Пока Зубов здоровается со всеми остальными, Машка сидит, сопит мне в шею и явно не желает вообще хоть как-то принимать участие в происходящем. Ну еще бы. Столько эмоций, столько нервов.

Я бы вообще от впечатлений вырубился, а она, стойкий оловянный солдатик, держится.

Удивительная девчонка. Самая лучшая.

А ведь думал, что не успокою ее, в самом начале, когда она на брательника своего бросилась.

Но ничего, угомонил.

Сели мы потом, тяпнули… Выдохнули…

И затем услышали потрясающую по своей простоте и глупости историю.

Лешка ничего не скрывал, понимая, что смысла нет. Да и, наверно, не желая ничего скрывать.

Понятное дело, про отсидку на малолетке Леша особо не рассказывал, да и правильно. Все самое интересное потом началось. Вернее, все на малолетке началось, но во взрослой зоне продолжилось.

Потому что на малолетке его приметили, аккуратно вели, послеживали.

И потом начали обрабатывать.

По правильному, по психологичному. Потомки чекистов, бля. Холодная голова, горячее сердце, стальные яйца.

Все по нотам разыграли.

Для начала, Лешка узнал от добрых людей, чем занимается Машка. И почему она это делает.

Естественно, охренел, хотел ей писать и звонить, но по характеру своему вперся на карцер.

Посидел, подумал, потерзался дополнительными муками совести…

Он и так там на измене сидел из-за позднего зажигания, когда догнал, как сестренку подставил, оставил ее одну, без поддержки.

И все думал, как помочь, как поддержать…

«Никак, думальщик, блин, — съязвила Машка на этом моменте, — раньше надо было думать!»

Лешка тут же сорвался, начал убеждать в чем-то, говорить, что сам не понял, как произошло тогда вечером, что хотел наказать тварей…

Наказал.

Себя и сестру.

Короче говоря, парень терзался, переживал, а это самая благодатная тема для того, чтоб в душу влезть. Вот и влезли к нему в душу.

Приманили возможностью помочь сестре, вытащить себя из задницы, начать все с чистого листа, да в интересной работе.

Семена упали на благодатную почву.

И Лешка довольно быстро согласился на предложение вербовщика, из тех, что постоянно ищут людей, способных на поступки для своей страны.

Обычно, как раз такие жесткие парни с гибкой психикой, способные перестроиться мгновенно, и подходят. Его срок и его прошлое — неважны. Важно, что он — один, без семьи и родни. Сестра — не в счет. Наоборот, хорошая привязка. Ради сестры на многое пойдет. Главное, хорошо замотивировать.

Ему обещали хорошее будущее, деньги, возможность поддерживать сестру…

И он согласился. Почему нет? Но не учел одного.

Для того, чтоб ему получить чистую биографию, нужно умереть.

И не учел реакции Машки. А еще ее деятельности по его освобождению, которая проходила как раз параллельно основным событиям.

Генерал-взяточник даже и не думал ничего делать для УДО Лешки, он просто забрал бабки и все. Развел молодых и глупых, как лохов.

И, конечно же, тоже не знал, что Лешку вербанули.

Для него смерть парня была сюрпризом, но это вообще не значило, что он отдаст бабки назад. Зачем?

Игорь ступил, когда начал угрожать.

И погиб по ошибке. Ну, и по излишней кровожадности генерала.

Ну а дальше…

Лешка вышел, начал искать сестру… И не нашел. Машка пропала. Совсем. Будто и не было ее.

Его куратор обещал начать розыск, потому что Лешка вел себя неадекватно и не собирался ничего делать, пока не найдет Машку.

Всплыла история с генералом, а также то, что Машка — главный свидетель — скрылась в неизвестном направлении. По официальным источникам ее было не найти.

Искать неофициально — привлекать внимание к конторе, а это никто делать не собирался.

В итоге, куратор просто сказал Лешке, что его сестру убили. Скорее всего.

Лешка пошел в разнос, выискивая тех, кто это сделал.

Когда он рассказывал, как искал, лицо его было… Ну такое… Вообще пустое. Невыразительное.

Я на него смотрел, машинально поглаживая Машку, успокаивая ее, а потом еще по одной разлил.

Веселая блядская история случилась.

И как теперь виноватых искать?

И стоит ли это делать?

