Роковые иллюзии

Из архивов КГБ: дело Орлова, сталинского мастера шпионажа

СОДЕРЖАНИЕ

От авторов

Предисловие

Глава 1. Незваный гость

Глава 2. От гимназии до, ЧК

Глава 3. Дело «Ворма» и новый паспорт

Глава 4. Экскурс в другую историю

Глава 5. Охота за «хромым»

Глава 6. «Первый человек»

Глава 7. Выход на «большую дорогу»

Глава 8. «Берегите его как зеницу ока»

Глава 9. «Enfant terrible»

Глава 10. «Не лезь под пули!»

Глава 11. Запретные темы

Глава 12. Опасная игра

Глава 13. В страхе за свою жизнь

Глава 14. Тайны за семью печатями

Глава 15. Профессионал

Приложение I

Приложение II

Приложение III

Приложение IV

Послесловие

Библиография

Именной указатель

Примечания и источники

ОТ АВТОРОВ

Авторы выражают глубокую благодарность за помощь в создании этой книги с российской стороны — бывшему начальнику разведки КГБ Леониду Владимировичу Шебаршину, руководителю архивной службы разведки Александру Петровичу и ее сотрудникам Вячеславу Петровичу Мазурову и Дмитрию Дмитриевичу Воробьеву, бывшему заместителю начальника внешней контрразведки Сергею Михайловичу Голубеву, бывшему сотруднику внешней контрразведки Михаилу Александровичу Феоктистову, оперативному фотографу разведки Михаилу Михайловичу Логинову и руководителю пресс-бюро разведки Юрию Георгиевичу Кобаладзе, а также всем тем, чьи имена по соображениям конспирации не могут быть названы; с американской и британской стороны — бывшему заместителю директора ЦРУ Рэю Клайну, советнику ЦРУ Уолтеру Пфорцхаймеру, сотрудникам ЦРУ Роберту Кроули и Хейдену Пику, бывшему сотруднику канадской контрразведки Дэниэлю Мал-венне, ныне покойному начальнику британской контрразведки сэру Ричарду Уайту, бывшему сотруднику Форин офиса Роберту Сесилу, члену британского парламента и писателю-историку Руперту Алласону, журналистам Ричарду Нортону Тэйлору, Мартину Уокеру, Джеймсу Адамсу и Дэвиду Твистон-Дэйвису, историкам Артуру Шлезингеру, Аллену Уайнстайну, Джеймсу Баррозу, Уоррену Кимбаллу, Верну Ньютону и Тимоти Нафтали, сотруднику Национального архива США Джону Тэйлору н его коллегам, сотрудникам библиотеки ФБР, библиотеки Конгресса США и Архивного управления Великобритании.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Июльским вечером 1990 года я совершал ежедневный ритуал опечатывания двери кабинета № 317 в здании КГБ на Лубянке. Используемое для этого архаичное приспособление состояло из деревянной бирки с комочком пластилина и пропущенным через нее суровым шпагатом. Шпагат продевался в ушки двери и косяка, вдавливался в пластилин и фиксировался личной бронзовой печатью. Чтобы пластилин не прилипал к печати, в отношении ее гравированной поверхности предпринималось такое же действие, какое совершает суеверный человек через левое плечо, когда хочет оградить себя от бесовских козней. Может быть, поэтому, а может быть, в силу простоты и надежности это устройство пережило несколько поколений обитателей Лубянки и выкрутасы научно-технического прогресса. Правда, отдельные долгожители дома 1/2 на площади Дзержинского любовно приложили руку к его увековечению путем замены фанерной бирки на пластмассовую или даже алюминиевую, однако среди разведчиков, одержимых охотой к перемене мест, производство амулетов в виде бирки-якоря на всю жизнь не привилось. Я принадлежал к последним и за свою службу сменил их штук семь или восемь.

Возня с биркой подходила к концу, и близился тот момент, когда блестящий оттиск печати на пластилине несет с собой освобождение от служебных забот и мысли переключаются на домашний ужин, как за уже запертой дверью кабинета зазвонил телефон. По его звуку я определил, что это линия оперативной связи, и решил не разочаровывать другого засидевшегося коллегу, хотя привычка перерабатывать имела часто самое простое и практическое объяснение — потратить с большей пользой время, отбираемое московским часом пик. Дверь была отперта, а трубка оказалась в руках раньше, чем на другом конце линии исчезла надежда. «Олег, как будет время, приезжай, — сказал знакомый голос, — есть кое-что интересное». Из пригородного Ясенево, где размещается штаб-квартира разведки, именуемая «Центр», звонил Александр Петрович — начальник подразделения, в ведении которого находятся ее архивы. В его интонаций была та самая напускная небрежность, которая появляется в результате большого удовлетворения чем-то и желания заинтриговать этим «чем-то» своего собеседника. Следовало бы не поддаваться и не доставлять ему ожидаемого удовольствия помучить меня неизвестностью, но любопытство пересилило, и я спросил: «А что именно?» — «Ну, что мы с тобой будем по телефону говорить?! Приезжай — узнаешь».

Не могу сказать, что не спал всю ночь, — этого Александр Петрович не добился, но на другой день я все же сидел в его кабинете. На столе передо мной высилась стопка старых дел, объединенных одним оперативным псевдонимом — «Швед». «Шведом» был Александр Михайлович Орлов, резидент советской разведки в годы гражданской войны в Испании, таинственно исчезнувший в 1938 году из Барселоны и объявившийся в США в 1953 году с публикацией своей разоблачительной книги о преступлениях Сталина. Это было, пожалуй, все, что я да и большинство сотрудников разведки знали о нем в то время. Считалось, что раз он ушел, да еще в США, к главному противнику, то вроде бы был предателем, хотя никаких официальных комментариев по этому поводу не давалось. В истории внешней разведки, предназначенной для внутреннего пользования, его имя было обойдено молчанием. «Вы предлагаете мне написать о предателе?» — спросил я с некоторым разочарованием.

«Для начала прочти вот это», — Александр Петрович раскрыл одно из дел. Это была обобщенная справка об Орлове. Я буквально съел ее глазами. Передо мной раскрылась тайна, и не одна. Изумление, видимо, отразилось на моем лице, и Александр Петрович не мог скрыть торжествующей улыбки: «Ну? Что скажешь?». Я еще не мог осмыслить все прочитанное и только ответил обычно ничего не значащим, но в данном случае отражавшим суть дела: «Все это очень не просто…» Потом на ум пришло нечто профессиональное: «Ведь если его допрашивали в ФБР и ЦРУ, то надо бы получить и их материалы».

До материалов ФБР и ЦРУ дело, однако, тогда не дошло — я просто не знал, как чисто технически и процедурно подступиться к их архивам на основе действующего в США закона о свободе информации. Тем более для статьи в газете этого и не требовалось: дай Бог, хоть из того, что есть в нашем архиве, включить побольше. Материал об Орлове был опубликован в «Труде» двумя частями («кусками» — как говорят журналисты моего поколения) 20 и 21 декабря 1990 г, в дни, когда советская разведка отмечала свое 70-летие, Это было весьма примечательно. Материал, естественно, мной согласовывался с руководством разведки хотя бы потому, что он содержал пусть уже принадлежащие истории, но все же формально секретные сведения и разрешить его публикацию мог только начальник разведки — Леонид Владимирович Шебаршин. При этом была указана и намечаемая дата публикации. Я получил не только согласие, но и поддержку. Разведка была готова рассматривать свою историю не одномерно — как цепь героических свершений, а во всей сложности приближения к исторической истине. Вылепленная революцией и гражданской войной, противоречивая фигура Орлова в такой же мере воплощала в себе сущность, образ и историю советской разведки 20—30-х годов, в какой частное отражает целое. А учитывая масштаб его личности, может быть, и более того. Это же относится и к его коллегам-современникам, чьи имена предстанут в этой книге: Теодору Малли, Арнольду Дейчу, Дмитрию Быстролетову, Дмитрию Смирнову, Леониду Эйтингону, Сергею Шпигельглассу и другим. Невольно закрадывается грешная мысль о том, что, когда разведка была малой по численности, люди в ней работали большие. Интересно, что скажут потомки о нас?

20 декабря 1990 г. я принес показать свежий номер «Труда» с «Побегом в неизвестность» Шебаршину. Он чуть оторвался от бумаг и довольно бесстрастно сказал: «Хорошо, я уже видел». Потом небрежно добавил: «Теперь надо писать книгу», — и снова вперил взгляд в документы, давая понять, что аудиенция закончена. На мое возражение, что для книги предоставленных мне материалов не хватит, он, не поднимая глаз, произнес как уже нечто решенное: «Александр Петрович об этом позаботится».

Книг я никогда не писал, хотя имел достаточный опыт журналистской работы как разведчик, действовавший под прикрытием некоторых центральных газет, включая «Правду» и «Известия». Тем не менее претендовать на написание книги я никогда бы не осмелился, и, может быть, было даже лучше, что кто-то другой решил, что надо попробовать. В это время произошли события, сколь случайные, столь и неизбежные, если рассматривать их диалектически.

Еще в мае 1990 года, опять же в «Труде», я опубликовал статью «Последний полет „Черной Берты"», о том, что было известно советской разведке о сенсационном перелете заместителя Гитлера по партии, наци № 2 Рудольфа Гесса в Великобританию в 1941 году, незадолго до нападения Германии на Советский Союз. Статья была перепечатана в лондонской «Санди таймс» и привлекла внимание британского историка Джона Костелло, работавшего в то время над книгой о тайных попытках Гитлера заключить мир с Англией в 1940–1941 годах. Он списался со мной, и в январе 1991 года мы встретились с ним в Москве для обсуждения документальных источников по делу Гесса. Узнав, что я начинаю работу над книгой об Орлове, и ознакомившись с уже опубликованной статьей о нем, Джон Костелло предложил писать ее вместе. Он был готов взять на себя архивы ФБР и ЦРУ и работать на американских и английских материалах. Я подумал и решил, что это весьма разумно по двум причинам: во-первых, снимался вопрос моего «проникновения» в ФБР и ЦРУ (хотя в читальном зале архива ФБР побывать мне все же довелось) и, во-вторых, совместный труд западного и советского авторов обещал быть более объективным, что для истории немаловажно.

Итак, я согласен, Костелло согласен. Оставался только один «пустяк» — мне, как действующему офицеру КГБ, получить разрешение на научное и литературное сотрудничество с иностранным автором. Насколько мне известно, такого прецедента еще не было. Но за окном шел 1991 год. В просвет казенных белых занавесок моего кабинета был виден не только хлопающий одной открытой дверью 40-й гастроном — опорная точка советской торговли, но и новый, нарождавшийся мир, в котором, казалось, все было возможно. Я написал рапорт на имя председателя КГБ с соответствующим обоснованием моей просьбы. Начальник разведки поставил свою визу. Через несколько дней рапорт вернулся. В левом верхнем углу Владимир Александрович Крючков написал только одно слово: «Согласен».

То, что получилось из этого согласия и совместного труда двух разноплеменных историков, вы и держите сейчас в своих руках. В силу необходимости (Джон Костелло не владеет русским языком) окончательный текст книги был подготовлен на английском языке. По этой же причине она сначала вышла в США и Англии, а тем временем переводилась на русский язык. Ни Джон, ни я не можем сказать, что это только его или только моя книга. Тем более я не могу сказать этого о ее переводе с английского на русский язык, поскольку это уже третье опосредственное изложение того, что я когда-то писал, и текст зачастую неузнаваем. Но это та сумма исторических фактов, которые мы вместе отыскали и собрали, и выводов, к которым мы вместе пришли. Если мы в чем-то не соглашались, то такие случаи особо оговорены в сносках и примечаниях.

Мы не ставили перед собой задачу осуждать или оправдывать Александра Орлова. Мы старались, насколько это позволял имеющийся материал, точно воспроизвести события и их взаимосвязь. Проще говоря, рассказать вам, как это было.

О. Царев

Глава 1

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

В пятницу, 14 ноября 1969 г., человек в темно-сером пальто сошел на станции Анн-Арбор с поезда, прибывшего в 8.30 утра из Чикаго, и взял такси. Оно остановилось на перекрестке улиц Стейт и Саут Юниверсити. Пассажир вышел и присоединился к толпе студентов, которые спешили на лекции по широко раскинувшейся территории студенческого городка Мичиганского университета. Ледяной ветер, порывами наносивший снег с озера Гурон, сотрясал голые ветви деревьев перед Лорч-холлом. Сквозь вращающиеся стеклянные двери человек вошел в шестиэтажное здание экономического факультета- Никто не обратил особого внимания на коренастого мужчину в пальто модного покроя, хотя вид его не вязался ни с преподавателями факультета экономики, ни со студентами. Задержавшись перед доской объявлений, где висело расписание занятий на этот день, он пробежал глазами список и зашагал по коридору цокольного этажа здания[1].

В одной из аудиторий пожилой человек читал студентам лекцию на английском языке с сильным американским акцентом. Несмотря на то что он весьма постарел, гость без труда узнал его по фотографиям, имевшимся в личном деле тридцатилетней давности, где содержалось следующее описание: «Выше среднего роста, атлетического сложения; нос слегка перебитый; лысеющая голова, волосы сильно поседевшие. Носит короткие усы, тоже седые; очень решительные черты лица, манеры, походка и жестикуляция; отрывистая, резкая речь; серые пристальные глаза. Прекрасно владеет английским языком, говорит с американским акцентом Хорошо говорит по-немецки, более или менее свободно объясняется на французском и испанском языках»[2]. Усы его давным-давно были сбриты, голова почти совсем облысела, а гнусавый американский выговор стал еще заметнее. Годы сделали свое дело с атлетической фигурой, наделив ее академической сутулостью. Однако не могло быть ни малейшего сомнения, что это был тот самый человек, который ему нужен.

Убедившись в этом, гость тщательно прикрыл дверь и взглянул на часы. До конца лекции оставалось пятнадцать минут — ну а потом он представится преподавателю. Поезд из Чикаго тащился долго, в нем было холодно, и гость пошел назад по коридору в поисках туалетной, комнаты.

Не прошло и десяти минут, как человек в темно-сером пальто вернулся к аудитории. К своему смятению, он обнаружил, что она пуста. Мысленно он обругал себя за то, что поставил на первое место удовлетворение естественных потребностей; это был просчет, из-за которого он упустил возможность без труда установить контакт с человеком, в поисках которого проехал пол земного шара. У него были и домашний адрес, и номер телефона преподавателя, но, как подобает осторожному и методичному исследователю, он решил проверить их в регистратуре университета. Однако он не стал делать этого на экономическом факультете, а перешел в примыкающее к нему отделение физических наук и там попросил список постоянных преподавателей и почасовиков. Он обнаружил, что имя сотрудника юридического факультета Игоря Берга было одним из немногих, которое не сопровождалось учеными званиями. Преподаватель проживал в доме 400 по Мэйнард-стрит, квартира 703, то есть всего в двух кварталах от университета.

Куранты над студенческим городком пробили полдень, когда гость шел по Стейт-стрит в направлении Уильям-стрит и, повернув направо, оказался на Мэйнард-стрит, где и находился одиннадцатиэтажный многоквартирный дом. Это была примитивная бетонная коробка, квартиры в которой, рекламируемые как «спокойные и комфортабельные», служили временным прибежищем для приглашенных лекторов и студентов-выпускников.

Медленно пройдя мимо входа с навесом, ведущего в Мэйнард-хаус, он заметил, что за конторкой восседал привратник устрашающих габаритов. Посетитель не желал, чтобы о нем докладывали, опасаясь насторожить г-на Берга; поэтому он нырнул в расположенный по соседству магазин канцелярских принадлежностей.

Подглядывая из-за удобно расположенного стенда с поздравительными открытками, он имел возможность наблюдать за входом в Мэйнард-хаус, выжидая удобный момент, чтобы проникнуть туда без доклада.

Заприметив трех школьников, которые пересекали улицу в его направлении со стороны Уильям-стрит, человек не спеша вышел из магазина. Тут он увидел котенка, бродившего вдоль тротуара, и, быстро сориентировавшись, подхватил его и крикнул школьникам как раз в тот момент, когда они подходили к подъезду Мэйнард-хауса: «Это случайно не ваша кошка?». Один из мальчишек сразу же подошел, чтобы заявить свои права на котенка, и незнакомец вручил ему животное с дружеским предупреждением об опасности, которой подвергается кот, гуляющий по проезжей части дороги. Затем, когда мальчишки вежливо придержали для него открытую дверь, он перевел разговор на бейсбол. Прожив несколько лет в Соединенных Штатах, он знал, что можно завязать разговор с кем угодно, если заговорить о столь любимом американцами спортивном зрелище. Пока они шли через вестибюль к лифтам, он деловито поделился с ними своими взглядами на результаты недавних финальных игр. Привратник, решив, что мужчина идет вместе с мальчиками, не стал его окликать. Не заметил он и того, что незнакомец в темно-сером пальто внимательно читал фамилии на почтовых ящиках в вестибюле, пока вся компания ждала лифта.

Войдя в кабину, один из мальчиков нажал кнопку седьмого этажа. Мужчина выбрал восьмой этаж, чтобы поддержать впечатление, что он живет в этом доме. Когда мальчики выходили из лифта, он попрощался с ними и, поднявшись сначала на восьмой этаж, спустился затем на седьмой. В коридоре никого не было, и несколько мгновений спустя он стоял перед дверью квартиры 703, где проживал человек, называвший себя Бергом, который и был объектом его пятилетних поисков.

Посетитель легонько постучал в дверь, а затем осторожно переместился таким образом, чтобы не попадать в поле видимости дверного глазка. Предосторожность была нелишней, и он услышал лязг трех отпираемых замков. Дверь осторожно приоткрылась, оставаясь на крепкой дверной цепочке. В образовавшейся узкой щели показались слегка свернутый нос и ясные серые глаза пожилого человека, которого он видел в аудитории.

«Могу ли я поговорить с г-ном Орловым?» — вежливо спросил посетитель.

Жилец был явно испуган таким вопросом.

«Кто вы такой?» — потребовал он ответа.

«Александр Михайлович, я — Феоктистов, — ответил мужчина. — Можно войти? У меня для вас письмо от старого друга».

Пожилой человек с явной неохотой снял цепочку, и незнакомец быстро шагнул через порог, заставив хозяина отступить внутрь квартиры, в гостиную комнату. Теперь, когда они оказались один на один, посетитель сказал, что он привез письмо от Николая Прокопюка, старого знакомого Орлова по Барселоне[3]. Он вынул конверт из кармана пальто и вручил его пожилому человеку, который занял оборонительную позицию, уверяя, что не знает никого под этим именем. Он высказал предположение, что посетитель, должно быть, ошибается, но когда он уже был готов возвратить нераспечатанное письмо, в комнату вбежала женщина. Седые волосы, собранные в плотный пучок, подчеркивали худобу и враждебное выражение ее лица.

«Кто вы?» — требовательно спросила эта похожая на птицу женщина. Когда же мужчина заявил, что он русский, привезший письмо от старого друга, она разразилась бурей протестов.

«Успокойтесь, пожалуйста», — сказал Феоктистов и сунул руку в карман пальто, чтобы вынуть паспорт, который удостоверил бы его личность.

Опасаясь, что незнакомец собирается вытащить револьвер, худенькая женщина напряглась, как испуганная кошка, а он протянул ей зеленый дипломатический паспорт с золотым серпом и молотом, удостоверяющий, что его владелец является членом советской делегаций при Организаций Объединенных Наций в Нью-Йорке.

«Саша, это — агент КГБ, он пришел, чтобы убить нас!» — пронзительно закричала женщина по-русски; глаза ее были полны ненависти, а голос выдавал страх. С истошным криком она кинулась вон из комнаты и вернулась с пистолетом в дрожащей руке, указательный палец лежал на спусковом крючке.

«Я застрелю вас. Вы явились, чтобы убить нас! — кричала женщина, ее голос дрожал от страха и ярости. — Саша, отдай письмо назад, оно отравлено!»[4].

В отчаянной попытке успокоить их посетитель выхватил письмо у пожилого человека и вскрыл конверт. Он энергично потер ладони о конверт и его содержимое, а затем лизнул обе руки. «Видите, если бы письмо было отравлено, — заявил он, — я бы так не сделал».

Двадцать лет спустя Феоктистов, к тому времени уже вышедший в отставку офицер КГБ, чуть улыбался, вспоминая эту мелодраматическую сцену, когда он стоял в квартире в Анн-Арборе, уставившись на дуло заряженного револьвера.

Он сказал, что указания по проведению операции не подготовили его к агрессивной защите, которая выработалась у Марии Орловой за тридцать лет американского изгнания. Поэтому, оказавшись лицом к лицу с вооруженной револьвером женщиной, он мог лишь безмолвствовать, когда она стала торопливо выталкивать своего сопротивлявшегося мужа из комнаты.

«Но, Мария, я хочу поговорить с ним», — протестовал Александр Орлов.

«Нет, он уничтожит тебя», — возражала Мария.

Как вспоминал Феоктистов, пожилой человек повернулся к нему и повторил: «Я хочу поговорить с вами. Позвоните мне сразу же из телефонной будки на другой стороне улицы». Тут Мария приказала Феоктистову встать лицом к стене с поднятыми руками. «Она профессионально обыскала меня, как какой-нибудь полицейский», — вспоминал он с улыбкой.

«Вы прекрасно понимаете, кого вы разыскивали, — обличала его, жена Орлова. — Люда, подобные нам, ненавидят КГБ, — продолжала она на грани истерики. — Мы убили бы вас, если бы смогли. Мы намерены немедленно сообщить обо всем американским властям».

«Успокойтесь, Мария Владиславовна», — без конца повторял Феоктистов обезумевшей от страха женщине. Он заверил ее, что в Советском Союзе Орловых больше не считают предателями и что ни он, ни КГБ не собираются причинять им никакого вреда. Несколько раз он принимался объяснять, что намеревался лишь доставить письмо от старого соратника ее мужа по гражданской войне в Испании. Для большей убедительности Феоктистов добавил, что у него также есть вести от ее сестер, проживающих в Москве, и спросил, не хочет ли она их услышать.

«Я ничего не желаю слышать о сестрах от вас, — резко отвечала г-жа Орлова. — Оставьте моих сестер в покое»[5].

«Вам больше нет дела до своих сестер?» — упорно продолжал Феоктистов.

«Знаю я, как советские граждане сначала получают письма из-за границы, а потом обвиняются во всех смертных грехах из-за связи с заграницей», — выпалила в ответ г-жа Орлова. Однако упоминание о сестрах, с которыми она не виделась более тридцати лет, по-видимому, что-то пробудило в ней. По словам Феоктистова, она неожиданно спросила у него имя его дяди. Когда он сообщил, что звали его Дмитрий Петрович Феоктистов и что он был заместителем начальника Управления делами Совета народных комиссаров, она сказала, что знала его.

Заметив недавний номер газеты «Правда» на столе возле журнала «Коммунист» с чернильным пятном на обложке, Феоктистов воспользовался временным затишьем в приступе гнева г-жи Орловой, чтобы попытаться ее урезонить. Орловы, очевидно, проявляют большой интерес к Советскому Союзу, сказал он, — указывая на журнал. Мария стала уверять, что это выражается лишь в том, что они берут газеты и журналы на дом в местной библиотеке. Затем она напустилась на советских лидеров послевоенного периода. Она была особенно недовольна заявлением Никиты Хрущева во время его пребывания в Соединенных Штатах, когда он сказал, что хотел бы, выйдя на пенсию, жить на американской ферме, если бы это позволил Центральный комитет. Это Мария Орлова считала «крайне непатриотичным заявлением, недостойным руководителя великого народа». Феоктистов сделал вывод, что г-жа Орлова была, по всей видимости, убежденной русской патриоткой, и у него появилась надежда, что он еще сможет завоевать ее доверие. Однако это было нелегко сделать, поскольку г-жа Орлова все еще угрожающе размахивала револьвером, и он был вынужден отступить из квартиры в коридор. Феоктистов встревожился, когда в коридор неожиданно вышел один из соседей. Хотя Мария Орлова успела спрятать револьвер под передником, он боялся, что револьвер может выстрелить случайно[6].

«У меня, кроме Саши, никого нет», — продолжала бушевать г-жа Орлова, рассказывая Феоктистову о том, как в 1940 году умерла их больная семнадцатилетняя дочь. Это произошло всего через четыре года после того, как они были вынуждены спасаться бегством в Соединенные Штаты от сталинских «отрядов смерти». Феоктистов узнал также, что Орловы жили без работы в течение четырнадцати лет. Мария рассказала ему, что, когда денежные сбережения подошли к концу, им пришлось питаться одними кукурузными хлопьями. Они не имели возможности нормально жить вплоть до 1953 года, когда получили гонорар за книгу Орлова «Тайная история преступлений Сталина», послужившую основанием для сенсационных заголовков в прессе после ее опубликования отдельными сериями в журнале «Лайф». Печальный рассказ о тяготах жизни Орловых не содержал важных сведений, собрать которые было поручено Феоктистову, но это были те немногие существенные подробности, о которых он мог доложить Москве после своего возвращения в Нью-Йорк. (Как ни удивительно, но в досье архивов КГБ не упоминается о том, что г-жа Орлова угрожала ему револьвером. Феоктистов объяснил, что он не упомянул об этом факте, поскольку не хотел рисковать возможностью еще раз встретиться с Орловыми[7].)

«Беседа наша была напряженной, — вспоминал Феоктистов, — и временами Орлова собиралась уходить, но все-таки оставалась, как будто что-то притягивало ее ко мне». В своем официальном докладе он утверждал, что после часового противостояния лед недоверия г-жи Орловой несколько растаял. Однако ему не удалось уговорить женщину разрешить встретиться с ее супругом в тот день еще раз, и, посчитав, что сейчас он больше уже ничего не узнает, завершил встречу, передав ей привет от сестер. Он заверил Орлову, что у них все благополучно и что в Советском Союзе у них хорошая работа. Это лишь вызвало у Орловой новый прилив враждебности, и она грубо отрезала: «Это не может быть правдой».

«Вы сорвали все наши планы! Вы нам все испортили!» — кричала г-жа Орлова, отступая в глубь квартиры. Но Феоктистов обратил внимание на сказанную ею прощальную фразу: «Тем не менее у меня появилось к вам некоторое уважение».

Затем Мария Орлова резко захлопнула дверь перед носом Феоктистова. Направляясь к лифту, он услышал, как запирались прочные замки квартиры 703. По словам Феоктистова, пока он не вышел в вестибюль, он не был уверен, что Мария Орлова не подняла тревогу и что внизу его не ожидает полиция. К его облегчению, в подъезде было пусто, за исключением привратника в форме, который не обратил на него никакого внимания.

Снова оказавшись на Стейт-стрит, Феоктистов поднял воротник пальто, чтобы защититься от ветра, и направился в сторону студенческого городка. Он поглядывал по сторонам, разыскивая телефон, и нашел будку, за которой, судя по всему, не было наблюдения. Феоктистов набрал номер 665-47-81 и с облегченное услышал голос Орлова. В отличие от своей жены, настроенной явно враждебно, Орлов сразу же дал понять, что готов побеседовать.

«Бог мой, опять вы! Ну, здравствуйте еще раз! Мне так жаль, что Мария не дала нам поговорить и я не смог вас принять», — вспоминал Феоктистов слова Орлова, чей печальный голос ясно показывал, что у него не было враждебности к посетителю. Как рассказывал Феоктистов, момент наибольшей откровенности наступил тоща, когда Орлов спросил: «Скажите мне, вы — мой коллега?».

Феоктистов считал этот вопрос весьма важным. Тщательно подбирая слова, он постарался заверить Орлова, что его по-прежнему считают преданным товарищем те «старые друзья, которые его знали». Феоктистов упорно проводил эту мысль, убеждая Орлова, что ему действительно было поручено лишь передать весточку от «старых друзей», благодарных Орлову за то, что он остался «истинным патриотом». Друзья желали ему «доброго здоровья» и интересовались его «житьем-бытьем». Феоктистов спросил у Орлова, нельзя ли им встретиться, на что тот уклончиво ответил: «Давайте поговорим по телефону».

Прошло более трех десятков лет с тех пор, как старый чекист последний раз виделся с представителями советской разведки, и Феоктистов, разумеется, хотел вытянуть все что можно из сохранившегося в памяти Орлова. Летом 1938 года, когда Орлов находился на вершине своей карьеры, руководя секретной работой в Испании, и пользовался доверием Сталина, он бежал в Соединенные Штаты. Орлов имел специальное звание майора госбезопасности в соответствии с приказом № 832/А от 14 декабря 1935 г. и был награжден орденом Ленина. В то время это звание офицера НКВД приравнивалось к комбригу Красной Армии. По нынешней табели о рангах его звание было бы равно генерал-майору или бригадному генералу сухопутных войск США. Таким образом, в историческом плане Орлов и по сей день остается самым старшим по званию из всех офицеров советской разведки, которые когда-либо бежали на Запад, прихватив с собой множество секретных сведений и имен нелегальных сотрудников советских агентурных сетей. Феоктистов надеялся узнать, не предал ли Орлов кого-либо из этих агентов в ходе допросов в ФБР и ЦРУ. Поэтому в ответ на вопрос Орлова «Что вы хотите узнать?» он одобряюще предложил ему рассказать «обо всем — о жизни, о здоровье, о своей работе»[8].

«Я в добром здравии, но жизнь здесь скучная, — сказал Орлов, тщательно избегая говорить по телефону о чем-либо, кроме общих тем. — Сейчас я не работаю, да у меня никогда и не было постоянной работы в Соединенных Штатах, — рассказывал Орлов Феоктистову. — Людям, вроде нас, они не доверяют».

Эти слова Орлова удивления не вызывали — ведь и в СССР не всегда доверяли полностью перебежчикам с Запада. Но когда он стал объяснять причину своих публичных заявлений, Феоктистов понял, что Орлов через него пытается заверить КГБ в том, что он не продался американцам.

«Как вам известно, я написал две книги», — сказал Орлов Феоктистову. Он назвал «Тайную историю преступлений Сталина» «криком души», попыткой раскрыть факты, относящиеся к восхождению тирана на вершину власти. По мнению Орлова, это было важно с исторической точки зрения, поскольку информация была известна ему как высокопоставленному сотруднику советской разведки. О других фактах поведал ему брат жены Сталина, Павел Аллилуев, с которым Орлов работал в Германии в конце 20-х годов. Более того, по словам Орлова, он лично знал Сталина еще до своего назначения в Испанию.

«Кроме того, что я написал, я ничего больше не знаю, — заверял Феоктистова Орлов, — но вы можете быть уверены, что ничего из написанного мною не выдумано». В 1953 году темой для заголовков в мировой прессе стал его рассказ о леденящих кровь преступлениях Сталина, в котором подробно описывалось, как были организованы московские показательные процессы, положившие начало «великой чистке». Публикация книги впервые привлекла к Орлову внимание ФБР после того, как он и его жена четырнадцать лет прожили изгнанниками в Соединенных Штатах.

«Пособие по контрразведке и ведению партизанской войны», появившееся десять лет спустя, не вызвало такого внимания у публики, как первая книга. По словам Феоктистова, Орлов заверил его, что в этой книге он опирался лишь на хорошо известные факты и случаи и не выдал никаких секретов. «Книга эта основывалась на чисто технических данных» и, по мнению Орлова, «могла бы быть переведена в Советском Союзе и использована в качестве практического руководства». Таким образом, говорил Орлов Феоктистову, он надеялся «оказать небольшую услугу моей стране».

Феоктистов вспоминал, как он попросил у Орлова экземпляр этой книги с автографом. Однако тот проигнорировал эту попытку получить приглашение зайти к нему, чтобы взять книгу и воспользоваться этим для беседы в более приватной обстановке. Орлов также не был готов рассказать ему более того, что он уже поведал американцам о своей карьере в секретной службе Советского Союза.

«Собственно говоря, наш телефонный разговор закончился, как только я стал настаивать на личной встрече и беседе», — заметил Феоктистов. По его словам, Орлов ответил тогда уклончиво, сказав, что «было бы бесполезно назначать сейчас место встречи там-то и тогда-то», но что он приветствовал бы приход Феоктистова позднее для продолжения беседы.

«В тот же день на автобусе компании «Грейхаунд» я добрался из Анн-Арбора до Чикаго, откуда самолетом вернулся в Нью-Йорк», — вспоминал Феоктистов. В своем докладе Центру, который был подписан им оперативным псевдонимом «Георг», он смягчил краски чрезмерно эмоционального поведения Марии Орловой, Феоктистов утверждал в отчете, что у этой дамы «нервы взвинчены до предела» и что, по его мнению, ее реакция объяснялась «некоторой неуравновешенностью характера». Как он выразился в интервью: «Я ничуть не сомневался в том, что она в меня не выстрелит. В противном случае я действовал бы по-другому!»[9].

Феоктистов умышленно оставил у Орлова впечатление, будто он намерен вернуться в Анн-Арбор до конца 1969 года. Однако он лишь три месяца спустя получил из Москвы разрешение на возобновление контакта с Орловым. Но в феврале 1970 года, когда Феоктистов вновь приехал в Мичиган, он обнаружил, что вскоре после его посещения Орловы уехали из Анн-Арбора. Это подтвердили и на экономическом факультете, и соседи Орловых по Мэйнард-хаусу. Ни они, ни привратник не могли дать ему нового адреса Орловых.

Бывший разведчик и его жена вновь ушли в подполье.

Феоктистов возвратился в Нью-Йорк с пустыми руками и сообщил в Москву, что необходимо начать все сначала, чтобы выследить Орловых. Возобновив свою работу-прикрытие в качестве переводчика в советском представительстве при ООН, он стал ждать указаний из Центра. Прошло полтора года, прежде чем Феоктистову вновь поручили «взять след». По его мнению, причиной столь долгой отсрочки возобновления операции послужила обеспокоенность Москвы тем, что бегство Орловых из Анн-Арбора показывало, насколько они были встревожены, когда спустя тридцать лет их нашел представитель КГБ. Хотя в деле Орлова не указывается причин отсрочки проведения операции, совершенно ясно, что советская разведка не хотела запугать его до такой степени, чтобы он отправился в ФБР или ЦРУ с чистосердечным признанием. Такие последствия поставили бы крест на миссии, возложенной на Феоктистова, в отличие от тактики выжидания, рассчитанной на то, что со временем Орловы успокоятся, видя, что им ничто не грозит.

И действительно, неожиданное появление в квартире Орловых сотрудника КГБ «испортило все» даже в большей степени, чем напророчила ее хозяйка. Визит Феоктистова поставил Орловых перед опасной дилеммой. Это советский разведчик понял полтора года спустя во время их второго свидания. Тогда Орлов рассказал ему, что в первую встречу, в 1969 году, он не мог игнорировать возможность того, что незваный гость был агентом-провокатором из ФБР, посланным под видом офицера КГБ, чтобы заставить его выдать секреты, которые до тех пор Орлов скрывал от американцев. Он сказал Феоктистову, что в 1969 году у него не было иного выбора, кроме как доложить ФБР о своей встрече с советским разведчиком. Сохранившаяся у Орловых преданность Родине объясняет тот факт, что их сообщение американцам так разительно отличалось от изложения события Феоктистовым. Хотя версия ФБР все еще не рассекречена полностью, в резюме опубликованных документов сената США содержится рассказ г-жи Орловой, описавшей свое героическое двухчасовое «противостояние», которое, по ее словам, имело место в коридоре Мэйнард-хауса[10]. Как утверждали Орловы, они так и не разрешили агенту КГБ переступить порог их квартиры. Не сообщил Орлов своим американским покровителям и о том, что агент КГБ именно по его, Орлова, просьбе позвонил ему позже по телефону. По словам Орлова, он сразу же положил трубку, как только Феоктистов позвонил, упрекая за отказ принять его у себя на квартире. Г-жа Орлова тоже «забыла» рассказать ФБР о том, как она держала Феоктистова под дулом револьвера. Все это тем более странно, что Мария Орлова страдала заболеванием сердца и ее состояние ухудшилось из-за постоянного страха, что раскрытие местопребывания семьи Орловых было прелюдией к их физическому уничтожению органами госбезопасности. И не удивительно, что теперь, когда КГБ стало известно их местопребывание, Орловы последовали совету ФБР уехать из Анн-Арбора и в целях собственной безопасности «лечь на дно».

«Если у Советов и есть скрытые мотивы в отношении Орловых, это никак не проявилось на сегодняшний день», — решило ФБР. Как сотрудник ООН Феоктистов не подвергался ограничениям в передвижениях, и его подход «не был незаконным», поскольку он не пытался «завербовать или угрожать» Орловым. Как следует из этого доклада, у ФБР не было никаких причин сомневаться, что Орловы говорили чистую правду о происшедшем между ними и визитером. Секретные данные 1938 года об аппарате советской разведки, которыми располагал Орлов, по прошествии более чем тридцати лет, к 1969 году, утратили свою актуальность, однако ФБР не исключало возможности его убийства с целью сведения старых счетов. Постоянный страх перед длинной рукой возмездия из Москвы заставил Орловых жить в изгнании под чужим именем. Когда в 1955 и 1957 годах Орлов и его жена давали показания в подкомитете по внутренней безопасности сената США, вся официальная переписка с ними велась через их нью-йоркского адвоката.

После смерти Александра Орлова в 1973 году сенат США даже отдал ему дань восхищения. Сенатор Джеймс Истленд превознес до небес бывшего сталинского супершпиона, чье проживание в Америке было узаконено специальным актом конгресса США как «одного из наиболее важных свидетелей», дававших показания в то время, когда Истленд возглавлял сенатский подкомитет по внутренней безопасности. Назвав Орлова «самым высокопоставленным офицером советской разведки из всех когда-либо перешедших на сторону свободного мира», Истленд заявил, что генерал оставил после себя «бесценное наследие в виде свидетельских показаний, рассказав как о внутренней системе, так и о целях коммунистического заговора, а также о деятельности коммунистического аппарата в смежных областях шпионажа и подрывной работы».

Истленд говорил: «Если и был в этом какой-то порок, то он относился не к Орлову, а к глубоко аморальной системе, от которой он отрекся. Этот бывший советский разведчик производил незабываемое впечатление, — утверждал сенатор. — Даже само слово «перебежчик» было до нелепости неуместным, когда его связывали с именем Орлова»[11].

Насколько в действительности неуместно называть Орлова «перебежчиком», показывают архивные документы КГБ, в деталях описывающие важность и масштабы секретов советской разведки, которые он намеренно утаил от американцев. Документы показывают, что хвалебная речь сенатора Истленда, опубликованная по специальному распоряжению сената под заголовком «Наследие Александра Орлова», была не вполне уместна. Настоящие «честные» советские перебежчики прибывали на Запад после коренной перемены свой! лояльности к советскому строю. Всем контрразведчикам приходится задавать себе извечные вопросы: «Следует ли им верить?» и «Не засланы ли они?». В случае с Орловым сейчас есть все основания действительно сомневаться в том, что сталинский мастер шпионажа вообще когда-либо был перебежчиком в истинном смысле этого слова. Ни в одном из документов, полученных из архивов в соответствии с законом о свободе информации и отражающих лишь небольшую часть записей о сотнях часов показаний, которые Орлов давал сотрудникам ФБР и ЦРУ, не содержится никаких указаний на то, что он когда-либо, хотя бы в малейшей степени, обнаружил свою действительную осведомленность о тайной стороне деятельности советской разведывательной службы. Несмотря на то что большая часть этих документов все еще остается засекреченной, совершенно очевидно, что Орлов не раскрыл ни одного из звеньев агентурной сети внедрения, к созданию которой, как показывает его дело из архивов КГБ, он до «побега» имел самое непосредственное отношение. Это видно из того, что некоторые из завербованных им агентов продолжали работать на советское государство на протяжении почти всех 60-х годов. Сейчас есть все основания считать, что та информация, которую Орлов предоставил американцам, была тщательно продуманной уловкой с целью скорее скрыть, чем разгласить наиболее важные секреты, которые он знал. Несмотря на похвалы, расточавшиеся в его адрес сенатором Истлендом, Орлов, как сейчас выясняется, не отрекался от своей веры в идеалы ленинской коммунистической революции и никогда не был перебежчиком — он был всего лишь беженцем, спасавшимся от сталинского режима[12].

Даже у официальных лиц из ФБР и ЦРУ, которые на протяжении долгого времени, исполняя свой профессиональный долг, проводили допросы Орлова и консультации с ним, всегда присутствовало подозрение, что он придерживает некоторые из своих наиболее важных тайн. Для перебежчиков было характерно сохранять в запасе часть информации, чтобы иметь в будущем кусок хлеба, а Орлов был особенно сдержанным. Следователи ЦРУ признавали, что у них вызывала беспокойство широкая осведомленность Орлова о Великобритании, которую он, по его собственному утверждению, приобрел, читая документы, передававшиеся в Центр советскими агентами, работавшими в Лондоне в 30-х годах. Казалось, Орлов был до мелочей знаком с месторасположением и внешним обликом правительственных зданий в Лондоне, и не похоже было, что познания такого рода были приобретены лишь в результате чтения поступавших в Москву донесений. Однако он так и не признался, что когда-либо бывал в Англии, и было бесполезно пытаться получить от него какие-нибудь сведения, когда речь заходила о советских разведывательных операциях в странах Европы, в которых он участвовал до своего назначения в Испанию в 1936 году[13].

Всегда присутствовало сомнение, что Орлов, неоднократно заявлявший о своей антикоммунистической позиции и лояльности по отношению к Соединенным Штатам, замалчивал важные секретные сведения по идеологическим соображениям, а имена советских агентов не раскрывал из чувства долга. Остается неясным, подозревали ли офицеры американской контрразведки, изучавшие донесения Орловых об их встрече с Феоктистовым, что истинная причина попытки КГБ восстановить контакт после многолетнего перерыва заключалась в стремлении убедиться в том, что Орлов не выдал американцам наиболее существенные секретные данные советской разведки.

Девятитомное досье Орлова из архивов КГБ не только впервые раскрывает, что же это были за секретные сведения, но и объясняет, почему по истечении четверти века было принято решение разыскать его. Подлинным «наследием Александра Орлова» являются архивные материалы, которые надежно хранятся в подвалах бывшего 1-го Главного управления КГБ в Ясенево[14].

Досье Орлова — это поразительный документ, в котором можно найти сведения об операциях международного шпионажа и дезинформации, задуманных и осуществленных под личным руководством аса разведки, окончившего свои дни изгнанником из Отечества, служение которому было его целью[15]. Досье показывает, как приверженность Александра Орлова идеалам коммунизма в конечном итоге оказалась для него такой же роковой иллюзией, как и все хитросплетения против Запада, на разработку которых он потратил половину своей жизни.

Глава 2

ОТ ГИМНАЗИИ ДО ЧК

Игорь Константинович Берг — этим именем чаще всего пользовался Орлов в Америке, чтобы скрыть подлинную личность одного из самых известных ветеранов советской разведслужбы в изгнании. Для человека, который за свою карьеру советского мастера шпионажа сменил множество псевдонимов, надевать чужую личину было такой же привычкой, как для человека более мирной профессии — ежедневно менять галстуки, отправляясь на работу. Одно лишь его досье из архивов ФБР показывает, что в период пребывания в убежище в Соединенных Штатах он использовал не менее восьми разных имен. Если числом вымышленных фамилий измерять многоликость шпиона, то еще десяток псевдонимов, которые обнаруживаются в архивах КГБ, показывают, насколько сложной была маскировка Орлова. Однако, чтобы рассказать историю поразительной карьеры этого человека, мы будем называть его Александр Михайлович Орлов, то есть воспользуемся фамилией, которой он пользовался при выполнении своего последнего задания на посту руководителя советской разведки в Испании и под которой он лучше всего известен историкам[16].

Орлов сказал Феоктистову, что этот псевдоним присвоил ему лично Сталин. Однако в данном под присягой заявлении Службе иммиграции и натурализации он утверждал, что фамилию Орлов дал ему Максим Литвинов, министр иностранных дел, потому что по пути в Испанию ему нужно было пересечь границу гитлеровской Германии, где его прежняя фамилия была известна немецкому гестапо[17]. Это лишь одно из несоответствий, всплывших на поверхность при анализе истории Орлова. Можно предположить, что он не хотел раскрывать, что знал Сталина лично, и ему было желательно казаться менее значительным, чем он был на самом деле. Хотя между версией, которую он дал американцам, и документами из архивов КГБ имеется немало существенных противоречий, но в данных о его дате рождения и настоящем имени никаких расхождений не отмечается. Он родился в белорусском городе Бобруйске 21 августа 1895 г. в семье Лазаря и Анны Фельдбиных, назвавших своего сына Лейбой. Как видно из его досье, хранящегося в ФБР, у него была сестра, которая стала впоследствии зубным врачом в Москве и умерла в 1918 году[18]. Их отец родился в многодетной семье евреев-ашкенази, переселившейся из Австрии в лесную глубинку европейской части России на изломе XVIII века, незадолго до злополучного похода Наполеона на Москву[19].

Разгром французов сопровождался для растущего еврейского сообщества в России периодом относительной свободы от царских погромов, в течение которого дед Орлова с отцовской стороны создал процветающее лесопромышленное коммерческое предприятие, стал одним из столпов бобруйской синагоги и одним из ее главных благодетелей. В 1885 году он ездил в Палестину с делегацией русских евреев, чтобы купить там землю во время Aliya Rishona — первой волны эмиграции, воодушевленной призывом «Beth Ya'akov lehu venelha» («Дети Иакова, идемте!»). Дедушка Фельдбин вложил большие средства в покупку участка болотистой земли, названного «Врата надежды», в расчете на то, что его можно будет осушить и основать там поселение. В последние годы жизни Орлов с гордостью вспоминал, что его семья внесла свой вклад в создание государства Израиль в виде земельного участка, на котором был построен процветающий город Петах-Тиква[20].

Хотя Орлов рос в последние десятилетия царского правления, его семья сохраняла прочные религиозные устои, несмотря на возобновившиеся погромы и волну антисемитизма. Семьи русских, евреев, надеявшиеся построить лучшую жизнь, сталкивались с преследованиями и подпадали под действие дискриминационных законов, запрещающих религиозным меньшинствам доступ в верхние эшелоны имперской бюрократии, к определенным профессиям и службе в вооруженных силах. Фельдбины передали веру своим детям как нечто большее, чем драгоценное духовное наследие; для Орлова это стало движущей силой в развитии личности и формировании характера. Это позволило ему пережить трудные времена, наставшие после того, как его семья решила остаться в России после неудачной попытки революционного переворота 1905 года, когда тетушки, дядюшки и двоюродные братья и сестры Фельдбиных предпочли присоединиться к массовому исходу в Соединенные Штаты[21].

Среди тех, кто эмигрировал из Бобруйска и достиг положения в Америке были многочисленные кузены, его друзья детства, самыми примечательными из которых были Исаак Рабинович, ставший попечителем нью-йоркского университета Брандиса, и Натан Курник, превратившийся в преуспевающего бизнесмена. Когда впоследствии Орлов оказался в изгнании в Америке, он обнаружил, что родственники, старые друзья, в том числе и его одноклассник Борис Розовский, были готовы оказать ему поддержку.

Розовский вспоминал, что в детстве ребята любили играть с Орловым, пот ому что он был предприимчивым, смекалистым и вообще прирожденным лидером. В первом томе его дела из архивов КГБ имеется портрет Орлова в подростковом возрасте, изготовленный бобруйским фотографом. На нем изображен молодой человек в сюртуке с высоким воротничком, с аккуратно разделенными пробором волосами, полными губами и торчащими ушами. Слегка насмешливое выражение лица и уверенный взгляд дают основания предполагать, что даже в годы ранней юности Орлов не страдал отсутствием самоуверенности. По словам Розовского, он был «одним из лучших учеников в школе», к тому же «весьма неплохим художником». Ближайший друг его мальчишеских лет рассказывал в ФБР, что Орлов был «хорошим гимнастом и прекрасно играл в футбол». Он вспоминал, как Орлов влюбился тогда в его сестру, хотя в социальном плане между их семьями лежала глубокая пропасть: родители Орлова были «довольно бедны», отец был всего-навсего агентом в лесоторговле, тогда как Розовские были богаты и владели несколькими фабриками. Розовский отмечает, однако, что Орловы были «очень религиозны» и что в их доме «не было ни пылинки»[22].

Как это часто бывает с детьми, Орлова тянуло проводить время в более комфортабельной обстановке дома Розовских. По-видимому, на него производила впечатление разница в их социальном положении, и он всегда просил мать своего друга разрешить ему посмотреть на стол, который накрывали в ожидании важных гостей. Борис вспоминал, что его лучший товарищ Лейба «испытывал чувство обиды и зависти» из-за того, что Розовские были богаты, «но в то лее время он был джентльменом и говорил об этом так, чтобы никого не обидеть». Их дружба продолжалась все детство и раннюю юность. Розовский рассказывал, как Орлов спас его, когда он однажды летним днем 1913 года тонул, упав в одежде в реку во время катания на лодке. Храбрость Орлова никогда не была безрассудной, по словам Розовского, но опиралась на острый ум, который произвел впечатление на рабби, изучавшего с ними Тору, и дал ему возможность с блеском закончить школу[23].

Орлов оставался близким другом Розовского до 1915 года, когда спад экономики военного времени вынудил его отца оставить лесоторговлю и перебраться в Москву в поисках более прибыльной работы. Школьные успехи Орлова и способность к рисованию помогли ему поступить в Лазаревский институт, где он проявил свои способности в изучении не только учебных дисциплин, но и прикладного искусства. Это учебное заведение было основано двумя братьями-армянами по фамилии Лазарян, которые готовили своих воспитанников к дипломатической и консульской службе. Впоследствии оно было преобразовано в Институт восточных языков[24]. Именно там Орлов крепко подружился с Зиновием Борисовичем Кацнельсоном, одним из кузенов, с которым они вместе жили в небольшой квартирке. Зиновий был не менее способным учеником. Одними из лучших они закончили институт, но оставили искусство, предпочтя ему более солидную карьеру, и поступили в Школу правоведения при Московском университете, одно из прославленных учебных заведений царской России. Не успели они приступить к изучению курса юриспруденции, как их учеба была прервана в 1916 году, и оба были призваны в армию. Ни один из них не участвовал в боевых действиях. В год накануне революции они — рядовые пехотинцы — были, к своему счастью, прикомандированы к 104-му полку, который находился в резерве и дислоцировался на Урале[25].

Когда Орлов был мальчиком, он мечтал о том, как станет взрослым и поведет в бой лихой кавалерийский отряд, и лишь позднее обнаружил, что его мечты были напрасны, потому что евреям невозможно было получить офицерское звание, не говоря уже о том, чтобы попасть в элитные подразделения царской армии. Однако для него открылась возможность сделать желанную военную карьеру в феврале 1917 года после отречения Николая II благодаря реформам Временного правительства. В марте 1917 года Фельдбин успешно прошел курс обучения в школе прапорщиков и к маю попытал счастья с радикал-революционерами, вступив в одну из фракций Российской социал-демократической рабочей партии. Орлов присоединился не к ленинской фракции большевиков, а к другой фракции РСДРП, которой руководил Соломон Абрамович Лозовский, впоследствии ставший генеральным секретарем Профинтерна (Красный интернационал профсоюзов). В качестве члена так называемой «группы интернационалистов» Лозовского Орлов завязал множество полезных контактов в революционных движениях и приобрел весьма хорошие знания английского, немецкого и французского языков. Однако, как показывает анкета в его личном досье, он не вступал в члены партии большевиков до 1920 года, когда его рекомендовал В. А. Тер-Ваганян, старый марксист, ставший его другом и политическим наставником[26].

«Я верил в программу и обещания Ленина» — этими словами впоследствии Орлов объяснял свое решение стать большевиком. «Я видел в его программе поразительный прогресс по сравнению с феодальным царским режимом, при котором 95 процентов населения были неграмотными, а меньшинства постоянно преследовались на религиозной почве»[27]. Как и у многих евреев, которым предстояло сыграть ведущую роль в рождении советского государства, решение Орлова вступить в ряды революционеров было инстинктивной реакцией на погромы царского времени. Хотя он и не был активным участником Октябрьской революции, которая дала возможность ленинской партии большевиков захватить власть, но для него, как и для многих его современников, живших в этот бурный период, восстание было сродни духовному возрождению, причем не только для России, но и в личном плане. Хотя Орлов впоследствии разоблачил Сталина и перегибы его тирании, он до конца своих дней сохранил, подобно Граалю, веру в идеалы марксистско-ленинской революционной доктрины[28].

Лояльность Орлова, как солдата революции, была вознаграждена назначением на невысокую должность в администрации Ленина, созданной им для того, чтобы взять, под контроль своей находившейся в меньшинстве большевистской партии российское правительство и огромный бюрократический аппарат. С ноября 1917 года до середины 1918-го Орлов возглавлял информационную службу Верховного финансового совета. Жизнь гражданского служащего, по-видимому, мало привлекала Орлова, как это видно из его досье, и на следующий год он вновь оказался в армии. В новой Красной Армии во исполнение большевистской политики, направленной на укрепление контроля путем внедрения в ее ряды образованных членов партии, он вступил в офицерский корпус, который подвергся реорганизации в соответствии с директивами народного военного комиссара Л. Д. Троцкого[29].

В 1918 году разразилась кровавая гражданская война, когда три белогвардейские армии — под командованием адмирала Колчака и генералов Деникина и Юденича — подняли открытые восстания против большевиков и, стремясь восстановить царский режим, двинули войска в центр России из Сибири, с Кавказа и со стороны Финского залива. Послужной список Орлова показывает/что в 1920 году он был направлен в 12-ю армию на юго-западной границе европейской части России в качестве следователя и заместителя командира «особого отдела» (военной контрразведки). Здесь ему впервые представился случай продемонстрировать свое хладнокровие под огнем в боях с наступающей польской армией. Законность этого иностранного военного вторжения была поддержана так называемой антибольшевистской русской народной армией, набранной Борисом Савинковым, лидером социал-революционной партии и бывшим членом Временного правительства. Цель Савинкова, непримиримого врага Ленина, как и цель других белогвардейских командиров, заключалась в том, чтобы разгромить Красную Армию и прогнать большевиков с помощью вооруженных сил Польши[30].

Русско-польская война принесла Орлову быстрое продвижение по служебной лестнице до руководителя диверсионных операций на юго-западе против польской армии и ее белых союзников. Он лично возглавлял операции на оккупированной поляками территории, устраивая короткие вылазки, в результате которых взрывались мосты, железнодорожные пути, электростанции и выводились из строя телефонные и телеграфные линии. Покрытый глухими лесами юго-запад России был идеальным местом для проведения подобных операций, поскольку диверсанты могли там незаметно прокрадываться через леса и проникать в тыл противника. Эти операции координировались с действиями 12-й армии, которая полагалась на разведданные Орлова, добытые в ходе таких вылазок. Некоторые из его рейдов в тыл противника проводились с единственной целью — раздобыть вражеские карты, военные планы и данные о численности и расположении польских войск. В таких случаях орловские диверсанты получали задание взять в плен вражеского штабного офицера для получения дополнительной информации[31].

Самым ценным источником информации из всех захваченных во время диверсионных операций Орлова «языков» был занимавший такой же, как и он, пост полковник Сеньковский, который командовал польскими диверсионными отрядами. Как рассказывал Орлов, Красная Армия отступала по всему фронту и Сеньковский лично прибыл на фронт, чтобы непосредственно руководить заброской в русский тыл сорока поляков и русских белогвардейских офицеров. Когда их взяли в плен, они рассказали, что были направлены с целью взять под свое командование 8000 украинских повстанцев и дезертиров, скрывавшихся в лесах. Своевременный захват в плен Сеньковского сорвал польский план бросить эти силы в атаку на тылы 12-й армии. Контрразведывательная операция Орлова принесла ему горячую благодарность от штаба за то, что он помог повернуть на 180° безвыходную военную ситуацию.

Еще одной важной операцией, в которой участвовал Орлов в качестве сотрудника особого отдела 12-й армии, был захват в плен Игнатия Игнатьевича Сосновского. Будучи одним из ведущих офицеров польской военной разведки, он не только стал важной добычей сам по себе, но и был с успехом перевербован чекистами. После войны он работал в качестве кадрового офицера контрразведки под именем Добржинский, пока в 1937 году его не расстреляли «за измену»[32].

Орлов часто действовал в тылу врага и лично руководил рискованными операциями. Его отвага и готовность пожертвовать собственной жизнью вдохновляли бойцов, которыми он командовал. Именно в ходе диверсионных операций против антибольшевистских сил и польских войск Орлов приобрел друзей, оказавшихся бесценными союзниками на долгие годы. Одним из них был его шофер Макс Безанов, который впоследствии был надежным источником информации, когда стал личным шофером Сталина[33]. Богатый личный опыт, приобретенный во время руководства операциями в ходе русско-польской войны, сделал Орлова одним из признанных экспертов Красной Армии в вопросах контрразведки и диверсионных действий. Своевременно представленная им развединформация сыграла очень важную роль, позволив остановить попытку польской армии продвинуться к Москве летом 1920 года.

Среди бывших офицеров контрразведки Красной Армии, отобранных для того, чтобы играть важную роль в ЧК в послевоенный период, был и Орлов, которому тогда исполнилось 25 лет. О его способностях дал благоприятный отзыв Артур Христианович Артузов, новый начальник контрразведки. Возглавляя особый отдел ЧК 12-й армии, он познакомился с Орловым во время войны с Польшей. Когда Орлов обратился с просьбой о переводе в Москву в декабре 1920 года, его просьба была быстро удовлетворена, и он был откомандирован в формирующиеся подразделения ЧК, на которые возложили ответственность за защиту советских границ.

В начале 1921 года Орлов получил назначение в Архангельск в качестве начальника секретно-оперативной части ЧК. Он стал членом организации, являвшейся в то время одной из элитарных сил советского государства, которая воспитывала горячую преданность и заставляла своих членов гордиться тем, что они защищают революцию. Неподкупная и отличающаяся строгими нравами, она уже хранила традиции, такие, например, как выдача зарплаты своим сотрудникам 20-го числа каждого месяца, в память о 20 декабря — дате основания ЧК[34].

Поскольку Орлов был оперативным сотрудником, которому приходилось контактировать с иностранцами, от него потребовали взять новую фамилию в соответствии со строгими правилами, введенными Дзержинским в целях защиты безопасности организации. Так Лейба Фельдбин стал Львом Лазаревичем Никольским, получив первый из длинной цепочки псевдонимов. Под этой фамилией Орлова знали в период его следственной работы в контрразведке в Архангельске, который был выбран Дзержинским местом охоты за иностранными шпионами, внедренными в период его оккупации союзническими экспедиционными силами в начале гражданской войны.

1 апреля 1921 г., на новом месте службы, Орлов женился на Марии Владиславовне Рожнецкой. Его невеста, поразительно красивая и умная женщина из Киева, была на восемь лет моложе его. Ей разрешили оставить работу архивариуса в министерстве иностранных дел для поступления в медицинский институт. В 16 лет она вступила в партию и в 1919 году начала работать в советских учреждениях, а затем ушла добровольно служить в Красную Армию, став канцелярским работником в штабе Юго-Западного фронта, где она впервые встретилась с Орловым. Совершенно необычно для романа, который развивался в условиях войны: взаимная привязанность оказалась прочным союзом, их отношения выстояли во время крушения карьеры Орлова и служили для них обоих эмоциональным якорем спасения в течение почти полувека[35].

Осенью 1921 года молодожены возвратились из Архангельска в Москву. Там Мария поступила на медицинский факультет при 2-м Московском университете, а ее муж вернулся в Школу правоведения и тогда же получил назначение на должность следователя Верховного трибунала ВЦИК. Официально его связь с ЧК закончилась, однако на самом деле это был лишь прием, который Дзержинский использовал для того, чтобы позволить «избранным» чекистам приобрести опыт юридической работы и респектабельность, которые помогли бы им в дальнейшей службе. Коммунисты практиковали также назначение чекистов и партийных функционеров на работу в гражданские учреждения в целях укрепления политической благонадежности их персонала. Таким образом, возобновив заочную учебу в Школе правоведения, Орлов получил возможность закончить ее три года спустя с дипломом юриста.

В Верховном трибунале Орлов работал под началом Николая Васильевича Крыленко, видного юриста и партийного деятеля. Хотя у Орлова еще не было достаточного опыта, он тем не менее помогал в составлении первого Уголовного кодекса, введенного в Советском Союзе. Его вклад можно проследить по статьям, появлявшимся в номерах «Еженедельника советской юриспруденции» за 1922 год. Именно в тот период, когда Орлов помогал созданию прочного правового фундамента советского государства, 1 сентября 1923 г. родилась его дочь Вероника[36].

В качестве помощника прокурора и следователя по делам, квалифицируемым как «экономические преступления», вспоминал впоследствии Орлов, ему нередко приходилось представлять дела в тех же судах, что и Андрею Вышинскому, бывшему меньшевику, примкнувшему к победившим коммунистам после революции. Двенадцать лет спустя Вышинский, прирученный партией руководитель юридического факультета Московского университета, приобрел дурную славу как режиссер-постановщик сталинских показательных судебных процессов. Когда они работали вместе в Верховном суде, там не было недостатка в делах, подлежащих уголовному преследованию. Голод и разруха, порожденные двумя с половиной годами гражданской войны, вскоре вынудили Ленина, всегда отличавшегося прагматизмом, притормозить шествие военного коммунизма, введя так называемую новую экономическую политику, которая частично восстанавливала капитализм и привлекала инвестиции с Запада[37].

Одним из тех, кому Дзержинский поручил расследование совершившихся на этой почве «проступков», был Орлов, которого в 1923 году пригласили в штаб-квартиру ОГПУ и предложили провести расследование с целью возбуждения судебного преследования по делу о коррупции, связанному с обращением государственной собственности в личную. Орлов представил свои выводы специальному заседанию Политбюро, на котором присутствовали Сталин и Дзержинский. Хотя расследование было проведено с впечатляющей тщательностью, Сталин с успехом аргументировал отклонение предложенного Орловым вердикта о невиновности. По его глубокому убеждению, увеличение числа смертных приговоров по политическим соображениям послужит мощным сдерживающим фактором для других экономических преступников. Тем не менее на Дзержинского произвело впечатление бесстрашное представление дела его специально подобранным следователем, по его настоянию Орлов возвратился в штаб-квартиру ОГПУ и получил должность в Экономическом управлении, известном как ЭКУ[38]. Его кузен Зиновий Кацнельсон был в то время уже одним из старших сотрудников этого управления, а поэтому вполне возможно, что он способствовал продвижению Орлова по службе.

В послужном списке Орлова, который находится в первом томе его личного дела, указывается, что в 1924–1925 годах он был назначен помощником начальника ЭКУ, одновременно занимая пост начальника его VII отделения. Он перебрался в кабинет начальника отделения ОГПУ на Лубянке. Великолепное шестиэтажное здание, украшенное причудливыми фронтонами и лепниной, в котором некогда помещалось Всероссийское страховое общество, стало, по иронии судьбы, зловещим архитектурным символом, учитывая страх, который это здание внушало большинству людей. На фотографии того времени Орлов изображен в модной сорочке с пристежным воротничком, с взъерошенными, но редеющими волосами и аккуратно подстриженными усами. Он напоминал скорее несколько встревоженного начальника отряда бойскаутов, чем восходящую звезду советской секретной службы. Работая вместе с Андреем Иванчиковым в качестве помощника Григория Благонравова, начальника Экономического управления, Орлов курировал деятельность пяти отделений. Согласно показаниям, которые впоследствии Орлов давал перед сенатом США, Дзержинский возложил на него обязанность «контролировать промышленность и торговлю» наряду с особой ответственностью за «борьбу с коррупцией»[39].

В конце 1925 года Орлов уехал из Москвы в Закавказье. Это срочное назначение было вызвано тем, что его опыт контрразведывательной работы потребовался командованию пограничных войск ОГПУ в Закавказье. Там он был обязан обеспечить надежную охрану границы от любых внешних вторжений, которые помешали бы советским операциям по подавлению разрастающихся волнений среди вечно беспокойных грузин. Назначение Орлова благословил сын Грузии Сталин[40].

Разместив свой штаб в городе Сухуми, Орлов как бригадный командир получил под свое командование шесть полков. Но его войска численностью 11 ООО человек были рассредоточены на слишком большой территории. Обеспечивать охрану по всей протяженности южных границ Советского Союза с Персией и Турцией было непростой задачей, поскольку дикая гористая местность была в течение многих веков прибежищем бандитов и мятежников. На этом трудном посту Орлов продемонстрировал свои незаурядные организаторские способности, добиваясь максимальных результатов при наличии минимальных средств. Борьба с мятежниками требовала работы в тесном сотрудничестве с начальником регионального ОГПУ Лаврентием Берией, членом сталинской «грузинской мафии», которого Сталин впоследствии продвинул на должность начальника НКВД.

На фотографиях времени его службы в Сухуми Орлов выглядит как солдат с передовой: наголо стриженный, с усами и осанкой коренастого боксера-профессионала. Находясь явно в расцвете физических сил, он позировал со своим любимым конем и выглядел весьма уверенным в себе бригадным командиром пограничных войск.

К этому месту службы Орлова сопровождали жена и трёхлетняя дочь Вероника. Любящие родители называли ее Верой; она унаследовала острый ум отца и красоту матери. Родители берегли ее как зеницу ока. В первый и единственный раз Орлов и Мария получили возможность насладиться счастьем нормальной семейной жизни в относительном покое и комфорте черноморской республики. Виноградники Грузии и собирающие обильные урожаи мелкие хозяйства в большинстве своем избежали разорения и голода гражданской войны. Но даже в этом советском оазисе, где круглый год было тепло, вдали от снегов и интриг Москвы, семью Орловых постигла трагедия.

Однажды весенним вечером они поехали кататься на лодке по Тифлисскому озеру. Внезапно разразился дождь, Орловы не смогли быстро добраться до берега и все сильно промокли. У Веры начался озноб и поднялась высокая температура. В тот момент родители не придали болезни особого значения, считая, что это просто затянувшаяся простуда. Лишь позднее, когда они вернулись на следующий год в Москву, Орловы были потрясены, услышав диагноз врача — ревматизм, который был причиной того, что Вера никак не могла полностью выздороветь. Прогноз в отношении здоровья Веры был мрачным: в то время эта болезнь, которая разрушала сердце, считалась неизлечимой[41]. По мере того, как шли годы, а здоровье их единственного ребенка неуклонно ухудшалось, самозабвенная любовь родителей к ней становилась все сильнее. Орлов все чаще задумывался о прогнозе относительно здоровья дочери, но никогда не терял надежду, что если не в России, то в какой-нибудь другой стране они, возможно, найдут врача, который сможет вылечить больного ребенка.

Вполне вероятно, что возможность отвезти Веру за границу для лечения была одним из факторов, объясняющих переход Орлова в Иностранный отдел ОГПУ (ИНО) в 1926 году.

Летом 1926 года Орлов получил первое назначение на работу за границей, в Париже, под псевдонимом Льва Николаева. Судя по въездному штампу, проставленному французами, у него был статус сотрудника советского торгпредства. Такова была «крыша» Орлова для его роли «легального» резидента ИНО во Франции, в чем он признался в ходе собеседования, проведенного в 1965 году ЦРУ по просьбе французского управления контрразведки — Direction de la Surveillance du Ter-ritoire (ДСТ), имеющего у себя в стране приблизительно такие же полномочия, что ФБР в США или МИ-5 в Великобритании[42].

По словам Орлова, его обязанности как резидента ОГПУ включали не только сбор и передачу разведданных, но и контроль за безопасностью и наблюдение за политической благонадежностью персонала посольства СССР и торгпредства.

Судя по протоколам его допроса в ЦРУ, Орлов рассказал, что он фактически работал под крылом Якова Христофоровича Давыдова. Это был бывший начальник Иностранного отдела ОГПУ, который под фамилией Давтян был аккредитован в 1926 году в качестве сотрудника советской дипломатической миссии. Послом был Христиан Раковский, но, по наблюдениям Орлова, настоящая власть в посольстве сосредоточилась фактически в руках Давыдова. Авторитет Раковского, по словам Орлова, был сильно подорван тем, что он стал объектом постоянного шантажа со стороны белогвардейских офицеров, которые с помощью французских политических деятелей правого крыла вели кампанию за возмещение значительных дореволюционных капиталовложений Франции в Россию. Их обращения в парламент в конечном счете привели к разрыву дипломатических отношений, а следовательно, и к отзыву Раковского.

Орлов поведал ЦРУ, что именно Давыдов нес ответственность за вербовку Эрбетта де Монзи, которого называли «столпом французского политического истэблишмента». Орлов признавал, что именно де Монзи он имел в виду, говоря в своем «Пособии» об одном из политических лидеров в одной из «стран Европы», который поддерживал тайные контакты с СССР и выступал в роли посредника в контактах с «агентами влияния» в парламенте[43]. Вскоре после отъезда из Парижа Давыдов был вознагражден получением ранга посла, а руководить агентами во французском парламенте было поручено одному советскому гражданину по фамилии Еланский. Примечательно, что Орлов заявил ЦРУ в 1965 году, что не может дать никаких точных сведений о личности или партийной принадлежности французского парламентария, который был у русских «в кармане». Примечательно и то, что Орлов особенно настаивал на том, чтобы имя де Монзи не сообщалось французам. Однако, как показывают архивы ДСТ, именно это ЦРУ немедленно и сделало!

Орлов также рассказал ЦРУ, что Дмитрий Михайлович Смирнов, которого он называл уменьшительным именем Дима, был его помощником в парижской резидентуре в 1927 году. Он был из поляков, имел кодовое имя «Виктор» и работал во Франции под именем Дмитрий Михайлов. Именно он, как сообщил Орлов, завербовал бывшего царского генерала Дьяконова, выполняя задание Центра внедриться в эмигрантские организации во Франции. Смирнов стал в 1933 году преемником Орлова на посту «легального» резидента в Париже[44].

Другим помощником Орлова в парижской резидентуре был Дмитрий Лордкипанидзе, грузин, которого он знал по работе в Тифлисе. Под псевдонимом «Загарелли» он выполнял специальное задание по непосредственному указанию Сталина и должен был заставить известного меньшевика Н. В. Рамишвили, который в то время находился в Париже, написать книгу о революционном движении на Кавказе. Сталин надеялся, что таким образом его собственный вклад в большевистское движение в этой работе будет выдвинут на первый план. Однако Лордкипанидзе не удалось выполнить это задание, в результате чего он, как оказалось впоследствии, нажил себе смертельного врага в лице кремлевского диктатора[45].

Когда Орлов прибыл в советское посольство, которое тогда, как и теперь, размещалось в историческом особняке не улице Гренель, ОГПУ уже почти целиком прибрало к рукам те разведывательные функции, которые ранее осуществлялись через коминтерновскую сеть. По словам Орлова, вводящая в заблуждение информация, или дезинформация, как ее теперь называют, также стояла в повестке дня резидента ОГПУ[46]. «Решение о том, какую информацию или слухи, если таковые появлялись, следовало окольным путем подсунуть так, чтобы они дошли до ушей определенного иностранного правительства, было само по себе вопросом высокой политики и должно было подчиняться конкретным целям, преследуемым высшим эшелоном власти СССР, — говорил впоследствии Орлов. — Дезинформация — это не просто ложь ради лжи; предполагается, что она станет ловким способом заставить другое правительство делать то, что Кремлю желательно, чтобы оно делало, или запугать и застращать правительство какой-нибудь страны до состояния полной пассивности или до такой степени, что оно пойдет на уступки СССР»[47].

Приведенный Орловым в его «Пособии» пример операции с вовлечением французского генштаба показывает, что французам были переданы страницы германского военного доклада, в котором указывалось, что Гитлер планирует вновь оккупировать Рейнскую демилитаризованную зону, установленную по Версальскому мирному договору, чтобы затем через полтора года вторгнуться во Францию. ДСТ проглотила эту наживку. Орлов позднее объяснил ЦРУ, что этой успешной операцией руководил Борис Берман, возглавлявший в Центре работу по дезинформации. Знаменательно, что Орлов заявил, что не может вспомнить подробности. Но, как он полагает, подсунул эту дезинформацию советский агент по фамилии Уманский, который был лично связан с Пьером Лавалем. Уманский, русский еврей, был преданным коммунистом. По словам Орлова, после того как Уманский сопровождал Лаваля в Москву, французский политический деятель, впоследствии возглавивший печально известное правительство Виши во время войны, подарил ему в качестве сувенира золотые часы. Однако, когда Орлова попросили сообщить более существенные подробности, он сказал, что больше ничего не знает об этой операции. Он утверждал, что видел Уманского случайно единственный раз, когда они оказались в одном купе в «Красной стреле», следовавшей из Ленинграда в Москву[48].

Представленная Орловым информация раздразнила французов своей недоказательностью. Неубедительным был также и его ответ на вопрос о том, что это был за офицер тайной полиции одной неуказанной европейской страны, который, как Орлов утверждал в своем «Пособии», сообщил советским представителям, что «влиятельный член кабинета является партнером крупной организации торговцев наркотиками». (В действительности это был министр юстиции Франции.) Хотя Орлов признался ЦРУ, что эта сенсационная информация была получена «между 1926 и 1928 годами», то есть в тот период, когда был резидентом во Франции, он утверждал, что не может ни вспомнить фамилию своего осведомителя из французской полиции, ни указать его имя в списке, представленном ему ДСТ[49].

По-видимому, «провалы в памяти» случались у Орлова именно тогда, когда нужно было вспомнить какие-то недостающие важные детали этих французских эпизодов. Ту же характерную для него тактику он применял, отвечая на вопросы ЦРУ относительно сути этих важных эпизодов. К 1965 году, когда его допрашивали по просьбе французской контрразведки, такие подробности имели лишь чисто историческое значение, и прошло уже почти три десятка лет с тех пор, как он открыто признал, что стал невозвращенцем. В этом случае, как и во многих других, Орлов никогда не имел намерения чистосердечно выкладывать все свои старые секреты. Однако из того, в чем он признался, можно заключить, что в период первой работы за границей он был глубоко вовлечен в осуществление многих важных операций. Орлов также научился быть удачливым игроком в тайных играх разведки. Хотя он прибыл в Париж, зная назубок по работе в контрразведке правила конспирации, во Франции Орлову пришлось столкнуться с практическими проблемами их осуществления в чужой стране.

В разведывательной работе, как стало известно впоследствии, использовали специальные термины, начиная с таких очевидных эвфемизмов, как «явка» для обозначения тайных рандеву и «легенда» для обозначения историй, придуманных для прикрытия, и кончая «дубками» или «тайниками» для обозначения мест, где оставляют донесения, и «книжками» — для обозначения паспортов или «земляками» — для обозначения коммунистов других стран. «Кличка» означала кодовое имя; «подстава» — провокатора; «внутренник» — так называли внедрившихся агентов, а «расчет» означал физическое уничтожение вражеского агента. Орлову как офицеру советской разведки также пришлось овладеть всеми практическими приемами ремесла, включая умение оторваться от полицейского наружного наблюдения, выбирая сложные маршруты, при этом излюбленным методом была смена видов транспорта, например пересадка из автобусов в такси. Для передачи документов отдавалось предпочтение библиотекам и погруженным в полутьму кинозалам. По словам Орлова, в 20-х и 30-х годах ОГПУ особое предпочтение отдавало использованию кабинетов «доверенных дантистов и врачей», которые были излюбленными местами действительно важных встреч[50].

По словам Орлова, чтобы отличить провокаторов от настоящих осведомителей, требовалось обладать шестым чувством. В подтверждение он рассказывает в своем «Пособии» о случае, происшедшем в одном парижском кафе во время пробной «встречи» с высокопоставленным сотрудником французского министерства торговли. Рандеву, как рассказывает Орлов, было организовано с целью дать оценку этому чиновнику, который за последнее время неоднократно намекал советскому торговому представителю во Франции, что готов сотрудничать с русскими. В доказательство своей искренности француз передал папку с секретными данными, касающимися торговой политики его правительства в отношении СССР. На первый взгляд, он казался потенциально ценным источником, однако было в обстоятельствах прямого контакта с ним нечто такое, что насторожило советского офицера. Инстинкт подсказал ему, что следует проявить чрезвычайную осторожность при проведении этой встречи. С этой целью он позаботился о том, чтобы направить двоих своих самых верных агентов для наблюдения за встречей со стороны. Она была запланирована в не вызывающей подозрений обстановке многолюдного парижского бистро[51].

Как оказалось, принятые меры предосторожности оказались отнюдь не лишними. Орлов рассказывает далее, что, как только советский офицер сел, он заметил двух мужчин, сидевших за несколько столиков от него. «Эти двое похожи на полицейских агентов», — сказал он вызывающе французскому чиновнику, который слишком поспешно постарался развеять его беспокойство: «На мой взгляд, они выглядят как типичные представители среднего класса, брокеры, возможно, которые заключают свои сделки в кафе».

Как только офицер ушел, французский чиновник из министерства торговли, как сообщили наблюдавшие за ним агенты, сразу лее поднялся и пересел к этим двум мужчинам, и у них завязался оживленный разговор. Агенты подслушали, что упоминалось о Коминтерне и несколько раз о России и русских, а затем один из французов оплатил счет и все трое уехали в одном такси!

В 1965 году Орлов раскрыл ЦРУ, что имя французского чиновника, занимавшегося в министерстве торговли вопросами торговли с СССР, было, кажется, Велман. У Орлова возникли подозрения, когда тот стал передавать французские документы, оказавшиеся не заслуживающими никакого внимания. Он рассказывал, что лично взял под контроль это дело и стал настаивать, чтобы Велман принес на встречу в кафе «Оснер» документацию, касающуюся торговых договоров. Тот так и сделал, уверяя, что документы необходимо возвратить ему на следующий день. Однако Велман, который обычно отличался пунктуальностью, опоздал на второе свидание. Это навело Орлова на мысль, что он, возможно, доложил в полицию и что для него расставлена ловушка[52].

Как вспоминал Орлов, Велман прежде всего задал вопрос: «Вы принесли документы?» Уверенный в том, что французская полиция ведет наблюдение за их встречей, как писал Орлов в своем «Пособии», он позаботился о том, чтобы его не поймали с поличным. Поэтому он сказал своему французскому «контакту», что правительственных документов при нем нет и что они находятся у другого его коллеги, который ждет их в одном ресторане в Булонском лесу. Чтобы поехать туда, они взяли такси, что дало возможность агентам Орлова убедиться, что в этом ресторане за ним нет слежки. Затем Орлов организовал передачу документов и немедленно после этого ушел. Он утверждал, что так и не сообщил Центру о своих подозрениях. Хотя Велман продолжал передавать документы в течение последующих нескольких лет, Орлова не покидала уверенность в том, что это был один из десяти случаев, когда он имел дело с двойным агентом. Подтверждением его подозрениям служил тот факт, что, хотя, на первый взгляд, французские документы были весьма важными, при ближайшем рассмотрении оказывалось, что они не имеют никакой реальной ценности. Это давало основания предполагать, что все это было никчемной информацией, специально подготовленной контрразведывательной службой Франции[53].

«Так, — заключил Орлов с удовлетворением, как будто поздравляя себя самого, — грубая попытка французской полиции внедрить двойного агента была разоблачена в зародыше»[54]. Он признавался также, что «рукопашная схватка» с разведслужбой противника имела для него «особого рода притягательную силу». Хотя их учили смотреть на офицеров иностранных разведок как на профессиональных шпионов, себя советские офицеры разведки считали «революционерами, выполняющими опасные задания партии». Тем не менее существовало между ними то, что Орлов характеризовал как «некую духовную общность». «Встреча с агентом иностранной разведки, — писал Орлов, — вызывала у меня такое же возбуждение и любопытство, какое возникает у двух противников-летчиков, когда они видят друг друга в просторах неба»[55].

Разведывательная работа Орлова как резидента ОГПУ в Париже не ограничивалась операциями против внешних врагов. Он поведал, что нес личную ответственность за «подчистку» ошибок, сделанных в первые годы, когда усилия Центра, направленные на создание агентурных сетей, приводили к засылке агентов, совершенно не пригодных для работы под видом бизнесменов. Такие ошибки, писал он, обходились весьма дорого, поскольку большинству агентов ОГПУ не хватало смекалки, необходимой для бизнеса. Слишком многие фирмы, созданные на широкую ногу, чтобы оперативник выглядел процветающим бизнесменом, потерпели катастрофический провал, когда дело доходило до привлечения потенциальных агентов. Кроме того, соблазн, который представляли собой огромные средства, необходимые для шпионской деятельности тайных агентов и выдаваемые советским торгпредством, нередко превращал их в крупных казнокрадов.

Одной из первых задач, которой пришлось заняться Орлову, был допрос Юрия Праслова. Этот случай он описывает в общих чертах в своем «Пособии». Судя по подробностям, которые Орлов сообщил ЦРУ (и которые были переданы французской ДСТ в 1965 году), Праслов был первым советским «нелегальным» резидентом, работавшим во Франции. «Он был надежным сотрудником службы, направленным туда работать под прикрытием коммерческой деятельности», — рассказывал Орлов в ЦРУ, раскрыв при этом, что кодовое имя Праслова было «Кепп». Хотя он не мог назвать конкретной даты начала операций, Орлов тем не менее сообщил ЦРУ некоторые подробности расследования, которое проводил в 1926–1927 годах, когда был резидентом в Париже и работал под «крышей» торгпредства[56].

Праслова направили в Париж с латвийским паспортом и легендой бизнесмена, для того чтобы создать во Франции экспортно-импортную фирму. Орлов был не в состоянии вспомнить (в который раз!) название компании, которую открыл Праслов в роскошно отделанном помещении. Однако он рассказал в ЦРУ, что тот работал во Франции вместе с другим агентом по фамилии Богвуд, с которым действовал в Турции. По словам Орлова, именно этот Богвуд донес на Праслова, в результате чего Центр решил расследовать обстоятельства коммерческой деятельности его товарища. Орлов обнаружил, что, несмотря на то что был нанят многочисленный персонал, Праслову не удалось заключить ни одной выгодной сделки или завербовать хотя бы одного агента. Он обратился тогда за помощью к Михаилу Ломовскому, своему другу, который был главой советского торгпредства. Тот согласился помочь Праслову, передав в его ведение большой объем товаров, экспортированных из Советского Союза, за которые Праслов немедленно получил большие комиссионные[57].

Неудивительно, что тесная деловая связь между мнимым гражданином Латвии и русскими вызвала интерес у французской контрразведки. За фирмой Праслова «Сюрте женераль» установила столь тщательное наблюдение, что это мешало ему проводить Какие-либо шпионские операции. Тем временем благодаря большому объему операций, проходивших через торгпредство, в распоряжении Праслова оказались десятки миллионов франков. Прикарманив два миллиона, этот советский агент был охвачен угрызениями совести и решил поправить финансовые дела, попытав счастья за игорными столами «Казино де Довиль».

Когда Орлов потребовал на просмотр бухгалтерские книги фирмы, преисполненный раскаяния Праслов признался, что спустил девять миллионов франков в казино и что он готов для расстрела вернуться в Москву. Праслова, несомненно, ликвидировали бы по возвращении, если бы не личное обращение начальника ИНО Триллисера к Сталину. Триллисер оказался зятем одного из приспешников «Большого Хозяина», просьба которого подвигла Сталина на не характерный для него акт великодушия: он приказал заключить бывшего резидента в концлагерь на пять лет[58].

Когда происходили случаи, подобные случаю с Прасловым, Орлов, основываясь на личном опыте, понимал, что советские разведывательные операции все еще являются по-любительски неэффективными. Это ощущение подтверждалось целой цепью провалов весной 1927 года, которые выявили действительно слабые места в разведоперациях ОГПУ за рубежом. В марте того года поляки разоблачили агентурную сеть в Варшаве, которой руководил белогвардейский генерал; затем было разоблачено как центр шпионажа советское торгпредство в Стамбуле. В апреле в результате полицейского рейда на советское консульство в Пекине было изъято большое количество шпионских документов, а затем швейцарцы арестовали восьмого члена французской шпионской группы, возглавлявшейся Жаном Креме, высокопоставленным членом французской компартии. В мае была арестована группа австрийских сотрудников министерства иностранных дел за передачу Москве секретных документов. Однако самый тяжелый удар по советской разведке был нанесен в том же месяце британцами, которые по наводке одного информатора организовали массированный налет на офис англо-советского общества «Аркос» в лондонском Сити.

Последствия налета на «Аркос» самым непосредственным образом отразились на Орлове. После того как Стэнли Болдуин, британский премьер-министр, объявил о выдворении из страны персонала как торгпредства, так и советского посольства, парижской резидентуре было приказано взять на себя руководство тем, что осталось от советских разведывательных операций в Англии. В своем «Пособии» Орлов писал, что суть проблемы заключалась в том, что практика размещения резидентур ОГПУ в посольствах и связанных с ними торгпредствах превращала их в громоотводы, когда приходила беда и агентов разоблачали. Провал агентурных сетей приводил к тому, что на головы советских дипломатов обрушивались обвинения в неподобающем поведении, а связанные с ними люди из местных компартий получали ярлыки шпионов, маскирующихся под политическую партию.

«Каждый раз, когда разоблачалась шпионская группа, работавшая на СССР, следы вели прямо в советское посольство со всей вытекающей отсюда враждебной шумихой вокруг, — отмечал Орлов в конце 20-х годов. — Советскому правительству было желательно реорганизовать свои разведывательные операции на территории других государств таким образом, чтобы в случае провала агентов следы не вели в советское посольство и чтобы советское правительство получило возможность отрицать любые связи с разоблаченной шпионской группой»[59].

Орлову пришлось самым непосредственным образом столкнуться с этой проблемой, когда в начале 1928 года его направили в Берлин в качестве сотрудника советского торгпредства, которое являлось тогда главной европейской базой растущего аппарата советской внешней разведки.

Глава 3

ДЕЛО «ВОРМА» И НОВЫЙ ПАСПОРТ

Отправляясь к своему новому месту работы в Германии, Александр Орлов был вынужден оставить заболевшую жену в Париже. Мария приехала к нему позднее в качестве секретаря торгпредства, где ее избрали членом партийного комитета[60]. Александр Орлов прибыл в Берлин в январе 1928 года вскоре после своего дня рождения (ему исполнилось 33 года), то есть четыре года спустя после целой серии инспирированных Москвой коммунистических мятежей в Веймарской республике. Возможно, революции и не удалось пустить корни в германском послевоенном эксперименте с демократией, но свобода личности, за которую ратовал веймарский парламент, залегла зеленый свет для коренных перемен в интеллектуальной и сексуальной областях. Бывшая столица проповедовавшего пуританскую мораль германского рейха превратилась в гедонистский центр Европы. Общественное сознание претерпело столь глубокое революционное изменение, что границы дозволенного в драматургии расширились до острой сатиры Бертольда Брехта. Результатом сотрудничества драматурга с композитором Куртом Вайлем стал потрясающий успех «Трехгрошовой оперы», премьера которой состоялась как раз через два месяца после приезда Орлова в Берлин. В ночных кабаре на Кур-фюрстендамм открыто происходили сборища любителей эротики. Кинематограф приятно будоражил нервы зрителей рискованными сценами, и «роковая женщина» Лола в «Голубом ангеле» в исполнении Марлен Дитрих вскоре стала самой знаменитой статьей любовного экспорта этого города.

Человека, прибывшего в Берлин в конце 20-х годов, внешняя сторона жизни города могла ввести в заблуждение. О чем бы ни шла речь — о зажигательном шоу в ночном клубе «Эльдорадо» на Моцартштрассе или о русских дипломатах, работающих в советском торгпредстве на Линденштрассе, — все в этом городе, притягивавшем к себе как магнит гедонистов и шпионов, было не тем, чем казалось на первый взгляд. Сам Орлов, взяв чужое имя, стал частью этого обмана. По паспорту он стал Львом Лазаревичем Фельделем, аккредитованным торговым советником[61]. Настоящей же целью его миссии была совсем не коммерция, а шпионаж, хотя об этом не догадался бы ни один человек, посетивший его офис в Хандельсфертретунг дер Совьет-унион, как называли немцы штаб-квартиру советского торгового представительства. Размещавшееся в монументальном здании, расположенном в квартале от Рейхсбанка и неподалеку от советского посольства на Унтер-ден-Линден, торговое представительство служило внушительным прикрытием для сбора разведывательной информации.

Берлин был шпионской столицей Европы на протяжении всего периода существования Веймарской республики, пока «великая депрессия»[62] не выплеснула на его улицы банды нацистских коричневорубашечников с их сиплыми призывами к Гитлеру восстановить авторитарную власть. Хандельсфертретунг был мозговым центром деятельности советской разведки на континенте. Внушительный размер штаб-квартиры торгпредства был внешним отражением скрытых масштабов конспиративных взаимоотношений, завязавшихся между СССР и Германией после разрыва Веймарской республики с остальной Европой в 1922 году с целью заключения сделки с советским правительством. Рапалльский договор, который был подписан в том году на итальянском приморском курорте, не только утверждал признание де-юре большевистского режима, но и предоставлял ему статус «наибольшего благоприятствования». Распахнутые двери для растущего объема торговли также позволили Советскому Союзу осуществлять разведывательную деятельность под прикрытием; германо-советских торговых компаний, проводящих г законные коммерческие операции. К числу наиболее; видных фирм относились «Deruta Deutsche-Russische Transport Gesellschaft», Германо-Российская нефтяная компания и «Garantie-und-Kredit-Bank fiir den Osten AG».

Это были внешние операции по образцу «Востваг» («West-Oesteuropaeische Warenaustauseh Aktiegesel-lschaft»), берлинской торговой фирмы, основанной в 1921 году братьями Аароном и Абрамом Эренлиба-ми, двумя офицерами военной разведки польского происхождения, которым были выделены средства из фондов Красной Армии для организации компании-прикрытия по адресу Шиффбауердамм, 19[63].

Договор, ознаменовавший эру тесного торгового сотрудничества между Веймарской республикой и СССР, содержал также ряд секретных статей, дававших возможность Германии обойти ограничения, налагаемые Версальским мирным договором для того, чтобы сохранять в демилитаризованном состоянии германские вооруженные силы. Однако в течение десятилетия, предшествовавшего приходу Гитлера к власти, личный состав германского флота, армии и ВВС тайно функционировал и проходил подготовку в России. Работая бок о бок с советскими экспертами, он получил возможность продолжать разработку подводных лодок, самолетов и танков, то есть ту деятельность, которая была особо запрещена положениями того, что многие немцы с возмущением называли «версальским диктатом».

Одной из важнейших обязанностей Орлова в торговой делегации было осуществление контроля за выполнением секретных военных контрактов и договоров о закупках, которые Советский Союз заключил с Германией. В 1929 году его главным подчиненным в этих тайных операциях по торговле военными материалами был Павел Аллилуев, назначение которого на эту должность было санкционировано комиссаром обороны Климентом Ворошиловым. Орлов был в числе небольшой горстки советских старших должностных лиц в Берлине, кому было известно о том, что человек, которого Москва прислала для контроля качества самолетов и двигателей, закупаемых в Германии, был братом второй жены Сталина Надежды Аллилуевой. В те два года, что они проработали вместе в Берлине, Аллилуев стал доверенным лицом и верным другом, от которого Орлов получил немало информации из первых рук о «византийском» образе жизни внутри Кремля. У Аллилуева была там квартира с 1919 года, когда его сестра, темноволосая семнадцатилетняя "красавица, сила воли которой была под стать ее поразительной восточной красоте, вышла замуж за сорокалетнего Сталина. Их неспокойный брак закончится трагически — самоубийством Надежды в 1932 году, через год после возвращения Аллилуева в Москву из Берлина. Впоследствии Орлов узнал непосредственно от Аллилуева, с которым вновь встретился в 1937 году в Париже, что, несмотря на слухи о том, что Сталин застрелил ее в припадке ярости, его сестра на самом деле застрелилась сама, чтобы вырваться из уз ставшего невыносимым брака, после одной особенно бурной ссоры с мужем-тираном[64].