В итоге, Лешка замкнулся, заполучил очередную великую миссию в своей жизни, то есть устранение тварей, убивших его сестру, а для этого пошел на соблюдение условий сделки и начал учиться с одном интересном заведении, о котором тоже не рассказывал. Но мы и не уточняли. Учился он вплоть до недавнего времени, а потом получил первое задание. И сходу его провалил.

Глубоко засекреченный негласник — это дорогая вещь. И нужная. Лешка в основном должен был квалифицироваться на властных структурах, потому что там нужна доказуха стопроцентная. И даже не для наведения порядка, а для компромата и для того, чтоб потом вертеть на крючке тех, кто лажанул.

Его легенда, как очень крутого снайпера, была идеально состряпанной и прямо-таки красивой.

Когда с ним связался посредник и скинул Машкино фото, а также ее местоположение, Лешка в первую секунду решил, что с ума сошел наконец-то.

А затем просто подтвердил согласие посреднику, плюнул на куратора и свалил в наш маленький город искать сестру.

Что он собирался делать после этого? Ну, ясно же, бляха муха!

Прихватить сестренку и умотать в даль чудесную.

Это сначала. А затем, понаблюдав немного за переодетой Машкой, он включил, наконец-то, голову.

И понял, что никуда они не уйдут. Мало того, что он провалил задание, то есть, по сути, не добыл вообще никаких сведений о заказчике, и теперь невозможно отследить, каким образом узнали про местонахождение Машки, так он еще и сам вперся.

Его точно будут искать, на него будут охотиться. Он знает немного, но вполне достаточно для того, чтоб исчезнуть навсегда.

Среди всего этого дерьма было хорошо одно: пока Лешка здесь, есть время. Второго снайпера не отправят. Будут ждать решения вопроса.

И в то же время, скоро он должен был выйти на связь с куратором, а выходить было не с чем. Никто не в курсе, где он. Пока не в курсе. Но, если потребуется, найдут быстро.

Это только кажется, что затеряться легко в стране. А на самом деле…

Мы долго разговаривали, долго прикидывали так и эдак, как будет лучше для всех. Лешка сегодня реально шел говорить. Винтовку взял с собой исключительно на всякий пожарный. Ну и для того, чтоб в оптику все изучить.

Изучил.

Машка, осознав, что ее брат видел нас в бассейне, покраснела, побледнела и спрятала лицо у меня на груди. Так приятно было, черт!

Моя девочка защиты у меня ищет…

Лешка, видя это все, бесился и требовал, чтоб я ее отпустил. Типа, похер, они где-нибудь в деревне спрячутся, и хрен их кто найдет.

— Херни не пори, — сказал я, разозленный просто даже мыслью, что Машку куда-то отпустить требуется, — вы в деревне, наоборот, на виду будете. Как и в любом городе. У тебя нет возможностей сделать нормальные не палевные доки, на что вы жить будете? Воровать? Ты — дурак? И долго вы так проживете? И как проживете? Нахрена она вообще, такая жизнь?

В итоге, я настоял на правильном решении вопроса.

У меня была поддержка, к которой я привык. И пусть это по-детски, и надо бы решать вопрос без привлечения взрослых… Но папа Даня учил меня правильно оценивать ситуацию и верно расставлять приоритеты.

И сейчас приоритетом была не моя гордость, а Машка.

А значит, все надо сделать правильно.

И вот теперь я смотрю на людей, к которым привык с детства, которым доверяю, как себе, знаю, что не подставят, помогут, все сделают так, как надо.

И понимаю, что поступил правильно, вызывая их сюда.

Может, это и в самом деле по-детски — переваливать свои проблемы на чужие плечи…

Но папа Даня всегда говорил, что надо брать по силе. И что, если будет нужно, он подхватит. Они подхватят.

Я их помощью никогда не пользовался по-крупному.

Всегда старался сам.

Но они — моя семья. И я знал, что они поддержат в сложной ситуации.

Сейчас она — сложная.

Пока я думаю, вспоминаю, глажу Машку по спине и талии, мужики коротко переговаривают, а затем Зубов уходит кому-то звонить. Подозреваю, что в Москву. Он, в отличие от нас, человек подневольный.

Я смотрю на Лешку, принимавшего участие в разговоре, потому что его по третьему кругу допрашивали, уже с участием Зубова, и брат Машки мне неожиданно улыбается. Криво, еле-еле… Но вполне спокойно.