Решение Сталина направить шурина на работу под началом Орлова в Берлин свидетельствовало о том, что он придавал большое значение тайному сотрудничеству, которое открывало советским вооруженным силам доступ к германской технологии производства вооружений. Поскольку Сталин использовал русско-германские отношения для перевооружения Красной Армии и ВВС, это сотрудничество способствовало укреплению антифранцузских настроений Германии, традиционного недруга России в Европе. Эти настроения достигли своего апогея в 1923 году, когда французская оккупационная армия, находящаяся в Рейнской области, двинулась в Рур после того, как немцы не выплатили военных репараций. Однако подспудная выгода, которую Сталин извлекал из этого «брака по военным соображениям» с Берлином, заключалась в массовом проникновении советских агентов в Германию.

Надежды Москвы на разжигание второй большевистской революции в Германии рухнули после ряда безуспешных коммунистических мятежей в разных частях страны в октябре 1923 года, однако последствием того, что было инспирированной Коминтерном катастрофой, стал сенсационный рост разведывательных < операций IV Управления штаба РККА (РУ) и Иностранного отдела ОГПУ. Для достижения целей, намеченных в Первом сталинском пятилетнем плане, агенты; РУ и ИНР, действовавшие под прикрытием Хандельсфертретунг, предприняли совместными усилиями атаку на технологические секреты германской промышленности. Их операции имели целью кражу патентованных химических процессов у мощной корпорации «И. Г. Фарбен», похищение современной сталеплавильной технологии у Круппа и «Рейнметал», инженерных чертежей — у Борзига и Маннесмана и последних достижений. электропромышленности — у компаний «АЭГ» и «Сименс». Официальные лица из торгового представительства, которое выступало в качестве расчетной палаты для законных контрактов и «крыши» для советских разведывательных сетей, вербовали персонал и внедряли лиц, сочувствующих коммунистам, во всемирно известные научно-исследовательские учреждения Германии, такие как Институт кайзера Вильгельма, Берлинская высшая техническая школа и Институт Люфтфартфоршунгс[65].

Участие Орлова во многих ключевых операциях было решающим. Он прибыл в Берлин после того, как были обнародованы задачи Первого пятилетнего плана по перестройке Советского Союза и превращению его в современное промышленное государство. Невероятные цели, которые ставил перед промышленностью Сталин, практически не учитывали ни людских затрат, ни производственных мощностей, причем Германия была очевидным источником, из которого Россия могла получить технический опыт и научные «ноу-хау», чтобы подпитать советскую промышленность. Это составляло существенную часть задания Орлова, и его опыт как главы резидентуры ОГПУ в торгпредстве в Париже вовлек его в новый вид разведывательной деятельности, которая на том этапе истории СССР приобрела не меньшее значение, чем военная или политическая разведка.

«Ее целью было оказание помощи в индустриализации Советского Союза путем кражи производственных тайн — новых изобретений, секретных технологических процессов и т. п.», — писал впоследствии Орлов, объясняя, каким образом «советские разведывательные организации за границей начали вербовать в свои сети инженеров и ученых, а также изобретателей, работавших в лабораториях и на предприятиях крупнейших промышленных концернов»[66]. По словам Орлова, когда он прибыл в Берлин, Советский Союз уже связал себя обязательством закупить большое количество машин и оборудования и даже целые заводы на Западе для достижения целей, намеченных в пятилетнем плане. С немцами велись переговоры относительно закупки патентов на промышленные процессы, причем предполагалось, что немецкие инженеры поедут работать по контрактам в Россию, чтобы инструктировать советский инженерно-технический персонал и обучать его новым методам. Однако цена, которую немцы запросили за эту техническую помощь, была настолько высокой, что Сталин дал указание ОГПУ сосредоточить усилия своих агентов на организации крале изобретений и патентов[67].

Для этого в 1929 году в ИНО было создано новое подразделение по промышленной разведке. В его задачи входило получение нелегальными средствами того, что Комиссариату внешней торговли не удавалось заполучить путем легальных контрактов или экономического лицензирования германских промышленных технологий. Его деятельность осуществлялась в сотрудничестве с Отделом экономической разведки, для чего у Орлова имелся в распоряжении многочисленный персонал торгпредства в Берлине. Огромное здание со штатом из нескольких сот русских и сочувствующих немцев вполне соответствовало гигантскому торговому обороту на сотни миллионов марок.

В годы, предшествовавшие приходу Гитлера к власти в 1933 году, финансовая жизнеспособность многих известных германских фирм, таких как «БМВ» и «Юнкере», решающим образом зависела от их контрактов с этим подразделением торгового представительства, именуемого, чтобы не вызывать беспокойства, инженерным отделом. Его деятельность служила прикрытием для экспорта в СССР германских вооружений, запрещенных Версальским договором. Персонал этого отдела — как русские, так и немцы — тщательно проверялся сотрудниками ОГПУ с помощью верных членов Коммунистической партии Германии (КПГ)[68].

«Иногда получения всех необходимых формул, чертежей и инструкций было достаточно для того, чтобы советские инженеры и изобретатели смогли воссоздать сложный механизм или в точности воспроизвести какой-то производственный процесс», — писал Орлов[69]. Однако, несмотря на такой успех, он замечал, что в СССР часто обнаруживали нехватку человеческого фактора — особого умения и инженерной интуиции, когда приходилось точно воспроизвести какой-то сложный производственный процесс. В таком случае, если верить Орлову, требовалось найти подходящих немецких или других иностранных инженеров и побудить их, соблазнив финансовыми вознаграждениями, поехать в Россию для обучения советских инженерно-технических кадров. И тогда, чтобы тщательно скрыть поездки граждан Германии в Советский Союз, новый паспорт на чужое имя был необходим для сокрытия того факта, что тот или иной немецкий ученый или инженер отправлялся в несанкционированную поездку в Советский Союз.

«Гонорары, выплачиваемые русскими за такие поездки, иногда достигали 10 ООО долларов США за несколько дней работы», — рассказывал Орлов, отмечая при этом, что тем не менее «Советы экономили на этом миллионы»[70]. Сам Орлов приводил в качестве примера, иллюстрирующего успех его операции в Германии, подробный отчет о том, как ОГПУ выкрало технологию изготовления промышленных алмазов. Растущий спрос в Советском Союзе на алмазы для режущих инструментов, необходимых для развития нефтепромышленности в соответствии с пятилетним планом развития металлургии, заставил рассмотреть предложение Круппа о поставке недавно изобретенных у него «види», как назывались тогда эти искусственные камни (от немецкого «wie diamant», т. е. «подобные алмазам»)[71].

Советский Комиссариат тяжелой промышленности немедленно закупил партию образцов «види» для опробования их в бурильных операциях. Когда их прочность и высокая режущая способность подтвердились, комиссариат решил купить патентные права на производство «види» и заключить контракт с Круппом на строительство завода для их производства в Советском Союзе. Однако два директора немецкой фирмы, приехавшие в — Москву для переговоров, заломили непомерно высокую цену. Когда эта цена обсуждалась на заседании Политбюро, Сталин, по словам Орлова, заявил Менлсинскому: «Эти ублюдки хотят слишком много денег. Попытайтесь выкрасть это у них. Покажите, на что способно ОГПУ!»[72]. Вызов был принят, и соответствующие указания направлены в торгпредство в Берлине. Первым шагом в том, что Орлов называл «трудным заданием», было выяснение местонахождения завода, производящего «види», и фамилий изобретателя и инженеров, отвечающих за это производство.

Для выполнения этого задания был выбран д-р Б., как назвал Орлов своего агента, немецкий ученый из Берлинской высшей технической школы. Через одного из своих коллег ему удалось выяснить, что завод Круппа, изготовляющий промышленные алмазы, расположен в пригороде Берлина. Отправившись туда, он разговорился в пивной неподалеку от завода с работающими на нем инженерами и техниками, рассказав им, что работает над монографией о твердых сплавах, а они рекомендовали ему поговорить с ответственным за процесс старшим техником по фамилии Корнелиус. С помощью инспектора берлинской полиции, который, как рассказывал Орлов, тоже был советским информатором, д-р Б. раздобыл домашний адрес Корнелиуса. Затем он отправился на встречу с крупповским техником и расположил его к себе выпивкой и обедом. Весьма польщенный вниманием со стороны столь известного ученого, Корнелиус без утайки рассказал ему о печах, в которых получают «види» под воздействием высоких температур и давления. Изобретателем процесса был один инженер, которого Орлов назвал оперативным псевдонимом «Ворм» и который, по его словам, недавно был уволен Круппом за то, что согласился изготовить такую же печь для одного из конкурентов промышленного гиганта[73].

«Ворм» был занесен Круппом в черный список, а это означало, что он не мог получить другой работы в этой отрасли, вследствие чего оказался легкой добычей для русских. Орлов поведал, что д-ру Б., чтобы вызвать интерес у «Ворма», пришлось лишь представиться посредником одной шведской фирмы, заинтересованной в создании установки для производства промышленных алмазов, чтобы разрушить монополию Круппа. За 10 ООО марок он согласился сделать полное техническое описание процесса. Однако, будучи преданным членом нацистской партии, «Ворм» оговорил, что он будет сотрудничать со шведами только при условии, что они не станут продавать алмазы русским.

Усердные попытки сыграть на корыстолюбии жены «Ворм», предложив выплачивать ей дополнительно 1000 марок в неделю, а также тайно подкинув ей субсидию на покупку туалетов, привели к тому, что д-р Б. заручился ее поддержкой. Эта поддержка сыграла решающую роль, когда из Москвы сообщили, что в дополнение к изготовленным «Вормом» чертежам производственного процесса необходимо, чтобы изобретатель присутствовал при строительстве и пуске в эксплуатацию печи, которая вращается на большой скорости при высокой температуре для образования тепла и давления, требуемых для преобразования частиц графита в промышленные алмазы. Орлов вспоминал, что жене «Ворма» понадобилась целая неделя, чтобы уговорить мужа согласиться подписать контракт на два года работы в России. Изобретатель, согласившись, настоял на том, чтобы в Москве ему было обеспечено проживание в первоклассной гостинице, предоставлена в распоряжение машина с шофером, а также потребовал контракт для своего бывшего помощника с завода Круппа. Г-жа «Ворм» продолжала получать отдельную субсидию из Москвы, что сыграло решающую роль, когда потребовалось удержать «Ворма» в России после того, как он заболел там ревматизмом. Хотя его письма домой были преисполнены ненависти к Советскому Союзу, его жена, у которой только что прорезался вкус к высокому уровню жизни в Берлине, позаботилась о том, чтобы ее муж выполнил условия контракта и обеспечил пятилетний план промышленными алмазами по низким ценам[74].

Не все усилия ОГПУ, направленные на кражу германской технологии, заканчивались столь же успешно. Орлов вспоминал, как в 1929 году операция, задуманная Абрамом Слуцким, который был в то время заместителем начальника Иностранного отдела, привела к крайне неприятным последствиям. В ней предусматривалось использовать одного агента ОГПУ, который якобы бежал из Советского Союза, чтобы открыть патентное бюро в Берлине. Фирма объявляла о наличии в ней «вакантных мест» и настойчиво подчеркивала якобы антисоветскую позицию своего управляющего, что предположительно должно было привлечь целый поток полезных изобретений, а также открывало возможность подкупа и подрыва моральных устоев изобретателей, работавших на германскую военную промышленность. Выбранный Слуцким агент был двоюродным братом директора германской киностудии УФА, человека, положение которого помогло бы вызвать доверие к бюро. Он разместился в роскошном берлинском служебном помещении, получив на его аренду 40 ООО долларов США из фондов ОГПУ[75].

Орлов, памятуя о провале Праслова во Франции, относился к этому плану скептически, отмечая также, что, для того чтобы удержать на плаву в бизнесе это фиктивное патентное бюро, потребуется 30 ООО долларов США в год. Деньги были потрачены впустую. В результате этой операции не удалось получить какой-либо важной информации, и из всего потока безумных изобретений, который потек в его офис, единственным видом вооружения, попавшим в руки бюро, была небольшая модель артиллерийского орудия. Комиссариатом обороны уже были получены чертежи этого оружия благодаря секретному соглашению с немецким генштабом. Бюро также привлекло внимание полиции, в результате чего в 1930 году оно было ликвидировано. В отличие от обычной практики ОГПУ, агенту Слуцкого, который руководил этим бюро, было разрешено остаться в Германии после того, как он заверил, что не будет делать никаких разоблачений перед властями[76].

Большие надежды возлагались на другую разведывательную операцию в Берлине. Из описания ее Орловым можно сделать вывод, что он был ее вдохновителем. Однако надежды эти совсем не оправдались. Суть операции^ заключалась в «обхаживании» немецкого фабриканта русского происхождения, производившего карандаши. Во время революции в России он потерял там фабрику и большие владения. После бегства с семьей в Берлин г-н С., которого называли лишь по первой букве его имени, к 1931 году жил с дочерью в весьма стесненных условиях, когда с ним в контакт вступил представитель советского Комиссариата легкой промышленности. Г-ну С. было сделано предложение, от которого, как полагали, тот не откажется: возвратиться в Россию, чтобы за весьма приличное жалованье наблюдать за строительством новой карандашной фабрики в Москве. Обедневший немецкий промышленник ухватился за возможность восстановить семейное состояние, однако вскоре обнаружил, что предложение было сделано не только потому, что советским школьницам неожиданно потребовались его карандаши с золотым тиснением. Эти заманчивые посулы были сделаны потому, что Центру стало известно о работе его дочери личным секретарем японского поверенного в делах в Берлине и что ей часто приходилось работать для самого посла. По словам Орлова, ОГПУ не имело доступа к важным японским разведданным, а поэтому оно не могло упустить такой шанс. Однако, когда отцу было сказано, что его деловая сделка зависит от того, удастся ли ему уговорить дочь приносить домой конфиденциальные японские военные и дипломатические документы, он все рассказал жене. Та яростно запротестовала, заявив, что ее дочь «никогда не будет шпионкой», и вся хитроумная операция рухнула[77].

Тщательно продуманный план использования информаторов женского пола, который, как отмечал Орлов, действительно увенчался блестящим успехом, был предпринят в 1929 году, когда один из агентов завел роман с молодой секретаршей из министерства иностранных дел Германии. Светловолосая северная красавица, которая сочувствовала нацистам, тем не менее невольно позволила уговорить себя стать ценным источником информации для советской разведай. Любовник убедил ее принести ему секретные отправления дипломатической почтой, заявив, что является горячим сторонником Гитлера. Немало успешных результатов было достигнуто благодаря притворным любовным связям, но, как отмечал Орлов, в некоторых случаях они даже кончались прочными браками. Он вспоминал, как его бывший начальник Артузов посмеивался по поводу одного такого случая: «Этой супружеской паре будет что рассказать своим внукам, если их спросят, при каких обстоятельствах они поженились»[78].

Впоследствии Орлов оправдывал проведение им операций по промышленному шпионажу в Берлине перед сенатским комитетом США. Он утверждал, что, согласно подсчетам экономического отдела ОГПУ, промышленные картели и тресты Запада, которые торговали с Советами, завышали иногда на 75 процентов цены на товары и услуги, предоставляемые русским промышленным предприятиям.

«Должен признаться, — свидетельствовал Орлов в 1957 году, — что именно я в 1930 году обнаружил существование так называемого «джентльменского соглашения», или блока, между электрическими компаниями мира»[79]. Он рассказал юридическому подкомитету, как его агенты в Германии представили сенсационное подтверждение этому в виде конфиденциального меморандума американской фирмы «Дженерал электрик». «Я помню послание, подписанное вице-президентом фирмы Миндором и адресованное немецкой компании „АЭГ"», — сказал Орлов в своих свидетельских показаниях в 1955 году. Он имел в виду письмо директора по фамилии Блейман члену руководства швейцарской фирмы «Браун Бовери». В нем, по его словам, содержался «список цен, которые следовало запрашивать с Советского Союза под тем предлогом, что у него не было достаточного обеспечения кредитов». Он объяснил, что этот разоблачительный документ был получен с помощью одного прокоммунистически настроенного служащего АЭГ." По утверждению Орлова, документ сыграл решающую роль, позволив Советскому Союзу «развалить» в конечном счете этот картель, который, по его словам, заламывал «цены на 60–70 процентов выше, чем обычные», за электрогенераторное оборудование и тяжелые моторы, поставляемые в СССР[80].

Насколько эффективно советская разведка осуществляла операции по промышленному шпионажу в Германии в лериод работы Орлова в мозговом центре на Линденштрассе, можно судить по отчету за 1930 год Союза немецкой промышленности, известного под названием «Рейхсфербанд дер дейчен индустри». Этот союз основал бюро по борьбе с промышленным шпионажем, по оценкам которого ежегодные потери к концу десятилетия составляли более 800 млн. марок, или почти четверть миллиарда долларов в год. Усилия по борьбе со шпионажем, предпринятые Союзом немецкой промышленности, почти не имели успеха, поскольку Советам удалось внедрить одного немецкого коммуниста в головное учреждение бюро, устроив его там в качестве секретаря. Дополнительным фактором, способствовавшим этому, было нежелание министерства иностранных дел Веймарской республики портить отношения с Советским Союзом. В результате этого случаи шпионажа, раскрытые в 20-х годах, не подвергались строгому судебному разбирательству. Обычно судом выносились легкие приговоры, сводившиеся к нескольким месяцам тюремного заключения далее в отношении самых тяжких преступлений. При этом такие дела окружались секретностью, чтобы избежать открытой критики в адрес Германо-советского пакта[81].

Увеличивающийся размах шпионской деятельности, центром которой было советское торгпредство, причинял все же слишком большое беспокойство, чтобы его можно было игнорировать. К концу пребывания там Орлова берлинская полиция, которая создала специальное подразделение для борьбы с промышленным шпионажем, обнаружила троекратное увеличение числа зарегистрированных случаев шпионажа за период между 1929 и 1930 годами: с 330 до более 1000. Во многих случаях следы вели к рабочим-коммунистам, составлявшим существенную часть хорошо организованной сети, на которую был возложен сбор информации и секретов под руководством советских служащих из Хандельсфертретунг. Обнаружилось, что советское торговое представительство было связано (или непосредственно участвовало в них) со слишком многими из этих случаев, чтобы можно было отмахнуться от фактов. Официальные опровержения со стороны советского посольства и торгпредства вскоре настолько участились, что газеты, явно иронизируя, начали упоминать о них как о «неизбежном опровержении» или «опровержении, как и следовало ожидать», со стороны советских официальных лиц[82].

«Не настало ли время проявить поменьше вежливости и побольше энергии?» — выражала недовольство газета «Франкфуртер цайтунг» в 1931 году. Это требование было высказано после того, как советское торгпредство выступило с опровержением, что один из его сотрудников, Глебов, заключил сделку с австрийским инженером по фамилии Липпнер, с тем чтобы тот выкрал нефтехимические секреты с завода компании «И. Г. Фарбен» во Фридрихшафене. Позднее в том же году призыв к действию зазвучал еще настойчивее, когда были арестованы коммунистический профсоюзный лидер Эрих Штеффен и двадцать пять инженеров с химических заводов «И. Г. Фарбен» во Франкфурте и Кёльне. Месяц тюремного заключения побудил Карла Динстбаха, местного функционера Коммунистической революционной профсоюзной оппозиции (РГО), полностью сознаться в том, каким образом группа агентов под руководством Штеффена крала информацию для Советского Союза[83].

Министерство иностранных дел Германии отказалось санкционировать обыск полицией служебных помещений на Линденштрассе, которого требовало обвинение по делу Штеффена. Однако Москва настолько встревожилась возможностью разоблачения сотрудника советского посольства под псевдонимом «Александр», что распорядилась организовать защиту Штеффена якобы от имени одной организации коммунистического фронта. Но попытка замять это дело, купив молчание подсудимых и свидетелей, обернулась неприятными последствиями, когда в руки государственной прокуратуры попало секретное письмо Штеффена, в котором он приказывал своим сотрудникам из РГО называть свои действия «не шпионажем, а промышленной помощью»[84].

Общественное возмущение всем этим делом и относительно мягкие приговоры к десяти и четырем месяцам заключения, вынесенные Штеффену и другим руководителям советской шпионской сети, вызвали политический скандал. Нацисты создали себе политический капитал на снисходительности правительства, и это дело повлекло за собой ужесточение наказаний за промышленный шпионаж. Президентом Гинденбургом 9 марта 1932 года был подписан указ «О защите национальной экономики», который приобрел силу закона. Согласно ему, увеличивался до пяти лет максимальный срок заключения за кражу промышленных секретов для иностранной державы. В следующем году, когда Гитлер стал канцлером Германии, за промышленный шпионаж была введена смертная казнь[85].

Кульминационным моментом скандала, связанного с советским промышленным шпионажем, стало убийство в Вене 27 июля 1931 г. Георга Земмельмана. Ранее работавший в гамбургском филиале советского торгпредства, он в течение восьми лет был надежным оперативником ОГПУ. Земмельман отбыл тюремное заключение и не раз выдворялся из разных европейских стран. Однако весной 1931 года Центр пришел к выводу, что, женившись на немецкой девушке, он стал представлять собой угрозу советской разведывательной деятельности, и немедленно уволил его. Обиженный увольнением с хорошо оплачиваемой должности в Хандельсфертретунг, Земмельман немедленно заявил о своем намерении возбудить судебный иск в отношении своих недавних работодателей. Затем он попытался оказать давление на своих бывших советских хозяев, угрожая напечатать в австрийской газете серию сенсационных статей о советских шпионских операциях в Берлине и Вене[86].

Угроза Земмельмана подробно рассказать о подпольных фабриках по изготовлению фальшивых паспортов для советских разведывательных служб и об использовании КПГ в целях привлечения военных к промышленному шпионажу вызвала быструю реакцию со стороны агентов Москвы. Андрей Пиклович, сербский коммунист, который утверждал, что он студент-медик, спокойно отправился на квартиру к Земмельману и застрелил его, а потом сдался австрийской полиции. На судебном- процессе, который проводился на фоне инспирированных коммунистами демонстраций в его поддержку, добровольно признавшийся во всем убийца был оправдан и освобожден. Это произошло после признания Пикловича в том, что к убийству Земмельмана его побудило стремление «бороться до конца против капиталистического господства» и что, если бы Земмельмана оставить в живых, он предал бы многих «пролетарских борцов»[87].

Орлов как старший офицер разведки торгпредства оказался под ударом еще задолго до того, как дело Земмельмана появилось в газетных заголовках. Решение отозвать его в Москву в апреле 1931 года, по-видимому, напрямую связано с возрастающим числом скандалов, затрагивающих советское торгпредство в Берлине. Требования провести подробное полицейское расследование советских операций нарастали с января 1930 года, когда «Берлинер тагеблат» напечатала в разделе новостей статью под сенсационным заголовком «Кто подделывает доллары?», в которой СССР связывали с появлением в германской столице фальшивых 100-долларовых купюр США[88].

«Я узнал об операции по подделке 100-долларовых купюр в 1930 году», — признался впоследствии Орлов. Он обнаружил, говорил Орлов, что ею «руководил лично Сталин». Операция включала в себя покупку одного немецкого банка, с тем чтобы через него способствовать распространению миллионов фальшивых американских долларов. Поскольку Орлов в то время был не просто одним из высокопоставленных советских офицеров разведки в Берлине, но и нес общую ответственность за экономические операции, он, вероятно, знал значительно больше о тщательно разработанном плане ОГПУ, чем говорил, давая показания сенатскому подкомитету по внутренней безопасности. Операция эта началась через год после появления Орлова в Берлине, когда советская разведка в 1929 году приобрела контроль над берлинским частным банкирским домом «Сасс и Мартини». Приобретение происходило через подставное лицо, канадскую группу, которая затем сразу же продала почтенный банкирский дом некоему г-ну Симону, выступавшему в роли посредника для Пауля Рота. Рот был ранее членом берлинского муниципального совета от коммунистов, а впоследствии обнаружилось, что он был на жалованье у советского посольства[89].

«Главным клиентом банка был человек по имени Франц Фишер», — сообщил Орлов. Сам он утверждал, что никогда не встречался с этим оперативником ОГПУ, который к концу 1929 года положил на банковский счет 19 ООО фальшивых долларов. По словам Орлова, подделку было невозможно обнаружить нетренированным глазом, потому что купюры были «умело изготовлены» в советских гравировальных и печатных мастерских. Однако в своих свидетельских показаниях перед сенатским подкомитетом он не рассказал о том, как советские агенты обрабатывали членов персонала руководства бюро гравировки и печати правительства США в Вашингтоне с целью раздобыть запас подлинной американской банкнотной бумаги. Фактически только после того, как «Дейче банк» доставил в декабре первую партию банкнот в Федеральный резервный банк, при тщательном рассмотрении 100-долларовых банкнот обнаружились мельчайшие расхождения в гравировке цифр и деталей изображения головы Бенджамина Франклина[90].

После того как 23 декабря министерство финансов США распространило по всему миру предупреждение об опасности в связи с появлением фальшивых 100-долларовых купюр, берлинская полиция совершила налет на помещение банка «Сасс и Мартини». В его сейфах было обнаружено еще немало американских долларов. При дальнейшем расследовании полиции удалось быстро раскрыть, что банк на самом деле принадлежит Москве, и выяснить роль, которую он сыграл, пуская в обращение доллары с помощью Фишера, исчезнувшего к тому времени. Было установлено, что Фишер — бывший служащий советского торгпредства в Берлине.

Скандал вынудил Сталина отказаться от своей мошеннической операции с фальшивой валютой. Наполеоновский размах ее проявился в последующие пять лет, когда фальшивая валюта США расползлась из Москвы, подобно безобразным нефтяным пятнам, по территории всей Европы, Китая и Южной Америки, попадая туда из тайных запасов поддельных 100-долларовых купюр. В декабре 1932 года ФБР арестовало д-ра Валентина Бертона, американского кардиолога, коммуниста, вместе с его соучастником, бывшим немецким летчиком, выдававшим себя за графа Энрике Дешоу фон Бюлова. Им было предъявлено обвинение в распространении 100 ООО долларов США в фальшивых банкнотах через чикагские банки и гангстеров. Оба были признаны виновными и приговорены к 15 годам заключения, однако подлинному тайному руководителю, дирижировавшему финальным актом хитроумного плана наводнить Соединенные Штаты фальшивой валютой, удалось сбежать в Россию. Впоследствии была установлена его личность: это был Николас Дозенберг, один из основателей Коммунистической партии США и давний агент Москвы, который управлял советской фирмой-прикрытием в Соединенных Штатах, зарегистрированной как Румыно-американская кинокомпания[91].

По словам Орлова, затея с американской фальшивой валютой продолжалась так долго только благодаря непосредственному участию в этом Сталина. Он показал, что знал о планировании этой операции валютным отделом ОГПУ. Помимо попыток «выудить» все настоящие доллары США, находящиеся в личном владении советских граждан, было решено дополнительно напечатать фальшивые банкноты на сумму 10 миллионов долларов, чтобы помочь пополнить запасы твердой валюты для выполнения пятилетнего плана. Как отметил Орлов, это была безответственная авантюра, показавшая, что советский диктатор совершенно не учитывал эффективность операции с точки зрения затрат. Это была, он сказал, «странная, глупая операция, потому что в конце концов никто не смог бы пустить в обращение более одного миллиона долларов». Однако имеются обоснованные подозрения, что ему было известно больше, чем он раскрыл. Орлов рассказал сенатскому подкомитету, что перед своим отъездом из Берлина он лично беседовал с одним «известным уголовником» из Шанхая, у которого в момент ареста обнаружили фальшивые 100-долларовые купюры[92].

«Мне просто было любопытно впервые в жизни увидеть настоящего обычного уголовника», — сказал Орлов в оправдание своего поступка американским сенаторам в 1957 году. По его словам, китайский гангстер, имя которого он весьма кстати не смог припомнить, купил освобождение у берлинских полицейских за половину своего запаса фальшивой валюты. Учитывая, что в досье Орлова есть кое-какие следы его участия в подпольных советских операциях, такое обезоруживающее своей наивностью объяснение кажется слишком неискренним и непрофессиональным. Он мог понять в то время, что Сталин приказал ОГПУ «сплавить» поддельные доллары менее проницательным китайским и южноамериканским банкам после того, как операция с фальшивой валютой была разоблачена в результате налета на банкирский дом «Сасс и Мартини», который служил основным выпускным клапаном в этой операции[93].

Газетные заголовки, обвиняющие правительство СССР в сопричастности к скандалу с этими долларами, подогрели негодование общественности и способствовали тому, что расследование, предпринятое германской полицией, сосредоточило внимание на деятельности советского торгпредства. Отзыв Орлова вскоре после того, как разразился скандал, был типичной реакцией руководства советской разведки, которая пыталась свести к минимуму ущерб и поспешила удалить главных действующих лиц из эпицентра поднявшейся бури.

Положение Орлова было особенно уязвимым, поскольку он мог попасть под подозрение из-за предыдущей работы в 1926–1928 годах в Париже, где в январе 1930 года было совершено сенсационное похищение генерала Кутепова. Орлов мог узнать, как агентам ОГПУ удалось проникнуть в окружение Кутепова, главы РОВС (Российского общевоинского союза) — под таким названием была известна белогвардейская военная организация, — которая уже давно была главным объектом внимания Москвы. Одним из его ближайших сподвижников был генерал Николай Скоблин, завербованный ОГПУ и открывший путь для проникновения в РОВС и похищения его руководителя. Кутепов исчез с парижской улицы, а позднее просочилась информация о том, что он умер от сердечной недостаточности на борту советского парохода, на который он был доставлен под хлороформом советскими похитителями[94].

Орлов признался ФБР, что он узнал о похищении и смерти генерала по возвращении в Москву для получения инструкций. Хотя он утверждал, что об этой операции ему стало известно только через два месяца после похищения, в 1957 году он рассказал американским сенаторам, что узнал подробности только после своего отзыва в 1931 году. Он сообщил, что находился в кабинете Артузова в тот момент, когда ему, начальнику Иностранного отдела, позвонил Яков Серебрянский, похититель Кутепова, арестованный в Румынии при исполнении другого «специального мероприятия», как в то время ОГПУ именовало задания по похищению и убийству[95]. Дальнейшее расследование дела о похищении Кутепова, хотя и не давшее результатов, активизировалось благодаря полученной из хорошо информированных источников разоблачительной информации о подрывных и шпионских операциях, руководимых из-за высоких, окрашенных в белый цвет, стен здания советской дипломатической миссии на улице Гренель[96]. Эти заявления были сделаны Григорием Беседовским, который в октябре 1929 года, будучи поверенным в делах СССР во Франции, совершил сенсационный побег через стену посольства, преследуемый вооруженными охранниками из службы безопасности ОГПУ. Беседовский был близким другом Орлова во время его первой командировки в Париж. Судя по тому, что он рассказал ЦРУ, побег дипломата был спровоцирован неправильным обращением с ним Яновича, сменившего Орлова на посту резидента, после того как Центр направил бывшего докера по фамилии Ройзенман для расследования вопроса о благонадежности Беседовского. В отношении последнего поступили сигналы о том, что он якобы является украинским националистом. По словам Орлова, Ройзенман приказал Беседовскому «пустить себе пулю в лоб». Беседовский, сказал он, знал многое о советских секретных операциях во Франции и выдал французской полиции немало сведений. Орлов рассказал, что позднее он обнаружил, что благодаря их тесной дружбе его псевдоним «Николаев» был единственным, о котором Беседовский умолчал в своих показаниях[97].

Истории о советских заговорах с целью похищения, убийства и шпионажа заполнили первые полосы мировой прессы и следственные дела полиции и контрразведок европейских стран. Это вполне могло дать Орлову повод поразмыслить после своего возвращения в Москву в апреле 1931 года над недостатками осуществления руководства шпионскими операциями из советских посольств и тортовых представительств в Париже и Берлине. Его советы помогли в реорганизации зарубежных операций Московского центра. Позже он заметил: «Советскому правительству было необходимо перестроить разведывательные операции на территории иностранных государств таким образом, чтобы в случае провала кого-нибудь из агентов следы не вели в посольство СССР и чтобы правительство могло отрицать любую связь с разоблаченной шпионской сетью»[98].

Орлов рассказал американцам, снимавшим у него показания, что по возвращении в Москву Артузов, его шеф, предложил ему сразу же снова поехать за границу, чтобы вернуть похищенные драгоценности дома Романовых, но ему удалось уклониться от этого задания[99]. Однако в архивах ОГПУ нет никаких сведений о том, что к Орлову или к кому-либо вообще когда-нибудь обращались с подобным предложением. Его основной работой было руководство VII отделением И НО ОГПУ, занимавшимся экономической разведкой. В этом качестве он мог помогать реорганизовать методику проведения операций за рубежом. Он не только обладал личным опытом работы в резидентурах Парижа и Берлина, но и работал в штаб-квартире ОГПУ в то время, когда была утверждена структура так называемых «нелегальных» разведцентров. Они были созданы для проведения операций за границей подпольными рези-дентурами, никак не связанными с. дипломатическими миссиями и торговыми представительствами. Пребывание Орлова на Лубянке совпало также и с небывалым расширением масштабов внутренних операций ОГПУ с целью насильственного проведения коллективизации советского сельского хозяйства.

Провозглашенная «Вторая революция» была предпринята по указанию Сталина, когда, невзирая на безумные затраты людских и финансовых ресурсов, войска госбезопасности были направлены во все уголки СССР, чтобы держать в страхе крестьянство и рабочих. ОГПУ играло ведущую роль в насильственном проведении политики создания колхозов, а также в принуждении рабочих к выполнению нереальных целей в промышленности, поставленных Первым пятилетним планом. Насильственная коллективизация стала причиной страшного голода 1932–1933 годов, в результате чего возникло стихийное восстание крестьян против политики партии и начались бунты на некогда продуктивных сельскохозяйственных угодьях Украины. Бунты эти жестоко подавлялись войсками ОГПУ[100]. Хотя Орлов был занят реорганизацией зарубежных операций, он, будучи старшим по должности чекистом и имея многочисленные связи в других отделах, не мог не знать о чудовищных страданиях голодающих народных масс и жестокости, с которой по приказанию Сталина ОГПУ усиливало диктат партии. Четверть века спустя он будет говорить, что осведомленность об этом была одним из факторов, способствовавших его решению совершить побег в 1938 году.

«С 1931 года, когда жестокая политика коллективизации сельского хозяйства вызвала голод в СССР, я полностью разочаровался в коммунистической партии и политике Кремля», — заявил Орлов в 1954 году, отвечая на вопросы иммиграционной службы США[101]. Не объяснил он только одного: почему ему потребовалось еще шесть лет, чтобы взбунтоваться, и почему он продолжал спокойно работать в высших эшелонах становившейся все более бесчеловечной тайной полиции. Никогда Орлов не признавал также и то, что на него ложится какая-то доля коллективной ответственности, которую сотрудники ОГПУ, несомненно, несли за молчаливое согласие с тем, что Сталин полностью контролировал их аппарат. Подобно многим другим революционерам старой закалки, Орлов, по-видимому, держался в стороне и был ослеплен надеждами, возлагаемыми на ленинизм, пока не стало слишком поздно воздействовать на ход сталинских репрессий; когда террор обратился против преданных чекистов вроде него, он предпочел совершить побег.

В ходе допросов, проводимых ФБР, протоколы которых были рассекречены, Орлов старательно избегал сообщать какие-либо подробности о своей роли в тот критический период, когда Сталин навязал ОГПУ личную власть. Из послужного списка Орлова видно, что он действительно возглавлял VII отделение Иностранного отдела, которое занималось координацией деятельности экономической разведки. Однако в 1954 году он сообщит инспектору службы иммиграции и натурализации, что с 1931 по 1933 год «работал в тресте льноэкспорта Советского Союза», где «в течение примерно двух лет заведовал кадровыми вопросами». Правда, он признался, что ездил в Соединенные Штаты с паспортом на имя Льва Леонидовича Николаева и прибыл в Нью-Йорк на борту немецкого лайнера «Европа» 23 сентября 1932 г. Это была просто официальная поездка, согласованная с советским торгпредством компанией «Дженерал моторе», четыре сотрудника которой присутствовали на собеседовании с ним на предмет разрешения въезда и внесли залог в размере 500 долларов США, поручившись, что он будет соблюдать условия выдачи ему визы сроком на три месяца[102].

Протоколы специального опроса, проведенного иммиграционными властями в Нью-Йорке 26 сентября 1932 г., подтверждают, что Николаев — как Орлов называл себя — отрицал наличие у него каких-либо родственников в Америке. Однако когда в 1954 году тот же вопрос был задан ему службой иммиграции-и натурализации, он признался, что «отыскал двоих», обзвонив несколько десятков абонентов со знакомыми фамилиями, найденными по телефонному справочнику, и «спрашивая у них, не в России ли они родились». Следователи ФБР установили позднее, что на самом деле Орлов наладил контакт со значительно более широким кругом старых друзей по Бобруйску, чем он указал. Они обнаружили также, что он, вероятно, солгал на проведенном в 1932 году иммиграционной службой опросе, заявив, что не является коммунистом. Позднее Орлов будет оправдывать эту ложь тем, что он всего лишь соблюдал постоянно действующие советские инструкции, запрещавшие любому официальному лицу раскрывать принадлежность к коммунистической партии[103].

Оперативное задание Орлова, если таковое существовало, на три месяца, проведенные им в Соединенных Штатах осенью 1932 года, не указано в его досье в КГБ. Оно раскрывает лишь то, что одной из целей поездки было получение подлинного американского паспорта для использования его в нелегальных поездках в европейские страны. Орлов рассказал ФБР, что посетил автомобильный завод «Дженерал моторе» в Детройте и навестил в Нью-Йорке дальних еврейских родственников, а также друзей детства по Бобруйску. Однако сейчас становится ясным, что его остальные действия так и не были должным образом установлены, хотя следователи обнаружили, что Орлов записался на годичные курсы английского языка в Колумбийском университете под фамилией Николаев. Это явно не соответствовало условиям предоставления ему трехмесячной визы, и, как показывают протоколы Службы иммиграции США, он отбыл в Европу на борту лайнера «Бремен» 30 ноября[104]. Важным ключом к раскрытию его деятельности в США может оказаться тот факт, что Колумбийский университет не раз оказывался «альма матер» для тех американцев, которые становились советскими агентами. Именно в бытность свою в этом университете Элизабет Бентли и Уйттакер Чемберс среди прочих вступили, по их признанию, в члены коммунистической партии США.

Хотя пока еще не найдено каких-либо советских документов того периода, которые связывали бы Орлова с какой-нибудь конкретной операцией по вербовке, его досье содержит подлинные американские документы. Доказательством этого является паспорт в красных корках за № 566042 с печатью госдепартамента и за подписью Генри Л. Стимсона, который был выдан 23 ноября 1932 г. на имя Уильяма Голдина. Там дается описание владельца: рост 5 футов 8 дюймов, волосы черные, глаза карие, родился в России 20 июля 1899 г. и указывается род занятий: торговец. Уверенное лицо модно одетого Орлова на паспортной фотографии, удостоверяющей личность, с подписью Уильяма Голдина, выражает удовлетворение, которое он, должно быть, чувствовал, когда приобрел свою новую американскую подлинность[105].

Орлов умышленно ввел в заблуждение американские власти, когда утверждал в 1954 году, что не работал «примерно в течение года» после возвращения в Россию из Америки до того, как «начал работать в Интуристе». Он сказал также, что был «директором отдела по выдаче виз», а затем стал «заместителем начальника отдела железнодорожного и морского транспорта НКВД» в 1935 году и занимал эту необычную для него должность до лета 1936 года, когда получил назначение в Испанию.

Орлову было хорошо известно, что это являлось правдой лишь отчасти, поскольку в советской разведслужбе было обычной административной практикой «пристроить» офицера, только что возвратившегося из-за границы, в какое-нибудь другое внутреннее подразделение службы более низкого уровня или в аппарат, где он будет находиться до нового назначения на работу за границей или пока для него не освободится соответствующая должность в Иностранном отделе[106]. В действительности советские архивные документы содержат сведения о том, что после второй безрезультатной командировки в Париж в 1933 году, целью которой являлось создание новой нелегальной резидентуры для проникновения во французскую военную разведку, Орлов приступил к участию в разработке одной из самых важных для Советского Союза операций внедрения: в создании кембриджской агентурной сети в Великобритании. Далее, как видно из документов, Орлов, являясь главой сталинской секретной полиции в Испании, был осведомлен о создании берлинской ветви советской агентурной сети, которую немцы окрестили «Красна^ капелла». Ее тайные связи с Москвой помогли повлиять на ход второй мировой войны. Орлов утаил от ФБР и ЦРУ свою хорошую осведомленность / об этих двух исторически наиболее важных шпионских сетях. Это были, пожалуй, самые важные тайны, которыми он обладал. Поэтому сейчас самое подходящее время, чтобы остановить повествование об удивительной карьере Орлова и рассмотреть новые сведения, почерпнутые в архивах КГБ, — о советской агентурной сети в Берлине предвоенного времени. «Красная капелла» направляла в Москву поток секретной информации от коммунистических агентов со всего «третьего рейха», передавая ее с помощью подпольной радиостанции. В самый критический период второй мировой войны эта сеть контролировалась одним из ближайших сподвижников Орлова — его бывшим помощником Александром Коротковым.

Глава 4

ЭКСКУРС В ДРУГУЮ ИСТОРИЮ

Согласно советским документам, берлинское отделение «Красной капеллы» ведет свое начало с визита в Москву делегации прокоммунистически настроенных немецких ученых в августе 1932 года. Поскольку Орлов в то время возглавлял VII отделение ИНО ОГПУ, занимавшееся экономической разведкой, его не могли не проинформировать о приезжих, так как в состав группы входили лидеры ассоциации под не вполне понятным названием «Общество изучения советской плановой экономики»[107]. Секретарем этой просоветской группы, которая была сформирована под знаменем «Arbeitsgem-linschaft zum Studium der Sowietrussichen Planwiert-schaft» (сокращенно «АР.-ПЛАН»), был ученый 31 года от роду по имени Арвид Харнак, специалист в области философии и экономики. Ученый из Тюрингии, получивший степень доктора экономических наук в Гессенском университете, являлся отпрыском знатной прибалтийской семьи из Дармштадта. Его отец был профессором Высшей технической школы, а дядя — уважаемым немецким богословом, в честь которого назван известный институт Харнак-хаус. Подобно многим представителям немецкой молодежи, закончившим гимназию сразу после мировой войны, Арвид в 18 лет, отложив мысли об университете до лучших времен, вступил в «Фрай-корпс». Эти вольные полувоенные формирования состояли из националистически настроенных молодых немцев, значительную часть которых составляли демобилизованные и оставшиеся без работы ветераны войны, вступившие впоследствии в нацистские штурмовые отряды. Вооруженные и предводительствуемые обозленными офицерами, ярые противники большевизма, боевики «Фрайкорпс» наводили ужас на поляков и прибалтов, проживающих на спорных восточных территориях Веймарской Германии. В марте 1920 года некий капитан Эрхардт возглавил отряды «Фрайкорпс», которые выгнали республиканское правительство из Берлина в результате путча, ненадолго сделавшего Вольфганга Каппа, крайне правого политика, канцлером Германии[108].

Вскоре после подавления берлинского мятежа Арвида Харнака начало раздражать хулиганское буйство участников «Фрайкорпс». Будучи схвачен во время стычки с коммунистами в Силезии, он по освобождении ушел из отряда, чтобы продолжить, хотя и с некоторым опозданием, академическую карьеру. Четыре года спустя Арвид закончил с отличием университет в области юриспруденции. Получив стипендию Фонда Рокфеллера, он продолжил учебу в аспирантуре в Англии и США. В Мэдисоне, в университете штата Висконсин, он встретил жизнерадостную американскую студентку Милдред Фиш, которая впоследствии стала его женой. Харнак, к тому времени ставший социал-демократом, начал проявлять глубокий интерес к рабочему движению, Не прошло и — двух лет с момента его возвращения в 1928 году в Германию, как ему была присвоена степень доктора философии в Гессенском университете. К 1931 году Харнак и его жена были преданными марксистами. Изучение истории ленинского плана построения социалистического государства в СССР завершило его превращение из патриота правого толка в пламенного, пусть даже это и не афишировалось открыто, коммуниста[109].

Подобно многим представителям немецкой интеллигенции в десятилетие, предшествовавшее приходу Гитлера к власти, Харнак предпочитал не демонстрировать свои коммунистические симпатии путем открытого вступления в КПГ (Коммунистическую партию Германии). Вместо этого он стал членом общества «АР-ПЛАН» и год спустя, в 1931 году, вступил в так называемый «Союз работников умственного труда» — «Bund Geistaer Berufe» (БГБ), который был одной из организаций, под чьим прикрытием КПГ распространяла свое влияние среди преподавателей высших учебных заведений, ученых и гражданских служащих. Согласно докладу того времени, полученному ОГПУ из коминтерновских источников, БГБ был создан с целью «распространения идеологического влияния в тех кругах интеллигенции, которые по разным причинам не решались примкнуть к массовому движению». Структура союза была специально разработана его основателем, профессором Фридрихом Бернардом Лендам, таким образом, чтобы прийтись по душе немецким националистам. Согласно докладу Коминтерна, он «сочувствовал Советскому Союзу по немецко-патриотическим мотивам, поскольку придерживался мнения, что только союз с СССР может привести к освобождению Германии от последствий Версальского договора и обеспечить восстановление былой мощи Германии»[110].

В 1932 году, когда Харнак и другие члены немецкой делегации находились в Москве, они подвергались тщательной проверке как потенциальные тайные агенты офицерами советской разведки, работавшими под «крышей» ВОКС — советской организации, именовавшей себя «Всесоюзным обществом культурных связей с заграницей». Она, являясь спонсором республиканских обществ по культурным связям, имела свои объединения во многих европейских научных центрах, включая Оксфорд и Кембридж, и формировала свой членский состав главным образом из числа коммунистов и представителей левого крыла. Группа поддерживала тесные связи с одним советским дипломатом в Берлине по имени Александр Гиршфельд, и, как показывают отчеты того времени, заинтересованность ОГПУ в Харнаке еще более увеличилась после того, как он стал сотрудником министерства экономики в апреле 1935 года.

Захват власти нацистами убедил тех, кто принадлежал к кругам немецкой интеллигенции левых убеждений, что только с помощью СССР им удастся изменить ход событий и противостоять национал-социалистам. В таких обстоятельствах и началась карьера Харнака как советского агента-информатора, когда Центр остановил свое внимание на нем как на потенциальном объекте вербовки в качестве тайного агента. Эта задача была возложена на Гиршфельда. Как показывают документы начальника V отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД (так было переименовано ИНО ОГПУ после его реорганизации в отдел министерства внутренних дел в 1934 году), 15 июля 1935 г. Артузов дал указание: «…подготовку к вербовке Харнака считать целесообразной»[111].

Хотя Гиршфельд и не был профессиональным офицером разведки, Артузов решил, что, поскольку этот дипломат лично знаком с Харнаком, он вполне подходит для того, чтобы предпринять предварительное «зондирование». Решающая первая встреча произошла в Берлине 8 августа 1935 г. и продолжалась, по словам Гиршфельда, «около трех часов». В его последующем отчете Центру описывалось, как Харнак пустился в подробнейшее выяснение условий его сотрудничества с советской разведкой и как он намеревался совместить это со своей партийной и антифашистской деятельностью. Поскольку это противоречило правилам Центра, Харнаку было сказано, что ему придется прекратить свою потенциально рискованную деятельность и тайную связь с коммунистами, полностью порвав с объявленной вне закона КПГ. Гиршфельд сообщал, что он подробнейшим образом объяснил Харнаку, насколько опасно было бы продолжать открытую антифашистскую деятельность и что, уйдя в подполье, он смог бы добиться гораздо больших результатов в борьбе против Гитлера[112].

Харнак согласился на советские условия и получил в подпольной сети немецких источников НКВД оперативный псевдоним «Балт». Александр Белкин, кадровый офицер разведки (оперативный псевдоним в НКВД — «Кади»), был направлен в Берлин в качестве первого офицера-куратора Харнака. Белкин был также близким товарищем Орлова по работе и впоследствии стал его заместителем в Испании. Именно благодаря посланиям, которыми обменивалась барселонская резидентура с Центром весной 1938 года относительно Харнака и еще одного начинающего члена берлинской сети, Орлов был осведомлен о советском внедрении в нацистское правительство[113].

Белкин был «повивальной бабкой» харнаковской сети высокопоставленных информаторов, охватывающей германскую промышленность и военные круги, причем многие из них были завербованы из числа его товарищей по «АР-ПЛАНУ» и БГБ. Харнака поощряли к тому, чтобы он, не щадя сил, создавал «непробиваемое» прикрытие для своей секретной деятельности. Это ему удалось достичь путем вступления в Национал-социалистический союз юристов, где он возглавил секцию, функционировавшую в рамках того министерства, где он работал. Он был также избран в члены «Геррен клуба», который охватывал элитарный круг видных германских промышленников, аристократов, чиновников и высших чинов армии, флота и ВВС. Многие из них стали ценными источниками разведывательной информации, которую Харнак начал посылать в Москву через Белкина.

Харнак быстро становился заметной фигурой как ценный советский агент, чему способствовала его жена Милдред, которая возглавляла Союз американских женщин в Берлине и была близкой знакомой Марты Додд, дочери посла США в Германии[114]. Расширяющийся круг друзей супружеской пары среди дипломатов увеличивал их ценность для НКВД и в то же время укреплял положение Харнака в министерстве экономики, где его основной обязанностью были торговые отношения между США и Германией. Широкие связи не только повышали ценность этого человека для советской разведслужбы, но и обеспечивали Харнаку и его жене надежное прикрытие для секретной работы на Москву. Для внешнего мира они производили полное впечатление безупречной нацистской супружеской пары. Надежность их прикрытия подтверждалась «Лизой» (псевдоним надежного агента НКВД в Берлине), которая представила Центру независимую оценку. Вот ее проницательная характеристика, которую она дала Милдред Харнак:

«Она самоуверенная, высокая, голубоглазая, крупная, выглядит типичной немкой, хотя является американкой, принадлежащей к низшим слоям среднего класса; она умна, чувствительна, благонадежна, типичная немецкая фрау, ярко выраженного нордического типа. Арвид Харнак происходит из хорошей семьи, откуда вышли богословы и немецкие философы. Он принадлежит к среднему классу, получил хорошее образование, происходит из преуспевающей семьи. Он тоже блондин с голубыми глазами (носит очки), среднего роста, коренастый, и, когда его видели в последний раз, он производил впечатление весьма типичного северянина. Они проявляют большую осторожность в установлении контактов, чрезвычайно дипломатичны по отношению к другим людям, производят полное впечатление людей хорошо подготовленных и дисциплинированных. Оба они поддерживают тесные связи с мужчинами и женщинами из нацистских кругов. В тот момент Арвид находился вне подозрений и занимал важный пост в министерстве. Я уверена, если только меня не ввели в заблуждение, что они полностью надежны и, с нашей точки зрения, им можно доверять»[115].

О том, насколько быстро и в каком направлении развивалась деятельность основной берлинской секции «Красной капеллы», можно судить по объему досье Харнака, хранящегося в архивах НКВД. Захваченные документы гестапо, на которых главным образом основывались все предыдущие оценки деятельности «Красной капеллы» западными секретными службами и историками, не содержат сведений ни об истоках, ни о подлинном размахе операций советской разведки в Германии. Относящиеся к тому времени документы НКВД показывают, что Харнак стал ценным советским агентом на пять лет раньше, чем подозревало гестапо, предполагая, что он возглавлял сеть разведки Советской Армии, когда его арестовали в 1942 году. Более того, многим членам берлинских групп удалось избежать гестаповских облав, и их не выдали ни Харнак, ни те, кто был схвачен и подвергнут допросам[116].

В досье Харнака содержится поразительно разнообразная информация, которую он предоставил за три года после его вербовки. В числе его самых важных информаторов были прежние знакомые по группе БГБ, в том числе барон Вольцоген-Нойхаус, высокопоставленный сотрудник, работавший в техническом отделе ОКВ (Верховного военного командования), получивший оперативный псевдоним «Грек». Среди прочих можно назвать Ганса Руппа, главного бухгалтера «И. Г. Фарбен», действовавшего под псевдонимом «Турок», Тициенса, промышленника, белоэмигранта из России, обладавшего связями в высших кругах ОКВ, он работал под псевдонимом «Албанец», и племянника Харнака Вольфганга Гавеманна, офицера военно-морской разведки в Верховном командовании ВМС, которому дали псевдоним «Итальянец». Харнак, получивший новый псевдоним «Корсиканец», был важным самостоятельным источником. В министерстве экономики, в Берлине, он имел официальный ранг правительственного советника, что обеспечивало ему доступ ко всей документации и докладам, относящимся к внешней торговле «третьего рейха»[117]. Имея в своем распоряжении столь широкую сеть информаторов, Харнак мог обеспечивать Москву перед второй мировой войной все нарастающим потоком информации самого высокого класса. О ее важности можно судить по составленному в то время краткому перечню информации, полученной Центром от Харнака к июню 1938 года:

«Ценные документальные материалы по валютному хозяйству Германии, секретные сводные таблицы всех вложений Германии за границей, внешней задолженности Германии, секретные номенклатуры товаров, подлежащих ввозу в Германию, секретные торговые соглашения Германии с Польшей, прибалтийскими странами, Ираном и другими, ценные материалы с заграничной номенклатуре министерства пропаганды, внешнеполитического ведомства партии и других организаций. О финансировании разных немецких разведывательных служб в валюте и т. д…»[118].

Помимо разведывательных данных, поступавших от самого Харнака и от источников его собственной агентурной сети, его досье в НКВД показывает, что он помогал советским тайным агентам выбирать и вербовать других ценных независимых агентов. Одним из них был Карл Беренс, работавший в проектно-кон-структорском отделе «АЭГ», важнейшего германского подрядчика в области тяжелого электромашиностроения. В 1935 году Харнак свел советскую разведку с этим человеком, тайно сочувствовавшим коммунистам (ему был дан русский псевдоним «Лучистый») и впоследствии предоставившим многочисленные технические чертежи, позволившие русским развить собственную отрасль электромашиностроения[119].

Безнаказанность действий Харнака, создававшего свою агентурную сеть, во многом объясняется тем, что Центр имел возможность следить за работой гестапо через своего агента Вилли Лемана. Однако сообщения этого важнейшего информатора, действовавшего под псевдонимом «Брайтенбах», и информация, поступавшая в Москву от Харнака, прервались летом 1938 года вследствие организованной по инициативе Сталина чистки рядов НКВД, унесшей тысячи жизней представителей старой гвардии ЧК[120].

Орлов избежал кровавой расправы, постигшей многих из его коллег по Иностранному отделу, бежав из Испании, в то время как отзыв некоторых самых опытных офицеров-оперативников НКВД и расправа с ними привели в хаотическое состояние руководство сетью тайных агентов. Одной из наиболее сильно пострадавших агентурных сетей оказалась сеть Харнака: пятеро из восьми офицеров разведки, имевших к ней отношение, были отозваны в Москву и расстреляны по ничем не подкрепленным обвинениям в государственной измене. Практически каждый офицер, связанный с легальной и нелегальной резидентурами НКВД в Германии, пал жертвой сталинской паранойи. Что же касается передачи информации в Центр, то деятельность берлинских агентурных сетей прекратилась полностью. Харнак и другие немецкие источники обнаружили, что все контакты с Советским Союзом обрублены. Учитывая важность информации, которую они могли бы передавать из самого сердца «третьего рейха» в то время, когда Сталин вел переговоры о союзе с Гитлером, было очевидно, что «Большой хозяин» «отрезал себе нос, чтобы досадить лицу». «Большая чистка» лишила Кремль точной разведывательной информации о намерениях германской внешней политики именно на те два года, которые предшествовали решению Гитлера ввергнуть Европу в войну.

В течение 15 месяцев, с июня 1938 по сентябрь 1940 года, Харнак понапрасну ждал условного телефонного звонка, который вызвал бы его на встречу с новым офицером-куратором. Контакт Харнака с Москвой восстановился только утром 17 сентября, когда высокий худой человек постучал в дверь его берлинской квартиры на Войрштрассе, 16[121].

Ранний гость, представившийся как Александр Эрдберг, был офицером разведки НКВД, которого в августе 1940 года направили под дипломатическим прикрытием на должность третьего секретаря советского посольства в Берлине. Это был русский разведчик, личность которого была неправильно установлена гестапо и о котором впоследствии упоминалось в книге «The Rote Kapelle: The CIA's History of Soviet Intelligence and Espionage Networks in Western Europe 1936–1945» как о «русском, который завербовал Ар-вида Харнака примерно в декабре 1940 года в Берлине»[122]. Однако, как показывают архивные документы НКВД, к тому времени Харнак уже был советским агентом на протяжении более пяти лет.

Доступ к архивам НКВД позволяет взглянуть на «Красную капеллу» в новом свете. На основе захваченных архивов гестапо считалось, что эта важная советская агентурная сеть в Германии представляла собой в основном военную разведывательную операцию, проводившуюся Красной Армией. Теперь же стало ясно, что создание ее самого важного компонента, то есть берлинской сети, было операцией НКВД. Советские архивы раскрывают также, что бывший помощник Орлова Александр Короткое, известный коллегам как «Саша», получил первое назначение на оперативную работу в 1933 году в качестве заместителя Орлова в нелегальной группе ИНО ОГПУ во Франции, о чем рассказывается в последующей главе. Как показывает досье Короткова, путь, который он прошел до того, как стал одним из лучших офицеров советской разведки, был весьма необычным даже для тех непредсказуемых времен. Короткое начал свою карьеру на Лубянке в качестве монтера по лифтам в хозяйственном отделе. Он был рекомендован в Иностранный отдел личным секретарем Ягоды Вениамином Герсоном, с которым вместе тренировался в спортивном клубе ОГПУ «Динамо». Короткова не затронула чистка, которая стоила жизни его другу Герсону и отправила в изгнание его наставника Орлова. Он поднялся по иерархической лестнице Лубянки и в начале 50-х годов стал начальником управления нелегальной разведки КГБ[123].

Короткое учился мастерству управления агентурными сетями, работая с Орловым в Париже. Затем, перед «посещением» Норвегии и Дании в 1939 году, он работал в Германии. Он был высок и худ, и весьма уместно его первый оперативный псевдоним был «Длинный». Он обладал гибкостью и выносливостью — как духовной, так и физической. После того как Ягода был смещен с поста в результате чистки, дружба с секретарем бывшего шефа НКВД поставила его под подозрение, которое мешало карьере Короткова до 1939 года, и он был безапелляционно уволен со службы. Он отреагировал на это так, как немногие из его современников осмелились бы сделать: он оспорил решение об увольнении. В письме руководителям НКВД он поставил под вопрос причину своего увольнения, и, к его большому удивлению, приказ был отменен. Не прошло и несколько недель, как Короткову было поручено одно из самых важных заданий за всю его карьеру: он был направлен в Германию с целью восстановления контакта Московского центра с «Корсиканцем». Ему также было поручено восстановление связи еще с одним берлинским источником, который можно назвать лишь псевдонимом «Фюрст»[124].

Бывший помощник Орлова появился на пороге дома Харнака сентябрьским утром 1940 года. Короткое заверил «Корсиканца», что он «друг Гиршфельда», который очень нуждается в помощи Арвида. Согласно докладу в Москву, Харнак встретил его настороженно и подозрительно, опасаясь, что посетитель может оказаться гестаповским провокатором. Поэтому Эрдберг, как Короткое называл себя, не задавал никаких вопросов при первой встрече. Вместо этого, прежде чем попрощаться с «Корсиканцем», он предложил ему встретиться через несколько дней.

В тот же вечер Короткое отправил шифрованную телеграмму из советского посольства на Унтер-ден-Лин-ден в Центр. В ней сообщалось, что ему удалось восстановить контакт с «Корсиканцем», и он предлагал приехать на встречу с Харнаком в машине и тайно отвезти его в советское посольство, чтобы доказать ему, что Короткое действительно является «другом Гиршфельда»[125].

План Короткова был одобрен, и, как только Харнак понял, что он имеет дело с подлинным советским офицером разведки, он объяснил причину своей настороженности при первой встрече. Шесть месяцев назад, в марте, относительно него имело место расследование со стороны тайной полиции, после того как берлинское гестапо получило анонимный намек, что в министерстве экономики работает советник правительства, который раньше сочувствовал коммунистам. По словам Харнака, гестапо провело очень тщательное расследование, поскольку он был правительственным советником, отвечавшим за торговую политику в американской секции, и имел допуск к секретам и право подписи секретных документов. Однако благодаря «железному» прикрытию, которое было им создано, он убедил их в том, что является образцовым нацистским чиновником, и гестаповские следователи скоро зашли в тупик. Подозрения были с него сняты как злобная попытка подмочить репутацию Харнака[126]. Однако связанные с этим переживания были мучительными.

Анонимный гестаповский «доброжелатель», как было прекрасно известно Харнаку, потянул за ниточку, которая могла привести к разоблачению его агентурной сети и поставить под угрозу жизни десятков антифашистски настроенных людей в берлинских высших правительственных кругах. Анонимный доносчик опасно близко подошел к разоблачению одного из важнейших для НКВД источников разведывательной информации в нацистском правительстве. Это заставило и Харнака, и его советского офицера-куратора с большой осторожностью подойти к вопросу о том, как им организовать дальнейшие контакты. Их беспокойство было оправданным. Как показывает досье «Корсиканца», к 1940 году сеть Харнака разрослась и включала уже 60 стратегически размещенных источников, из которых 15 были абсолютно надежными антифашистами, как об этом докладывал Москве Короткое:

«„Корсиканец", потеряв в 1938 году связь с нами, возобновил свою работу среди интеллигенции в духе «Союза работников умственного труда», не будучи связанным с КПГ. Он объединял вокруг себя своих старых знакомых, известных ему по работе в «Союзе», осторожно выискивая и привлекая к себе новых. В настоящее время в круге образовались небольшие «центры», каждый из которых работает над воспитанием и подготовкой своей небольшой группы людей. Так что «Корсиканец» сам уже не знает всех лиц, входящих в этот круг, равно как и цифру 60 человек определяет приблизительно. Организационно взаимоотношения всей этой группы состоят исключительно в поддержании хороших отношений знакомых между собой людей, стоящих примерно на одной и той же общественной ступеньке и одинаково-мыслящих. Такова, по описанию «Корсиканца», организационная форма этой группы, маскирующая проводимую работу. Не все лица, входящие в этот круг, знают друг друга, а существует как бы цепочка. Сам «Корсиканец» старается держаться в тени, хотя он и является душой организации. Цель организации состоит в подготовке кадров, которые могли бы после переворота занять командные должности. Сам «Корсиканец» никаких связей с компартией не поддерживает»[127].

Доклад Короткова об организации «Корсиканца» вызвал в Московском центре беспокойство, поскольку Харнак нарушил принцип разделения сети на изолированные друг от друга части, который требовалось соблюдать при создании тайных агентурных сетей НКВД, в результате чего увеличивалась уязвимость всей организации для разоблачения и проникновения гестапо. Вызывало беспокойство и то, что Харнак был намерен прежде всего построить свою сеть как тайную антифашистскую организацию и лишь во-вторых использовать ее как источник информации для советской разведки. Короткое выяснил и сообщил Москве, что Харнак никогда не согласился бы отказаться от своего «крестового похода» против Гитлера только лишь для того, чтобы стать каналом для переправки секретной информации «третьего рейха» в СССР. Это в конечном счете приняло к сведению и руководство НКВД, которое рекомендовало своему человеку в Берлине к Харнаку «относиться бережно, чтобы между нами искусственно не выросла стена недоверия»[128].

Центр понял, что у него не было иного выбора, кроме как рискнуть и использовать «Корсиканца» и его агентурную сеть на условиях Харнака. К осени 1940 года события достигли исторического поворотного пункта после падения Франции в июне того года, в результате чего Гитлер стал полным хозяином Европы. Возможно, королевские ВВС и спасли Великобританию от вторжения, победив «люфтваффе» в битве за Англию, но не завоеванная Англия способствовала тому, что Германия повернула на Восток. Сталин знал, что нацистско-советский пакт, подписанный в предыдущем году, мало чем отличается от циничного брака по расчету. До Москвы уже доходили сообщения от советских тайных агентов о том, что, даже когда Гитлер зондировал в Великобритании почву на предмет заключения мира, он готовился к «блицкригу» на Востоке, с тем чтобы осуществить свой давно обещанный крестовый поход с целью освобождения мира от большевизма[129].

Менее чем через неделю после того, как был восстановлен контакт с сетью «Корсиканца», 26 сентября 1940 г., Короткое получил от Харнака то, что представляло собой первое убедительное сообщение о военных приготовлениях к нападению на Россию:

«Офицер из Верховного командования (ОКВ) рассказал Тициенсу, что в начале следующего года Германия начнет войну против Советского Союза. Предварительным шагом является военная оккупация Румынии, намеченная на ближайшее время. Целью войны является отторжение от Советского Союза его западноевропейской части по линии Ленинград — Черное море и создание на этой территории государства, целиком и полностью зависящего от Германии. Что касается остальной части Советского Союза, то там должно быть создано дружественное Германии правительство. На заседании комитета экономической войны возглавляющий этот комитет контр-адмирал Гросс сделал намеки, что генеральные операции против Англии откладываются»[130].

В архивах НКВД хранится написанная от руки пожелтевшая записка, приложенная к шифртелеграмме, отправленной Коротковым, из которой видно, что начальник управления госбезопасности немедленно передал это предупреждение в РУ РККА (впоследствии ГРУ), раз-ведуправление Красной Армии. Как показывает досье «Корсиканца», поток точной военной информации о приготовлениях Германии к войне против Советского Союза необычайно возрос после декабря 1940 года, когда Харнак завербовал одного лейтенанта «люфтваффе». Этим новым важным источником стал Харро Шульце-Бойзен, 31 года от роду. Он был сыном кадрового офицера ВМС, в звании капитана, внучатым племянником и крестником адмирала фон Тирпица, который был движущей силой кайзеровских морских амбиций и создателем военного флота Германии в первую мировую войну. Однако молодой Шульце-Бойзен оставил военную службу, чтобы изучать право и политику в университетах Фрайбурга и Берлина, где его увлекли идеалы гуманистов. Он вступил в националистический «Орден молодых германцев» («Jungedeutsche Ordnern«), а затем стал социалистом. Он даже поселился в рабочем квартале восточной части Берлина. Это привело его к восприятию коммунистических взглядов, и в 1932 году он начал издавать открыто антинацистский журнал «Оппонент» («Der Gegner»), что послужило причиной его ареста в 1934 году после запрещения Гитлером левых оппозиционных партий и профсоюзов. Шульце-Бойзена подвергли допросу в гестапо, где один из редакторов его журнала умер под пытками. Сам он отделался лишь краткосрочным заключением в концлагере, а затем был освобожден благодаря вмешательству Германа Геринга, который, как оказалось, был близким другом семьи Шульце-Бойзен[131].

Этот опыт не только способствовал тому, что Шульце-Бойзен стал еще более ярым противником нацистов, но и научил его необходимости затаиваться и делать вид, что принимаешь нацизм. По рекомендации Геринга он был зачислен в Школу транспортной авиации в Варнемюнде, которую и закончил с отличием как летчик-наблюдатель, получив затем должность в министерстве авиации. Хорошее владение иностранными языками позволило ему сделать карьеру в контрразведке «люфтваффе», где его быстрому продвижению по служебной лестнице в пятом отделе генерального штаба способствовал Геринг. Будущий рейхсмаршал был почетным гостем на свадьбе лейтенанта Шульце-Бойзена в 1936 году, когда он женился на Либертас, внучке графа Ольденбурга унд Гертфельда, близкого друга кайзера Вильгельма II.

Несмотря на свое аристократическое происхождение, Либертас Шульце-Бойзен была интеллигентной, воспитанной в духе интернационализма женщиной, которая разделяла ненависть мужа к нацистам. Она беззаветно помогала ему в создании подпольного антифашистского кружка в Берлине, ведущими членами которого были Гизелла фон Пёллниц и Вальтер Кюхенмейстер, искусствовед-самоучка и член коммунистической партии, чьи связи в КПГ включали Курта и Элизабет Шумахер, которые впоследствии вошли в состав агентурной сети «Корсиканца». Получив известие о том, что нацистские секретные службы планируют разжечь восстание троцкистов в Барселоне в 1937 году, Шульце-Бойзен и Гизелла фон Пёллниц сговорились передать секретное предупреждение об этом на французском языке (чтобы замаскировать его источники) в посольство СССР в Берлине.

Арвид Харнак впервые вступил в контакт со своим единомышленником Шульце-Бойзеном в 1935 году, однако их тайное сотрудничество началось лишь пять лет спустя. К тому времени лейтенант «люфтваффе» возглавлял группу в составе примерно 20 человек, объединенных намерением свергнуть Гитлера. В кружке Шульце-Бойзена среди тех, кто имел непосредственный доступ к военным секретам «третьего рейха», были высокопоставленный начальник контрразведки в министерстве авиации по фамилии Гетц и майор Грегор, тайный коммунист, который был офицером связи у Геринга, отвечающим за контакты с министерством иностранных дел. Еще одним важным источником из сети Шульце-Бойзена был человек под псевдонимом «Швед» (не путать с Орловым, который носил такой же псевдоним). Это был капитан, имя которого не приводится в архивах, но он был личным адъютантом фельдмаршала фон Листа, командующего германскими войсками на Балканах[132].

Военная информация, которую Шульце-Бойзен начал передавать через Харнака в Москву, вскоре стала настолько важной, что 15 марта 1941 г. Центр приказал Короткову вступить в прямой контакт со «Старшиной» (псевдоним, присвоенный Шульце-Бойзену), чтобы поощрить его к созданию самостоятельной агентурной сети.

«В прошлый четверг „Корсиканец" свел нас со „Старшиной", — сообщил Короткое из Берлина 31 марта. — „Старшина" прекрасно понимает, что он имеет дело с представителем Советского Союза, но не по партийной линии. Впечатление такое, что он готов полностью информировать нас о всем ему известном. На наши вопросы отвечал без всяких уверток и намерений что-либо скрыть. Даже больше того, он, как видно, готовился к встрече и на клочке бумаги записал вопросы для передачи нам». В то же время Короткое постарался полностью выполнить совет Харнака относительно того, как обращаться с Шульце-Бойзеном[133].

«Нас „Корсиканец" предостерегал о необходимости полностью избегать того, чтобы у „Старшины", этого, как он характеризует, пылкого декабриста, не оставалось чувства того, что его партийная работа, которую он, „Старшина", обоготворяет, превращается в простой шпионаж, — сообщал он Центру. — В противовес „Корсиканцу", который строит большие планы на будущее и подготовляет своих людей на то время, когда к власти придут коммунисты, „Старшина" нам кажется более боевым человеком, думающим о необходимости действий для достижения того положения, о котором мечтает „Корсиканец"»[134].

Как показывают досье «Корсиканца» и «Старшины», после установления прямого контакта НКВД с Шульце-Бойзеном и освобождения Харнака от роли промежуточного звена работа обоих источников стала более продуктивной. Именно через чету Харнак Шульце-Бойзен установил контакт с писателем и сценаристом Адамом Кукхоффом. Его жена Грета когда-то была студенткой университета штата Висконсин, а сам Кукхофф был лидером антифашистского кружка, называвшего себя «творческой интеллигенцией». Через двоюродного брата Харнака они также установили связь с тайной социал-демократической оппозицией Гитлеру, которую возглавлял Карл Герделер, бывший мэр Лейпцига, впоследствии казненный за участие в заговоре против Гитлера в июле 1944 года. Еще одним членом кружка Кукхоффа был Адольф Гримме, известный социал-демократ и товарищ профсоюзного деятеля Вильгельма Лейшнера, в состав собственной подпольной оппозиционной группы которого входил шеф берлинской полиции (Polizei-Prasident) граф Вольф фон Гельдорф, собравший досье компрометирующих материалов на нацистское руководство[135].

Потенциальная ценность такой группы для советской разведки была весьма значительной. 19 апреля 1941 г. по приказу Центра Короткое организовал через Харнака встречу с Кукхоффом. Сценарист с готовностью согласился сотрудничать с русским представителем и снабжать его информацией; ему был присвоен псевдоним «Старик». Его группа стала третьим важным компонентом берлинской сети «Красной капеллы», как это видно из схемы, находящейся в досье «Корсиканца». Решение начать использовать в качестве источников разведданных эти взаимосвязанные группы антифашистов далось Москве нелегко вследствие того, что их аморфность и разветвленность нарушали строгие правила безопасности, в соответствии с которыми НКВД обычно управлял своими агентурными сетями. Однако потребность в информации в те весенние месяцы 1941 года, когда приходили все более зловещие подтверждения приближающегося нападения на Советский Союз, объясняет, почему Центр позволил Короткову выступить в роли куратора для всех трех сетей, используя псевдоним «Степанов» в своей секретной переписке с Москвой[136].

Досье «Старшины» показывает, насколько точным источником разведывательной информации был Шульце-Бойзен, когда дело дошло до передачи военной разведывательной информации в преддверии немецкого вторжения 22 июня. Доступ к военным секретам обеспечивала ему работа в министерстве авиации, где он обрабатывал секретные разведывательные донесения германских военно-воздушных атташе. Глубокие и подробные разведданные, которые он передавал Короткову, не только относились к вермахту, но и давали Москве возможность заглянуть в операции германской разведки против Соединенных Штатов, как это видно из доклада от мая 1941 года, полученного из берлинской резидентуры!

«„Старшине" доподлинно известно, что американский военно-воздушный атташе в Москве является германским агентом. Он передает разведывательные сведения немцам, получаемые им, в свою очередь, от своих связей в СССР, и в первую очередь от американских граждан, работающих в советской промышленности. „Степанов" просит об осторожности при использовании этих сведений, т. к. „Старшина" — одно из немногих лиц, которым известно, что американец — немецкий агент»[137].

Цецтр проверил информацию о военно-воздушном атташе США в Москве и телеграфировал Короткову подтверждение, что «сведения «Старшины» об американском военно-воздушном атташе отчасти подтверждаются нашими данными». Именно через Шульце-Бойзена Москва узнала, что иранский военный атташе в Берлине продал англичанам свои услуги в качестве агента и что немцы раскололи иранскую систему шифровки, уговорив торговца коврами, чтобы он выкрал для них коды в обмен на право ввоза в Берлин и продажу там своего товара[138].

Архивные документы НКВД показывают также, насколько точной и разносторонней была развединформация, служившая предупреждением о нападении Германии на Советский Союз, которую поставляли «Корсиканец» и «Старшина». Нельзя не удивляться тому, что все предупреждения были оставлены Сталиным без внимания. Краткий перечень их сообщений, полученных V отделом Главного управления государственной безопасности с сентября 1940 по июнь 1941 года, насчитывает одиннадцать страниц в досье «Корсиканца», что составляло целый разведывательный план приближающегося германского вторжения[139].

Когда наступил январь 1941 года, Москва получила предупреждение о том, что «люфтваффе» намеревается предпринять разведывательные полеты вдоль границы и над Ленинградом. В последующие недели Геринг перевел русский сектор в активный оперативный отдел штаба ВВС, а в армии начали распределять карты промышленных объектов в СССР. К марту поступило известие, что Гитлер решил назначить дату вторжения на один из весенних месяцев, поскольку русские в таком случае не смогут сжечь на полях все еще зеленые посевы пшеницы, с которых немцы предполагали собрать урожай. ОКВ предсказывало, что Красная Армия сможет сопротивляться вермахту чуть более недели, а затем будет разбита;- Украина будет оккупирована, в результате чего Советский Союз лишится своей промышленной базы. В Москву было также, направлено подтверждение того, что кампания против Англии откладывается, и сообщалось о продвижении германских сил на Восток. К апрелю Шульце-Бойзен сообщил Москве, что разработка планов боевых операций «люфтваффе» завершена и что их основными задачами будет уничтожение железнодорожных узлов в западной части СССР, нанесение сокрушительного удара по Донецкому угольному бассейну и авиационным заводам в районе Москвы. К маю было ясно, что нападение, первоначально планировавшееся на этот месяц, было отложено по меньшей мере на четыре недели. В июне «Корсиканец» сообщил, что время начала операции надвигается, и передал список германских чиновников, назначенных на должности, чтобы взять в свои руки рычаги управления экономикой на завоеванной территории России[140].

И наконец, всего за пять дней до того, как германские танковые дивизии перевалили через границу России на рассвете 22 июня после одной из самых смертоносных за время второй мировой войны артподготовок, Короткое передал в Москву от «Старшины», что «люфтваффе» получил боевой приказ. Зловещее и однозначное последнее предупреждение заканчивалось так: «Все германские военные мероприятия по подготовке вооруженного нападения на Советский Союз полностью закончены, и удара можно ожидать в любое время»[141]. Руководство НКВД сочло шифртелеграмму настолько важной, что она сразу же по получении была передана Сталину. Свидетельством цинизма советского вождя является пренебрежение, с которым он отреагировал на сообщение от 16 июня, переданное ему дословно заместителем начальника НКВД Меркуловым: «Товарищу Меркулову. Можете послать свой „источник" из военно-воздушных сил Германии к… матери! Это не источник, а дезинформатор. И. Сталин»[142].

Возникает вопрос: как мог Сталин оставить без внимания это последнее недвусмысленное предупреждение? Оно подтверждало получаемые в течение многих месяцев конкретные сообщения от «Корсиканца» и «Старшины», которые подкрепляли другие разведданные о подготовке к германскому вторжению, получаемые, как показывают архивы НКВД, Центром от агентов в Германии, Польше, Румынии, Англии и даже в Соединенных Штатах. Кажется неправдоподобным, что и Кремль, и Красная Армия могли быть застигнуты врасплох «операцией Барбаросса», как Гитлер окрестил свой крестовый поход на Россию.

Возможно, Сталин имел основания для того, чтобы отмести как «провокацию» предупреждение о надвигающемся нападении, которое передал ему Черчилль. Оно основывалось на перехваченных и расшифрованных сообщениях германского «люфтваффе». Но, поскольку Сталин точно так же оставлял без внимания подтверждающий это поток достоверных разведданных, передаваемых в Москву такими агентами, как Харнак и Шульце-Бойзен, возникают новые вопросы относительно советского «Пирл-Харбора». Эти новые откровения еще более подчеркивают загадочность того, что в течение полувека дискутировалось по обе стороны «железного занавеса». Был ли Сталин настолько загипнотизирован своим тайным преклонением перед Гитлером, что пренебрег возможностью того, что фюрер всадит ему кинжал в спину? Или оба разведуправления— НКВД и ГРУ — неправильно истолковали и неверно поняли информацию о нависшей угрозе нападения, как это случилось с аналогичными американскими службами перед неожиданным нападением. японцев на тихоокеанскую морскую базу 7 декабря 1941 г.?

Советские архивные документы, к которым теперь открыт доступ, дают основания предполагать, что оба этих фактора способствовали роковой ошибке кремлевского руководства. Сведения, содержащиеся в делах агентов «Корсиканца» и «Старшины», несомненно, говорят о том, что Сталин располагал точными данными о приближающемся нападении Германии. Однако другие документы НКВД показывают также, что сообщения о намерениях Гитлера, поступавшие в Кремль, утрачивали отчетливость из-за присущей советскому складу ума подозрительности: а не являются ли эти ценные секретные разведданные результатом коварной операции по дезинформации, задуманной абвером?

Не один Сталин был склонен не верить поступившим из Берлина разведданным об угрозе приближающейся войны. К июню 1941 года в Берлине поползли слухи о войне, там болтали об этом на каждом углу. «Секрет» проник в Москву не только из надежных источников в высших эшелонах «третьего рейха», таких как «Корсиканец» и «Старшина»; та же самая информация поступала, основываясь на слухах, подхваченных женами советских технических специалистов, работавших на германских военных заводах. Вследствие уверенности Москвы в том, что разведка является единственным источником заслуживающей доверия информации, и Центр, и Кремль ломали голову над тем, что же это за тайные приготовления к нападению на Россию, если о них сплетничают женщины и даже пишут берлинские корреспонденты американских газет?

В неспособности должным образом оценить достоверность развединформации и кроется причина смятения, схватившего Центр в критический период, когда начался отсчет последних минут, оставшихся до начала войны. Поток информации был слишком мощным для аналитических способностей Москвы — то же самое произошло и в Вашингтоне шесть месяцев спустя, накануне нападения на Пирл-Харбор. Просчет и в том и в другом случаях был результатом поступления слишком большого объема информации из слишком многочисленных источников, а не наоборот. В обоих случаях это привело к роковой ошибке, потому что предубеждениям было позволено одержать верх над здравым анализом. В данном случае слепота, одолевшая Центр в результате противоречивости информации, проявляется в оперативном письме, направленном в Берлин 5 апреля 1941 г.: «За последнее время мы буквально со всех сторон получаем агентурные сообщения о готовящейся германской акции», — писал Центр. Поскольку многочисленные сообщения в британской и американской прессе подкрепляли предупреждения «Корсиканца» и «Старшины», предсказывая нападение на Украину, московские аналитики получили «такое обилие агентурных сведений о «секретной подготовке» Германией этой акций, что все это наводит на мысль, не имеет ли здесь место широко задуманная инспирация»[143]. Оставалось неясным, были ли в этом повинны сами немцы, пытавшиеся оказать давление на Советский Союз, или же это был коварный маневр англо-американцев, стремившихся подорвать германо-советские отношения.

Теперь стало понятно, что несостоятельность московской оценки развединформации усугублялась усилиями по дезинформации, предпринимаемыми немцами. Когда сосредоточение войск, танков и самолетов вдоль восточной границы «третьего рейха» достигло таких размеров, что его невозможно было ни скрыть, ни отрицать, гестапо воспользовалось одним из своих внедрившихся агентов, чтобы подкинуть непосредственно в Москву ложное объяснение причины наращивания вооруженных сил. Уже после войны во время допроса немецкого военнопленного Зигфрида Мюллера, который в 1941 году был сотрудником отдела 4D гестапо, выяснилось, что на русскую секцию абвера работал латвийский журналист Орест Берлинкс. К несчастью для Москвы, Амаяк Кобулов, резидент НКВД в Берлине, считал его одним из самых надежных источников[144].

Согласно показаниям Мюллера в КГБ, Берлинкс был настолько ценным каналом предоставления ложной информации советской разведке, что Гитлер и Риббентроп собственноручно готовили его донесения. Возможно, это является преувеличением, но документы НКВД того времени подтверждают, что в апреле 1941 года Центр специально поручил Кобулову выяснить причину массового стягивания войск и вооружений к русской границе[145]. Ответ на этот вопрос Кобулов получил от Берлинкса, который утверждал, что «официальное» объяснение, которое было дано лично ему 4 марта 1941 г. полковником Блау из ОКВ, заключается в следующем: «Мы во время мировой войны умели путем колоссальных перебросок войск замаскировать действительные намерения немецкого командования»[146].

Поскольку по критериям советской разведки это была предположительно подлинная «секретная» информация, доставленная в Москву через верный источник, то ее стали считать еще более надежной, так как она совпадала с собственными убеждениями Сталина. Эта информация не противоречила также неопровержимому свидетельству наращивания немецких вооруженных сил на границах России, а Сталин считал этот маневр колоссальной военной хитростью Гитлера. Для того чтобы еще больше запутать Москву, германские секретные службы воспользовались также и другими каналами, намекая на то, что любой военной операции против России предшествовали бы ультимативные германские притязания на Украину. Эта дезинформация также распространялась через министерства «третьего рейха» с намерением довести ее до сведения правительств иностранных держав с помощью намеков, подброшенных по дипломатическим каналам.

Дело «Корсиканца» подтверждает, что Харнак «клюнул» на дезинформацию и сообщил Короткову в апреле 1940 года, что «на одном из совещаний ответственных должностных лиц из министерства экономики представитель отдела печати Кролл заявил следующее: «СССР будет предложено присоединиться к державам оси «Берлин — Рим» и напасть на Англию. В качестве гарантии будет оккупирована Украина и, возможно, балтийские [государства] тоже»[147]. Предположение Москвы, что некий ультиматум будет предварять любую германскую военную операцию, было подкреплено в следующем месяце сообщением, полученным от «Старшины».

«Вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды. В качестве гарантии удовлетворения этих требований в промышленные и хозяйственные центры и предприятия Украины должны быть посланы немецкие комиссары, а некоторые украинские области должны быть оккупированы немецкой армией. Представлению этого ультиматума будет предшествовать «война нервов» в целях деморализации Советского Союза»[148].

Неоднократные германские опровержения каких-либо намерений предпринять нападение были еще одним тактическим ходом, который, как показывают советские документы, был неправильно истолкован в Москве, когда информация об этом была получена от «Старшины», которого разведка высоко ценила как источник. Ссылаясь на секретные документы, которые прошли через его руки в начале июня, Шульце-Бойзен сообщил Короткову, что «германским военным атташе за границей, а также немецким послам дано указание опровергать слухи о военном столкновении между Германией и СССР»[149]. Эта информация, по-видимому, подкрепляла его сообщение о том, что германский военно-воздушный атташе в Москве направил своей жене и детям вызов в Москву[150]. Такая разведывательная информация укрепляла убеждение Сталина в том, что он не должен позволять Гитлеру запугать себя этим крупномасштабным военным блефом, а поэтому он ждал ультиматума с изложением требований Германии, который так и не был предъявлен. Умело скоординированные противоречивые сигналы, полученные в Москве в течение мая и июня 1941 года, помогали смазать и увести в сторону логические выводы, которые напрашивались в результате анализа потока точной развединформации о готовящемся нападении Германии, которую «Корсиканец» и «Старшина» передавали в течение многих месяцев. Это подтверждается примечанием, которое Короткое приложил к сообщению Харнака, переданному им в начале июня. В нем содержался список немцев, назначенных управляющими в экономические районы, на которые Гитлер намеревался разделить СССР. «Насколько это входит в круг слухов, циркулирующих сейчас в Берлине, или является действительно подготовительным мероприятием намерений немецких властей, даже, может быть, рассчитанным на блеф, сказать трудно»[151].

Такая сумятица в штаб-квартире НКВД была неизбежна, поскольку советская разведка в то время не имела специализированного отдела анализа, способного отделить дезинформацию от надежных разведданных. Это, как обнаружил Орлов, было слабой стороной всей организации, потому что Сталин упорно считал, что при оценке информации своей разведки за ним должно оставаться последнее слово. «Это опасные догадки» — такими словами «Большой хозяин» отметал любые попытки толкования информации, которые предпринимались его подчиненными. Он, очевидно, считал, что только сам обладает даром интуитивно определить подлинную значимость сообщений разведки. Именно поэтому, как говорил Орлов, Сталин неоднократно предупреждал руководителей своей разведки, чтобы они держались подальше от гипотез и уравнений со слишком многими неизвестными[152]. «Гипотеза в разведке может превратиться в вашего конька, на котором вы приедете прямо в устроенную вами же самими ловушку» — это было излюбленное изречение Сталина в отношении оценки разведданных. «Не рассказывайте мне, что вы думаете, дайте мне факты и источник!». И, как показывают документы НКВД того времени, именно так руководители этого ведомства и поступили в июне 1941 года. Они передавали в кремлевский кабинет Сталина необработанные шифровки от Короткова и других офицеров-кураторов практически в том же виде, в каком получали их — без каких-либо комментариев или оценки их важности и относительной надежности. Те, кому они были адресованы — обычно это были Сталин или Молотов, — сами выступали в роли аналитиков сообщений своей разведки. На них и лежит ответственность за принятие рокового ошибочного вывода о том, что Гитлер просто блефует.

Фюрер тоже был введен в заблуждение оценками разведданных вермахта, согласно которым массированный удар Германии по Красной Армии приведет к поражению Советского Союза, причем кампания продлится не более шести недель. Нашествие заставило Москву отозвать своих дипломатов, закрыть легальную резидентуру НКВД в Берлине, что вынудило ее агентов уйти в подполье. Агентурные сети «Корсиканца» и «Старшины», которым с успехом удавалось передавать ценную информацию в Москву до нападения Германии, время! от времени восстанавливали связь вплоть до сентября 1942 года, когда в дверь постучали гестаповцы. Руководители «Красной капеллы» были арестованы, наскоро подверглись суду и казнены (см. Приложение II).

Хотя дела Харнака, Шульце-Бойзена, Кукхоффа и других берлинских агентов из архивов НКВД подтверждают, что из их секции «Красной капеллы» звучали самые убедительные предупреждения о катаклизме июня 1941 года, все было напрасно, потому что Сталин не желал их слышать. Но с присущим им мастерством они продолжали обеспечивать информацией Красную Армию, что в конечном счете способствовало поражению Гитлера.

Глава 5

ОХОТА ЗА «ХРОМЫМ»

«Любой вид шпионажа, — утверждал Орлов в своем «Пособии», — в равной степени противозаконен с точки зрения тех стран, против которых он направлен»[153]. Несомненно, вспоминая о начале своей карьеры разведчика-«нелегала» весной 1933 года, он отдавал себе отчет, что занялся тогда новым, более опасным делом, которым были нелегальные операции. На предыдущих должностях Орлов был «легальным» резидентом в стране и руководил работой резидентуры в качестве официального сотрудника персонала посольства или советского торгпредства. Теперь же ему предстояло руководить работой тайной сети агентов и скрывать свою подлинную личность, въехав в иностранное государство по фальшивым документам и проживая там на нелегальном положении.

«Советские офицеры надевали на себя личину бизнесменов или лиц других профессий, скрывая свою личность с помощью фальшивых иностранных паспортов и других ухищрений»[154],— так писал Орлов, исходя из собственного опыта, хотя он и не упоминает о том, что сам когда-либо принимал участие в такой деятельности. Характер его нового назначения в качестве «нелегала», направленного со специальным заданием во Францию, отражал изменения в методах проведения советскими секретными службами зарубежных операций по сбору: разведданных. Как показывают архивные документы i НКВД, до конца 20-х годов руководство большинством таких операций за границей осуществлялось из советских посольств и торговых представительств. Одна; ко налет в 1927 году английской полиции на служебное помещение англо-советского торгового общества: «Аркос» в Лондоне повлек за собой ряд провалов, в результате чего последовало выдворение из Великобритании всего персонала советской дипломатической миссии. Из служебных кабинетов «Аркоса» было вывезено несколько грузовиков захваченной документации, она оказалась бесполезной для английской контрразведки. Главную роль сыграли перехваченные телеграммы посольства СССР, чей шифр англичанам удалось «расколоть». Из телеграмм было видно, что советские дипломатические и торговые миссии использовались в качестве прикрытия для операций по сбору разведданных[155]. Ущерб, причиненный делом «Аркос», а также проведенным несколько ранее нападением на советское консульство в Шанхае и разоблачением в апреле того же года коммунистической шпионской сети во Франции, вынудил Москву критически пересмотреть как шпионские операции за рубежом, так и системы шифровки. В целях защиты дипломатической информации Советский. Союз ввел систему зашифровки телеграфной переписки с помощью одноразовых блокнотов, которая с тех пор использовалась также и разведкой.

По словам Орлова, «советскому правительству было желательно одно: реорганизовать свои разведывательные операции на чужой территории таким образом, чтобы в случае провала какого-нибудь агента следы не приводили в посольство СССР и чтобы советское правительство имело возможность отрицать любую с ним связь»[156]. Поэтому в начале 30-х годов советские разведслужбы стали практиковать новый способ действий, основывающийся на так называемой «нелегальной» резидентуре, которая была полностью отделена от советских посольств и торговых представительств. «Нелегальный» аппарат действовал тайно, под прикрытием иностранного гражданства, пользуясь своим собственным каналом связи с Центром в Москве. Подобная организация операций оказалась настолько успешной, что, по словам Орлова, она была принята на вооружение также и советской военной разведкой. «Подпольные резидентуры постепенно взяли на себя большую часть деятельности разведки за границей», — писал Орлов. Он отметил при этом, что «легальные» резидентуры не были ликвидированы полностью, поскольку руководители советской разведки изменили свои намерения, решив, что советской разведке будет выгодно наблюдать за событиями в стране через две не зависимые друг от друга агентурные сети, чтобы иметь возможность сверять информацию, полученную от одной из них, с данными, полученными от другой[157]. Но «легальным» резидентам было приказано воздерживаться от рискованных операций, которые могли бы нанести ущерб престижу Советского Союза. Таким образом, 30-е годы стали золотым десятилетием так называемых «великих нелегалов» благодаря новаторским усилиям Орлова и его товарищей, которые приступили к выполнению задачи создания подпольных агентурных сетей по всей Европе.