Наверно, все будет хорошо?

Машка сопит мне в шею, и я с удивлением понимаю, что она вырубилась. Устала, измучилась за сегодняшний день. Вот и угрелась в безопасности.

Аккуратно привстаю, перекладываю ее на диван, укрываю пледом.

— Пойдемте на улицу покурим, — тихо говорит «Три звезды», единственный, не принимавший участия в допросе Лешки. Ему и не надо. Он и так все слышит, что требуется.

Все остальные с недоумением оглядываются, замечают спящую Машку и аккуратненько выходят по одному на крыльцо. Я выхожу последним, закрываю дверь, с удовольствием вдыхаю свежий осенний воздух, пропахший сосной.

На веранде полно места: плетеные кресла, диванчики, даже кресло-качалка имеется.

В нем устраивается Лешка, задумчиво смотрит на лес, потом на Тирана, разлегшегося с величавым выражением на морде у ног своего хозяина.

Возвращается Зубов, подходит к мужикам, и они начинают что-то активно обсуждать. Нас не привлекают, и это немного обидно. Хотя, вполне естественно.

Мы принесли им головную боль. И сейчас они ее лечат.

Я перехватываю напряженный взгляд папы Дани, кивком спрашиваю, что и как? Может, подойти?

Он отрицательно машет головой, прикуривает, щурится на меня и неожиданно усмехается.

Я понимаю эту его усмешку. Так он делал, когда я лажал в школе, и его вызывала директриса на ковер.

А потом он шел со мной по улице и выспрашивал реальные причины драки. И подробно пояснял, что я сделал правильно, а что нет.

И никогда не ругал, если, по его мнению, все было правильно. Пусть и неверно с точки зрения дисциплины.

И сейчас все примерно так и есть.

Зубов оборачивается, оценивающе смотрит на Лешку, потом машет, чтоб подошел.

Я тоже подрываюсь.

Надоело в детской сидеть.

— Твой куратор когда на связь выйдет, — спрашивает Зубов.

— Сегодня. Уже наверняка в курсе того, что я получил заказ.

— Хорошо… Вот как поступим…

Финал истории

— Блин, не шевелись, — я стираю с Машкиной головы краску, но она, тварь, словно под кожу въелась и никак не отмывается!

— Давай я сама, — она пытается вывернуться, глянуть на себя в зеркало, но я не пускаю. Не хочу, чтоб она лицо свое в красном видела.

— Пошли, — торопливо стягиваю с нее одежду, сглатываю, машинально оставляя ладони на упругой груди, трогаю соски, тут же твердеющие… — в ванну вставай, — хриплю из последних сил, уже мало что видя перед собой, кроме этих сисек завлекательных.

— Ты меня мыть собираешься, или трахать? — весело грубит Машка, послушно вставая в ванну.

Я ступаю за ней, успев стянуть спортивки и белье.

— Совместим.

Прижимаюсь к ней, врубаю воду. Машка вздрагивает, разворачивается ко мне. Смотрит снизу вверх настолько доверчивым взглядом, что у меня в груди тесно становится.

Она мне доверилась. Моя девочка. Послушалась меня. Именно меня, не брата своего, не опытных мужиков, знающих, что говорят и что делают. Не Зубова своего, который, хоть и редкостное дерево, но все же с нею был всё это сложное время.

Нет, меня. Дала понять, что окончательное слово за мной.

А я… Пиздец, как я переживал. Вроде и понимал, что все спектакль, что ничего моей анимешке не грозит, но все равно душа в пятках была. Никогда так не боялся, даже перед чемпионатами всякими.

Все получилось хорошо, запись с выстрелом и картинно падающей Машкой ушла заказчику Лешки.

Дальше было уже их дело.

Довести до самого заказчика, чтоб получить доказательства его причастности, или записать показания посредника о прямом участии заказчика.

Что дальше собирался делать брат Машки, меня вообще не ебало никак.

Пусть хоть сквозь землю провалится, чертила. Тем более, что его карьере сто процентов каюк.

После такого провала и самовольного выхода «в люди»… Дядя Колян говорил, что ему, минимум, светит Полярный круг. Ну, или Сибирь. Самое место для него, придурка. Пусть там Родине послужит.