«Подпольные резидентуры были наделены широкой свободой действия и имели обширную сферу деятельности», — отмечал Орлов. Отличие «нелегальных» операций от «легальных» заключалось в том, что на «офицеров советской разведки, ответственных за тайные агентурные сети, уже не распространялись иммунитет сотрудников советского посольства и привилегии дипломатического паспорта, а кроме того, они были лишены возможности пользоваться услугами дипломатической почты, с помощью которой добытые секреты можно было без проблем переправлять в Москву»[158]. Это подвергало сотрудников разведки более значительному личному риску.

«Переход советской разведки на подпольные методы работы совершался не без труда», — вспоминал Орлов. Помимо утраты дипломатической неприкосновенности и гарантий, что в случае провала правительство СССР начнет заявлять энергичные протесты, чтобы добиться их освобождения, возникала еще одна проблема — проблема нехватки офицеров разведки, которые бы достаточно хорошо владели иностранными языками, чтобы сойти за граждан зарубежных стран. Чтобы решить ее, ОГПУ — НКВД приняли серьезную программу подготовки кадров. Она предусматривала приобретение офицерами легальных профессиональных или коммерческих навыков для прикрытия, которое дало бы им возможность провести многие годы в стране, где предстояло работать.

Разведчикам также требовались новые удостоверения личности. Решение этой задачи входило в обязанности паспортной группы Иностранного отдела ОГПУ — НКВД. Ее сотрудники должны были раздобыть и подправить подлинные паспорта иностранцев, эмигрировавших в Советский Союз, или изготовить фальшивые паспорта иностранных государств. Для того чтобы сделать паспорта, которые могли бы выдержать скрупулезную проверку сотрудниками службы иммиграции, требовалось изготовить соответствующие штампы, обрложки и документацию. Для этого привлекались самые высококвалифицированные специалисты-граверы. Но как бы искусно ни была изготовлена подделка, ее можно было обнаружить, наведя справки относительно номера и серии паспорта в регистрационных службах страны происхождения. Именно по этой причине все советские заграничные резидентуры получили задание добывать — путем обмана или подкупа сотрудников паспортных отделов — подлинные экземпляры паспортов. Особую ценность для советской разведки представляли американские паспорта. Это объяснялось не только тем, что престиж Соединенных Штатов заставлял полицию европейских стран относиться к ним с уважением, но и тем, что неумение его владельца говорить на чистом английском языке не вызывало подозрений, поскольку Америка была приемной родиной многочисленных русских и других европейских эмигрантов[159].

Подобно многим советским «нелегалам», Орлов путем ловкой махинации обзавелся подлинным американским паспортом. Одним из способов, объяснял он, было получение фотокопии свидетельства о рождении ребенка, умершего в младенчестве, возраст которого приблизительно соответствовал возрасту разведчика. Требовалось всего лишь два свидетеля, которые подтвердили бы личность претендента на получение паспорта, дав нотариально заверенную клятву, что знают его в течение пяти лет. К заявлению на получение паспорта прилагались документы о натурализации недавно прибывшего иммигранта того же возраста и с теми же исходными данными, которые не составляло труда «позаимствовать» за некоторую мзду и выдать за собственные документы разведчика. Этим методом воспользовался и сам Орлов для получения своего американского паспорта в ноябре 1932 года, когда он побывал в США с якобы официальным визитом, организованным компанией «Дженерал моторе»[160].

Американский паспорт Орлова на имя Уильяма Гол-дина был получен путем подачи фиктивного заявления с помощью тайного советского агента в Нью-Йорке, работавшего под псевдонимом «Саунд». Орлов, вполне возможно, вспоминал личный опыт, когда писал об «одном советском офицере» разведки, рвавшемся испытать свою новую личину сразу же, как только ступил

100

на борт судна, на котором возвращался из Нью-Йорка в Европу в конце 1932 года[161]. Он припомнил два случая, которые научили «этого самого офицера НКВД» сначала усердно поработать дома, чтобы «отшлифовать» свою легенду, прежде чем он сможет выступить в новой роли американца.

Советскому офицеру, путешествующему под чужим именем, писал Орлов, показалось вполне уместным в ответ на вопрос кого-то из сидящих за карточным столом на пароходе о его профессии назваться «меховщиком». Это оказалось ошибкой, потому что нью-йоркские дамы засыпали его вопросами о «ценах на разные сорта норки». От цифр, которые он взял с потолка, «у дам просто глаза на лоб полезли», и они стали избегать его, заподозрив, что он «либо вор, либо сумасшедший»[162]. Второй случай, описанный Орловым, произошел после того, как пароход прибыл в Шербур и офицер добрался оттуда до Парижа. Там он зарегистрировался в «Гранд-отеле» по своему новому американскому паспорту, объясняясь на французском языке, которым хорошо владел. «Клерк-регистратор по воле случая оказался американцем из Бруклина; он был рад приветствовать соотечественника по-английски и задал пару вопросов о том, как прошло плавание». От неожиданности разведчик растерялся и пробормотал какую-то «неопределенную фразу по-английски, которую клерк не понял». Попытка выпутаться из сложившейся ситуации закончилась полным конфузом, и, как писал Орлов, он выписался из отеля на следующее утро, сдал свой американский паспорт на хранение в посольство СССР и подал в Московский центр заявление на трехмесячные курсы английского языка.

Хотя описанные Орловым случаи отдают курьезными байками, ходящими в среде разведчиков, он справедливо указывал, что из опыта этого неназванного офицера: следовало извлечь урок о том, что «нелегал» обязан в; разумных пределах владеть языком и располагать сведениями о городе, откуда он якобы родом. Однако, судя по его личным наблюдениям, «при тщательном; расследовании даже в самой хорошей легенде всегда обнаруживаются слабые места»[163]. Вот почему секретные оперативные работники имели постоянно действующую инструкцию «покидать поле боя», если узнавали, что власти взяли их под наблюдение. По признанию Орлова, все «нелегалы» вроде него, которые раньше работали в качестве «легальных» русских граждан, имели «ахиллесову пяту» — уязвимое место, которое сам он называл «серьезным политическим просчетом со стороны НКВД». Они подвергались риску, потому что их перевоплощение могло быть разоблачено, если их узнавали старые знакомые или бдительные служащие пограничных пунктов. Орлов приводил в качестве примера случай со своим бывшим коллегой Дмитрием Смирновым, бывшим «легальным» резидентом НКВД в Париже, где он занимал должность секретаря советского посольства. Проезжая через Польшу с греческими документами, он был опознан бдительным польским пограничником как человек, который всего год назад пересекал границу, направляясь во Францию с советским дипломатическим паспортом[164]. Хотя знание английского у Орлова оставляло желать лучшего, он все-таки мог обойтись им как владелец американского паспорта, тогда как прикрытие Смирнова разлетелось в пух и прах, потому что он не знал ни слова по-гречески. Тем не менее, как отмечал Орлов, у Центра часто не было иного выбора, и он был вынужден идти на такой риск. Ощущалась острая нехватка старших офицеров вроде него, обладающих «хорошей подготовкой, опытом работы и выносливостью, необходимой для секретной службы». Туг, несомненно, присутствовала определенная доля самолюбования. Он выразил свою мысль следующим образом: «Опасная секретная работа окружена в Москве таким ореолом героизма, что многие из руководителей разведки, невзирая на свою предшествующую работу за границей в официальной должности, стремятся получить связанное с риском назначение, считая это делом чести»[165].

Весной 1933 года Центр выбрал Орлова как одного из наиболее опытных оперативных работников для руководства претенциозным планом внедрения во французский генеральный штаб. Это было ответственное поручение. Часть советских разведывательных операций во Франции перешла в руки «нелегалов» в 1927 году, то есть в тот самый год, когда произошел частичный провал широко раскинувшейся советской разведывательной сети, возглавляемой французским коммунистом Жаном Креме. В результате французская «Сюрте женераль» активизировала свои контрразведывательные действия против подпольных операций Москвы во Франции.

В течение четырех лет они безуспешно разыскивали Креме, коренного русского, скрывавшегося под дюжиной вымышленных имен, самым невероятным из которых было «генерал Мюрей». Пламенный большевик с закалкой старых ленинцев ушел «в подполье» благодаря способности говорить по-французски как крестьянин из Оверни. «Поль/Анри/Альбер/Буассона» оказался неуловимым агентом разведки Красной Армии, который снабжал Центр самыми разнообразными военными чертежами и образцами нового оружия, пока наконец его не поймали и не осудили за шпионаж в 1931 году. Размах советских операций во Франции увеличился после 1933 года, когда приход Гитлера к власти в Германии, в результате чего коммунисты были объявлены вне закона, вынудил Москву перенести из Берлина в Париж свой разведывательный центр в Западной Европе[166].

Инициатором перехода к подпольным операциям был Артур Артузов, в прошлом начальник контрразведки (КРО), который в 1930 году сменил Триллисера на посту руководителя Иностранного отдела. Он вложил в реорганизацию зарубежных операций отдела всю изобретательность, которой отличались блестяще проведенные операции «Трест» и «Синдикат», одним из главных творцов коих он был. Поэтому, когда дело дошло до подготовки Орлова к первой подпольной операции, Артузов лично добавил рукой мастера последние штрихи к оперативному плану, прежде чем представить его в марте 1933 года Вячеславу Менжинскому, председателю ОГПУ.

Содержание плана было настолько секретным, что Артузов принял чрезвычайные меры (даже для такого умеющего хранить тайны учреждения), чтобы ограничить доступ к нему лишь тех лиц, кого это непосредственно касалось. Машинистки и канцелярские работники были исключены. Как показывают документы, оперативные приказы писались в целях безопасности от руки и по причине их секретности не регистрировались. Из-за этого им не присваивался ни официальный архивный номер, ни гриф секретности. Однако заглавие документа говорит само за себя: «Разработка Второго бюро французского генерального штаба и его агентуры в СССР».

Главным объектом Орлова был разведотдел, легендарное «Второе бюро». Его задание определялось следующим образом: «проведение вербовок в его важнейших отделениях». Они были перечислены в порядке приоритетности: северо-восточный отдел, который руководил резидентурами, «непосредственно работающими против СССР и расположенными в прилегающих к Союзу странах», и технический отдел, «где были сосредоточены личные дела источников»[167].

В оперативном плане содержался список членов нелегальной группы Орлова в составе четырех человек под псевдонимами, начиная с его собственного («Швед») и кончая псевдонимом его жены («Жанна»):

«1. Резидент — «Швед»

2. Помощник — «Длинный»

3. Связист — «Экспресс»

4. Сотрудник по технике и местной связи — „Жанна"».

Их оперативная база, или резидентура, располагалась «в прилегающем к Франции швейцарском городе». Было решено, что до дальнейших указаний Орлов будет выступать в роли американца, намеревающегося пройти курс лечения в одном из санаториев, которыми славился район вокруг Женевского озера. Полагали, что трех месяцев Орлову будет достаточно для «совершенствования английского и французского языков, а также для оформления связиста и семьи»[168]. Связь с Центром была организована через шифровальщика советского консульства в Милане, сообщения которому должен был доставлять курьер под псевдонимом «Экспресс».

«Личное фото «Экспресса» посылается в Милан», — объяснялось в оперативном плане Орлова. «Для наших сношений шифровальщик в Милане снабжается особым шифром, — указывалось там. — Для экстраординарных случаев, не могущих быть предвиденными (заболевание «Экспресса», провал его и т. п.), явкой к шифровальщику будут пароль «Я к вам с приветом от Владимира Федотова» и предъявление ассигнации однодолларового достоинства № A 60884782D»[169]. Вена назначалась запасным пунктом связи, пароль был тот же, но предъявлялась другая банкнота — № X 25782760В.

Орлов должен был иметь как свой подлинный американский паспорт на имя Уильяма Голдина, так и австрийский — на имя Лео Фельдбина. Хотя направление «нелегалов» за границу с семьями было явлением необычным, для жены Орлова было сделано исключение из-за больной дочери, а также потому, что Мария была членом группы. Она с Верой путешествовала по австрийскому паспорту на имя Маргариты Фельдбин. «Экспресс» должен был воспользоваться американским паспортом на имя Арнольда Финкельберга, а помогать ему должен был бывший электромонтер по лифтам с Лубянки Александр Короткое. Для своего первого оперативного задания он получил псевдоним «Длинный» и уже находился в пути, направляясь в Швейцарию. Для избежания строгого паспортного контроля на пограничных железнодорожных станциях планировалось, что курьеры воспользуются специальными туристскими билетами, которые избавляли от необходимости проходить такие проверки. Это помогло бы также сократить стоимость операции, поскольку на общие расходы нелегальной группы Орлова, названной «Экспресс» по имени курьера, было ассигновано всего 1500 долларов в месяц.

Внедрение группы «Экспресс» во «Второе бюро» планировалось осуществить с помощью бывшего работника французского генштаба, который отличался огненно-рыжей бородой. Ему был присвоен псевдоним «Каду», Орлов называл его не иначе как «Рыжая борода». Он был завербован в 1932 году другим советским нелегалом, работавшим во Франции, Теодором Малли. «Каду» утверждал, что с помощью одного унтер-офицера по фамилии Лагранж начальник «Второго бюро» был у него «в кармане». Как показал Орлов в ЦРУ в 1965 году, он узнал в Москве, что Пагранж написал для своего начальника несколько компрометирующих писем и устроил так, чтобы они вместе с другой разоблачительной корреспонденцией попали в Москву. Однако «Рыжая борода», по-видимому, стал слишком самоуверенным и оступился. Ему угрожало разоблачение в декабре 1932 года, и тогда Центр приказал тайно вывезти его из Франции в Москву, где он продолжал быть ценным источником информации[170].

С выходом из игры «Каду» резко сократился поток ценной развединформации в Москву из самого сердца французского генштаба. Однако он оставил там своего коллегу, который, как он заверил Центр, «с готовностью поможет» советской разведке, если удастся установить с ним контакт. Французский перебежчик дал его подробное описание, привлекая особое внимание к его заметной хромоте. Имя этого сотрудника также было известно, но у «Каду» не было ни его адреса, ни каких-либо других данных. В ожидании сотрудничества со стороны этого сочувствующего француза Орлов, присвоил ему псевдоним «Приятель», который употреблял в своих секретных отчетах Московскому центру.

Для ведения операции «Экспресс» Орлов под именем Уильяма Голдина должен был въехать во Францию по полученному незаконным путем американскому паспорту. Этот подлинный документ выдержал бы самую придирчивую проверку, тогда как о самом Орлове этого сказать было нельзя. Его слишком хорошо знали в русских эмигрантских кругах в Париже благодаря контактам, установленным в период работы там в 1926–1928 годах в качестве сотрудника советского торгпредства. Именно по этой причине в качестве базы для его подпольной группы была выбрана Швейцария. Но прежде чем взять на себя роль переезжающего из страны в страну американского бизнесмена, Орлову пришлось подучить английский и французский языки. Поэтому в конце весны 1933 года он отправился в Вену, где большую часть времени посвящал «шлифовке» английского языка. Он брал частные уроки у одного английского профессора, с которым у него в дальнейшем пересеклись дороги с самыми неприятными последствиями. Этому англичанину Орлов представился как русский, проживающий в Австрии по советскому паспорту на имя Льва Николаева в пансионе «Шлосс» по адресу Гауп-штрассе, 27, в пригороде Вены Гинтербрюль. 13 июня 1933 г., завершив курс изучения языка, он отправил шифртелеграмму Артузову: «1 июля перехожу на новое положение и выезжаю на место работы. Швед»[171].

27 июня Орлов выехал в Прагу в сопровождении «Экспресса». Там он и его курьер забрали свои новые «книжки», как назывались иностранные паспорта на тогдашнем жаргоне в советской разведслужбе. Это было обычной практикой. Нелегальный оперативник никогда не отправлялся прямо в то государство, в котором ему предстояло работать, но ехал в какую-нибудь промежуточную страну либо по своему русскому паспорту, либо по временному иностранному, который не считался достаточно безопасным для постоянного проживания. Там он забирал новый паспорт, который пересылался в эту страну дипломатической почтой на адрес советского посольства. Именно в промежуточной стране происходило «полное перевоплощение» агента. Орлов описывал этот процесс таким образом: «Он стряхивает с себя старую личину, заметает все возможные следы, берет фальшивый паспорт и становится новым человеком».

Оттуда он «пускался в плавание», направляясь в страну своего назначения[172].

Перевоплощение Орлова в Уильяма Голдина, гражданина США, произошло в Праге. Затем он выехал в Женеву через Берлин, где встретился с одним немцем, пользовавшимся псевдонимом «Шталь», который был агентом местной резидентуры НКВД. Орлов обнаружил, что «Шталь» жаждет уехать из Германии. Будучи евреем, он считал, что теперь, когда к власти пришли нацисты, ему будет все труднее: он находился в определенной опасности, возникшей из-за той роли, которую сыграл в успешной операции, когда удалось раздобыть секрет процесса изготовления промышленных алмазов. Роль «Шталя», как одного из промежуточных звеньев в этом деле, повлекла за собой полицейское расследование. Он заверил Орлова, что не намерен покориться нацистскому правосудию. «Шталь» сказал, что в ближайшее время уедет в Париж, и предложил свои услуги, заверив, что получил ценную разведывательную информацию. Орлов сообщил в Центр, что «Шталь» «через своего старого знакомого Рыбникова, владельца книжного магазина в Париже на улице Ланжер, 3, нащупал одного офицера якобы северо-восточного отдела французского генштаба»[173].

Орлов явно не доверял ни «Шталю», ни его информации, однако он не мог позволить себе отвергнуть его предложение «дать наводку». С одной стороны, Орлова, как офицера разведки, получившего определенное задание, несомненно, искушала возможность вступить в контакт с источником, который, возможно, привел бы его к цели; тогда как, с другой стороны, у него были веские основания не доверять «Шталю». В добавок к тому, что он потребовал крупное вознаграждение, агент имел дурную репутацию у своего курирующего офицера в Берлине. Об этом Орлов упомянул в сообщении Центру:

«Что касается использования «Шталя» вообще, то я должен под влиянием некоторых обстоятельств отметить, что, если бы я располагал хотя бы одним вербовщиком (или настоящим местным человеком), я бы от него отказался. Обстоятельства заключаются в необычайной озлобленности (открыто выразившейся при нашей последней встрече) против товарищей, которые им руководили»[174].

Взвесив все «за» и «против» относительно использования «Шталя», Орлов преодолел свои сомнения, решив, что важность задания перевешивает его личные колебания и оправдывает использование агента. Поэтому он назначил на 10 июля встречу с ним в Париже, оставив время для организации оперативной базы в Женеве, как это предусматривалось. Именно об этом решении ему пришлось пожалеть, когда несколько месяцев спустя стал понятен подлинный характер игры, которую вел «Шталь».

По прибытии в Париж Орлов почувствовал все отрицательные стороны того, что он пять лет назад работал в этом городе на легальном положении. Эпизод, рассказанный без указания имен в «Пособии», показывает, как ему пришлось на горьком опыте убедиться, что в городе произошли неизбежные изменения, которые он не учел, — например, закрытие его любимого ресторанчика. Там повествуется о том, как один советский офицер разведки договорился с Москвой, чтобы оттуда телеграфировали другому резиденту и назначили ему встречу в ресторанчике Дюваля. Когда он пришел на встречу, оказалось, что на том месте, где некогда находилось это заведение на улице Мадлен, размещалась выставка-продажа пианино. В результате расспроса первого встречного полицейского обнаружилось, что ресторан был закрыт много месяцев назад.

«Удивительно, — сказал полицейский советскому офицеру. — Вы уже второй турист за последние пять минут, который расспрашивает меня об этом заведении». И он указал на человека, пришедшего на встречу, который читал театральную афишу всего в десяти шагах от них[175].

В первом сообщении Орлова в Москву из Парижа, по-видимому, описывается похожий случай и обнаруживается растущее беспокойство по поводу надежности агента. В письме говорится, что он не направился прямо на место встречи, а сначала побродил по узким улочкам в округе. Только убедившись, что поблизости нет подозрительных личностей, которые могли бы оказаться франрузскими полицейскими или сотрудниками контрразведки из «Сюрте женераль», он вошел в кафе и сел за столик. Оттуда он мог наблюдать за противоположной стороной улицы, где, как планировалось, в назначенный час должен был появиться пришедший на встречу агент.

«Шталь», по словам Орлова, появился примерно в назначенное время на указанной стороне улицы, пройдя по ней справа налево, как было сказано в инструкции. Пристально отыскивая глазами какие-либо признаки напряженности в лице или походке «Шталя», Орлов не обнаружил ничего подозрительного. Однако он из предосторожности предпочел выждать еще пару минут и только потом поднялся с места. Убедившись, что за «Шталем» нет наружного наблюдения, он выскользнул из боковой двери пивной и быстро нагнал агента.

«У меня есть кое-что интересное для вас, — заявил «Шталь», по словам Орлова, с несколько преувеличенно важным видом. — Помните, я говорил вам об одном офицере генштаба? Он заходит в библиотеку «Маяк» за советскими журналами и газетами. Сестра владельца библиотеки, Нина Гарницкая, познакомила меня с ним»[176].

По предложению Орлова они пересекли улицу и зашли в другое кафе неподалеку, чтобы продолжить разговор. За стаканом вина «Шталь» объяснил, что «намеченного» объекта звали Владимиром Александровичем Рыковским и что он — бывший офицер-белогвардеец. Украинец из Полтавы, ставший французским гражданином, он был, судя по описанию, высоким грузным человеком около 40 лет с крупным крючковатым носом, необычайно маленькими ушами, темными волосами с проседью и небольшой плешью. «Он говорит тихо и медленно, но уверенно, — рассказывал Орлову «Шталь». — Нина сказала мне, что по вторникам и пятницам он заходит в библиотеку за советской военной периодикой и сидит там с 11 утра до часу дня. Я приехал туда в указанное время, и она представила нас друг другу, поскольку я тоже эмигрант»[177].

«На каком основании вы решили, что он работает в генеральном штабе?» — спросил Орлов. На это «Шталь», по словам Орлова, ответил, что «все материалы по разведке в Советском Союзе сосредоточены в его руках. Он является связующим звеном между центром французской разведки в СССР и парижским центром, я имею в виду генштабом. Его начальник — француз в ранге капитана. Он ездит в «роллс-ройсе» и по некоторым признакам живет выше своих средств»[178].

«И что, Рыковский действительно рассказал вам все это при первом знакомстве?» — спросил Орлов, получив в ответ: «Не он, а Нина Гарницкая». Библиотекарша, которая, судя по всему, познакомилась с этим человеком некоторое время назад, сообщила «Шталю», что «Капитан» является частым посетителем ее библиотеки. В подтверждение сказанного «Шталь» протянул Орлову сложенный вдвое клочок бумага, на котором был написан адрес Рыковского: «Улица Морен, 12, Монжером (под Парижем), телефон 87»[179].

«Мне кажется, что такой человек согласится работать только за деньги, хотя с уверенностью пока ничего нельзя сказать», — писал Орлов. Он сообщал также, что предостерег «Шталя» и рекомендовал ему быть осторожным[180].

Орлов обратил внимание на то, что упоминание о деньгах заставило «Шталя» пуститься в пространное объяснение своей настоятельной потребности в денежном авансе. Он сказал, что его собственность в Германии, включая домик в деревне, была конфискована нацистами и что он вынужден покрывать огромные расходы в связи с обустройством нового дома в Париже. В заключение он разразился страстным монологом, утверждая, что занял крупные суммы, чтобы откупиться от тех, кто знал о его связи с Москвой, и что «в противном случае они бы продали меня со всеми потрохами»[181].

Несмотря на сильное подозрение, что его агент, возможно, плачется о своей тяжелой судьбе, чтобы вытянуть деньги, Орлов решил, что у него в данных обстоятельствах нет иного выбора, кроме как передать ему приготовленный конверт. В нем находилась увесистая пачка французских банкнот, составлявших значительную часть той суммы в 1500 долларов, которая была предназначена на финансирование операций за текущий месяц. Подозрения Орлова относительно «Шталя», возникшие после первой встречи, были настолько велики, что заставили его предпринять дальнюю поездку в Милан в предусмотренный пункт связи. Он передал подробное сообщение о своих опасениях относительно «Шталя», попросив сообщить ему все, что Центру известно о человеке по фамилии Рыковский[182].

Возвратившись в Париж и придя на вторую встречу со своим агентом, Орлов узнал, что «Шталь» говорил с Рыковским от имени «одного своего друга», который якобы был видным нацистом и хотел получать информацию об СССР от французов. Рыковский не мог сразу же помочь ему, однако, по мнению «Шталя», его реакция была многообещающей. Он сообщил также, что получил внештатную работу от генштаба, которая заключалась в тщательном просмотре объявлений, публикуемых в советской печати, которые, как предполагалось, могли содержать зашифрованные сообщения. «Шталь» пустился в многословные заверения, что, по его мнению, Рыковский может стать очень ценным советским источником, и снова попросил Орлова дать ему еще денег. На следующей встрече, которая состоялась через несколько недель, «Шталь» заявил, что Рыковский уже готов поставлять французские документы, но что он настойчиво требует взамен информацию о Советском Союзе, которой располагает Германия. И снова «Шталь» потребовал дополнительную крупную сумму за услуги[183].

Подозрение, что «Шталь» водит его за нос, подтверждалось, однако Орлов признавался Центру, что он все еще не решается пойти на разрыв с агентом, потому что с начала операции прошло почти два месяца, а его поиски «Приятеля», как средства внедрения во французский генштаб, продвигались черепашьим шагом. Пока он не получит из Москвы запрошенную им информацию о Рыковском, ему не хотелось бы рисковать разрывом со своим жадным агентом, который тем не менее был единственной нитью, способной, возможно, привести к цели. Он, однако, открыто высказал беспокойство по поводу отсутствия у него прогресса в операции «Экспресс».

Отчет, направленный Орловым в Москву 5 сентября 1933 г., дает яркую картину всего многообразия проблем, с которыми сталкивались советские «нелегалы», действовавшие на территории противника, и отражает: методику и жаргон того времени. Содержание документа выходило за пределы того, что когда-либо допускал Орлов — осторожный оперативник НКВД — в смысле критики своих вышестоящих начальников. В нем указывалось, что он близок к тому, чтобы отказаться от выполнения задания. В отчете пояснялось, что его группе необходимы услуги француза, чтобы вербовать местных агентов, «для развода», как выразился Орлов, и чтобы сдвинуться с мертвой точки в этой сложной операции внедрения. Он писал в Центр:

«Кроме «Шталя» — человека неопытного в моей новой области, чужого в данной стране, я не получил для развода хотя бы одного подлинного француза, через которого я мог бы ориентироваться, прощупывать новые знакомства, не запугивая людей с первого же момента иностранным подданством и внешностью. Не имея такого человека, мне на первых порах приходится самому выполнять роль тайного агента, но значительно хуже среднего француза, т. к. а) я иностранец во Франции и б) «фирмы» (прикрытия) не имею. Сделок я ни с кем не заключаю. Я на положении американца, «предпочитающего отдых в Европе потере денег под ударами американского кризиса» и только.

Я пытался сойтись с некоторыми людьми. Удачи не было. Познакомился с одним дипломатическим работником — немцем в Лиге Наций, Хенсслером. Он дать ничего не может. Познакомился с женой парижского архитектора Альтмана (муж — сын знаменитого художника). Она была любовницей де Монси четыре года тому назад. Обработать ее легко, но каково ее влияние на де Монси теперь? По всем данным, слабое. Считать же определенным успехом завязку с Рыковским нельзя. Вот почему я считаю своим долгом бить перед вами тревогу уже сейчас, по истечении двух месяцев. Так как мне тяжело тратить валюту при организации дела, не дающего уверенности в успехе, я прошу вас обсудить следующие варианты:

1. Передать: «Экспресса» (хорошего связного, подлинного иностранца); «Длинного» (освоившего языки и умеющего «носить» паспорт), его жену (знающую отлично немецкий и французский языки) — в уже оправдавшую себя организацию, а меня отозвать обратно; или 2. Подкрепить меня хотя бы одним надежным французом из другой какой-либо нашей группы; или 3. Рискнуть одним мною целиком (обезопасить остальных моих людей) и дать мне человека Малли («Каду»). Он может засыпать, но может и дело сделать; или 4. Резко сократить смету, чтобы в случае неудачи моего предприятия валютные потери не были бы слишком ощутимы.

Любое из ваших решений будет для меня законом.

Швед»[184].

Псевдоним Орлова послужил поводом для того, чтобы товарищи называли его в разговоре «Швед», хотя он никогда не бывал в Швеции и не имел к ней никакого отношения. Ссылка на «человека», завербованного его товарищем-«нелегалом» Малли, была принята во внимание Москвой. Когда в начале 1934 года Орлов получил ответ Центра, он узнал, что высокие расходы на операцию не принимались в расчет руководством НКВД, преисполненным решимости усилить на него давление с целью ускорить реализацию плана внедрения во «Второе бюро». Поэтому Центр согласился удовлетворить просьбу о дополнительном помощнике, сообщив Орлову, что его группу решено усилить за счет агента с псевдонимом «Джозеф» вместе с другим французским агентом, доказавшим свою надежность, который значился в досье лишь как В-205[185]. Однако некоторые из полученных сообщений вызывали тревогу: они касались предположительного знакомого «Шталя» из французского генштаба, Рыковского. Центр сообщил, что «его имя не Известно «Каду». Разведка «Второго бюро» не имеет агентов в Париже (то есть работающих в Париже). Контрразведка «Второго бюро» вообще не имеет агентов, а работает через «Сюрте женераль». Рыковский едва ли является членом персонала «Второго бюро» и уж в любом случае не является офицером»[186]. В приписке от Малли отмечалось, что, «согласно архивным материалам об английских агентах, в Турции в 1928 году некто Рыковский работал для Кристи по русскому направлению»[187]. Это привносило дополнительный тревожащий элемент в данную дилемму, поскольку Кристи был офицером МИ-6, возглавлявшим «паспортное бюро посольства Великобритании в Афинах [и] работавшим оттуда на Турцию и СССР»[188].

Получив эту тревожную информацию из Москвы, Орлов несколько изменил свой план с учетом двух возможностей. Как он уже сообщал в Центр, или Рыковский был не тем, за кого себя выдавал, и «Шталь» был агентом британской разведслужбы, или «Шталь» выдумал историю о том, что Рыковский является сотрудником французского генштаба, чтобы тянуть из него деньги. Он отложил предполагавшийся откровенный разговор со «Шталем» после того, как агент на очередной встрече ошеломил его сообщением, которое обещало, по-видимому, новый поворот событий. На сей раз «Шталь» объявил, что ему удалось познакомиться с маршалом Петэном, французским героем времен первой мировой войны, чья упорная оборона Вердена спасла Францию от наступления немцев в 1916 году. Он рассказал Орлову, что «Маршал», как он упоминался в телеграммах НКВД, представил его Пьеру Тетинжеру, представителю правого крыла в палате депутатов, который был редактором газеты «Женесс патриот»[189].

Новые знакомства «Шталя» представляли особый интерес для Орлова и для Москвы, поскольку эта группа представителей правого крыла поддерживала яростно антибольшевистские цели широких кругов белоэмиграции в Париже, проникновению в ряды которых была посвящена отдельная советская операция. Операция Центра была направлена против лидеров Русского общевоинского союза, так называемого РОВС, которые составляли ядро эмигрировавших из страны ветеранов, борющихся против Красной Армии во время гражданской войны. После похищения в 1930 году генерала Кутепова средь бела дня с перекрестка парижских улиц его преемник на посту главы РОВС бородатый царский генерал Евгений Миллер стал информатором «Второго бюро». Он также был главным объектом внимания советской разведки, пока тоже не исчез в результате еще одного сенсационного похищения в 1937 году, организованного НКВД[190].

Цепочка знакомств, которые, как утверждал «Шталь», он сумел завязать, представляла большой интерес для Орлова и для Центра, тем более что «Шталь» сообщил, что Тетинжер представил его одному офицеру «Второго бюро» по имени Кюржесс. Последний связал его с одним из своих коллег по имени Жюно, описанным агентом Орлова как «капитан с орденом в петлице». Он не только пообещал «Шталю» помочь получить документы о французском гражданстве, но и заявил, что высказываемые «Шталем» антибольшевистские взгляды и его готовность помочь офицерам, принадлежащим к правому крылу, делают его желанным гостем в секретном офисе «Второго бюро», расположенном поблизости от Люксембургского сада. «Шталь» рассказал Орлову, что он уже побывал не менее десяти раз в этом офисе, секретный вход в который находился в доме № 75 по Университетской улице. Консьерж в этом доме получил указание в любое время пропускать его в кабинет на нервом этаже слева от входной двери, небольшое окно которого выходит прямо на улицу[191].

Причиной, по которой Орлов сначала поверил «Шталю», была секретная информация, полученная от бывшего офицера французского генштаба, который теперь был консультантом Центра в Москве. Согласно сведениям, полученным от перебежчика «Каду», основная штаб-квартира генштаба находилась в доме 235 по Университетской улице, однако он подтвердил, что у «Второго бюро» самые секретные отделы были расположены на той же улице в доме № 75. Орлов сообщил в Москву, что он намерен использовать эту внутреннюю информацию для проверки «Шталя», согласившись воспользоваться его предложением визуально подтвердить потрясающую удачу, которой агент добился, получив доступ в офисы отдела контрразведки генштаба.

«Сегодня мы со «Шталем» условились, что ровно в четыре часа он изнутри из окна будет глядеть на улицу, — сообщил Орлов Центру в начале января 1934 года. — Время назначено мною. Он ожидает, что я пройду в этот час по улице, чтобы убедиться, что он там. Конечно, пройду не я, но убедиться в его постоянном доступе туда любопытно. Если бы можно было «Шталю» доверять, то его усилия следовало бы расценить положительно. Но у меня имеются доказательства, что самого «Маршала» он не видел (недель 6 тому назад), а видел лишь Миллера, который свел его с домом № 75»[192].

В назначенный день не Орлов, а «Экспресс», его курьер из «нелегальной» группы, которого «Шталь» не знал, прошелся, мимо дома № 75 и увидел его выглядывавшего в окно. Теперь, когда он явно получил доказательство того, что германский агент действительно выполнил свои обещания, Орлов был готов поздравить его. Однако от передачи еще одной существенной суммы денег его спасло сообщение Центра, которое в самый последний момент разоблачило ловкий трюк, на который, несмотря на свою проницательность, Орлов чуть было не попался. И в данном случае именно информация, полученная от «Каду», спасла Орлова от того, что могло бы стать самым большим просчетом во всей его карьере. Центр сообщил, что знакомые «Шталя» Жюно и Кюржесс неизвестны «Каду», хотя, как ему кажется, Кюржесс — это, возможно, офицер разведки Колберт Тюржис, который мог, несколько изменив свое имя, использовать его в качестве псевдонима. От того же «Каду» была получена дополнительная неопровержимая информация о внутреннем расположении дома № 75 по Университетской улице, которая представила в совершенно ином свете утверждения «Шталя» о том, что он проник в святая святых «Второго бюро». Судя по описаниям «Каду», слева от входа находилась маленькая комнатка со столом, за которым консьерж усаживал посетителей для заполнения бланков на предоставление пропуска в здание. В двух метрах от двери этой комнатушки находилась большая стеклянная дверь, ведущая в разведывательный отдел. За нею, если подняться на три ступеньки, пересечь небольшую лестничную площадку и пройти через дверь, расположенную слева, то, опустившись по лестнице, можно было попасть в большую комнату. Именно в этой комнате, по словам «Каду», обычно принимали, а иногда и арестовывали информаторов, которым «Второе бюро» имело основания не доверять[193].

Эта информация заставила Орлова в корне изменить оценку того факта, что «Экспресс» своими глазами видел «Шталя» в окне комнаты, расположенной на нижнем этаже дома № 75. Орлов не забыл также и о том, что «Шталь», несмотря на свои важные новые знакомства во «Втором бюро», никогда больше не упоминал о том, как у него продвигается обработка Рыковского. Он решил, что ему следует прямо указать агенту на несоответствия в его истории, и его решение наконец поговорить начистоту еще более укрепилось после получения им сообщений от своих агентов, держащих под тщательным наблюдением вход в дом № 75 в надежде установить контакт с «Приятелем», хромающим сотрудником. В результате многих недель наблюдения не только не удалось выявить ни одного подобного сотрудника, но и подтвердилось также, что вход в дом № 75 использовался преимущественно гражданским персоналом уборщиков помещений. Хотя «Каду» подтвердил, что секретная дверь соединяла разведывательный отдел со зданием генштаба, она была открыта только в рабочие часы и не использовалась в качестве общего входа. Малли, который пока не мог присоединиться к Орлову в Париже, утверждал, что появление «Шталя» в окне нижнего этажа никак не является Доказательством того, что его принимали в разведотделе «Второго бюро»[194].

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Орлова в отношении «Шталя», было получение им информации о том, что его агент обратился в торговое представительство СССР в Париже с предложением продать «важное изобретение». По словам тайного агента НКВД по имени «Розанн», который работал в сотрудничестве с бывшими коллегами Орлова по торговому представительству, «Шталь» хотел получить крупную сумму денег за секрет превращения обычной бумаги в водонепроницаемую. Орлов сердито сообщил в Москву: «Всю эту историю с торгпредством он затеял за моей спиной, думая, что, поскольку я отрезан от наших официальных организаций, ему удастся тайно от нашего органа втереть очки торгпредству и подзаработать»[195].

После такого тревожного разоблачения Орлов решил, что ему не следует больше откладывать окончательный разговор начистоту со «Шталем». Судя по его отчету, он начал с того, что попросил немца описать маршала Петэна. Несмотря на то что «Шталь» умудрился дать совершенно неправильное описание одного из наиболее известных людей Франции, он еще попытался возражать, заявив, что не имеет никакого значения, видел ли он настоящего человека или «подставу», потому что, по его словам, сам он верил, что это был маршал. Он пытался защитить свою позицию, сказав, что, кем бы ни был этот человек на самом деле, он дал ему возможность проникнуть во «Второе бюро». «Ведь вы видели меня в окне дома № 75, не так ли?»[196].

В ответ на вопрос Орлова о том, чем он, собственно, очаровал дом № 75, «Шталь» заявил, что он дал этой «фирме» два описания очень важных газов, применяемых в военных целях, со знанием дела воспользовавшись термином, которым пользуются сотрудники НКВД. «Когда я спросил, может ли он дать нам копии этих докладов, он ответил, что эти копии лежат у него дома и мы можем получить их в любое время, — сообщал Орлов. — Когда мы за ними явились, он под всякими глупейшими предлогами их не дал. Таковых, видимо, не существует»[197].

Понимая, что хитрый «Шталь» пытается увернуться, Орлов сам прибег к блефу. Он заявил, что, как ему стало известно, собственность «Шталя» в Германии не была конфискована нацистами, как он ранее утверждал. Явно потрясенный такой хорошей осведомленностью Орлова, «Шталь» признался, что выдумал историю о конфискации, чтобы ему посочувствовали и возместили ущерб. Признание выявило подлинный характер его намерения обмануть советскую разведслужбу.

Орлов сообщил о результатах в Московский центр и рекомендовал «ликвидацию» «Шталя». В этом контексте данный термин означал скорее прекращение всех связей, а не физическое уничтожение, для обозначения которого в то время применяли термин «расчет», означавший устранение агента, обманувшего НКВД[198]. Москва без промедления дала согласие.

Избавив свою группу от агента-двурушника, Орлов преисполнился решимости наверстать потерянное время, удвоив усилия группы по отысканию путей внедрения во «Второе бюро». «Получив, наконец, от вас в последнем письме подтверждение наших донесений, что № 75 изолирован от учреждения, мы перешли к детальному наблюдению за парадным входом главной аллеи, — сообщил Орлов в Москву в начале 1934 года. — За последние десять дней мы установили адреса двух хромых, однако проверка их фамилий на табличках квартир показала, что это не „Приятель"»[199].

Поскольку «Шталь» неоднократно вводил в заблуждение Орлова, было маловероятно, чтобы он продолжил поиск сочувствующего французского офицера, не имея подтверждения из независимого источника. Это было лишь самое начало охоты на хромого. В течение последующих нескольких недель люди Орлова следовали по пятам и проверяли адреса восьмерых хромающих мужчин, выходивших из главного входа здания французского генштаба на Университетской улице. И каждый раз оказывалось, что они шли по ложному следу. Наблюдение за зданием штаба навело Орлова на новую мысль, когда его люди узнали, что среди персонала много молодых женщин.

А почему бы, размышлял Орлов, не поискать туда дорогу через одну из них? Он кратко изложил свой план в письме в Центр, предложив, чтобы французский агент В-205, который в то время работал под руководством Малли, рекомендовал пару заслуживающих доверия молодых коммунистов, которые могли бы установить контакт с женским секретарским персоналом «Второго бюро».

Москва сначала воспротивилась вовлечению местной компартии в операцию, чтобы это снова не обернулось неприятностями. Тогда Орлов обратился к Центру, напомнив о том, насколько успешно ранее проводилась аналогичная операция. «Меня крайне огорчило ваше запрещение использовать одного или двух молодых французов для обработки сотрудниц, как это было сделано в деле № 238»[200]. Имена тех, кто был вовлечен в дело, не упомянуты в досье Орлова. Такая операция, убеждал Орлов, могла бы закончиться успешно с одной из секретарш «Второго бюро».

«Нам нужны французы», — убеждал он, уточняя, почему считает, что его план даст желаемые результаты. «Я вовсе не имел в виду, чтобы все они были „земляками"», — объяснял Орлов, стараясь нейтрализовать вопрос об использовании членов компартии, заявив, что он лишь хотел, чтобы они рекомендовали заслуживающих доверия и абсолютно надежных французов[201]. Он утверждал, что в существующей политической обстановке, когда во Франции левое крыло конфронтирует с правым, будет сравнительно нетрудно использовать правые настроения тех женщин, которые работают во «Втором бюро». Согласно его плану, этих французов следовало нацелить на отдельных секретарш «фирмы». Один из путей достижения этой цели заключается в том, чтобы такой человек выступил в роли члена Союза молодых монархистов и, воспользовавшись этим, сыграл на чувствах сторонницы правого крыла, являющейся объектом обработки. Ему следует убедить ее, что «долг каждого роялиста — борьба с социалистической опасностью во французских учреждениях», и нарисовать картину «борьбы не на жизнь, а на смерть против коммунистического зла и особенно против СССР».

Орлов напомнил о недавнем переполохе, вызванном роялистскими демонстрациями на улицах Парижа, и о быстрой смене последних французских правительств перед угрозой фашизма. Такой маневр позволил бы с успехом получать информацию от женщин, которые «не будут запуганы словом „шпионаж" в пользу другой державы; но которые передавали бы сведения своей же французской партии патриотов»[202].

На сей раз Центр согласился с планом Орлова, хотя и отказался санкционировать использование французских коммунистов. Имея в своем распоряжении лишь завербованных французов, он был вынужден положиться на агента В-205 в деле обработки выбранных для этой цели сотрудниц секретариата, работавших в генштабе. Как показывают документы, агенту В-205 действительно удалось познакомиться с одной из них достаточно близко, чтобы весной 1934 года начать обработку.

В ожидании того, как развернутся события в связи с основной операцией во Франции, осуществлявшейся под его руководством, Московский центр в декабре 1933 года направил Орлова в Рим[203]. Тот факт, что он был секретным агентом, которому поручили контролировать операцию по привлечению одного из членов правительства Муссолини к тайному сотрудничеству с Москвой, свидетельствовал о том, насколько высоко его ценили в Центре. Центр получил сообщение от Бориса Бермана, офицера НКВД, работавшего в Риме под псевдонимом «Ельман», о том, что за соответствующее денежное вознаграждение можно было бы обеспечить услуги в качестве информатора Джузеппе Боттай, который был видной фигурой в фашистском «Большом совете». Артузов, который в то время возглавлял ИНО, поручил это задание своему верному другу Орлову, поскольку важность потенциального источника сведений требовала, чтобы Сталин был проинформирован об этом лично[204].

Воспользовавшись своим американским паспортом, Орлов 12 декабря тайно приехал в Рим через Лугано, чтобы лично оценить потенциальный объект вербовки. Возвратившись три дня спустя, он направил Артузову позитивное заключение о вероятном успехе этой операции[205]. В его «Пособии» содержится рассказ, по-видимому относящийся к личным воспоминаниям, о поездке на уик-энд на остров Капри, излюбленное место отдыха людей из римского высшего общества. Гостиница в которой он остановился, была переполнена, и администратор спросил его, не будет ли он возражать, если за столом будет не один. Его соседом за столом оказался молодой польский дипломат, занимавший пост второго секретаря в посольстве Польши в Вене. У них завязались дружеские отношения, они гуляли, плавали и стали постоянно бывать вместе.

«Конечно, вполне возможно, — вспоминал Орлов, слишком лукаво, чтобы не выдать, что именно о нем шла речь, — что советский разведчик попытался завязать дружбу с польским дипломатом, имея в виду его возможную вербовку в советскую сеть». Однако обработка этого дипломата чуть было не оказалась фатальной для его «прикрытия», когда он неожиданно вновь встретился с ним в самое неподходящее время; Орлова тогда вызвали в Москву для личного доклада об итальянской операции. Чтобы не запачкать свой чистенький американский паспорт подозрительным советским пограничным штампом, Орлов ехал в Москву по своему советскому паспорту. Поэтому он встревожился, встретив польского дипломата, который сел в вагон первого класса «Восточного экспресса» на Силезском вокзале в Берлине, направляясь в Варшаву. Молодой человек обрадовался встрече со своим американским другом. Орлов, воспользовавшись своей прежней легендой, быстро сориентировался и объяснил, что едет в Москву, чтобы пересесть там в Транссибирский экспресс до Токио. Орлов понимал, что в целях спасения своего прикрытия ему придется как-то отделаться от восторженного друга до паспортного контроля на польской границе. Это было нелегко сделать в мчавшемся на всех парах поезде, но ему удалось под каким-то предлогом удалиться из ресторана и затаиться в вагоне третьего класса во время стоянки на границе[206].