Лешка знал, что хорошо ему не будет, но, естественно, согласился. Ну, а какой у него выход? Родина-мать так просто не отпускает тех, за кого бабки заплатила.

Так что будет Леха отрабатывать свое содержание по полной программе.

Машка, конечно, была недовольна и хотела, чтоб брат сидел под боком.

Но ее хотелки никого не волновали, естественно. Сама еще на нелегальном, кто ее слушать будет?

Теперь надо было ждать следующего шага от генерала и его защиты.

Зубов предполагал, что, как только те получат информацию о потере свидетеля со стороны обвинения, сразу инициируют судебные заседания. И генералу станет лучше, и зацепок больше в деле не найдется.

Ну а, как только заседания начнутся, Машка предстанет перед судом. Хотел бы я посмотреть на рожу защиты и самого генерала в этот момент… Жаль, закрытое слушание будет, наверняка. Ничего, Машка обещала в красках рассказать.

После этого, по идее, генерала должны будут законопатить в спец-зону.

Есть у нас в стране такие, специально для бывших сотрудников правоохранительной системы. Там обычных зэков нет, только свои все.

Опасения Машки насчет того, что генерал сможет оттуда приказать ее убрать, а потом подать апелляцию на пересмотр дела, отмел дядя Витя «Три звезды».

Когда обсуждали этот вопрос, на него синхронно посмотрели. А он затянулся своими любимыми сигаретами и высказался коротко и не особо печатно.

Но, в принципе, суть была ясна. Неважно, кто где сидит, важно, какие есть связи. Со связями у «Три звезды» всегда был полный порядок. Так что… Ну, посмотрим, насколько генералу будет весело на зоне. Насколько долго.

Все это пока что лишь в теории, ее еще на практике надо выводить.

Но я больше чем уверен, что все получится.

Первый этап, по крайней мере, прошел хорошо.

В Машку выстрелили, краской извозили, она упала… Потом стреляли в Зубова, он тоже свалился.

После этого должна быть еще передача по местному телевидению о том, что средь бела дня, да в загородном доме убили студента местного универа и его брата… Без имен, но для наблюдателей все более, чем понятно.

Я забрал Машку из кабинета патологоанатома, в морге, вывел черным ходом. Сам, дядя Серега Боец страховал только.

И вот теперь отмываю дрожащими руками от краски, пытаясь держаться и не показывать, насколько меня впечатлила эта игра. И что я реально чуть не умер, когда увидел, как она падает. И как красное пятно под ее головой растекается.

Сука, буду это во сне видеть, точно. В кошмарах диких.

Потому что лишь теперь доходит, насколько мы были на волоске.

И насколько происходящее — цепь удачных случайностей.

Ведь то, что заказ получил Лешка — случайность!

Получил бы кто-то другой, и картинка, которую я сегодня видел, могла стать реальностью. Я мог потерять Машку. Мою маленькую смелую анимешку. От одной только мысли об этом — мороз по коже и руки опять трясутся.

Я выдавливаю на ладони шампунь, начинаю мыть светлые, слипшиеся от краски волосы. По Машкиному лицу течет красное, и это смотрится жутко. Я торопливо окатываю ее из душа, намыливаю еще раз. И еще. Пока красный цвет не сменяется розовым и совсем не исчезает.

К этому моменту мы уже еле видим друг друга из-за пара, заполняющего мою небольшую ванную.

У Машки — розовое лицо, блестящие глаза и бьющаяся отчаянно жилка на шее.

Она неожиданно поднимает руки и прижимается ко мне:

— Спасибо. Вадим, спасибо тебе!

Я смотрю в мокрые от слез глаза и теряюсь. Мне-то за что? Я вообще ничего не сделал! Это все родные! Опытные, много чего повидавшие дядьки, привычно и легко подхватившие несмышленого парня на плечи. Не давшие упасть. Они так когда-то мужика моей подружки, художницы Ленки, подхватили. И вытащили из дерьма раздерьмового. И вот теперь нас с Машкой. Никогда счет этот не оплатить…

— Я ничего не сделал, полурослик мой, — шепчу, наклоняясь ниже, чтоб поймать мягким поцелуем ее розовые губы.

И в самом деле, давай лучше целоваться. А то уже сутки на нервах…

Машка уворачивается и серьезно смотрит на меня:

— Есть за что. Ты — единственный, кто мне помог. Единственный, кто вот так, без вопросов, поверил… Боже, если б я тебя не встретила… Боже…

Она начинает порывисто целовать мне грудь и плечи, везде, куда дотягивается, и я в этот момент умираю от удовольствия.

Ее губы легко порхают по коже, а их прикосновения горячи и отдаются дрожью во всем теле.

Машка чувствует, насколько мне хорошо, потирается о меня животом, гладит, целует, целует, целует…

— Спасибо тебе, спасибо, спасибо…

— Эй, — я торможу ее, потому что в голову залетает страшная в своей логичности мысль, что она меня сейчас… из благодарности… Нет, я, конечно, парень в себе уверенный, да и в Машке тоже, но как-то эта сцена… Не то, что мне надо. — Прекрати. Ты мне ничего не должна говорить, не должна ни за что благодарить. Я тебя люблю, анимешка. Но я бы это сделал и для другого человека, понимаешь? Может, не в такой степени… — тут я задумываюсь, понимая, что в такой. Просто, чтоб помочь.

— Я это знаю, Вадим. У вас в семье по-другому и не было бы, — отвечает она, затем тянется к уху и добавляет, — тоже люблю тебя. Ты даже не знаешь, как.

— Расскажешь? — шепчу я, буквально убитый ее нежным признанием и теплым дыханием, которое ощущаю, несмотря на влажность и духоту ванной.

— Покажу, — еле слышно шепчет моя анимешка… И кладет ладошку на член. Очень даже крепко обхватывая.

— А ты — дерзкий полурослик, а? — усмехаюсь, мягко толкаясь в ее руку, наслаждаясь скольжением и тем, как зрачки ее расширяются от возбуждения.

— Ага… Я — такой… — с каждым словом движения по члену все жестче, четче и настойчивей. Я упираюсь рукой в стену ванной, потому что ноги подрагивают, и не могу отвести взгляда от ее безумных глаз. Как тогда, когда в первый раз увидел на крыльце универа. — Такой… Твой… Дерзкий… Полурослик…

Эпилог

— Полурослик, давай еще разок, да?

— А тебе не хватит? — я с сомнением смотрю на мощного татуированного детину, поднимающегося с земли. Он весь уделан зеленым, коричневым и красиво присыпан листочками. Ничего так, эстетично даже выглядит.

Морда, правда, немного диссонирует. Слишком красная.

Но его можно понять. Если б меня по земле валял человек, ровно в половину меньше весящий, и этот человек к тому же — баба, то я бы тоже, наверно, с красной рожей с землицы поднималась.

Но ничего, встал, и бодро так. Вот что значит, бои без правил в анамнезе.

— Ну чего, скоро вы? — раздается с крыльца мой самый любимый, самый будоражащий на свете голос.

— Вадь, твоя жена хамит, — тут же сдает меня Черный.

Ну вот, а еще чемпион…

— Маша, не хами мальчику, — строго говорит мне мой муж, — видишь, у него психика нежная.

Черный уныло сопит, а потом смотрит на меня просительно:

— Давай еще разок, а? Я в теперь точно пойму.

Ага, поймешь ты… Меня тренер этому год учил. А Лешку — полтора. Но это потому, что все парни — тормозы. И позже девочек развиваются во всех смыслах.

— Давай вечером?

— Не, вечером не надо. Вечером тесть с Васей приедут… — хмуро отвечает Черный, потирая ушибленное плечо, — будут ржать и давать ценные советы.

— Ну так ты бы слушал, они плохого не посоветуют, — стебусь я, и Черный, выдохнув и, наверняка, напомнив себе, что баб бить нельзя, молча идет в дом.

— Завтра давай! — кричу я ему в спину.

Он останавливается, кивает и заходит в дом.

Там на него с порога налетает мелкий ураган Ванька, Черный его подхватывает, подбрасывает к потолку, ловит радостно визжащего сына и скрывается в глубине дома.

Вадим наблюдает со мной за этой картиной, смеется:

— Похож на него Ванька, такой же шебутной.

— Ты только «Три звезды» это не ляпни, — улыбаюсь я.

— Да я что, с ума сошел что ли?

— Наверно, — пожимаю плечами, — со мной же связался…

— Это да, — серьезно кивает он, — это признак.