Возможно, Орлову и удалось спасти свое прикрытие, необходимое ему для функционирования в качестве парижского подпольного резидента, но итальянская операция сорвалась. После доклада в Москве и получения от Сталина одобрения операции было решено, что вербовку Боттаи, передав ему ассигнованные для этой цели 15 000 долларов в качестве стимула, можно без риска осуществить во время предстоящего визита министра в Германию. Под предлогом официально организованной встречи с Михаилом Любимовым глава советского торгпредства в Берлине передал итальянцу конверт с долларами США в крупных купюрах. «Когда он увидел, что в конверте всего 15 000 долларов, он решил, что будет благоразумнее пойти к Муссолини и рассказать ему обо всем», — вспоминал Орлов в 1957 году, давая свидетельские показания сенату США. Он рассказывал, что когда дуче заявил «неофициальный» протест советскому послу по поводу попытки подкупа его министра, Сталин отреагировал на это характерным для него образом: «Слишком мало денег — в следующий раз нужно попытаться дать 50 000 долларов»[207].

Вскоре после этого итальянского эпизода Орлов обнаружил то, что на первый взгляд показалось еще одной возможностью проникнуть во «Второе бюро». Поскольку предполагалось, что эта возможность возникла по чистой случайности, подобно многм таким возможностям в разведке, Орлов решил воспользоваться информацией, содержащейся в сообщении Александра Короткова, который поступил в Сорбонну, чтобы прослушать курс антропологии, выдав себя за чехословака по фамилии Районецкий. Заместитель Орлова, псевдоним которого был «Длинный», подружился с одним французским студентом, страстным читателем социалистической газеты «Потолер», который был, по-видимому, настолько беден, что через некоторое время был вынужден бросить Сорбонну. Месяца три Короткое ничего не слышал о своем друге. Затем он вновь встретился с ним, вероятно, совершенно случайно, когда шел по авеню Оперы. Молодой француз рассказал, что с помощью отца своей невесты получил работу фотографа во «Втором бюро», где делал копии карт и документов, хотя зарабатывал он пока все еще слишком мало, чтобы жениться[208].

Когда Короткое сообщил Орлову об этой встрече, подумалось, что вербовка французского студента могла бы открыть долгожданный доступ к секретам «Второго бюро».. Случайный характер этой связи, казалось, исключал возможность ловушки, и, поскольку инициативу должен был проявить Короткое, было, по-видимому, маловероятно, что этот молодой человек является «подсадной уткой». Поэтому Орлов посоветовал своему помощнику продолжить дружбу. Проверка отца невесты показала, что он действительно является бывшим армейским сержантом, работавшим в военном министерстве заведующим канцелярией. Орлов запросил у Центра разрешение приступить к операции и ускорить вербовку. Он поручил Короткову оплатить покупку обручального кольца для невесты француза и пообещать ссудить деньгами в долг, что дало бы возможность молодой чете вступить в брак[209].

Орлов самонадеянно ожидал из Москвы «добро» на начало операции, как вдруг один сотрудник «Сюрте женераль», который был советским информатором до предыдущего года, когда он не поладил с «легальной» резидентурой, решил возобновить контакт со своим советским куратором. Будучи начальником отдела по борьбе с наркотиками, он имел доступ к секретным служебным архивам. Это он сообщил советским о продажном министре юстиции и передал полицейские протоколы о похищении Кутепова. А теперь этот информатор раздобыл еще один материал: «Сюрте женераль» получила от одного своего тайного агента из французской компартии сведения о том, что некий чехословак, проживающий в Париже и обучающийся в Сорбонне, является советским гражданином и агентом НКВД. «Сюрте» поручила одному молодому сотруднику записаться на тот же курс антропологии и познакомиться с подозреваемым советским агентом.

Как только Москва переслала Орлову сообщение «легального» резидента, он в мгновение ока понял, что «Сюрте» осуществляет контрразведывательную операцию. Впоследствии он признал, что она была «блестяще задумана»[210]. Центр распорядился прекратить вербовку француза и временно выслать Короткова из страны. Как оказалось впоследствии, операция с целью избежания хитроумно расставленной ловушки стала последним делом Орлова во Франции в качестве «нелегала». Судьба, вмешавшись в ход событий, не позволила ему пробыть в Париже достаточно долго для выполнения задания по внедрению во «Второе бюро» французского генштаба.

Однажды солнечным апрельским днем 1934 года, когда Орлов шел по одной из оживленных парижских улиц, кто-то сзади громко окликнул его: «Лева!». Сопротивляясь естественному побуждению обернуться и посмотреть, кто окликает его как Льва Николаева (имя, которое он использовал шесть лет назад, работая в советском торговом представительстве), Орлов ускорил шаги. Как Уильям Гол дин, гражданин США, он не должен был обратить внимание на этот оклик. Он надеялся, что поскольку в Париже есть множество русских эмигрантов по имени Лев, то окликнувший его человек ошибся. Однако минуту спустя рука, опустившаяся на плечо, заставила его в смятении замереть, когда, обернувшись, он понял, что человек этот не ошибся[211].

«Лев, постой, ты что же, не узнаешь старых друзей?» — спросил неряшливо одетый человек вызывающим тоном. Остановивший его мужчина не был незнакомцем: это был бывший коллега по фамилии Верник, который работал с ним вместе в торгпредстве шесть лет назад, когда Орлов использовал эту организацию в качестве «крыши» в своей «легальной» работе.

Орлов сообщил, что признал знакомство после того, как Верник назвал себя. Тот сообщил, что оставил работу в торгпредстве, чтобы навсегда поселиться в Париже. Он подтвердил то, что Орлову уже было известно: его бывший коллега, бежавший в конце 20-х годов, был заклеймен московскими властями как невозвращенец. Глядя на потрепанную одежду и преждевременно постаревшее небритое лицо, Орлов понял, что жизнь Верника не баловала с тех пор, как он покинул свою работу.

«Может быть, по старой дружбе угостишь меня стаканчиком вина и мы поболтаем», — предложил Верник с надеждой в голосе. Оказавшись в затруднительном положении, из которого, как он понимал, будет не так просто выбраться, Орлов согласился[212].

Пока они шли к ближайшему кафе, Орлов посчитал, что вряд ли Верник знает о его нелегальном проживании во Франции под видом американца. Возможно, он думал, что Николаев все еще официально числится работником торгпредства. Этой линии и придерживался Орлов во время двадцатиминутного натянутого и трудного разговора, в ходе которого Верник жаловался на свою жизнь. Теперь, по его словам, он убедился, что совершил ошибку, порвав с Советским Союзом, и умолял Орлова помочь ему вернуться на Родину и устроиться там на работу. Чтобы поскорее отделаться от старого знакомого, Орлов пообещал помочь ему. Затем он распрощался, сославшись на неотложное деловое свидание[213].

Спеша уйти подальше от этого знакомого, Орлов понял, что его работе в качестве «нелегала» во Франции нанесен смертельный удар. Он знал, что побег Верника не мог не привлечь внимания «Сюрте» и что он, вероятнее всего, стал информатором. Следовало, не теряя времени, укладывать чемоданы и уезжать из Парижа. Связавшись со своим заместителем Коротковым, только что возвратившимся в Париж, Орлов уехал в Швейцарию, поручив ему отправить в Москву срочное сообщение такого содержания: «„Швед" случайно встретился с Верником, собутыльником Юрки Праслова. Он расспрашивал «Шведа», где и что делает «Швед». «Швед» решил на некоторое время уехать из Парижа и посмотреть, как развернутся события».

Сообщения, полученные Москвой из советского торгпредства, были неутешительными. Когда Орлов не позвонил Вернику, как обещал, последний предпринял отчаянные попытки разыскать его, призвав на помощь других советских перебежчиков, и, наконец, даже позвонил в торговое представительство и стал расспрашивать о Николаеве сотрудников, которые были некогда его товарищами по работе. Когда о настойчивости Верника стало известно в Центре, там было решено, что Орлову следует покинуть свою резидентуру. Тем временем, пробыв несколько недель в Швейцарии, он вернулся в Париж в надежде, что его случайная встреча с Верником останется без последствий. Эта надежда не оправдалась, и, смирившись с судьбой, Орлов стал готовиться снова покинуть Францию; 8 мая 1934 г. он отправил в Москву по условленному для чрезвычайных случаев каналу послание следующего содержания: «Сегодня во исполнение вашего указания уезжаю в Швейцарию. „Швед"». Таким образом, не Орлову, а его преемнику выпала честь вербовки «Приятеля»[214].

Из Швейцарии Орлов перебрался в Вену, где его ожидало новое назначение. Он получил приказ переехать из Австрии в Лондон с очередным заданием. Это назначение явилось как бы компенсацией за его невезение в Париже.

В Англии открывалась новая страница оперативной деятельности Орлова (до последнего времени неизвестной), которая, как показывают архивные документы НКВД, ознаменовала вершину успеха его работы в советской разведке.

Глава 6

«ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК»

По прибытии в Вену после поспешного отъезда из Парижа Орлов узнал, что его следующее задание — принять руководство группой «нелегалов» в Англии. В архивах НКВД хранится копия письма от 19 июня 1934 г., направленного Центром в Австрию через три дня после его прибытия в столицу.

«За истекшие два месяца, — сообщалось Орлову, — мы получили от «Марра» два письма тайнописью, которые проявлению не поддались»[215]. Одним из первых заданий Орлова стало установление более надежного способа связи с Центром. Написание сообщений симпатическими чернилами между строк самого обычного письма, отправляемого по почте, было методом, которым предпочитал пользоваться Игнатий Рейф, с начала 1934 года возглавлявший резидентуру НКВД в Лондоне. Рейф был русским «нелегалом», которого не следует путать с его более широко известным товарищем Игнацием Рейссом, другим советским «нелегалом» польского происхождения, убитым в Швейцарии в 1937 году после того, как он порвал с НКВД в Белыми. Псевдоним «Марр» был присвоен Рейфу перед тем, как он прибыл в Англию в апреле 1934 года. Насколько можно было установить, МИ-5 так никогда и не удалось раскрыть его как «нелегального» руководителя советской разведки в Великобритании.

Рейф под именем Макс Волиш въехал в Англию 15 апреля 1934 г. по австрийскому паспорту за № 468302, выданному в Вене в 1933 году. На фотографии его регистрационного удостоверения личности, выданного иностранцу в полицейском участке на Боу-стрит, изображен круглолицый человек в очках с умными глазами школьного учителя. В сведениях о себе он указывал, что является коммерческим представителем, ведущим деловые операции со скандинавскими странами. Это было нужно для того, чтобы объяснить частые поездки из Лондона в Копенгаген, который служил Рейфу и курьерам НКВД из Англии базой связи с Москвой, расположенной за пределами досягаемости бдительного ока МИ-5. Он указывал свой адрес: Тальбот-сквер, 17, Гайд-парк, откуда можно было быстрым шагом за 10 минут дойти до посольства СССР на Кенсингтон-Палас-Гарденз[216].

Инструкции, полученные Орловым, знаменовали сдвиг в политике Центра в отношении лондонской резидентуры. Он должен был взять на себя прямое руководство нелегальной группой и в качестве резидента отчитываться непосредственно перед Москвой. Первоначально полученные указания предписывали ему организовать для себя базу в Копенгагене, откуда, как предусматривалось, он будет руководить не только сетью в Великобритании, но и операциями в государствах Балтики, с территории которых британская разведслужба контролировала работу своих агентов, действующих в СССР[217]. Однако еще до того, как Орлов в первый раз прибыл в Англию через Стокгольм, сойдя на берег в порту Гарвич 15 июля 1934 г., начали возникать трудности с осуществлением руководства из Дании деятельностью «нелегальных» сетей в Великобритании. Немалую трудность представляло начало в Англии новой операции, предусмотренной в седьмом пункте письма с инструкциями Орлову. В нем сообщалось, что группа Рей-фа только что завербовала еще одного британского агента.

«К моменту отправки вам письма, — сообщал Центр, — мы получили от «Марра», который в данное время находится в Копенгагене, следующую телеграфную информацию: „Группой завербован сын англо-агента Филби, советника ибн-Сауда"»[218].

Гарри Сент-Джон Бриджер Филби, которого близкие друзья называли Джеком, бывший советник британского правительства, являлся одним из известных арабистов тех дней. Перспектива ввести его сына в агентурную сеть немедленно заставила руководство НКВД уделить особое внимание операции по вербовке, причем не только потому, что его отец являлся в то время советником короля Саудовской Аравии. Руководство ошибочно полагало, что он, по-видимому, является также агентом Британской секретной разведслужбы. На самом же деле Филби-старший был уволен из Министерства по делам колоний в 1924 году за «разногласия» с правительством, как об этом говорилось в конфиденциальном отчете МИ-5, где указывалось, что он «неоднократно проявлял демонстративное неподчинение официальной политике»[219].

Сент-Джон Филби, сын цейлонского чайного плантатора, был по натуре большим оригиналом. Через всю жизнь он пронес любовь к Аравии, послужившую причиной глубокой личной неприязни к действиям британского правительства. В конечном счете это привело его к отказу от христианской религии и переходу в мусульманство, и он, приняв имя Абдулла, взял в качестве второй жены саудовскую девушку-рабыню. Сент-Джон Филби никогда не скрывал от сына своего презрения к британскому правящему классу и демонстративного отказа от его манерных принципов, когда они вступали в противоречие с его личным высшим предназначением. Парадокс двойственной лояльности отца, как об этом говорится в архивных документах НКВД, был унаследован сыном, который к двадцати годам уже был полон решимости не следовать фамильной традиции двойственности.

Гарольд Адриан Расселл Филби родился в Амбале (провинция Пенджаб), в первый день нового 1912 года, когда его отец служил в Индии. Его прозвали Ким в честь бойкого мальчишки, выросшего среди индийцев, который был героем рассказа Редьярда Киплинга о беззаветном храбреце-шпионе того же имени, и Филби-младшему суждено было стать подражанием книжному герою. Его детство прошло в атмосфере обожания знаменитого отца, который чаще всего был в отъезде, исследуя пустынную часть Аравии. Одержимости отца чуждыми, но привлекательными прелестями ислама будет соответствовать страстное увлечение его сына коммунизмом, что явилось кульминационным пунктом его политического неповиновения, возникшего и окрепшего во время обучения в «альма матер» отца — Вестминстерской частной школе и в Тринити-колледже в Кембридже.

Ким Филби бросился в объятия коммунизма, подобно многим людям его поколения, отнюдь не по причине нищеты или социальных лишений. Он происходил из привилегированных слоев и получил образование в заведении для британского правящего класса, и это на всю жизнь наложило на него отпечаток. Хотя молодой Филби воспринял чуждую политическую философию, он, подобно своему отцу, который сохранил членство в лондонских клубах, никогда не отрекался от элементарных удобств. Будучи в отставке в Москве, он признавался, что тоскует по удобствам жизни английского джентльмена — глубоким кожаным креслам клубов на Пэлл-Мэлл, по горчице Колмана и ворчестерскому соусу, — и с каким-то религиозным рвением регулярно разгадывал кроссворды в «Тайме», который приходил к нему с однодневным опозданием[220].

Загадочность появления коммунистического мировоззрения у Кима Филби тем более возбуждает любопытство, когда в архивах бывшего КГБ раскрываются подробные сведения о подлинном механизме, с помощью которого советской разведслужбе удалось завербовать столь лояльного человека. Процесс превращения его и других отпрысков представителей британских правящих кругов в тайных советских агентов, чьи имена стали синонимами предательства, был предметом удивления, исследования и размышления после 23 января 1963 г. В ту ночь Филби исчез из Ливана, не появившись в британском посольстве в Бейруте. Он работал в качестве корреспондента лондонской газеты «Обсервер». Эта работа, по слухам, служила ему прикрытием для продолжения его деятельности в качестве агента МИ-6, как называлась в просторечии Британская секретная разведслужба (СИС) еще до первой мировой войны, пока она не перешла под контроль Министерства иностранных дел.

Предательство Филби[221] и потрясающий размах обмана им бывших коллег из британской и американской разведок вызвали шок шесть месяцев спустя, когда он объявился в Москве и предал гласности свое тайное прошлое, признавшись, что стал советским агентом задолго до того, как начал работать в МИ-6 во время второй мировой войны. Имиджу хваленой СИС был нанесен еще один удар, когда оказалось, что решению Филби сбежать в Москву способствовало запутанное поручение, данное Николасу Эллиоту, прибывшему в Бейрут, чтобы добиться от Филби признания своей виновности, организовать его возвращение и даровать ему свободу от преследования в обмен на полное и строго конфиденциальное признание. Ущерб, причиненный Филби своей стране, а косвенно и операциям «холодной войны», которые проводило ЦРУ, связанное с СИС особыми отношениями, был беспрецедентным.

Карьера Филби в МИ-6, сделанная- в военное время, вывела его в верхние эшелоны британской разведки. Кульминацией было назначение в качестве руководителя ее антисоветских операций в созданной после войны секции IX. Полагали, что его постепенно готовили к тому, чтобы он возглавил всю организацию. Это мнение получило подкрепление в 1949 году, когда он был назначен офицером связи[222] в Вашингтон. Это было большим продвижением по службе, которому в 1951 году Воспрепятствовало только бегство в СССР его двух друзей по Кембриджу.

К смущению британцев, именно американцы заняли жесткую позицию, когда возникли подозрения по поводу связей Филби с дипломатами Бёрджессом и Маклейном. В мае 1951 года оба они бежали в Москву, получив сигнал, что МИ-5 берет Маклейна «под колпак». Результаты расследований, проведенных ФБР и ЦРУ, указывали на Филби как на человека, пославшего этот сигнал, и Вашингтон потребовал его отзыва по подозрению в том, что он якобы был «третьим человеком» в кембриджской шпионской группе. Отсутствие конкретных доказательств и его полнейшее хладнокровие дали Филби возможность пройти через все допросы в МИ-5. Однако он не смог рассеять облако косвенных подозрений, что лишало его возможности официально продолжать работу в СИС. С помощью влиятельных друзей Филби вернулся в журналистику и в 1955 году с удовлетворением получил публичную реабилитацию от премьер-министра Гарольда Макмиллана, опровергшего в парламентском заявлении, что этот бывший высокопоставленный офицер МИ-6 был «третьим человеком».

Официальное подтверждение доверия к Филби разлетелось в пух и прах после его бегства в 1963 году. В течение последующих шестнадцати лет продолжали множиться слухи о том, что завербованные Кремлем британские «кроты» окопались в высших эшелонах британской разведки и дипломатической службы. Потрясающие масштабы одной из самых успешных операций внедрения в истории шпионажа стали известны в 1979 году, когда премьер-министр Маргарет Тэтчер подтвердила существование еще одного агента советской кембриджской сети. Детонатором, вызвавшим взрыв этой бомбы, послужила появившаяся в полном пренебрежении к английскому закону о диффамации публикация книги под заголовком — «The Climate of Treason» уважаемого журналиста, сотрудника Би-би-си, Эндрю Бойла[223].

«Четвертый человек» — так весьма уместно было озаглавлено американское издание книги Бойла. Там упоминалось о шпионе в Букингемском дворце, для конспирации названном «Морис». Его имя было обнародовано в парламенте как сэр Энтони Блант, один из самых уважаемых в Англии историков-искусствоведов, советник королевы и бывший хранитель Королевской картинной галереи. Лишенный дворянского звания под натиском гнева общественности, Блант, как выяснилось, сделал признание вскоре после бегства Филби в обмен на негласное обещание свободы от преследования. Он тоже был выпускником Кембриджа и сообщил, что был завербован и стал работать на советскую разведку еще до того, как во время войны начал свою деятельность в МИ-5. Разоблачение Бланта обнажило лицемерие кодекса самосохранения британской правящей верхушки. Это вызвало поток заявлений, утверждающих, что другие советские «кроты» извлекли выгоду из нежелания официальных кругов раскрыть подлинные масштабы использования агентами Кремля в своих интересах системы классовых привилегий, на которой зиждется так называемый «британский истэблишмент».

Многих из видных современников Филби, Маклейна, Бёрджесса и Бланта, учившихся в Кембридже и Оксфорде, которые попали под влияние учения Маркса в 30-х годах, стали подозревать в том, что они, возможно, тоже продали свою страну Москве. Убеждение, что среди англичан существуют десятки сталинских агентов, которых еще предстоит разоблачить, подогревалось также популярными вымышленными шпионскими историями времен «холодной войны» писателя Джона Ле Карре. «Охота на кротов» стала прибыльным промыслом британских журналистов и писателей, наживавшихся на пристрастии публики к шпионским историям. Искоренение отступников из высшего класса, которыми руководили советские вдохновители, могущие послужить прототипом героя Ле Карре по имени Карл, делало, с одной стороны, еще более зловещей репутацию КГБ, а с другой — удовлетворяло национальную психологическую потребность найти козла отпущения, предательством которого можно было бы объяснить быстрый послевоенный упадок Великобритании. В 1987 году британское правительство попыталось заткнуть рот бывшему «главному охотнику на кротов» из МИ-5 Питеру Райту с целью предотвращения публикации его книги «Spy-catcher», но свидетельства автора дали дополнительные основания думать о том, что советская разведка завербовала целый легион молодых честолюбивых англичан, готовых предать свою страну[224].

«Было бы просто неправильно утверждать, что степень внедрения исследована досконально», — заявил Райт в подтверждение своего данного под присягой показания. Он утверждал, что пока наружу показалась лишь самая вершина огромного айсберга советского внедрения[225]. Несмотря на неоднократные официальные опровержения, отказ британского правительства открыть для публики какие-либо документы о расследованиях МИ-5 в ходе длительных и в конечном счете бесполезных попыток заставить Райта в Австралии и Европейском суде дать официальную клятву о неразглашении тайны лишь способствовал дальнейшему нагромождению домыслов в печати. Если бы Орлов все еще был жив, то, судя По его досье, хранящемуся в архивах КГБ, он бы, несомненно, получил удовольствие от того шума, который поднялся вокруг операции, организованной им еще пятьдесят лет назад. Как ни парадоксально, но когда величественное гранитное здание Советского Союза начало разрушаться под воздействием оттепели, вызванной провозглашенной президентом Горбачевым гласностью, британское правительство укрылось за архаичными барьерами Закона о государственных тайнах, в который были внесены поправки, еще более затруднившие журналистам или парламентариям поиск правды в делах, связанных с разведкой.

Филби не мог не обратить внимание на иронию всей ситуации, читая свой номер «Тайме» в Москве. В 1986 году его руководители из КГБ восприняли это как сигнал для заключительного подъема занавеса, чтобы привлечь к нему внимание и воздать должное его достижениям. С явным удовольствием Филби начал раздувать огоньки домыслов, предоставив одному британскому журналисту эксклюзивное право взять у него интервью в относительной роскоши его большой московской квартиры, библиотека которой, насчитывающая 12 000 томов, не дала бы сгореть со стыда даже хозяину апартаментов на Пятой авеню. В духе новой советской «открытости» английский разведчик-ветеран сталинской эпохи позировал на фотографии не в форме, а в спортивных кедах и кашемировом светло-голубом свитере, украшенном монограммой. С благожелательной улыбкой для камеры он вызывающе держал в руках экземпляр книги «Spycatcher», все еще запрещенной на его родине.

Филби воспользовался случаем, чтобы заявить о своей непоколебимой преданности коммунизму и о том, что он «не испытывает сожалений» и «сделал бы это снова». В подтверждение своих слов он достал поднос, наполненный медалями стран Восточного блока, выделив из них орден Ленина, который, по его словам, был равен одному из высших британских рыцарских орденов. «Моя лояльность была всегда обращена в одну сторону — к КГБ», — заверил Филби, выразив уверенность в том, что история докажет его правоту. «Я хочу, чтобы мои кости покоились там, где находилась моя работа»[226],— сказал он в заключение. Этому желанию суждено было сбыться три месяца спустя, после его смерти от сердечной недостаточности, последовавшей 11 мая 1988 г. Тело Филби, выставленное для торжественного прощания в мрачном мраморном фойе клуба КГБ, было захоронено на Кунцевском кладбище в Москве под гранитной плитой, украшенной единственной золотой звездой. В некрологах, появившихся в советской печати, воздавалось должное его многолетней «исключительно деликатной работе», а о его «героических» делах, которые старательно избегали конкретизировать, было сказано лишь, что они были «многообразными и глобальными по своему географическому охвату»[227].

Ни некрологи, ни сам Филби не пролили на основные загадки его продолжительной карьеры большего света, чем ему было разрешено КГБ в опубликованной автобиографии. Читателям лондонской «Санди Тайме» в 1988 году удалось узнать из его последнего интервью скорее о его все еще сильной привязанности к стилю жизни английского джентльмена, чем о героических делах, которые он совершил для советской разведслужбы. Он до конца отказывался сообщать подробности о своей вербовке или о работе под тем предлогом, что обязан молчать об «оперативных секретах КГБ»[228].

Теперь впервые появилась возможность связать воедино разрозненные части истинной картины вербовки первого и всех последующих участников кембриджской агентурной сети. Центральная и до последнего времени неизвестная роль, которую играл в этом деле Орлов, объясняет, почему Филби всегда проявлял такую осторожность, чтобы не раскрыть имя человека, который руководил тем, чему предстояло вырасти в одну из самых знаменитых разведывательных сетей в современной истории и значение которой лишь сейчас начинают осознавать. Недавно рассекреченные материалы ФБР и госдепартамента США подтверждают, что Дональд Маклейн выдал секреты британского правительства и англоамериканские решения относительно ядерной политики, что ускорило получение Советским Союзом ядерного оружия и помогло наметить курс в «холодной войне»[229]. Гай Бёрджесс, «третий человек» из этой агентурной группы, помог распространить на Оксфорд сеть советских тайных агентов, чья деятельность в интересах Москвы приобрела глобальный характер, когда ее члены пересекли Атлантику для внедрения в администрацию Рузвельта. Другие завербованные для Сталина агенты «оксбриджа» передавали советской стороне сверхсекретные военные разведданные, получаемые по проекту «УЛЬТРА» путем перехвата зашифрованных немецких и японских сообщений, что помогло спасти Красную Армию от поражения во второй мировой войне[230].

Согласно письму, написанному рукой Маклейна, Филби, Маклейн и Бёрджесс любили называть себя в шутку «тремя мушкетерами» в знак того, что под руководством Орлова они были тремя первоначальными членами-основателями кембриджской агентурной сети[231]. Их огромную ценность не могли предвидеть ни Центр, ни Орлов, когда он прибыл в Англию в июле 1934 года.

По-видимому, не простая случайность забросила в Лондон этого советского «нелегала». Сам Орлов дал понять, что именно он сыграл главную роль в разработке всей концепции вербовки недовольных выпускников университета для использования их в качестве агентов внедрения. Намеки на происхождение этого замысла, который, по-видимому, обязан чем-то его опыту руководства тайными агентурными сетями в Европе, в какой-то степени можно найти в его «Пособии». Это написанное со всей откровенностью хорошо осведомленным человеком руководство к стратегии и тактике шпионажа было, как сам автор говорит нам в предисловии, попыткой воссоздать составленное им еще в 1936 году пособие, в котором излагались «основные правила и принципы советской разведки». Первоначальное пособие было, по словам Орлова, «единственным учебником для только что созданной школы НКВД для оперативных сотрудников разведки и армейских офицеров при Центральной военной школе в Москве». Он утверждает, что являлся начальником факультета и по «совместительству» читал лекции уже в течение нескольких лет до того, как издал свое первоначальное «руководство». Оно было озаглавлено «Тактика и стратегия разведки и контрразведки» и основывалось на «всех самых важных случаях в работе разведки и контрразведки НКВД»[232].

Однако в объемистом досье Орлова в КГБ нигде не говорится об его авторстве, хотя он утверждал, что написал его в «начале 1936 года». Возможно, он написал несколько глав какого-либо учебного пособия в тот промежуток времени, когда находился в Москве с конца 1935 года по сентябрь 1936 года. Это пособие позже могло быть запрещено после его бегства из Испании, когда Орлов был назван «предателем». Но фактически ни один ветеран, учившийся в Центральной военной школе до 1938 года, не может припомнить этот учебник. И еще более странно, что не сохранился ни один его экземпляр.

Что действительно является важным в заявлении Орлова, так это его утверждение, что он написал «Пособие» в начале 1936 года, сразу после возвращения в Москву из Лондона, где, как мы теперь знаем, он сыграл роль «повивальной бабки» и первого руководителя кембриджской сети агентов внедрения. Орлов намеренно избегал в 1964 году всякого намека на свое участие в этой операции, когда восстанавливал якобы существующее «Пособие по разведке и партизанской войне» под завуалированным покровительством ЦРУ. Но в контексте его собственной деятельности в отношении Филби, Маклейна и Бёрджесса написанное им приобретает новое значение — особенно отрывки, которые можно понимать как косвенное признание своих заслуг в разработке операции по вербовке недовольных и честолюбивых кембриджских выпускников для работы на Москву. Цель, говорит он нам, не называя намеченных университетов, заключалась в том, чтобы завербовать потенциальных агентов, от которых, в силу полученного ими академического образования, можно было ожидать быстрого продвижения по государственной службе вплоть до самых высот, и их приверженность делу служения коммунизму гарантировала бы то, что Москва стала бы снабжаться непрерывным потоком наиважнейшей секретной информации. В таких информаторах, как объяснял Орлов, ощущалась настоятельная потребность, поскольку советская секретная служба, а особенно Сталин были сторонниками концепции разведки как единственного источника «правильной информации», то есть информации, «добытой тайными агентами и секретными информаторами в нарушение законов иностранной державы, на территории которой они действуют»[233]. В качестве основополагающего принципа Москва установила, что «важные секреты иностранных государств могут и должны добываться непосредственно из засекреченных документов их министерств и от иностранных гражданских служащих, которые соглашаются передавать государственные секреты Советскому Союзу». Проблема, с которой сталкивалась советская разведслужба в 1930 году, заключалась в том, что большинство источников, которые уже были завербованы, составляли мелкие служащие иностранных министерств и разведслужб. Хотя информация, получаемая от шифровальщиков и секретарей британского МИДа была ценной, информаторы не имели доступа в более высокие круги, где принимались решения. Орлов рассказывает нам, что все старания продвинуть информаторов по служебной лестнице были «сопряжены с риском и не давали удовлетворительных результатов»[234].

«Лишь в начале 30-х годов, — по словам Орлова, — одному из руководителей разведки НКВД пришла в голову мысль, которая будто по волшебству позволила решить эту трудную проблему». Его подозрительно обтекаемое объяснение того, что этот безымянный офицер «подошел к этой проблеме не только как разведчик, но и как социолог», дает основание предполагать, что он замалчивает известные ему более подробные сведения о том, каким образом был разработан этот план. В то время Орлов был в Москве одним из немногих высокопоставленных офицеров НКВД с необходимым опытом работы и был осведомлен, что в «капиталистических странах выгодные назначения и быстрое продвижение по службе гарантируются молодым людям, которые принадлежат к когорте сыновей политических лидеров, высших правительственных чиновников, влиятельных членов парламента» и для которых «продвижение по службе происходит почти автоматически». Поскольку именно Орлов руководил зарождением кембриджской сети внедрения, основывающейся именно на этом принципе, становится понятным, что он ссылался на личный опыт, когда писал: «Никого не удивляет, если молодой человек из этой среды, только что выпущенный из колледжа, без всякого труда сдает экзамены для поступления на гражданскую службу и неожиданно получает назначение на должность личного секретаря какого-нибудь министра, а всего через несколько лет становится помощником члена правительства». Каким образом, если бы Орлов лично не участвовал в этом, он мог узнать, что Центру «больше нечего было беспокоиться о том, чтобы добиваться повышения по службе для своих подопечных»?[235]

«Их продвижение по службе происходило автоматически», — писал с удовлетворением Орлов, отмечая, что «руководство НКВД с нетерпением предвкушало, как через несколько лет некоторые из новых завербованных возглавят посольства своей страны. Хотя в «Пособии» не упоминается никаких фамилий, это высказывание, по-видимому, относилось к дальнейшим карьерам «трех мушкетеров». Он был хорошо знаком с тактикой, применявшейся при создании кембриджской сети. Это видно из его подробного изложения в «Пособии» того, как «резидентуры НКВД сосредоточили всю свою энергию на вербовке молодых людей из влиятельных семейств». Филби, Маклейн и Бёрджесс не названы по фамилиям, однако не вызывает сомнения, что именно их Орлов имел в виду, когда писал, что «НКВД делал ставку в основном на молодых людей, которых утомила однообразная жизнь в удушающей атмосфере своего привилегированного класса». Секрет попадания их на крючок советской разведывательной службы заключался в умении опытного рыболова выбрать подходящий момент для подсечки. Именно в этот момент он должен был направить их юношеский идеализм в русло секретной работы. «Как только молодые люди достигали той стадии, когда в результате размышлений они созревали для вступления в коммунистическую партию, им говорили, что они могут принести движению значительно больше пользы, если останутся вне партии, скрывая свои политические взгляды, и присоединятся к „революционному подполью"», — писал Орлов[236].

Он глубоко изучил психологические факторы, связанные с успешной обработкой и вербовкой Филби и его товарищей. Интеллект и происхождение делали их не такой уж простой добычей. Однако сам Филби признался примерно тридцать лет спустя, что его ментор с исключительным мастерством сыграл на противоречиях политических течений, с которыми сталкивались «левые» выпускники Кембриджа 30-х годов, чтобы убедить его посвятить свою жизнь служению Советскому Союзу. «Я был очень горд, что меня пригласили в таком молодом возрасте сыграть свою крошечную роль в построении этой державы», — писал Филби в отредактированной КГБ. автобиографии. «Как, где и когда я стал частью советской разведки, этот вопрос касается только меня и моих товарищей. Я скажу лишь, что, когда мне было сделано предложение, я не медлил. Над предложением вступить в ряды элитной организации долго не раздумывают»[237].

Возможно, Филби действительно без промедления ответил согласием на предложение служить в рядах этой элитной организации. Однако, как показывают архивные документы НКВД, оно фактически было сделано без санкции Москвы. Из-за проблемы связи с «нелегальной» резидентурой в Лондоне Центр не был осведомлен о первой попытке вербовки Филби и не давал санкции на операцию, в результате которой он стал советским агентом. Таким образом, был ускорен обычный длительный процесс, в ходе которого местная резидентура представляла подробные сведения, подтверждающие пригодность потенциального кандидата, а затем ожидала результатов их анализа и одобрения из Центра[238].

Теперь подробности вербовки Филби можно узнать из архивных документов НКВД. Из них видно, что Рейф и Дейч были вынуждены по своей инициативе сделать первые шаги к вербовке Филби, так как сообщения в Москву, написанные невидимыми чернилами, не удалось прочесть. Длительное ожидание одобрения Центра на эту операцию оказалось бы для нее фатальной, так как Филби приступил к осуществлению своего плана по вступлению в КПВ. Это, в свою очередь, заставило бы вычеркнуть его из числа кандидатов, поскольку Центр избегал вербовать агентов внедрения из людей, ставших полноправными членами партии, личные дела которых были под угрозой полицейского расследования. Тот факт, что Филби намеревался вступить в КПВ до своей первой встречи с Рейфом, является подтверждением того, что он не был завербован в Вене, как это считали ранее. Об этом свидетельствуют не только архивные документы НКВД, но и подробное описание своей вербовки и карьеры, содержащееся в письменных воспоминаниях объемом в 283 страницы, которые Филби дал КГБ в 1980 году. В этом документе, написанном им лично, Филби сообщает, что после возвращения из Вены весной 1934 года он отправился в штаб-квартиру КПВ, чтобы зарегистрировать свое членство, и что все это происходило до того, как с ним познакомился Дейч[239].

«После окончания университета я собирался поехать в Австрию изучать немецкий язык, историю и культуру Германии», — писал Филби, указывая, что его поездка в Вену первоначально мотивировалась тем, что он решил избрать после окончания учебы дипломатическую карьеру[240]. В своих воспоминаниях он описывает, как пытался увязать свое честолюбивое желание стать британским послом с глубокой преданностью коммунистической идеологии, возникшей у него незадолго до окончания учебы. Он рассказывает, как неуклонно склонялся «влево» — начиная с поддержки лейбористской партии в Вестминстере и усердной предвыборной агитации за лейбористов в Кембридже, где, несмотря на заикание, мешавшее ему выступать с речами, он стал казначеем университетского общества социалистов. Филби объяснял, что попал в объятия марксизма скорее в результате разочарования, чем от чувства горечи, которое вызвало в нем Поражение лейбористской партии на выборах 1931 года. По его признанию, только на последнем семестре в Кембридже он действительно убедился в том, что для Великобритании коммунизм является решением политической дилеммы.

«Уже в 1931–1933 гг. я стал все больше и больше сближаться с коммунистической группой в университете, начал посещать их собрания, — вспоминал Филби. — Тогда же они познакомили меня с книгами Карла Маркса. Все это привело к тому, что в конце своего пребывания в Кембридже, а именно в последнюю неделю, я решил присоединиться к коммунистическому движению»[241]. Его решение не было каким-то прозрением, «ослепительным светом в конце дороги, ведущей в Дамаск», но было результатом длительных и очень личных переживаний[242].

Филби «освятил» свое обращение в новую веру тем, что потратил 14 фунтов стерлингов, полученные им от администрации Тринити-колледжа в качестве вознаграждения за отличную сдачу экзаменов по экономике на степень бакалавра, на «коммунистическую библию» — полное собрание сочинений Карла Маркса.

Приняв решение посвятить жизнь служению революции, он обратился к человеку, которому доверял, с просьбой связать его с людьми, которые могли бы принять его в новую веру и указать, куда ему направить свой пыл новообращенного. Этим человеком был Морис Добб, один из его наставников в экономике, младший научный сотрудник Пембрук-колледжа. Он был кембриджским Иоанном Крестителем Маркса, проповедовавшим упадок капитализма и триумф коммунизма. Добб был терпеливым наставником, умел внушить доверие (что британский соавтор этой книги может подтвердить лично) и вдохновил своим красноречием целые поколения будущих выпускников, когда в мае 1932 года, проводя дебаты Кембриджского союза, заявил, что «это заведение возлагает большие надежды на Москву, чем на Детройт». Будучи одним из видных первых деятелей британского коммунистического движения, Добб никогда не скрывал горячей преданности делу революции. Его искусно обоснованные статьи и книги, пропагандирующие Советский Союз, снискали себе столь широкий круг читателей, что это приводило в ярость короля Георга V, который в 1925 году безуспешно пытался закрыть двери своего университета для этого «большевистского» совратителя лояльно настроенных молодых выпускников[243]. Однако академические свободы восторжествовали, и Добб впоследствии стал профессором и преподавателем Тринити-колледжа, после того как с него было взято обещание не заниматься подрывной деятельностью. У него не было выбора. Он вел себя настолько вызывающе, что, как показывают документы МИ-5, всплывшие на поверхность в архивах США, постоянно находился под наблюдением и его почта нередко перехватывалась. Лишь много времени спустя после смерти Добба Филби раскрыл, что тот и был тем кембриджским преподавателем, который многое вделал не для его вербовки, как это часто считали, а для того, чтобы указать дорогу, в конечном счете приведшую его в Москву[244].

О том, что Добб, возможно, сыграл более важную роль, чем он или Филби когда-либо признавали, говорит тот факт, что Добб тогда не направил своего бывшего ученика в штаб-квартиру Компартии Великобритании в Лондоне, а вместо этого дал Филби рекомендательное письмо к руководителю Международной организации помощи рабочим (МОПР), коммунистического фронта со штаб-квартирой в Париже. Филби описывает в своих воспоминаниях, как Добб в целях конспирации потребовал, чтобы он запомнил адресата, фамилия которого, насколько он помнил, «звучала как итальянская».

Это вполне мог быть Луи Гибарти (вымышленное имя известного агента Коминтерна по имени Ладислас Добос), которого Добб знал по своим контактам с МОПР[245]. Добб не указал имени Гибарти ни в письме, ни на конверте из боязни потерять свою кембриджскую стипендию младшего научного работника в том случае, если бы рекомендательное письмо к такому известному коммунистическому деятелю международного уровня «недреманное око» МИ-5 проследило до его автора.

Вооруженный письмом Добба и томами сочинений Маркса, Филби отправился из Кембриджа в Лондон, где отец дал ему 50 фунтов стерлингов за корректуру в гранках «The Empty Quarter» — последнего доклада о своих исследованиях Аравийской пустыни. По тем временам эта сумма была королевской роскошью: эти деньги позволили Филби обзавестись мопедом, на котором он отправился на континент, чтобы собственными глазами наблюдать за борьбой социализма с фашизмом. Он выбрал Вену, которая превратилась в передовую линию конфликта, когда после прихода Гитлера к власти нацисты пытались влиять на австрийскую политику. Вена превратилась в арену острой политической борьбы между городскими социалистами и правым крылом в коалиции, которое контролировало правительство. Австрийский канцлер д-р Энгельберт Дольфус, встревоженный растущей властью нацистов, надеялся прийти к соглашению с Гитлером. Однако для этого он должен был удовлетворить требование своих союзников правого крыла, подавив мятеж, предположительно возглавляемый коммунистами, в рабочих кварталах столицы. Обе стороны имели в своем распоряжении обученные и вооруженные отряды, и ситуация на улицах Вены летом 1934 года стала взрывоопасной.

Когда Филби добрался до Парижа по пути в Австрию, рекомендательное письмо Добба открыло ему двери в МОПР[246]. Узнав, что Филби держит путь в Вену и горит желанием помочь борьбе с нацизмом, Гибарти (если именно он встречался с молодым англичанином, что кажется вероятным) дал ему рекомендательное письмо к Георгу Неплеру, лидеру австро-германского Комитета помощи иммигрантам.

Как только Филби приехал в Вену, он отправился к Неплеру, который был музыкантом по профессии, «марксистом по убеждениям и коммунистом по партийной принадлежности». В свободное время он руководил работой Комитета помощи, который, как отметил Филби, оказывал помощь любому человеку, бежавшему от Гитлера, независимо от того, был ли он коммунистом или социал-демократом. Убедившись, к собственному удовлетворению, что молодой англичанин действительно искренне предан коммунизму, Неплер спросил, чем, по его мнению, он мог бы помочь их делу.

«Я выразил желание помогать работе Комитета, — писал Филби, — и попросил его порекомендовать, где мне остановиться жить». Ему дали адрес «очень надежного товарища» по имени Литци Фридман, чьи родители жили в центре города, который до недавнего времени был венцом славы габсбургской империи. Преданность фрау Фридман делу революции не вызывала сомнений, поскольку, как объяснил Неплер, она в прошлом году две недели просидела в тюрьме за коммунистическую деятельность, так как партия в Австрии была запрещена[247].

Таким образом, Филби оказался в доме у Израиля и Гизеллы Колман, родителей Литци, которые жили в большом многоквартирном доме по Латчкагассе, 8. Он стал их квартирантом. Прошло немного времени, и он не устоял перед чарами жизнерадостной толстушки, их дочери. Веселая, независимая Литци была на два года старше сдержанного молодого англичанина. Она только что развелась со своим мужем-сионистом Карлом Фридманом, за которого вышла замуж в возрасте 18 лет. Было что-то по-цыгански притягательное в темных глазах Литци, что привносило мощный элемент сексуальности в их общую преданность коммунистическим идеалам. В условиях венских политических беспорядков со всеми забастовками и полицейскими патрулями, заставлявшими проводить тайно собрания партийных ячеек, ощущение риска усиливалось нервным возбуждением первого романа Филби, когда двое влюбленных делили опасности, связанные с пребыванием в нелегальном коммунистическом подполье.

Усилиями Литци Ким стал казначеем ее коммунистической ячейки. Он писал политические брошюры и собирал деньги, с гордостью вспоминая, как потенциальные доноры реагировали на его английский акцент, щедро увеличивая размер обычного взноса, составлявшего 10 австрийских шиллингов. Некоторая часть наличных денег использовалась на закупку оружия, необходимого на случай кровавых стычек городских социалистов с полицией.

По примеру своих немецких товарищей австрийская компартия ушла в подполье и, следуя указаниям из Москвы, готовилась к вооруженному сопротивлению в цитаделях рабочего класса. Филби приехал в разгар подготовки к приведению в боевую готовность баррикад для защиты крупных новостроек Карл Маркс-хоф и Гете-хоф на окраинах города, состоявших из современных многоквартирных домов для рабочих. Филби казалось, что он приехал накануне решающего противостояния между силами фашизма и социализма, и он с гордостью вспоминал в последующие годы, что сыграл свою роль в этой великой борьбе, помогая жертвам нацизма тем, что тайно переправлял их в «безопасные» европейские страны. Для того чтобы эта «подпольная дорога» функционировала, требовались продовольствие, деньги и одежда… В этих усилиях ведущую роль играл Коминтерн, создавший в Париже Комитет помощи беженцам от фашизма, который действовал параллельно с МОПР. Филби работал в качестве связного для этих организаций, используя свой британский паспорт в целях защиты и прикрытия нелегальных партийных заданий.

«В феврале 1934 г. в Австрии произошел переворот, который застал партию неподготовленной, — вспоминал Филби. — Началась травля коммунистов. В этих условиях главной задачей для нас была организация переправки коммунистов в Чехословакию. Здесь мне здорово помог мой британский паспорт…»[248].

Какими бы примитивными ни были ухищрения его тогдашнего «ремесла», рассказывал Филби в КГБ, он не припомнит ни одного случая, когда по-настоящему подвергался бы опасности. Он утверждал, что не испытывал страха даже после падения Дольфуса в Вене весной 1934 года, когда правительственная артиллерия подвергла обстрелу район Карл Маркс-хоф. За четыре дня кровавых уличных боев были убиты и ранены сотни людей, прежде чем восстание рабочих было безжалостно подавлено. Многим товарищам пришлось скрываться, чтобы избежать ареста. Филби признавался, что во время боя не сделал ни одного выстрела, хотя это объяснялось совсем не недостатком мужества. Он рассказывал, что был приписан к пулеметному расчету, но его группа так и не получила оружия, а потому во время боя он выполнял главным образом роль связного между подпольными коммунистическими ячейками.