— Эй! — я толкаю его в грудь, он ловит мой кулак и мягко разворачивает к себе спиной. Мы любим играть в эту игру, она смутно напоминает самое начало наших отношений. Душевую в универе, мой испуг, его жесткий захват, его руки на моей голой коже…

Ох, до сих пор будоражит!

Сладкая дрожь не остается незамеченной, и Вадим торопливо шепчет, яростно тиская меня везде, где удается достать:

— Пошли в лесочек, Маш? А? Пошли, мы быстренько…

— Да конечно, быстренько… Опять Ленка с Черным ржать будут…

Надо сказать, что сопротивляюсь я не очень уверенно, просто для приличия.

За два дня отдыха в доме дяди Сереги Бойца мы лесочек уже во всех направлениях освоили.

Ну а что? В доме, конечно, места много, но, к сожалению, от мелкого Ивана Вениаминовича нифига не скроешься… Да и громкая я стала в последнее время, сдерживаться вообще не получается.

А моему мужу это нравится, и он с удовольствием дает мне покричать, не заботясь о том, как нам потом смотреть в глаза окружающим.

Ленка с Черным, уже неделю отдыхающие здесь от реалий своей благополучной Германии, ведут себя поскромнее. Только ночью их слышно. Молодые родители, опытные…

— Пошли, Маш, пошли… А то скоро Витя с Васей нагрянут, хер отдохнем…

Вадим тащит меня в лесочек, и я бодро топаю за ним, предвкушая кайф и заранее краснея.

Никак за время нашего брака не получается привыкнуть к тому, что мы можем этим заниматься постоянно на законных основаниях. И никто слова не скажет…

Хотя, брак — это условность… Но Вадим настаивал, а я не отказывалась. Получилась гармонично.

Мы поженились этой весной.

Как раз после того, как генералу-убийце вынесли окончательный приговор и законопатили, как и говорил дядя Колян, на спец-зону.

Выждали еще немного на всякий случай, посидели на конспиративной квартире в компании уже другого оперативника, мало похожего за Зуба, и потому какого-то неродного.

Зубика, после того, как он провалил миссию по охране меня, а он ее, будем честными, провалил, если не сказать грубее, куда-то услали.

Естественно, нам не отчитались, куда, и координат не предоставили. Собственно, не больно-то и хотелось.

В десны я с ним на прощание все равно целоваться не собиралась.

Особенно после того, как он Катьке фигни всякой наговорил. Типа, это не ты не такая, это я не такой…

Идиот, что с него взять? Я всегда знала, что он — бревно тупое, ну, тут лишний раз убедилась.

Кстати, Катька — единственная, кто в городе знает, что я … не мальчик.

Я сама ей сказала, перед отъездом.

Потому что… Ну какая, к херам, уже конспирация? Официально я — мертвый полурослик, в универе даже по этому поводу деньги собирали на похороны. Правда, куда их потом отправили, неизвестно.

Мы с Хищником наведались в гости к Катьке тем же вечером, когда вышла чудесная передача о нашей с Зубиком кровавой кончине.

Было весело, как в водевилях. Потому что меня в роли девушки она узнала не сразу. Потаращила свои огромные глазища, попадала в обморок… Недолго. Все-таки, на редкость у нее крепкая психика.

Ну, ничего, потом все наладилось.

Мы вкратце рассказали, не вдаваясь в подробности, в чем суть вопроса. Не скрыли и кто такой Зубик.

Катя, порыдав от счастья, поведала эпическую картину их с Зубиком объяснения, убеждая меня лишний раз в том, насколько правильно я вижу людей.

После этого мы посчитали свой моральный долг полностью выполненным и свалили из города с чистой совестью.

Мы, это — я, Вадим, Лешка, Зуб, естественно, и Роман Зверев, сын того самого Зверева, с которым нам надо было связаться по приезде в столицу. Для правильного и более надежного решения нашего вопроса, так сказать.

Роман Дмитриевич, конечно, человек, далекий от полицейских структур, но близкий к властным. И его поддержкой было бы очень неплохо заручиться.

Чтоб моего Лешку не уконопатили в ебеня сибирские, и чтоб меня не затаскали по ебеням московским.

В итоге, все прошло неплохо.

Даже, наверно, хорошо.

У генерала, когда я в зале суда показалась, случился шок, потом он пытался симулировать инфаркт, инсульт и нервный тик одновременно, но в этот раз прокуратура подготовилась, и ему ничего не помогло.

У генерала Савина, начальника Зубова и моего покровителя, тоже чуть не произошел нервный тик, когда ему из Аппарата Президента позвонили. Просто так, поинтересоваться, насколько качественно ведется охрана важного свидетеля. И, возможно, требуется помощь?

Как его перекорежило… Я присутствовала, я знаю. Повезло мне, насладилась по полной программе местью за дебила Зубова.

Кстати, похоже, что на нем-то генерал и оторвался по полной. Ну, главное, чтоб не прибил от злости, а все остальное можно пережить.

Лешку его куратору пришлось отдать генералу Савину. Там были баталии, похоже, но в итоге таинственный «спецотдел» выиграл.

Братишка мой, правда, от этого не особо выиграл, потому что получил ту же работу, что и до этого, но в другой структуре. Похоже, будет, как и Зубов, карьеру негласника строить. Но хоть с погонами не пролетит. Может, и пенсию даже начнут насчитывать. Год за два, например…

Его тут же отправили в какой-то полицейский институт, причем по липовым докам. Больше я ничего не знаю, он не говорил. Тайна стр-р-рашная!

Он недавно писал мне в соцсетях, ему там, вроде, даже нравится.

А мне нравится, что он живой.

А еще нравится, что меня, слава всем богам, отпустили на все четыре стороны, правда, заставив подписать бумагу о неразглашении и прочее.

Подписала, мне не впервой.

Да и кому разглашать?

Все, кому надо, уже давно в курсе. А кому не надо — так им и не надо. Целее будут.

Мы поженились в Москве, и я совсем недолго смогла полюбоваться на свой новенький паспорт с девичьей фамилией. Ровно один день.

А потом стала Шатрова.

И вот что я вам скажу: нравится мне быть Шатровой!

И нравится, что волосы мои отрастают, и юбки мне носить тоже нравится! И каблуки! И хоть кличка «полурослик» так ко мне и приклеилась, но мне нравится, как ее произносит мой муж.

Есть в этом что-то… Порочное. Что-то из тех времен, когда я, Арс Решетов, подходил к универу, еще не подозревая, что совсем скоро, буквально через пару шагов, меня собьёт с ног моя судьба.

А потом обожжет хищным взглядом, от которого сердце затрепещет. Да так в этом состоянии и останется.

— Полурослик мой… Хочу… — Вадим, наконец, находит подходящее дерево на подходящем расстоянии от дома, разворачивает меня спиной к себе и резко прижимается всем телом. Я счастливо хмыкаю, мягко трусь задницей о его вполне отчетливый стояк и думаю, что, наверно, он не особо далеко ушел, и Ленка с Черным точно будут вечером подъебывать…

Ну и пусть.

Мы — муж и жена.

Нам можно и поорать во время секса.

— Слушай… Давай тоже мелкого? — Вадим сдирает с меня джинсы, гладит опытно и грубовато между ног, шепчет возбуждающе на ушко, — давай… Хочу уже, не могу…

— Доучиться… Сначала… — я выгибаюсь непроизвольно, подрагивая от кайфа, что дарят его пальцы, — потом… Хочу в Европу… Ленка звала…

— Вот с пузиком и поедешь… — провокационно шепчет мне искуситель, и, в ответ на мои возможные возражения, закрывает мне рот пальцами, проталкивая их сразу между губ. Одновременно с собой. — Пиздец, красивая будешь… С пузиком…

Он равномерно движется, выбивая из меня стоны, придерживает за бедра, и второй ладонью, влажной от моей слюны и смазки, перехватывает горло, прижимается, вколачиваясь с оттяжкой, долго, сладко, так, как мы оба любим… И все шепчет, шепчет, шепчет, пользуясь моей беспомощностью и неспособностью в такие моменты хоть что-то возразить…

Надо будет спустить на него Ивана Вениаминовича… Чтоб десять раз подумал…

Это — последние разумные мысли в моей голове.

Дальше все разбивается в пыль оглушительным оргазмом.

И затем, вытираясь и обессиленно отвечая на все еще жадные поцелуи моего мужа, я мирно думаю, что, если в этот момент во мне появляется новая жизнь… То пусть.

В конце концов, в такой большой семье будет, кому присмотреть за ребенком…

Конец.

Content

Зайцева Мария
Дерзкий