Британия и Франция продемонстрировали безразличие к тому, что британский министр иностранных дел назвал «безумной маленькой гражданской войной». Их нежелание дипломатически вмешаться, чтобы спасти венский социализм от уничтожения под давлением нацистов, более чем когда-либо подтвердило уверенность Филби в том, что только Советский Союз может дать какую-то надежду на спасение Европы от сползания в пропасть фашистского тоталитаризма. В то же время он был реалистом, чтобы понять, что поражение восстания в конечном счете было предзнаменованием захвата власти нацистами и аннексирования Австрии Германией. Он решил уехать оттуда, хотя оставалось еще четыре года до аншлюса, когда открытый «мерседес-бенц» Гитлера триумфально прокатил среди толп приветствующих его венцев по украшенной свастикой Рингштрассе.

«Работа в Австрии укрепила мои взгляды как коммуниста», — писал Филби КГБ в 1980 году, подчеркивая, что его решение оставить Вену было вызвано не соображениями собственной безопасности, а беспокойством за своих товарищей по оружию. Он говорил, что, хотя британский паспорт гарантировал ему «почти дипломатический» статус, он боялся, что Литци могут снова арестовать и отправить в концентрационный лагерь, если она останется в городе[249]. Филби решил жениться на ней, чтобы увезти в Англию. Брачная церемония состоялась в венской городской ратуше 24 февраля 1934 г. Как только Литци два месяца спустя получила британский паспорт, он, посадив жену на заднее сиденье мотоцикла, пересек австрийскую границу и через Германию отправился на Запад. Проезжая через Францию по дороге к портовым городам Ла-Манша, молодожены остановились в Париже, чтобы полюбоваться городом. Хотя в то время никто из них об этом не знал, именно тогда впервые пересеклись дороги Филби и Орлова незадолго до его поспешного отъезда в Швейцарию. По иронии судьбы, именно во время приезда Орлова в Вену он получил из Москвы секретные инструкции, которые впоследствии свели его с Филби.

Прибыв в Лондон и временно поселившись с Литци в доме своей матери на Акол-роуд в Килберне (северозападная часть Лондона), Филби стал обдумывать, как ему возобновить связи с коммунистической партией. Кроткая Дора Филби обнаружила, что молодая австрийка, жена ее сына, женщина энергичная и властная, и Дора подозревала, что именно она в первую очередь подстрекала Кима к открытому признанию своей приверженности коммунизму. Однако партийная работа не обеспечивала их никаким доходом. Без денег, но с большими амбициями Филби решил воспользоваться своим кембриджским дипломом и связями в Тринити, чтобы пробиться в ряды правительственных чиновников. Подобно многим своим современникам, он стал готовиться к сдаче экзаменов для поступления на гражданскую службу.

«Я очень надеюсь, что [Ким] получит работу, которая отвлечет его от этого проклятого коммунизма, — писала мать Филби его отцу в Джидду (Саудовская Аравия). — Он еще не стал экстремистом, но может стать, если у него не появится чего-нибудь такого, что заняло бы его ум»[250]. Однако ее надежды и надежды сына на карьеру в министерстве иностранных дел разбились вдребезги после его посещения Кембриджа. Там он заручился поддержкой своего бывшего наставника и обратился за средствами, чтобы помочь своим венским товарищам.

Общество социалистов отнеслось к нему лучше, чем Деннис Робертсон, старший преподаватель Тринити, который был его наставником по экономике. Он весьма сдержанно отнесся к просьбе поддержать рекомендацией заявление Кима о приеме на работу в министерство иностранных дел. Несмотря на свою давнишнюю дружбу с Сент-Джоном Филби, Робертсон, полагая, что увлечение его сына радикальным социализмом зашло слишком далеко, счел себя обязанным предупредить последнего, что должен будет предуведомить отборочную комиссию министерства иностранных дел о том, что обостренное «чувство политической несправедливости у его бывшего студента, возможно, делает его непригодным для административной работы»[251]. Понимая, что такая трактовка его левых взглядов сведет к нулю его шансы сделать карьеру в правительстве, Филби решил прекратить попытки попасть в министерство иностранных дел и объявил о своем намерении вступить в коммунистическую партию.

«Я посетил дом № 16 на Кинг-стрит, где в то время размещалась Компартия Великобритании. Там я встретился с Уильямом Галлахером и Беллом Брауном и рассказал им о своей работе в Австрии, — писал Филби в своих воспоминаниях. — Они поинтересовались, хочу ли я вступить в партию, но предупредили, что им необходимо будет навести справки обо мне у австрийских коммунистов, и посоветовали мне прийти через полтора месяца»[252]. Бюрократическая отмашка была воспринята им как личное оскорбление, хотя Филби сознавал, что нежелание коммунистической партии принять его в свои ряды ознаменовало поворотный пункт в его жизни. Эта полуторамесячная отсрочка явилась причиной того, что он не вступил в Компартию Великобритании и не оказался на заметке у полиции, что исключило бы возможность его вербовки советской разведкой. Его безрезультатный визит на Кинг-стрит да и участие в праздновании Первомая в Лондоне в том же году были, по его словам, «последней коммунистической акцией» из всех, которые он когда-либо предпринимал открыто.

Именно в то время, когда Филби пребывал в полном смятении из-за нежелания компартии принять его в свои ряды, один из лондонских «охотников за талантами» для НКВД наметил его как потенциально ценный для советской разведки объект вербовки. В опубликованной автобиографии Филби уклонился от каких-либо подробностей о механизме его вербовки, заявив, что это не представляет интереса для читателей. Он запутал этот вопрос, сообщив собственным детям во время одного из их приездов в Москву, что его «завербовали в 1933 году», в результате чего получалось, что он стал работать на советскую разведку в Вене, когда ему было «дано задание внедриться в британскую разведслужбу»[253]. В интервью, которое Филби дал незадолго до смерти, он по-прежнему уходил от прямого ответа на вопрос, когда и где был завербован, и ограничивался намеками, которые противоречили его предыдущим утверждениям.

«Моя работа в Вене, должно быть, привлекла внимание людей, которые теперь являются моими коллегами в Москве, поскольку почти сразу же после возвращения в Англию ко мне обратился человек, спросивший меня, не хочу ли я сотрудничать с советской разведкой», — загадочно высказался Филби[254]. Однако теперь это можно рассматривать как еще одну попытку «первого человека» кембриджской агентурной сети направить исследователей по ложному следу.

Документы НКВД показывают, что человеком, который являлся тайным крестным отцом кембриджской агентурной сети, был Александр Орлов. Филби удалось успешно замести следы. Никто никогда не заподозрил, что Орлов когда-либо бывал в Англии, и уж конечно ни один офицер МИ-5 никогда даже не намекнул — в частном ли или в официальном порядке, — что Орлов и был тем самым столь долго вычисляемым организатором одной из самых успешных шпионских сетей, которые когда-либо создавала советская разведка. Хотя на первом этапе контакт с Филби установил и не сам Орлов, но он курировал и в конечном счете нес ответственность за руководство работой Филби как полноправного агента советской разведки. Будучи резидентом НКВД, у которого часто отсутствовала связь с Москвой, Орлов на свою ответственность санкционировал последовательные действия, в результате которых движимый идеологическими соображениями молодой англичанин превратился в агента советской разведки, обладающего опытом и психологическими ресурсами для выполнения порученного ему задания внедриться в британскую разведслужбу. Орлов участвовал в привлечении к сотрудничеству и двух других завербованных из числа «трех мушкетеров», которые сформировали ядро кембриджской агентурной сети.

Филби сохранил в тайне имена тех, кто создавал кембриджскую сеть. Когда в 1968 году вышла в свет «My Silent War», Орлов был жив и поддерживал контакт с ЦРУ, которому так никогда и не удалось узнать, что он был создателем кембриджской шпионской сети, Как следует из его досье, в то время, далее по истечении тридцати лет своего изгнания в США, Орлов продолжал хранить важные секреты советской разведки, не выдав ни одного имени советских агентов внедрения, которыми он руководил. Филби не знал о том, что в то самое время, когда он писал тщательно отредактированную автобиографию, КГБ осуществлял тайную операцию, цель которой — разыскать Орлова, вступить с ним в контакт и убедить его вернуться в Москву. «Двойная измена» Орлова в тот период «холодной войны» послужила бы еще одним пропагандистским ходом в интересах советской разведки. Поэтому КГБ, проверявший каждое слово в его рукописи, не разрешил Филби, связанному жесткими правилами конспирации, далее намекнуть на то, каким образом он был завербован.

Эдит Тюдор Харт — таково было настоящее имя советского агента, который, как оказалось, и был тем самым недостающим звеном в процессе вербовки Филби. Эдит, как показывает ее досье, хранящееся в архивах НКВД, была больше чем просто оперативным работником. Она родилась в 1908 году в семье Сушицких и как бывший член компартии Австрии прибыла в Лондон в 1933 году, избежав судебного преследования за нелегальную партийную деятельность. Подобно своей подруге Литци Фридман, она во имя собственного спасения вышла замуж за англичанина, доктора медицины по имени Алекс Тюдор Харт, который сочувствовал Коминтерну. Будучи талантливым фотографом, снимавшим сцены из жизни бедняков в венских трущобах для журналов левого направления, она вскоре основала собственную лондонскую студию, которая приобрела большую популярность, специализируясь на изготовлении детских портретов[255].

Однако не за свое мастерство фотографа Эдит Тюдор Харт попала в лондонскую подпольную сеть НКВД. Как показывает ее досье, она активно участвовала в коммунистическом подполье в Вене в 1929 году и после прибытия в Лондон стала одним из заслуживающих доверия «охотников за талантами» лондонской «нелегальной» резидентуры. Ее работа заключалась в том, чтобы находить сочувствующих, которые, подобно Филби, были возможными кандидатами для вербовки. Будучи близорукой, в результате чего ее иногда критиковали за недостаточную осторожность, она тем не менее приобрела репутацию очень надежного и предприимчивого агента, выполнявшего важные задания Москвы[256].

Эдит Тюдор Харт была знакома с Литци Фридман по Вене и пригласила свою старую приятельницу на чашку чая вскоре после возвращения Филби в Лондон в мае 1934 года. Литци пришла с мужем, который в то время не мог ничем заняться, с нетерпением ожидая, примут ли его в ряды компартии. За чашкой чая супруги живо рассказывали о событиях, происходивших на венских баррикадах, очевидцами которых они были. Филби заявил, что приобретенный опыт более чем когда-либо укрепил его намерение найти какой-нибудь способ продолжить работу для партии в Англии, несмотря, добавил он, на бесцеремонное обращение с ним в штаб-квартире КПВ.

Страстность и одновременно сдержанность молодого англичанина, рассказывавшего о секретных поручениях, которые он выполнял как связной, произвели впечатление на Тюдор Харт. Связи Филби с британскими влиятельными кругами через знаменитого отца, чья критика британской политики на Ближнем Востоке становилась все более резкой, еще больше возбудили ее интерес. В тот момент она ему об этом не сказала, но сразу же сообразила, что Ким может стать потенциально ценным приобретением для советской подпольной сети, к которой она сама принадлежала. Поэтому она решила действовать быстро, с тем чтобы успеть предупредить его вступление в КПВ[257].

Советский «нелегал», которому Эдит Тюдор Харт доложила о Филби, был австрийцем по имени Арнольд Дейч, работавший с ней в венском подполье. Он заверял Центр: «Я знаю ее с 1926 года по Вене. Ей около тридцати лет. Вышла замуж за английского врача и в мае приехала в Англию. Работает в качестве фотографа, имеет студию. Стала одним из самых известных детских фотографов в Англии. Я встретился с ней вскоре после своего прибытия в Англию. Она сразу же согласилась работать на нас»[258].

Сам Дейч был не австрийцем, а чехом по рождению, родители которого переехали в Вену в 1908 году, когда ему было четыре года. Дейч обладал уникальными качествами и талантом к нелегальной работе, что и привлекло к нему внимание Москвы, когда он вступил в коммунистическую партию, будучи студентом Венского университета. Дейч был красивым мужчиной: синие глаза с огоньком и светлые вьющиеся волосы — он никак не укладывался в привычный стереотип сына торговца из стран Центральной Еврйпы, выросшего в традиционном еврейском квартале Вены. Он был блестящим студентом, изучившим химию, философию и психологию, когда ему еще не было и 24 лет. Ему была присвоена докторская степень с отличием за диссертацию по солям серебра. Изучение марксизма убедило его стать коммунистом; коммунистом была и его жена Джозефина, на которой он женился в 1929 году. В январе 1932 года, накануне венского восстания, Дейчи приехали в Москву, где Арнольд получил назначение в международный отдел Коминтерна. В августе того же года он был принят на работу в Иностранный отдел НКВД и начал готовиться к работе специального агента советской разведслужбы. Его жена Финн работала в 1931–1935 годах в Международном отделе Коминтерна под именем Лиза Крамер. Получив квалификацию подпольного радиста, она позднее присоединилась к мужу в Лондоне в феврале 1936 года[259].

Дейчи работали в Лондоне как семейная ячейка, хотя приехали туда по отдельности, каждый по своему австрийскому паспорту. Арнольд в качестве легального прикрытия стал ученым-исследователем при Лондонском университете[260]. На первый взгляд, Дейч был самым обычным честолюбивым профессором из Вены, родины психологии, который вскоре приобрел массу знакомых в британских научных кругах. Никто из них никогда не заподозрил, что приятный в общении и умный молодой ученый, в просторной квартире которого на Лоун-роуд, в самом сердце Хемпстедского ученого сообщества, часто собирались гости, финансируется штаб-квартирой НКВД в Москве и действует по ее указаниям. Ни один из его ученых друзей не догадывался также, что Дейч работает под целым рядом оперативных псевдонимов: «Стефан», «Лангт», «Арнольд». Псевдонимом «Отто» Дейч обычно пользовался в общении с британскими «контактами», которых он обрабатывал в течение четырех лет, пока действовал как один из главных помощников руководителя лондонской «нелегальной» резидентуры[261].

Именно к Дейчу спешно обратилась Эдит Тюдор Харт в конце мая или начале июня 1934 года. Было важно сделать предложение Филби до истечения тех шести недель, когда он должен был снова пойти в штаб-квартиру компартии. Поэтому Рейф и Дейч решили форсировать длительную процедуру тщательней проверки, на которой обычно настаивал Центр, перед тем как сделать первый завуалированный подход к потенциальному агенту. Судя по ее отчету, содержащемуся в досье Филби, Тюдор Харт через собственные каналы в австрийском подполье быстро произвела проверку, и, когда результаты оказались положительными, Дейч с разрешения Рейфа, исполнявшего обязанности резидента, вышел на личную встречу с Филби[262].

Проведение вербовки столь быстрыми темпами было сопряжено с некоторым риском, и Рейф понимал, что может заслужить неодобрение со стороны осторожного руководства Центра, если операция не удастся. Однако очередное нарушение связи с Москвой обеспечило его необходимым оправданием действий по собственной инициативе, и он разрешил Дейчу организовать конспиративную встречу.

Филби вспоминал, что по пути к месту встречи Тюдор Харт приняла сложные меры предосторожности, чтобы убедиться в отсутствии слежки во время свидания с советским разведчиком. О встрече, которая изменила всю его жизнь, Филби писал следующее: «…Когда я жил в Австрии, то познакомился с австрийкой Эдит Сушицкой, которая была замужем за англичанином по имени Тюдор Харт… Однажды (уже в Лондоне. — О. Ц.) она сказала мне, что если я действительно интересуюсь коммунистическим движением, то она готова познакомить меня с одним очень важным человеком. Я нашел, что это что-то серьезное, тем более что на встречу с этим человеком мы поехали сложным путем, меняя транспорт и проверяясь…»[263]. Филби, очевидно, изменила память, когда он упомянул о том, что встретился с Эдит Тюдор Харт в Вене. Как показывают архивные материалы НКВД, уже случалось, что его воспоминания противоречат тому, что было зафиксировано в документах. Однако именно Эдит Тюдор Харт сопровождала его тем июньским днем, когда они без конца колесили по Лондону, направляясь на встречу с Дейчем. Филби вспоминал, как она ворчала на него, когда он попытался упростить сложные правила конспирации, разработанные НКВД, с тем чтобы оторваться от любых преследователей, и которые превращали самый простой маршрут в «весьма сложный путь, преодоление его занимало несколько часов».

«Наконец мы приехали в Риджентс-парк, где я увидел этого человека», — писал Филби в 1980 году, припоминая, что Эдит представила его незнакомцу и удалилась. «Им оказался Арнольд Дейч, о чем я узнал, уже работая в МИ-6», — забегая вперед, продолжал Филби свои воспоминания о той встрече[264].

«Добрый день!» — Филби вспоминал, что так он приветствовал незнакомца. Пожав с положенной конспиратору твердостью его протянутую руку, незнакомец начал с азов оперативного мастерства. «Во время всего разговора Дейч был очень конспиративен, — писал Филби. — Он сразу же после приветствия попросил меня лечь на траву — сам он сидел на скамейке — и смотреть в противоположную сторону, как будто мы не знакомы»[265].

Поскольку незнакомец явно был уроженцем Центральной Европы, Филби не показалось странным, что, сидя на скамейке в лондонском парке, они перешли в разговоре на немецкий язык, и Филби воспользовался случаем, чтобы доказать, что он теперь бегло говорит по-немецки. Не помнит он также, чтобы его удивило, что незнакомец, по-видимому, очень многое о нем знает.

«Он прекрасно знал все обо мне и моей деятельности в Австрии, — вспоминал Филби о том, как незнакомец перешел к обсуждению цели их встречи. — Дейч сразу же сказал мне, что если я открыто вступлю в компартию, то вряд ли смогу принести большую пользу — скорее всего, буду продавать «Дейли Уоркер» на улицах, как и многие другие коммунисты. Тогда как с моим происхождением и образованием я могу с большей пользой применять свои силы»[266].

Дейч объяснил, что в случае согласия Филби его ожидала бы интересная и серьезная работа, суть которой заключалась в добывании секретной информации и передаче ее тайной антифашистской организации.

Работа эта выглядела романтичной и захватывающей для молодого человека.

До того момента в Англии не происходило ничего, что могло бы «пощекотать ему нервы», тогда как в период его пребывания в Вене этого было предостаточно. Учитывая, что он в тот момент был брошен на произвол судьбы в родной стране, которая отказала ему в возможности сделать престижную карьеру в. МИДе, позволившую бы содержать себя и жену, нетрудно понять, что он не мог устоять перед этим предложением, сделанным ему в один прекрасный день офицером советской разведки на скамейке в Риджентс-парке.

«Через полчаса я сказал: «О'кей, я согласен», — припоминал Филби, сколь обыденными были слова, которыми он сам решил свою судьбу. — Тогда я еще не знал, что он работает на Советский Союз, да это ничего и не изменило бы»[267].

Только после того как Дейч доложил о положительных результатах встречи с Филби, Рейф рекомендовал Центру нового кандидата в агентурную сеть НКВД. Как он сообщил, у него есть уверенность в том, что удалось найти потенциально очень полезного и заслуживающего доверия человека «для организации», как он выразился в своем ежемесячном отчете в Москву в июне 1934 года, подписанном псевдонимом «Марр» и направленном из Копенгагена вслед за первой телеграммой:

«Филби впредь будем называть «Сынок» или «Зенхен». Через известную вам Эдит, работавшую в свое время у «Зигмунда» в Вене, мы установили, что из Вены приехала на остров вместе с мужем-англичанином бывшая австрийская партийка с рекомендациями от венских товарищей. Также известна она Арнольду. Эдит рекомендации эти проверила и получила подтверждение от своих венских друзей. Я решил, не откладывая, парня завербовать (конечно, не для органов, это пока еще рано) для антифашистской работы (выделено нами. — авторы.). Я совместно с Арнольдом и Эдит выработал план встречи Арнольда с «Сынком» до переезда «Сынка» и жены на квартиру отца. Встреча Арнольда с «Сынком» произошла со всеми предосторожностями. В результате — полная готовность работать»[268].

После первой встречи с Дейчем, как указывалось в телеграмме Рейфа, Филби не только «прозондировали как потенциального кандидата для вербовки, но и присвоили ему псевдоним «Сынок». Однако, как показывают документы НКВД, лондонские «нелегалы предпочитали при этом использовать не русский, а немецкий язык («Зенхен»)». Это был не только язык, на котором все они говорили, но в случае наблюдения за ними или перехвата их сообщений немецкий язык скрыл бы связь с Москвой. Поэтому в переписке Филби обычно называли по-немецки — «Sonnchen» («Зенхен»). Однако из отчета Рейфа совершенно ясно, что он оставил на усмотрение Центра вопрос о том, переходить ли к вербовке Филби «для органов», поскольку было еще слишком рано рассматривать его пригодность для чего-либо более сложного, чем «антифашистская деятельность» в широком смысле. Это соответствовало двум последовательным этапам процедуры вербовки НКВД. Они протекали отнюдь не быстро, и, как показывает досье Филби, его еще в течение многих месяцев не считали официально принятым в ряды агентов, подчиняющихся установленной дисциплине, способных к выполнению оперативных заданий. Процесс вербовки завершился лишь после того, как Орлов стал руководить лондонской резидентурой. И, как показывают архивные документы, именно он, контролируя этот процесс, в итоге лично встретился с «Сынком» шесть месяцев спустя[269].

Из досье Филби нельзя установить точной даты его вербовки. Судя по воспоминаниям самого Филби, его первая встреча с Дейчем в Рйджентс-парке состоялась в конце мая или начале июня 1934 года[270]. Это соответствует докладу Рейфа Центру за № 2696, который не датирован, но, судя по порядковому номеру, был передан по телеграфу из Копенгагена в виде шифровки в начале июня.

Филби тщательно избегал даже намека на роль, которую сыграли в его вербовке Тюдор Харт и Дейч, когда в своем интервью в 1988 году он признался, что был завербован «не русским, но работавшим на русских»[271]. Помимо необходимости защитить от опасности свою австрийскую связь он, по-видимому, особенно старался скрыть важную роль Дейча. КГБ по причинам, которые ясно видны из досье Дейча, очень тщательно охранял от разглашения тот факт, что именно Дейч был одной из «звезд первой величины» среди вербовщиков. Как показывают архивные документы НКВД, за то время, пока Дейч действовал в Лондоне в 1934–1937 годах, он привлек к сотрудничеству с советской разведкой не менее семнадцати агентов. Англичанам удалось раскрыть лишь очень немногих из них.

Архивные документы показывают, что настоящее приобщение Филби к делам советской разведки произошло не сразу и не последовало автоматически после первой встречи с Дейчем в Риджентс-парке. Только после приезда Орлова в Лондон в июле 1934 года начался процесс превращения многообещающего кандидата в советского разведчика. И этот процесс проходил под личным руководством нового резидента лондонской нелегальной группы НКВД — «Шведа».

Глава 7

ВЫХОД НА «БОЛЬШУЮ ДОРОГУ»

«Сыновья многих виднейших англо-деятелей сочувствуют кружку (коммунистической партии. — О. Ц.) и ведут для него работу. Список их будет у нас в ближайшие дни». Так оценил ситуацию Орлов в своем первом донесении, отправленном через Рейфа в Москву в июле 1934 года, вскоре после того, как принял на себя руководство лондонской «нелегальной» резидентурой[272].

Обращение с просьбой представить список знакомых, разделявших симпатии к коммунизму или обладавших доступом к секретам, было обычной практикой советской разведки в отношении новобранцев. Однако в случае Филби она приобретала особое значение, поскольку первоочередной задачей Орлова была организация внедрения в британскую разведывательную службу. Советская разведслужба, как правило, заставляла также потенциальных агентов прекратить все контакты с явными коммунистами, и Филби уже получил от Дейча указания не иметь больше ничего общего со штаб-квартирой КПВ. Если вспомнить, что там с обидной осторожностью отнеслись к его заявлению, такое указание должно было принести ему некоторое удовлетворение, однако его никак не могло обрадовать указание избавиться от всех книг и публицистической литературы левого направления, в том числе от собрания сочинений Карла Маркса. Напротив, с целью создания представления о его якобы политической благонадежности Филби предписывалось использовать любую возможность, чтобы показать, что он перерос увлечение «студенческим социализмом». Чтобы соответствовать консерватизму британского истэблишмента, Дейч также рекомендовал Филби начать подыскивать для себя занятие в такой области, где он смог бы сделать респектабельную карьеру и в конечном счете помогать Москве[273].

15 июля 1934 г., когда Орлов сошел на берег в порту Гарвич на Восточном побережье Англии, он выдавал себя за американского предпринимателя, прибывшего, чтобы открыть в Лондоне контору по импорту. Он ехал через Стокгольм, и там британское консульство проставило в его американском паспорте визу на въезд в Соединенное Королевство[274]. В то же время, как показывает досье Орлова, у него назревал конфликт между его преданностью НКВД и заботой о семье. Когда он возвратился в Москву через Остенде 25 июля для личного доклада о положении в лондонской резидентуре, он подал заявление Артузову, начальнику Иностранного отдела, с просьбой освободить его от обязанностей за рубежом, сославшись на плохое состояние здоровья дочери, которая нуждалась в постоянном внимании. В просьбе было отказано, и Орлов в следующем месяце возвратился в Лондон, чтобы взять на себя руководство тем, что должно было стать одной из самых важных разведывательных операций Советского Союза[275].

Как показывают документы лондонской «нелегальной» резидентуры, хранящиеся в архивах НКВД, в наследство Орлову достался ряд результативных британских агентов, включая одного преподавателя Лондонского университета, псевдоним которого был «Профессор». Он в будущем оказался, однако, менее ценным источником для Орлова, чем три приобретения Дейча — «Бэр», «Аттила» и «Нахфольгер». Их псевдонимы часто повторяются в сообщениях Орлова из Лондона, но, поскольку никто из них не был раскрыт британской контрразведкой, русская разведслужба, как это принято и в ЦРУ, и в ФБР, сочла неуместным раскрыть их подлинные имена в этой книге[276].

Предвидя, что работа с группой «Нахфольгера» и создание собственной сети агентов займут немало сил и времени, Орлов вернулся в Лондон, готовясь долго пробыть в' Великобритании. Помня, как разлетелось в прах его прикрытие в Париже, на этот раз он был твердо намерен создать «железную легенду» в качестве прикрытия своей тайной деятельности. По этой причине, возвращаясь в Англию, он опять выбрал новый маршрут, прибыв в Нью-Хейвен 18 сентября из Дьеппа. Поскольку он выдавал себя за американского бизнесмена, такие частые поездки за границу меньше привлекли бы внимание МИ-5, а также недремлющего «Особого отдела» лондонской столичной полиции. Уильям Голдан — под таким именем Орлов работал на Британских островах в качестве резидента НКВД. Насколько удалось установить, британские власти так никогда и не смогли ни разоблачить его прикрытие, ни раскрыть его связи с кембриджскими агентами. Если бы в документах МИ-5 содержались какие-нибудь материалы на Орлова, то он, несомненно, был бы разоблачен в ходе расследования Питера Райта и его имя фигурировало бы в книге Райта «Охотник за шпионами» («Spycatcher»). Примечательно, что Эдит Тюдор Харт была на подозрении у МИ-5, но лишь как активистка австрийской компартии, а не как советский агент, заприметивший Филби[277].

Одна из причин, объясняющих, почему прикрытие Орлова так хорошо сработало, заключается в том, что он въехал в страну с подлинным американским паспортом, который он получил незаконным путем во время своей поездки в Соединенные Штаты двумя годами ранее. Орлов также разработал легенду и полностью вжился в образ Уильяма Голдина, уроженца Австрии, иммигрировавшего в Соединенные Штаты, который говорил по-английски с акцентом. Внешне не было и намека на то, что Орлов (Годдин) вовсе не являлся тем настоящим бизнесменом, за которого себя выдавал. Чтобы придать своей «легенде» еще большую достоверность, он основал небольшую экспортно-импортную компанию на средства, ассигнованные для этой цели Москвой.

«Прикрытие» НКВД в Лондоне, зарегистрированное под названием «Америкэн рефриджерейтор компани, лтд» (это название указано на бланке компании, хранящемся в досье Орлова) имело директора-англичанина по имени М. С. Стэнсфилд. По иронии судьбы, если учесть выполняемую Орловым секретную миссию, его компания располагалась всего в сотне ярдов от Пик-кадилли-серкус, по традиции считающейся сердцем Британской империи по адресу: Империел Хаус, № 84, Риджент-стрит. В действительности же вход в занимавший несколько комнат офис на четвертом этаже находился сразу же за углом известного «Кафе Ройял» в тихой аркаде с колоннами, известной под названием Эйр-стрит. Офис Орлова размещался — что было весьма удобно для целей конспирации — над лондонским отделением Голливудского центрального бюро по найму киноактеров, штаб-квартирой «Энциклопедии Британики» и Школой танцев Дакерфилда[278].

На аккуратной визитной карточке Уильяма Голдина был указан номер телефона его компании — Риджент-2574. Она занималась законной коммерческой деятельностью, импортируя лучшие модели холодильников американского производства, и помещала рекламу своей продукции в коммерческих газетах. Ее управляющий г-н Голдин пунктуально соблюдал распорядок рабочего дня и, вливаясь в толпу пассажиров подземки, совершал путь до станции Пиккадилли-серкус из своей квартиры, которую он снимал в пансионе чуть севернее Бэйсуотер-роуд. Жена Орлова с маленькой дочерью приехала в Лондон отдельно, используя австрийский паспорт на имя фрау Фельдбин. Поскольку Марии — было поручено вновь выступить в роли одного из офицеров связи резидентуры, строгие правила конспирации требовали, чтобы они не проживали вместе открыто как муж и жена. Г-жа Орлова под именем Марии Фельдбин устроилась отдельно в квартире, расположенной в нескольких минутах езды на метро от дома супруга.

Чтобы обезопасить свою личную жизнь и профессиональную деятельность, Орлов предпринял строгие меры предосторожности, необходимость которых вскоре оправдалась, когда в результате промаха одного советского «нелегала» венская полиция обнаружила, что целая серия австрийских паспортов, в том числе и выданные Марии Фельдбин и Максу Волишу, были получены незаконным путем. В досье Орлова из архивов НКВД этот случай объясняется «небрежностью» одного офицера разведки, а в своем «Пособии» Орлов лишь вскользь упоминает об этом инциденте. Не указывая, как это отозвалось на его собственных операциях, Орлов писал, что этот промах, «причинивший немало беспокойства разведке НКВД», произошел в 1934 году, когда «высокопоставленный офицер разведки по имени Малли» получил назначение на секретную работу в США.

Подлинный австрийский паспорт Малли на имя Пауля Хардта, «полученный обманным путем в Вене», имел штамп: «не действителен для поездки в Соединенные Штаты»[279]. Поэтому, когда нужно было обратиться за визой в консульство США в Париже осенью 1934 года, Малли, не горя желанием сталкиваться лицом к лицу с сотрудниками консульства, поселился в гостинице «Карлтон», где главный портье привык выполнять поручения относительно получения виз и приобретения билетов первого класса. Однако даже просьба от такого респектабельного заведения для избранных, как гостиница «Карлтон») не-убедила американского консульского сотрудника оформить необходимую документацию из-за запрета на поездку в США. Он попросил, чтобы «г-н Хардт» явился к нему лично. Это встревожило Малли. Сказав в «Карлтоне», что у него изменились планы относительно поездки в Соединенные Штаты, он попросил забрать его паспорт обратно. Консульство отказалось выдать паспорт, настаивая на том, чтобы владелец забрал документ лично. Малли, который к тому времени убедился, что за ним установлена слежка, выехал из гостиницы и сообщил в Москву, что отказывается и от своего австрийского паспорта, и от своей миссии. Затем консульство США отправило невостребованный паспорт в Вену, где в результате расследования, по словам Орлова, «выяснилось, что паспорт был выдан незаконно лицу, не имеющему на это права, путем подкупа одного чиновника». Выдавший паспорт чиновник был арестован, и, узнав об этом, Центр забеспокоился, что злополучный австрийский агент признается в том, что выдал также целый ряд других паспортов. Москва передала сигнал тревоги секретным агентам, приказав всем оперативным работникам с австрийскими паспортами той же серии немедленно покинуть страны, в которых- они проживали. Среди тех, кого это коснулось, оказались Рейф и жена Орлова с дочерью[280].

«Таким образом, казалось бы, незначительный инцидент повлек за собой нарушение работы разведки по широкому фронту», — писал Орлов. Эта история является еще одним примером того, как Орлов вводил в заблуждение ФБР и ЦРУ. В действительности ошибку с австрийским паспортом совершил разведчик-нелегал Д. А. Быстролетов, причем при совершенно иных обстоятельствах, что Орлов счел нужным скрыть. Неприятная ситуация, в которую попал Малли, была уже результатом провала австрийского паспорта Быстролетова. Правда, в своем «Пособии» Орлов не упомянул о том, что в результате его «нелегальная» резидентура оказалась одной из наиболее сильно пострадавших. Сам Рейф не успел уехать из Англии и в январе 1935 года был вызван в министерство внутренних дел для дачи объяснений. Узнали ли британские власти о пропаже пачки паспортов? Если узнали, то тем более удивительно, что Рейфа не арестовала полиция. Повестка была адресована Максу Волишу, на имя которого был выдан австрийский паспорт, которым он пользовался. Однако, к его облегчению, Рейфу, после того как он ответил на ряд вопросов сотрудника министерства внутренних дел, не было предъявлено обвинение в использовании фальшивого паспорта, и ему разрешили вернуться домой, чтобы подготовиться к отъезду из Англии до 15 марта 1935 г. Рейф сообщил Орлову, что на письменном столе беседовавшего с ним сотрудника министерства внутренних дел он заметил «толстое досье» с фамилией «Волиш» на обложке, а это означало, что человек, фамилию которого он использовал был объектом какого-то серьезного расследования, проводившегося британскими властями[281].

В письме, направленном в Центр 24 февраля 1935 г., Орлов выразил озабоченность по поводу контакта Рейфа с британскими властями. «Они, по-видимому, копали вокруг да около, но не сумели накопать ничего конкретного, а поэтому решили от него избавиться. Если бы у них в руках были какие-нибудь конкретные материалы, компрометирующие его, они не выслали бы его из страны, а покончили бы с ним, — сообщил Орлов, добавив предостережение: — Как бы там ни было, я считаю, что его паспорт не годится для работы в других странах»[282]. В своем «Пособии» Орлов высказывался таким образом: «Сам факт того, что какое-либо лицо имеет фальшивый паспорт, возможно, наказуемо в соответствии с законом, но для обвинения в шпионаже нужны более веские доказательства»[283]. Тем не менее Орлов согласился, что у Рейфа не было иного выбора, кроме как подчиниться приказанию британских властей и покинуть страну, а после того, как генерал узнал о согласии на это Москвы, в своем следующем письме высказал беспокойство об опасности разоблачения Марии. «Ваша информация о том, что сеть, снабжающая нас «книжками» (паспортами), одну из которых имел «Марр» (Рейф), провалилась, вызвала у меня большое беспокойство. Как вам известно, у моей жены была «книжка» той же страны, что и у «Марра». С таким документом «Пауль» уже однажды потерпел фиаско в Париже. «Книжка» моей жены зарегистрирована с соблюдением всех формальностей в соответствующей организации. Вот почему я решил отправить домой жену и дочь»[284].

Чрезвычайные обстоятельства, ускорившие неожиданный отъезд двух членов его «нелегальной» группы, вынудили Орлова предпринять радикальную перестройку лондонской резидентуры НКВД. Он передал Дейчу руководство такими важными агентами, как «Бэр», «Нахфольгер» и «Аттила». Сам же взял под свой контроль деятельность Филби и двух его кембриджских друзей, которых последний порекомендовал для антифашистской деятельности. Одним из них был Дональд Маклейн, которому был присвоен псевдоним «Вайзе» («Сирота»), другим — Гай Бёрджесс, гомосексуалист, о котором Орлов только что сообщил в Москву как о кандидате на вербовку и которому он с иронией присвоил весьма подходящий псевдоним «Мэдхен» («Девочка»)[285].

Орлов, Дейч и Рейф являлись ядром руководства лондонской «нелегальной» резидентуры. По словам самого Орлова, он должен был «держать рот на замке и быть постоянно начеку едва ли не со всеми людьми — только руководитель резидентуры и его главный помощник знают всю агентурную сеть и все операции». Хотя важно было «знать каждого агента в лицо», требовалось также, чтобы резидент ознакомился с «их биографическими данными», знал их профессии и место работы, подробности вербовки, результаты их работы на советскую разведку и «степень надежности этих результатов». Именно он держал в своих руках «ключ» к каждому источнику в виде особого пароля, который резидент должен был использовать для предупреждения агентов в случае возникновения чрезвычайной ситуации. Однако, как отмечал Орлов, лишь в самых исключительных случаях резидент вступал в непосредственный контакт с «самыми ценными и надежными источниками»[286].

Решение Орлова взять на себя руководство деятельностью «Сынка», а также двух других кембриджских кандидатов на вербовку ознаменовало важный этап в формировании группы «трех мушкетеров». В оперативном докладе об истории создания этой группы, который был подготовлен Дейчем для руководства НКВД по возвращении в Москву три года спустя, объясняется, почему именно Филби стал ее «первым человеком». Всесторонняя оценка личности Филби показывает, что изучение сихологии позволило Дейчу глубоко понять характер и личные качества, позволившие сделать из него полноценного советского агента:

«„Сынок" происходит из своеобразной семьи. Отец считается самым знаменитым в настоящее время знатоком арабского мира. Владеет несколькими арабскими диалектами и сам перешел в мусульманство. Он честолюбивый тиран и хотел сделать из своего сына великого человека, подавлял все его стремления. Поэтому «Сынок» очень робкий, нерешительный и неуклюжий человек. Он заикается немного, и это еще больше усиливает его неуверенность. Он типичный кабинетный ученый: начитан, образован, серьезен и глубок. Он неуклюжий человек и нелегко сближается с людьми. Он часто просто боится разговаривать из-за своего дефекта речи и не желая быть смешным. Ему трудно лгать. «Сынок» изучил глубоко марксистское учение и вообще изучает все основательно, но всегда скажет, что он знает мало. Он имеет большие знания по истории, географии, экономике и одновременно любит и разбирается в музыке. Он, безусловно, сентиментальный человек, но вследствие воспитания отца и всей атмосферы жизни английской буржуазии эта сторона его характера несколько исковеркана. Он человек скромный, не умеет обращаться с деньгами в том отношении, что не умеет их распределить, однако к нашим деньгам он относится очень аккуратно. Он пользуется большой любовью и уважением за свою серьезность и честность. Он был готов без всякого соображения все для нас сделать и на нашей работе проявил всю свою серьезность и старательность. Он человек мягкий, добрый. Не проявляет особого интереса к женщинам. Очень небрежен в своей внешности. По характеру своему он склонен к пессимизму и поэтому нуждается в постоянном приобадривании»[287].

Считать, что Фил£и был кабинетным мечтателем, которого засосала карьера шпиона, потому что опытные советские разведчики взращивали его, подбадривая и укрепляя в нем уверенность в своих силах, чего не смог сделать сдержанно-холодный отец, было бы, наверное, слишком упрощенным объяснением его предательства о отношению к своему классу. Анализ Дейча дает основания предполагать, что отсутствие родительской любви в ранней юности явилось, возможно, причиной его незащищенности перед вербовкой.

Орлов, несомненно, ценил преимущества «психологического пряника» над «фрейдистским кнутом» при подготовке будущих агентов вроде Филби и его друзей к работе против собственной социальной группы. Орлов, несмотря на всю свою решительность, проявлял некоторую чувствительность, когда нужно было вселить чувство преданности в своих товарищей — будь то его бобруйские друзья детства или солдаты, которыми он командовал на польском фронте. Он также был достаточно умен, чтобы не торопить процесс. Проведя десять дней в Лондоне во время своего первого приезда, он выехал в Москву для доклада о перспективах его «нелегальной» группы. Вновь возвратившись в Лондон 18 сентября, он приступил к контролю заданий, возложенных Дейчем на Филби. Такой проверке подвергались все потенциальные агенты. После того как Филби представил список кембриджских друзей, которых можно было бы попробовать «разработать», он получил новое задание: предложить варианты карьеры, которые могли бы способствовать его антифашистской работе, — только так говорили ему на том этапе о его секретной миссии. Дейч сообщал, что Филби не только показал себя дисциплинированным человеком, но и проявил решимость, необходимую для выполнения элементарных разведзаданий, действуя по приказу и в точном соответствии с инструкциями[288].

Когда Орлов принял на себя руководство Филби в 1935 году, у того не было никаких перспектив получения должности в правительстве и его едва ли можно было считать идеальным кандидатом для внедрения в британскую разведку. Филби принадлежал к другому кругу» и едва ли можно было надеяться на то, что он войдет в число тех надежных парней, на которых можно положиться и из числа которых секретные службы подбирали большинство кандидатов для работы. Особенно это было характерно для МИ-6, представлявшей собой самосохраняющуюся группировку, обновлявшую свой состав за счет привлечения новых офицеров через круг старых приятелей чванливого старшего офицерства. Они проводили вербовку, не вставая с кожаных кресел привилегированных клубов Пэлл-Мэлла и Сент-Джеймса. Филби, имея право на доступ в этот круг благодаря своей принадлежности к определенному общественному классу и своему образованию, с «успехом» закрыл его для себя открытой поддержкой левого социализма. Поэтому он был вынужден избрать менее свойственный джентльмену путь в братство Уайтхолла: завести связи в правительстве, став респектабельным журналистом.

Это было непростой задачей для выпускника Кембриджа, не имевшего ни опыта журналистской работы, ни склонности к ней. Филби проявил настойчивость и умение достичь поставленной цели, разыскав знакомых отца в редакциях газет и журналов и получив место в «Ревью оф ревьюз», выпускаемом небольшим тиражом журнале, либеральная позиция которого создавала ему прекрасное прикрытие для восстановления своего политического имиджа. Владельцем журнала был сэр Роджер Чане, учившийся в Кембридже в одно время с его отцом. Он рекомендовал Филби редактору Уильяму Хоупу Хиндлу в качестве помощника.

Отбор и классификация новостей, разумеется, не обеспечивали Филби доступа к правительственным секретам, однако скромная работа давала ему шанс продемонстрировать политическую благонадежность, написав такие умиротворяющие статьи, как «Три года протекционизма», «Что брошено на чашу весов?» и «Тихоокеанские острова Японии». О том, насколько преуспел Филби в выполнении задания похоронить свое прошлое, молено судить по тому впечатлению, которое он произвел на Чанса, отозвавшегося о нем как о человеке «слегка либеральном». Он вспоминал о нем, как о «достойном молодом человеке, обладающем чувством юмора и не имевшем, в отличие от своего отца, каких-либо распознаваемых политических взглядов»[289].

Хотя в архивах НКВД не упоминается конкретная дата, из отчетов Орлова Центру можно установить, что знакомство, ознаменовавшее переход «Сынка» на вторую стадию процесса вербовки — в статус агента-стажера в советской разведслужбе, состоялось где-то в конце декабря 1934 года[290].

Дейч организовал встречу на открытом воздухе холодным декабрьским днем в Риджентс-парке, где одетые в униформу няни гуляли с закутанными детьми, которые кормили хлебом ссорящихся между собой уток на ближайшем озерце. В то время Филби не знал, что, это была его первая личная встреча с главой лондонской «нелегальной» резидентуры. Статус Орлова не упоминался, и его представили Филби лишь как «Билла». Отчеты «трех мушкетеров», хранящиеся в архивах в Москве, показывают, что они называли Орлова «Большой Билл» в отличие от «Маленького Билла», поскольку Рейф тоже назвался Биллом, когда несколько ранее встретился с Маклейном[291].

В отличие от Дейча и Малли, который позже стал «нелегальным» резидентом, Филби описывал «Большого Билла» (которого впоследствии узнает как Орлова в Испании) как «прототип человека из НКВД», который производил впечатление «очень жесткого человека, но очень вежливого и очень обходительного». Орлов, в свою очередь, казалось, относился к Филби скорее как к сыну, чем оперативному работнику. «Он относился ко мне по-отцовски, — вспоминал его протеже. — У меня же было ощущение, что вот это истинный начальник всего этого дела, из Москвы, и у меня было к нему отношение как к герою. Это не означало, что я думал плохо или менее уважительно об «Отто» (Дейче) или «Тео» (Малли), но просто на этот раз пришел настоящий русский, советский человек. Иными словами, если я считал «Тео» и «Отто» коммунистами, то Орлова я считал большевиком»[292].

Явное восхищение Филби Орловым дает основание предполагать, что он начал видеть в нем некое воплощение тех отцовских качеств, которых ему не хватало в его настоящем отце, Сент-Джоне Филби, очень часто отсутствовавшем главе семейства, который был слишком скор на критику и слишком медлителен, когда требовалось приободрить сына. Как показывает оценка, сделанная Дейчем, у Кима развился острый комплекс неполноценности, внешне проявлявшийся в нервном заикании и склонности к излишней неуверенности в себе. Но Филби научился обращать дефект речи в свою пользу, когда обнаружил, что это придавало ему подкупающую видимость уязвимости и застенчивости, за которыми, учитывая также его располагающую манеру держаться, можно было скрыть подлинные чувства. Тот факт, что Орлов проявил симпатию к молодому англичанину, укрепил приверженность Филби делу революции. В случае Филби такой гуманный подход оправдал себя, и весьма символично, что Орлов решил подчеркнуть этот аспект своей работы в «Пособии».

«В отличие от западных спецслужб, советская разведка относится к своим источникам с искренней заботливостью. Такая забота об агенте зиждется скорее на собственных интересах, чем на соображениях морали или гуманности», — писал Орлов, добавляя, что это необходимо для обеспечения их лояльности. По словам Орлова, НКВД в отношении агентов «никогда не нарушает своего обещания не разглашать сведений ни об их личности, ни о работе на Советский Союз и всегда спешит на помощь, если они попадают в беду». Он подчеркивал, что такое внимательное отношение объясняется тем, что советская разведка уже давно «пришла к выводу, что такая политика в отношении информаторов идет на пользу делу и способствует успеху»[293].

Теперь, когда карьера Орлова тщательно подтверждена документами, его можно рассматривать как значительно более важную фигуру в истории разведки XX столетия, чем до сих пор предполагалось. Орлов заслуживает в ней должного места за одну лишь его роль в вербовке первоначальных членов кембриджской агентурной сети и за то, как потом он хранил этот секрет в течение долгих лет американской ссылки. Он сам намекал на это в своем «Пособии», которое теперь можно рассматривать как некое тайное назидание и завещание мастера.

«Вербовка новых информаторов в тайные агентурные сети является самым рискованным и трудным из всех видов деятельности, — писал Орлов в своей книге. — С самого первого шага разведчик оказывается в невыгодном положении, поскольку, предлагая какому-то человеку стать агентом и работать на СССР, он раскрывает свою собственную роль еще до того, как этот человек даст ответ». Именно по этой причине Московский центр настаивал на том, чтобы его резиденты и их заместители подвергали кандидатов на вербовку вроде Филби процессу из двух стадий, включающему целый ряд строгих проверок, позволяющих установить, «кто эти люди, откуда они и что они собой представляют; каковы их взгляды и убеждения, их частная жизнь и устремления, их моральные устои и слабости, а прежде всего — их потенциальная ценность как источников информации»[294].

По словам Орлова, кандидаты на вербовку изъявляют готовность стать агентами по целому ряду причин, включая идейные соображения, деньги, карьеру и другие мотивы, связанные с личной выгодой, соблазны романтики, жажду приключений, необходимость скрыть преступление, гомосексуальные отклонения и другие пороки. По наблюдениям Орлова, «с точки зрения чисто человеческих побудительных мотивов существует большое разнообразие причин, расчетов и эмоций, заставляющих людей заняться шпионажем». В противоположность общепринятому мнению он, однако, категорически утверждает, что шантаж не является удовлетворительным орудием вербовки, поскольку вызывает озлобление и может, подобно бумерангу, обратиться против самого вербовщика, поскольку его судьба всегда находится в руках агента. Орлов говорил, что сам он научился «быть откровенным с каждым из них» и что это было наилучшим способом добиться от источника «сотрудничества и преданности».

«Труд опытного создателя агентурной сети, который отбирает и завлекает людей в полную риска работу разведки и руководит ими в нескончаемой битве умов, — размышлял Орлов, — весьма сходен с творческим трудом романиста, с одним существенным отличием: романист излагает на бумаге эмоции и действия воображаемых персонажей, тогда как создатель шпионской сети вдохновляет и направляет чувства и действия реальных людей». Для романиста неубедительный замысел романа чреват лишь плохими рецензиями, тогда как, «если создатель разведопераций допустит в ней нелогичные или неправдоподобные комбинации, его план потерпит крах, а ее участники вскоре окажутся за решеткой»[295].

Учитывая грустную перспективу карьеры Филби в начале 1935 года, следует отдать должное здравой оценке Орловым способностей своего потенциального агента. В одном из своих сообщений Центру Орлов со всей определенностью заявляет, что внедрение в аппарат МИ-6 является конечной целью, с которой он «выводит «Сынка» на широкую дорогу работы на советскую разведслужбу»[296]. Орлов высоко ценил Филби, и он, и Дейч были всегда готовы подбодрить нередко терявшего уверенность в своих силах молодого стажера, убеждая его, что далее работа в качестве скромного журналиста ведет его к «широкой дороге», более важной работе для Москвы.

«Неделю за неделей мы встречались то в одном, то в другом отдаленном районе Лондона, — вспоминал Филби. — Я приходил на встречу с пустыми руками, а уходил нагруженный самыми подробными рекомендациями, предостережениями и ободряющими напутствиями». Он бесконечно восхищался «безграничным терпением, которое проявляли мои старшие товарищи по службе, терпением, которое было сопоставимо лишь с их умом и пониманием». Хотя он и не называл этих «старших товарищей», нам теперь известно, что с начала 1935 года именно Орлов отвечал за то, чтобы он был «обеспечен достаточно большим умственным багажом», необходимым для «серьезной работы», как называл свое дело Филби.

Сообщения 1935 года, поступавшие в Москву от Орлова, дают основания предполагать, что в опубликованной автобиографии Филби во многом вводил читателей в заблуждение. Как показывают архивы НКВД, «Сынок» приходил в течение шести месяцев на встречи в Риджентс-парке и в других местах далеко не с пустыми руками. Он приносил с собой и передавал советским кураторам информацию, которую добывал у своих друзей на Уайтхолле. Как показывает досье Филби, еще до конца 1934 года, когда он все еще находился на первой стадии процесса вербовки, он передавал Дейчу конфиденциальную правительственную информацию, полученную от отца и одного своего кембриджского приятеля, который работал в военном министерстве. Одно из сообщений содержало ответ посла Саудовской Аравии министерству иностранных дел Великобритании с согласием на строительство британской базы ВВС на Ближнем Востоке, который он явно похитил из официальной корреспонденции Сент-Джона Филби. Он передавал также военную информацию, получаемую в результате возобновленной дружбы с Томом Уайли, старым приятелем по Тринити-колледжу в Кембридже, который в то время был постоянным дежурным в военном министерстве. Уайли был гомосексуалистом, верным другом Гая Бёрджесса, непременного участника разнузданных Вечеринок, которые Уайли устраивал в своей просторной квартире, расположенной за охраняемыми порталами военного министерства на Уайтхолле[297].

Уайли был источником (по всей вероятности, сам того не ведая) секретных материалов военного министерства об аппарате разведки британской армии, которые были пересняты и отправлены через советского курьера в Центр 12 июля 1935 г. Поскольку в материалах многократно упоминались имена офицеров армейской разведки, они оказались весьма полезны Москве. Мнение Центра о потенциальной ценности Филби не могло не повыситься весьма существенно, когда они узнали от «Сынка», что Уайли получил новое назначение и стал личным секретарем постоянного помощника военного министра, сэра Роберта Криди[298].

Орлов информировал Москву, что «к числу новых агентурных наметок относится имеющийся у «Зенхена» подход к его университетскому товарищу, некоему Уайли. Сам Уайли, как постоянный дежурный, не имел доступа к самой секретной военной развединформации и поэтому не представлял интереса как объект для разработки. Однако его новое назначение заставило Орлова попросить у Москвы разрешения использовать Филби для разработки Уайли с целью его вовлечения в сеть. «Как вы знаете, министры — народ приходящий и уходящий при частых сменах кабинетов, — объяснял Орлов, — поэтому министерства имеют постоянных помощников министров, руководящих работой министерства, независимо от парламентской и партийной борьбы за министерские портфели»[299].

Орлов приложил также присланное Уайли приглашение Филби на официальный обед в его новой квартире, расположенной в здании военного министерства. «Публика там была преимущественно военная, — сообщал Орлов со слов Филби, который рассказал, как подвыпивший Уайли хвастал своей близостью с офицерами военной разведки. — Уайли очень дружески расположен к «Зенхену», знает о его левых убеждениях в прошлом, о чем он в пьяном состоянии даже выпалил одному из начальников военного снабжения, который ввязался с «Зенхеном» в дискуссию о Востоке и ибн-Сауде». Орлов сообщил, что Филби воспользовался этим, чтобы отречься от своих старых «младенческих» взглядов. Это, писал Орлов, вдохновило армейского офицера на еще большие откровения относительно британских военных сил на Ближнем Востоке, о чем Филби должным образом и сообщил ему[300].

«Уайли — способный и образованный парень, но, как и большинство из лощеных сынов этой страны, педераст», — предупреждал Центр Орлов, сообщая, что он «дал «Зенхену» задание ничего не предпринимать по существу, возобновив дружбу с ним»[301]. Подтверждением того, что Орлов действительно наметил кандидатуру секретаря военного министерства для вербовки, являются его последующие сообщения, в которых Уайли упоминается под кодовым именем «Генрих». Бёрджесс впоследствии взял на себя поручение разрабатывать этого приятеля Филби, пока возмутительное поведение Уайли не заставило Москву отказаться от мысли о вербовке. Однако военное министерство продолжало закрывать глаза на его скандальный образ жизни в течение всей второй мировой войны!

К лету 1935 года «Зенхен» уже действовал как пользовавшийся доверием советский агент, даже если и не знал, что работает на советскую разведку. Его статус — а также статус Бёрджесса и Маклейна — подтверждается финансовыми отчетами за июнь. Бухгалтерская ведомость с внесенными рукой Орлова записями расходов является еще одним доказательством высокой степени контроля, который осуществлял Центр на широко раскинувшейся территории своей тайной империи. Она также дает уникальную возможность посмотреть, какие требования предъявлялись к ведению хозяйства «нелегальной» резидентуры НКВД, а также получить представление о ее составе и относительной значимости агентов, принадлежавших к британской сети Орлова.

«Швед» (Орлов) получал 120 фунтов стерлингов, тогда как «Стефан» (Дейч) получал 80, а курьер «нелегальной» резидентуры «Пфейл» —56 фунтов. Один из агентов Орлова под псевдонимом «Аттила» получал вознаграждение в размере 36 фунтов за предоставляемую информацию. Его значимость, так же как и другого, пока еще не опознанного, источника в британском правительстве под псевдонимом «Нахфольгер» (получившего 15 фунтов в июне), можно оценить исходя из того, что оплата их услуг была выше, чем суммы, выплачиваемые на оперативные расходы «трем мушкетерам» из Кембриджа. Бёрджессу — что не удивительно при его экстравагантном образе жизни — выплачивали 12 фунтов 10 шиллингов, в результате чего «Мэдхен» оказывался самым «дорогостоящим» агентом из кембриджской группы. Его оперативные расходы были на 30 шиллингов больше, чем расходы «Сынка». «Вайзе» (Маклейн) получал 10 фунтов.

Таким образом, Филби тратил лишь немногим меньше тех 4 фунтов стерлингов в неделю, которые ему платили за журналистскую работу. Это составляло около половины оклада в 375 фунтов стерлингов в год, которые получал Маклейн на посту третьего секретаря в министерстве иностранных дел[302].

Фактические оперативные расходы Орлова и Дейча составляли 57 фунтов и 17 фунтов 18 шиллингов. «Пфейл» получал 3 фунта 12 шиллингов, «Аттила» —5 шиллингов и 5 шиллингов 6 пенсов выплачивались «Эдит» (Тюдор Харт). На поездки в Копенгаген и обратно и 22-дневное проживание в гостиницах Орлов затратил 10 фунтов 12 шиллингов 10 пенсов. «Пфейл», который, должно быть, совершил несколько поездок в Данию и обратно, получил в порядке возмещения 3 фунта 12 шиллингов. Выплаты на предпринимательскую деятельность Орлова, которая служила прикрытием, достигали почти 110 фунтов, включая покупку холодильника, он также потратил 95 фунтов 9 шиллингов на телеграммы, среди которых были две, отправленные им в США, предположительно в связи с делами компании «Америкэн рефриджерейтор»[303].

Расходы на функционирование лондонской «нелегальной» резидентуры составляли примерно 500 фунтов стерлингов в месяц (более 2000 долларов по валютному курсу 1934 года). В переводе на нынешние цены это составляет более 50 000 долларов, что ни в коем случае нельзя назвать незначительной суммой. Таким образом, хотя миссия Орлова по внедрению в британскую разведку была долгосрочной целью, Центр, делая в нее столь значительные вложения, явно предвкушал существенную отдачу. Этот фактор сыграл далеко не последнюю роль в том, что Орлов прилагал все усилия к разработке планов превращения Филби в более результативного агента. В одной из таких операций его прикрытие журналиста было использовано в попытке завлечь в сеть в качестве источников информации министерских секретарш, откликнувшихся на объявление в «Тайме» о наличии «вакантного места».

Использование наклонностей женщин к романтике с целью получения от них секретной информации было излюбленным приемом Орлова, в чем он сам признается в своем «Пособии». В нем он пишет, что «советская разведка предпринимала неустанные усилия для привлечения к работе на нее молодых женщин, работавших в качестве секретарш, стенографисток, шифровальщиц и административных помощниц в важных подразделениях правительств других стран». Секретари государственных учреждений были объектами особого интереса всех разведслужб, отмечал он[304].

«Молодые женщины мечтают о любви и замужестве», — писал Орлов, замечая, что подходящих женщин молено разрабатывать, если познакомить их с «молодыми людьми приятной наружности, с хорошими манерами и образованием», которые уже работают на советскую разведслулебу. Вполне возможно, что он имел в виду одного из «трех мушкетеров», когда высказал надежду, что «подстроенный роман перерастет в любовную связь». В ходе такой связи «происходит злоупотребление доверием, имеющее целью более или менее правдоподобно объяснить девушке, почему ее Ромео хочет читать секретные документы, проходящие через ее руки»[305]. Как обнаружил Орлов, во многих случаях молодому человеку далее нет необходимости обольщать секретаршу высокими идеалами социализма: страсть женщины в таком романтическом увлечении является достаточным стимулом, чтобы выдать военные и политические секреты, но столь лее верно и обратное. В своем письме в Центр от 24 февраля Орлов упоминает о случае с оперативным работником-женщиной под псевдонимом «Брайд», которую он и Рейф очень осторожно использовали для разработки одного дипломата из министерства иностранных дел[306].

Филби в качестве помощника редактора «Ревью оф ревьюз» получил от Орлова задание договорится о том, чтобы поместить объявление о приеме на работу машинисток-стенографисток. Требование «опыта работы» с экономической и политической литературой было рассчитано на то, чтобы привлечь дочерей из респектабельных семей среднего класса, которые составляли большую часть доверенных секретарш в министерствах Уайтхолла, внедрение в которые ставил целью Центр.

«Среди моря предложений, изъятых нами из почтового ящика, — сообщал Орлов Москве 24 апреля 1935 г., — наиболее подходящей показалась стенотипистка центрального секретариата морского министерства.

Чтобы познакомиться поближе с ней, «Зенхен» взял ее на вечернюю работу в свою редакцию. Теперь перед нами задача подыскать ей «любовника». Сами понимаете, что исход такого дела всегда чрезвычайно загадочен»[307]. Москва, однако, решила, что романтический замысел Орлова связан с слишком большим риском для его выдающегося агента. Это ясно видно из написанной от руки на письме резолюции: «Использовать «Сынка» для вербовки категорически запретить»[308]. Отказ Центра разрешить Филби вербовку секретарш Уайтхолла является еще одним доказательством того, что к лету 1935 года он уже был намечен НКВД для достижения долгосрочной цели внедрения в британскую разведывательную службу.

Получив категорический отказ из Москвы, Орлов тут же приступил к разработке другого плана, который подвел бы Филби ближе к достижению этой труднодоступной цели. Планы, представленные им Центру, отличаются как изобретательностью, так и авантюризмом. Одно из самых оригинальных его предложений было направлено руководству в Москве после того, как он узнал от Филби, что эмир Сауд, предполагаемый наследник короля Саудовской Аравии ибн-Сауда и командующий его армией, встретился с Сент-Джоном Филби во время посещения Лондона летом 1935 года и попросил его совета относительно преподавателя английского языка.

«Я ухватился за случай с эмиром Саудом, ищущим учителя, чтобы вывести «Зенхена» на высший уровень, — писал в Москву Орлов, с энтузиазмом излагая план, который заключался в том, чтобы Филби предложил эмиру свои услуги. — Через два месяца он уезжает [в Аравию] с эмиром, где живет во дворце как член семьи»[309]. Дружба его отца с ибн-Саудом была такой тесной, что Сент-Джон Филби ежедневно проводил пару часов в королевском дворце. Филби-отец также считал, что его сын, несомненно, получит> место преподавателя языка. Орлов планировал, что, получив это место, Филби-сын побеседует с еще одним своим другом, о котором было известно, что он работает на МИ-6. Согласно его плану, он должен был сказать либо «Анне» (известный английский разведчик Локкарт, которого знал Филби), либо «Россу» (директор Школы славяноведения), которые, как стало известно, были связаны с МИ-6, что «как истинный англичанин» он считает своим долгом сообщать обо всем, что увидит или услышит во дворце ибн-Сауда. Поскольку, как он предполагает, ему придется переводить важные документы, он должен попросить, чтобы его проинформировали относительно того, какие области представляют интерес для правительства, и с «самым застенчивым и невинным видом, не называя никаких имен, посмотреть, как на это отреагирует разведслужба»[310].

Если британская разведка не попадется на удочку, то, согласно плану Орлова, Филби в последний момент скажется больным и не поедет в Джидду. Но если они заглотят крючок и предложат Филби стать информатором МИ-6, он поедет в Саудовскую Аравию. Там он будет «месяцев шесть работать как проклятый для И. С., то есть будет часто писать сообщения о каждом движении внутри дворца, о каждом госте, представляя все в интересном свете».

«Кстати, — добавлял Орлов, — прочтите статью «Зенхена» в прилагаемом журнале. Он умный и талантливый парнишка». Согласно плану Орлова, Филби должен сделать все, чтобы доказать свою пригодность для того, чтобы стать полноправным офицером британской разведки, постаравшись произвести благоприятное впечатление на своего «контакта» из МИ-6, который будет находиться в Джидде под прикрытием сотрудника британского посольства. Филби пригласит этого сотрудника поразвлечься, постарается показать себя с самой лучшей стороны, чтобы получить хорошие отзывы, которые будут занесены в его досье в британской разведслужбе[311]. В этом назначении было еще одно преимущество, отмечал Орлов: «При этом отмечаю, что бывшие левые убеждения «Зенхена» не должны были бы удержать И. С. от использования его в Аравии, так как там коммунизма нет, подозревать «Зенхена» в коммунистических целях под боком у ибн-Сауда вряд ли логично»[312].

План Орлова, как он изложил его Москве, заключался в том, что Филби, упрочив за шесть месяцев свою «легенду» как надежный информатор МИ-6 в Саудовской Аравии, «заболевает от тяжелого климата и возвращается домой». Затем Филби, «переждав какое-то время», возобновит свою журналистскую деятельность и поедет в Советский Союз в командировку. Перед отъездом в Россию он позаботится о том, чтобы возобновить контакты с британской разведкой и рассказать им, что он имеет доступ к важной информации об СССР, в результате чего он вновь получит предложение работать на МИ-6 в качестве внештатного агента. «Подбрасывая при нашей помощи ему информацию как журналисту и кое-какую информацию для И. С., мы могли бы вывести «Сынка» на большую дорогу, — убеждал Орлов Центр. — Его личные качества помогли бы такому плану. Он образован, умен, скромен, неразговорчив, когда надо, а самое главное — по убеждениям наш». Орлов, однако, понимал, что «вся легенда держится на одном загадочном звене: привлечет ли его И. С.»[313].

«По-моему, должны», — отвечал сам себе Орлов. Сла-ватинский, один из высокопоставленных руководителей НКВД, одобрил план, написав на сообщении Орлова: «Полагаю, что И. С. не откажется от услуг „Зенхена"». «Добро» Москвы было передано лондонскому резиденту, но этот план рухнул, не начав осуществляться, поскольку эмир выбрал себе другого учителя[314].

Уверенность Орлова в том, что МИ-6 не отвергнет предложение Филби работать на них, заставила его разработать другую аналогичную стратегию. Вскоре после возвращения Филби и его жены Литци в Лондон из отпуска в Испании летом 1935 года ему неожиданно была предложена работа. Приглашение исходило от старого работодателя его отца — Индийской государственной службы. Филби ожидала высокооплачиваемая должность сотрудника по связям с прессой в Дели. «Особым пунктом выделяю приложенный материал — личное письмо министра внутренних дел Индии на имя „Зенхена"», — писал Орлов в Центр. Филби сказал ему, что не знает этого министра, но, как он установил, его рекомендовал знакомый журналист, работавший одним из помощников редактора «Тайме»[315].

«Я дал указание «Зенхену» этот пост принять», — сообщил Орлов Центру, хотя Филби все еще ждал результатов переговоров. Разрешить Филби поехать в Индию было делом рискованным. Это означало лишиться не только информации, которую он получал от своих знакомых на Уайтхолле, но и возможности отыскивать новых кандидатов для пополнения агентурной сети в Англии. Правда, что касается последнего, то Орлов сильно сомневался в том, что такие возможности «всплывут» в ближайшем будущем. Он придерживался того мнения, что не было бы большой потерей, если бы Филби прекратил свою «текущую работу». Он предпочел бы разрешить Филби принять предложение о работе в Индии, которая, вероятно, дала бы «Сынку» возможность работать на британскую разведку, чего он не достиг бы в Лондоне[316].

Орлов обосновал свои соображения четырьмя доводами. К сожалению, первый и, несомненно, самый важный довод был по необходимости вычеркнут из его рассекреченного сообщения, поскольку российская разведслужба все еще не желает раскрывать имена и цели других основных агентов, которыми в то время руководил Орлов[317]. Второй довод Орлова заключался в том, что «успешная работа [Филби] ограничивается лишь разработкой ибн-саудовского окружения [в Лондоне]». Третий довод сводился к тому, что «разработку «Генриха» [Уайли] можно переключить на «Мэдхен» [Бёрджесса]». В четвертых, утверждал он, «поскольку «Зенхена» еще помнят как парня с левыми убеждениями, это затрудняет ему возможность легко получить работу секретаря к важному лицу и т. д.»[318].

«Год работы «Сынка» при министерстве внутренних дел Индии положит конец его левой репутации в прошлом», — утверждал Орлов, напоминая Москве о том, что Филби «поразительно развился в понимании своих задач и агентурной работы». Он был уверен, что у Филби был реальный шанс сделаться незаменимым чиновником в министерстве внутренних дел Индии и одновременно стать «ценным информатором для И. С.». Орлов утверждал также, что в качестве сотрудника по связи с прессой Филби получит возможность вербовать других журналистов и сможет завоевать доверие индийской полиции. Орлов считал, что как правительственный чиновник Филби мог бы занять весьма влиятельное положение. Прослужив в течение года «правительственным псом среди журналистов» в Дели, Филби неизбежно восстановит контакты с британской разведслужбой. Возобновлению контакта с МИ-6 может способствовать поездка Филби в Россию «даже по собственной инициативе», где он мог бы вновь предложить свои услуги, как он выразился, «под нашим руководством». Поэтому, говорил Орлов, стоило пожертвовать менее ценной работой Филби в Лондоне в течение года «во имя большой работы и перспектив в последующие годы»[319].

«Еще раз повторяю: «Зенхен» поразительно развился, — заключал Орлов. — Очень серьезный человек, с большим аппетитом к агентурной работе, и из него в будущем выйдет большой и ценный работник»[320].

Письмо Орлова, датированное 12 сентября 1935 г., в котором он просил Москву одобрить поездку Филби в Индию, было последним сообщением Орлова из Лондона. Вскоре после этого произошел один из тех непредвиденных случаев, которые напоминают обычным людям, насколько тесен мир, но наносят смертельный удар по карьере таких «подпольщиков», как Орлов, проживающих в чужой стране под чужими именами. Второй раз за период чуть более двух лет прошлое Орлова неожиданно настигло его. 9 октября Центр получил от своего резидента в Копенгагене под псевдонимом «Шорр» сообщение о получении от Орлова письма. В нем говорилось, что Орлов случайно встретился с профессором, дававшим ему уроки английского языка в Вене, где он открыто проживал как советский гражданин. Встреча произошла в пансионе, где Орлов снимал квартиру, и заставила его не только выехать оттуда в гостиницу, но и приготовиться к отъезду из Англии. Эта встреча разрушила его «легенду», согласно которой он был американским бизнесменом по имени Голдин[321].

Орлов был слишком опытным игроком в игре «нелегалов», чтобы верить, что он может продолжать работать под прикрытием в Лондоне, не подвергая опасности всю свою агентурную сеть. Поэтому он немедленно предпринял шага для передачи в другие руки руководства «нелегальной» резидентурой и для прекращения деятельности своего предприятия, не вызывая подозрений. 10 октября из Москвы пришло указание возвращаться, которое было получено в виде обусловленного на чрезвычайный случай сообщения: «Лотти должна выехать на юг»[322].

В таких обстоятельствах Центр решил, что еще не время отказываться от услуг Филби в Лондоне. Случилось так, что Дейч в это время был дома в отпуске, поэтому, получив инструкции Орлова, приехавшего в Москву 29 октября, он вернулся в Лондон, чтобы попросить «Сынка» отказаться от назначения в Индию.

Для Филби Орлов просто исчез. Вопросы в таких случаях считаются излишними.

Пройдет более двух лет, прежде чем они возобновят свои отношения, работая для общего дела по разные стороны линии фронта во время гражданской войны в Испании.

Вскоре после отъезда Орлова из Лондона в журналистской карьере Фибли произошла перемена, которой предстояло сыграть решающую роль в обеспечении ему такой политической репутации, которая в конечном счете сделала его приемлемым для британской разведслужбы. Дейч к тому времени возобновил свою роль офицера-куратора, и тут Филби сообщил, что в клубе «Карлтон» Уайли представил его одному своему другу по имени Стаффорд Талбот, редактору и издателю малоизвестного журнала под названием «Англо-русская торговая газета». Это борющееся за существование периодическое издание было органом ассоциации британских финансистов, у которых имелись деловые интересы в дореволюционной России. Поэтому Центр подозревал его. редактора в связях с британской разведкой[323].

Эти бизнесмены с 1917 года пытались спасти свои капиталовложения в России, «обрабатывая» через свой журнал и письма членов парламента. К концу второго десятилетия после революции, когда оказалось, что британское правительство проявляет не меньшую неподатливость в вопросе возмещения ущерба, чем наследники Ленина, «Торговая газета» стала терять и тех, кто делал на нее ставку, и своих читателей. Когда Тал-бот встретился с Филби, он объяснил, что его журнал доживает последние дни. Он планировал воскресить журнал как англо-германское периодическое издание с финансовой поддержкой из Берлина, которое будет способствовать развитию торговли и гармонизации отношений с гитлеровским рейхом. В воспоминаниях, написанных для КГБ, Филби рассказывает, что ему эта идея показалась довольно интересной, хотя и совсем по иной причине, чем ее автору. Талбот сокрушался, что сам он слишком стар, чтобы начинать новый журнал, и искал редактора «за небольшую зарплату». «Посоветовавшись с Хардтом (Малли), — писал Филби в 1980 году, — я встретился как-то с Талботом и предложил свои услуги. Несколько позже мне предложили вступить в Общество англо-германской дружбы»[324].

Сообщения Орлова показывают, что к осени 1935 года «Сынок» закончил свой испытательный срок. Уже с начала 1935 года он фактически снабжал Центр информацией о степени поддержки Великобританией Гитлера. В качестве редактора пронацистского журнала Филби, должно быть, впервые со времен венских событий осознал, что, вступая в Общество англо-германской дружбы, он входит в лагерь противника как разведчик. Это была организация банкиров центральных банков, правых парламентариев и общественных деятелей, которые с 1932 года объединяли усилия, чтобы воздействовать на британское правительство с целью сближения с нацистской Германией.

Филби также завязал хорошие связи с чиновниками германского посольства и вскоре стал регулярно посещать роскошные приемы в его освещенном люстрами салоне на Карлтон-хаус террас и оказался тут как тут, когда весной 1936 года в Лондон в качестве нового посла Германии прибыл фон Риббентроп. Бывший торговец ликерами и шампанским произвел сенсацию в дипломатических кругах, когда вместо обычного поклона королю в Букингемском дворце он отдал ему нацистское приветствие. Поэтому было неудивительно, что Филби чувствовал себя весьма неуютно в белом галстуке и фраке среди украшенных свастикой столов на официальной фотографии, сделанной на банкете в гостинице «Дорчестер», который давало Общество англо-германской друлсбы для делегации нацистских сановников 14 июля[325].

Однако личную неприязнь и эмоции в разведывательной работе часто приходится подавлять.

«В Лондоне я часто встречался с немецким послом в Англии Риббентропом, который создал специальную разведгруппу в посольстве (т. н. «Бюро информации Риббентропа»), — вспоминал Филби. — Я был знаком со многими сотрудниками этого бюро — графом Дюркхеймом, Вернером фон Рейнбабеном, Вольфом и др.»[326].

Кембриджские друзья Филби пришли в ужас, узнав, что он, с их точки зрения, стал поклонником Гитлера. Его объяснение, что он редактирует пронацистский журнал лишь ради денег, звучало неубедительным оправданием такой смены политических привязанностей. Но подобный скептицизм лишь упрочивал прикрытие, которое Филби создавал, чтобы хранить в тайне свои услуги Москве. Он передавал Дейчу сообщения, открывавшие Сталину глаза на истинный размах неофициальных связей между Англией и Германией. Благодаря своим контактам в обществе дружбы он узнал, что множество финансистов, промышленников и специалистов по экспортно-импортным операциям заинтересованы в установлении и поддержании хороших отношений с Гитлером и «третьим рейхом». Филби часто бывал в Берлине: он посещал столицу Германии почти ежемесячно и каждый раз проводил там около недели, встречаясь с нацистскими официальными лицами. Его друзья из германского посольства в Лондоне позаботились о том, чтобы его принимали как почетного гостя по просьбе посла Риббентропа, которого в 1938 году Гитлер введет в должность министра иностранных дел рейха. Филби вспоминал, как трудно было ему скрывать презрение, встречаясь с высокопоставленными подчиненными Геббельса из нацистского министерства пропаганды. Как бы ни были такие встречи полезны для советской разведслужбы, он вспоминал их как психологически тягостную обязанность[327].

То, что Филби на личном опыте убедился в самоуверенной жестокости нацистского режима, способствовало укреплению его преданности делу коммунизма и уверенности в том, что его помощь Москве в конечном счете ведет к уничтожению гитлеризма. Такое четкое понимание цели было отмечено Дейчем, который сообщил, что «Сынок» теперь готов пойти на любые жертвы, необходимые для выполнения его миссии. Это мнение было поддержано Теодором Малли, новым начальником лондонской «нелегальной» резидентуры, который прибыл в Англию в апреле 1936 года, чтобы взять на себя руководство кембриджской группой[328].

Малли является еще одним представителем «великих нелегалов», чей портрет выставлен в кабинете истории российской разведки. Орлов, который к тому времени осуществлял контроль за кембриджской группой из штаб-квартиры на Лубянке, был уверен в том, что Малли в высшей степени пригоден для того, чтобы довести начатую им работу с Филби и его товарищами до успешного завершения. Он хорошо знал Малли и в «Пособии» воздавал должное своему преемнику на посту лондонского резидента, которого называл «первоклассным офицером разведки НКВД». Он с любовью описывал своего друга как человека с «волевым, мужественным лицом и большими детскими голубыми глазами»[329]. Высокая статная фигура Малли и располагающая внешность усиливали его природное обаяние. Малли выработал себе некоторый космополитизм мышления, что производило неотразимое впечатление на Филби и его кембриджских друзей, которые «его боготворили»[330].

По словам Орлова, Малли пользовался в своих поездках «настоящим австрийским паспортом, добытым обманным путем в Вене» до 1935 года, когда допущенная им оплошность заставила на какое-то время прекратить операции. Однако Малли не был ни австрийцем, ни русским. Он был венгром, бывшим капелланом австро-венгерской армии, и сменил христианство на коммунизм в лагере для военнопленных в царской России, где находился в заключении до 1917 года после пленения на. Карпатском фронте. Пережив лишения и ужасы лагерной жизни, Малли утратил веру в Бога и перенес свою преданность на большевиков. После революции он участвовал в гражданской войне в рядах Красной Армии, а затем, примерно в одно время с Орловым, был отобран Дзержинским для работы в ЧК. Малли тоже нелегально работал в Австрии, Германии и Франции, судя по архивным документам НКВД, часто пользуясь голландским паспортом на имя Вилли Брохарта. Он был талантливым членом отборного подразделения НКВД, известного как «летучий эскадрон», состоявшего из «нелегальных» офицеров разведки, которые выполняли особо опасные задания. Согласно документам МИ-5, приезд Малли в Англию был замечен властями, которых насторожило то, что он и его жена пользовались подозрительными австрийскими паспортами на имена Пауля и Лидии Хардт[331].

Малли подписывал свои сообщения в Москву псевдонимом «Манн», но Филби и другие члены кембриджской группы знали его как «Тео»[332]. Он разделял уверенность Дейча в том, что рано или поздно Великобритании придется воевать с Германией, и внушал эту мысль Филби, которому было сказано, что надвигающаяся война даст ему возможность выполнить свою миссию и вступить в британскую разведку. В результате тот никогда не упускал из виду своей конечной цели и не пытался изобразить из себя оголтелого сторонника нацизма. Если бы Филби сделал это, он, возможно, оказался бы в списке лиц, подлежащих интернированию, когда война наконец разразилась, — именно такая судьба постигла редактора по имени Кэролл, ставшего его преемником, когда журнал переименовали в «Нацистский листок».

«Спустя некоторое время стало известно, что журнал закрывают, т. к. Геббельс приступил к распространению своей нацистской газеты», — вспоминал Филби свое расставание с людьми из министерства пропаганды в Германии. Эту новость он узнал во время очередного визита в Берлин в конце 1936 года. Однако Филби не пришлось долго сидеть без дела. Его ожидала новая работа, которая на сей раз безошибочно вывела его на цель — британскую разведку. «В декабре 1936 года в Берлине я встретился с Дейчем и получил от него задание поехать в Испанию в качестве корреспондента-стажера», — писал Филби в своих воспоминаниях.

В кровавом испанском состязании, которое так привлекало иностранных журналистов, тореадоров и быков сменили сражающиеся армии. Корреспонденты хлынули в Испанию для освещения ужасной гражданской войны, которая разразилась в середине 1936 года после начала военного мятежа фашистских сил генерала Франсиско Франко против левого республиканского правительства. Когда Гитлер и Муссолини направили вооружения и войска, чтобы помочь Франко раздавить новое законное правительство и государство, республиканцы обратились за помощью к демократическим странам. Безразличная Англия и обеспокоенная Франция старались избежать открытого столкновения с Германией и Италией. Вся помощь, которую республиканцы получали от демократических стран, была неофициальной. Интернациональная бригада была собрана из иностранных добровольцев, чьи социалистические и марксистские убеждения привели многих из них к гибели среди оливковых рощ Испании. Она пополнялась людьми из Англии и других европейских стран, включая большой контингент из США, называвший себя батальоном Авраама Линкольна. Тем летом Сталин тоже откликнулся на призыв из Мадрида и направил в Испанию оружие и военных советников, в том числе и Александра Орлова, чтобы помочь испанскому правительству в вопросах контрразведки и ведения партизанской воины[333].

Решение Центра направить Филби в Испанию под видом свободного британского журналиста правого направления было принято не только для того, чтобы использовать его для сбора свежей информации и разведданных о военной и политической обстановке в лагере Франко. Как и в неудавшихся планах с Саудовской Аравией и Индией, Филби предполагалось внедрить в британскую разведслужбу, заинтересовав ее возможностью использовать его в качестве осведомителя. Именно поэтому «Сынок» получил указание завоевать себе репутацию блестящего и бесстрашного репортера. Каким образом можно было с большим успехом достичь этой цели, как не посылая репортажи с полей сражений в Испании, которая к осени 1936 года превратилась в линию фронта великой борьбы против фашизма?

Ни Дейч, ни Малли не могли дать Филби должные наставления в отношении этой миссии, поскольку ни тот, ни другой никогда не бывали в Испании. Для внешнего мира он должен был сделать вид, что поехал туда для освещения военных действий в качестве свободного журналиста, который сам оплачивает связанные с этим расходы в надежде получить компенсацию от публикации статей, которые он будет посылать с фронта. На самом же деле, как показывают архивы НКВД, его поездку полностью финансировала советская разведслужба. Но поскольку его «легенда» требовала, чтобы Филби зарабатывал на жизнь продажей своих рассказов, он добился аккредитации от лондонской газеты «Ивнинг стэндард». К моменту отъезда он также мог уже представлять два агентства новостей — «Лондон сентрал ньюз» и «Континентал ньюз сервис», а также немецкий журнал «Геополитика», который время от времени печатал его статьи. Его связи в германском посольстве помогли ему выйти на герцога Альбу, бывшего посла роялистской Испании, который был теперь представителем Франко в Лондоне. Он снабдил Филби рекомендательным письмом к своему сыну, Пабло Мерри дель Валю, который был националистическим главой военной цензуры[334].

«Моя первоочередная задача заключалась в том, чтобы добывать информацию из первых рук обо всех аспектах фашистской военной деятельности», — утверждал Филби в опубликованной автобиографии. Однако его досье, хранящееся в архивах НКВД, показывает, что на него было возложено более зловещее задание[335]. Цель всех тех рекомендаций, которые ему удалось получить, заключалась, как оказывается, не только в том, чтобы расширить его возможности как свободного журналиста. Цель заключалась в том, чтобы внедрить Филби в окружение Франко, где, как предполагала Москва, он мог бы помочь организовать покушение на него[336]. Из изученных архивных документов неясно, предназначало ли руководство НКВД «Сынку» роль исполнителя акции против Франко или же ему отводилась лишь роль агента, который откроет дверь тем, кто нанесет смертельный удар. Учитывая сравнительную неопытность Филби, более правдоподобным является второй вариант, поскольку исполнителями предположительно должны были стать диверсанты, которых Орлов готовил для республиканцев[337].

Одним из подтверждений существования инспирированного Москвой заговора против Франко является сообщение, отправленное Малли в апреле 1937 года в Москву, в котором говорится, что он лично проинструктировал «Сынка» о необходимости «установить системы охраны прежде всего Франко, а затем уже других вождей». Филби получил указания сообщать об уязвимых точках в обеспечении безопасности Франко и рекомендовать пути получения доступа к нему и его персоналу, он должен был выяснить, какой контроль проходят лица, посещающие его и его штаб-квартиру, его выходы на улицу, распорядок дня, домашние адреса или адреса мест, где Франко и его окружение часто бывают, где они спят, где едят (едят ли в ресторанах) — «словом, все то, что нужно, чтобы действовать». «Кроме этого или после этого» он должен был выяснить «количество прибывающих войск (немцев, итальянцев) и т. д.»[338].

В своих воспоминаниях Филби пишет, что он так жаждал поехать в Испанию, что был готов отбыть туда уже через «две недели», 20 января 1937 г., но, как показывают документы, на самом деле он выехал из Лондона 3 февраля 1937 г. Он вспоминает, как Дейч дал ему адрес в Париже, на который Филби должен был посылать по почте свои разведдонесения. От Дейча он получил деньги, средства тайнописи и шифр[339], который был напечатан на тонкой, но прочной бумаге — ее можно было смять и проглотить, чтобы шифр не нашли. Дело Филби из архивов НКВД показывает также, что у него на случай чрезвычайных обстоятельств был особый канал связи: он должен был передавать разведдонесения через свою жену в Лиссабоне, где он, кстати, получил свою визу в так называемом «агентстве Франко». Литци было приказано выехать в Португалию и поддерживать там связь с советскими курьерами, тогда как ее муж в конце февраля отправился в бастион франкистов в Севилье[340].

Сведения, которые собирали и отправляли во Францию, касались главным образом военного положения, военных планов Франко, вооружений, перемещения войск и включали также политическую информацию. Эти данные в конечном счете попадали в руки Орлова как главного представителя НКВД в Испании, а он передавал их республиканскому правительству.

Никто и не подозревал, что застенчивый, слегка заикающийся молодой английский репортер, надоедающий военному персоналу Франко педантичными вопросами, был советским агентом. Но, как вспоминает Филби, однажды он был на грани разоблачения, когда через пару недель пребывания в Севилье он в один прекрасный день решил отправиться поездом в Кордову, чтобы посмотреть бой быков. Он и не подозревал, что оказался в запретной военной зоне, когда его арестовала и подвергла допросу военная полиция. Ему приказали вывернуть карманы. Только благодаря своей сообразительности — он уронил бумажник на пол — Филби получил возможность достать и проглотить изобличающий его шифр, пока полицейские собирали разлетевшиеся по полу его бумаги.

Но Филби подстерегала и другая, фантастически «запланированная» опасность провала. Возможность разоблачения скрывалась в адресе, который дал ему Дейч для отправки зашифрованных или тайнописных разведывательных сообщений во Францию. Путь этот был, следует отметить, слишком прямолинейным. «Только спустя восемь лет я узнал, к своему ужасу, — вспоминал Филби в 1980 году, — что по этому адресу — ул. Гренель, 79 — в Париже размещалось советское посольство»[341]. Прояви испанские почтовые цензоры бдительность, они могли бы предпринять расследование, которое, несомненно, привело бы к аресту Филби как шпиона. Для военной разведки Франко не составило бы труда установить личность британского репортера и его шпионскую деятельность по испанским почтовым штемпелям тех мест, где шли бои. Примитивный шифр, который он использовал для своих сообщений, отправляемых по почте в Париж, можно было без труда раскрыть и обнаружить подлинное содержание писем, которые он продолжал посылать в течение нескольких недель из всех районов активных боевых действий. Советская разведывательная служба впоследствии признает, что эта вопиющая ошибка поставила их агента под угрозу в самом начале его длинной карьеры. Но судьба улыбалась Филби в отличие от Орлова, которого преследовали неудачи, вынудившие его покинуть резидентуры в Англии и во Франции. Теперь Орлов стал начальником «легальной» резидентуры НКВД в Мадриде, и именно в его руки попадали разведдонесения, устойчивый поток которых возобновился после того, как «Сынок» получил новую шифровальную таблицу.

«В мае 1937 года я возвратился в Лондон, — писал Филби. — Естественно, Дейч был разочарован результатами»[342].

В Дейче как в зеркале отразилось огорчение самого Филби по поводу того, что ему так и не удалось выполнить «главное задание» — собрать информацию о штаб-квартире Франко и подходах к ней. Тем не менее, когда Филби высказал сомнения в своих способностях решить эту задачу, Дейч подбодрил явно расстроенного молодого человека похвалой за все, что он уже сделал. Малли, в свою очередь, сообщил Центру о своем беспокойстве по поводу того, что они требуют от Филби слишком многого. Он изложил эти мысли в сообщении от 24 мая 1937 г.:

«Факт то, что «Зенхен» приехал обратно в очень угнетенном состоянии духа. Ему даже не удалось добраться до интересных объектов. Но я думаю, вернее, чувствую из разговоров с ним, что если бы ему даже удалось пробраться в Саламанку, если бы ему даже удалось добраться до Франко, то, несмотря на его желание, он не в состоянии был бы выполнить то, что от него требовалось. При наличии у него преданности и готовности жертвовать собой у него не хватает для этого физической храбрости и прочих данных»[343].

Малли просто и ясно высказал Москве свое мнение, что его агент ни психологически, ни физически не подходит для отведенной ему роли в подготовке похищения. Но Малли еще раньше высмеял руководство НКВД за желание следовать такому абсурдному плану. Впоследствии Дейч писал, что со стороны Малли это было грубой ошибкой. Критика в адрес Центра, как правило, подрывала в глазах агента его авторитет. Свое крайнее неодобрение того, что Малли пренебрежительно говорил о руководстве в присутствии Филби, Дейч ясно выразил в отчете о кембриджской группе, написанном им в 1939 году после его возвращения в Москву:

«Был, например, такой случай. «Манн» [Малли] на основании указания из дому должен был поставить перед «Сынком» [Филби] задачу убить Франко. «Манн» считал, что «Сынок» с этим делом все равно не справится, но так как из дому продолжали на этом настаивать, то он все же передал задание «Сынку», но в такой форме, что «Сынок» увидел, что «Манн» сам несерьезно относится к этому делу. Такое поведение, разумеется, подрывает авторитет дома в глазах этих людей, и это тем более, что все они склонны немного к цинизму, который ими получен от своего класса и от всей атмосферы жизни английской интеллигенции. Поэтому они должны постоянно видеть непоколебимое доверие к Центру наших работников, т. к. только таким путем они смогут изжить эту свою черту, унаследованную. от буржуазного класса»[344].

«Случалось, однако, в прошлом, что мы совсем не получали ответа из дома на важные вопросы, поставленные нам на месте нашими источниками, — жаловался Дейч. — Или же дом ставил перед нами в отношении этих людей такие задачи, за которые они даже взяться не могли»[345].

Эти критические слова говорят о том, что и Дейч, и Малли принимали близко к сердцу все происходящее. Из документов, однако, не ясно, их ли доклад убедил Центр отстранить Филби от участия в покушении или же за «Сынка» вступился Орлов, проявив свою власть главного представителя НКВД в Испании. Если даже Филби и не справился со своим первым, сколь бы оно ни было нелегким, испанским заданием, создатели кембриджской агентурной сети видели у него задатки большого будущего. «Дейч сказал, — вспоминал Филби, — что для настоящей работы мне необходимо занять место в солидной газете». Как еще раньше отмечал Орлов, Филби умел хорошо, по-журналистски, писать. Малли пришла в голову мысль посоветовать ему написать статью об Испании для какого-нибудь известного издания. «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе», — рассуждая в духе этого мудрого изречения, Малли не ошибся. «Вскоре я написал статью о фашистской Испании, как очевидец событий тех дней, и показал ее отцу, — писал Филби в своих воспоминаниях. — Отец, прочитав статью, посоветовал послать ее в газету «Тайме», что я и сделал». Через несколько дней, по словам Филби, ему позвонил отец и сказал, что виделся с заместителем редактора «Тайме», который был готов опубликовать статью и даже заплатить за нее 30 фунтов стерлингов. «Мало того, — вспоминал Филби, — редакций настолько понравилась статья, что мне предложили поехать в Испанию в качестве постоянного корреспондента „Тайме"»[346].

В возрасте 25 лет Филби получил такой лакомый кусочек, как место одного из двух корреспондентов «Тайме» в Испании. Он вспоминал, что на следующий день с некоторым трепетом прибыл в заветное здание «Тайме», где Ральф Диккенс, руководитель иностранного отдела, представил его редактору Джефри Доусону как «сына арабиста Филби». Оказавшись в присутствии одной из самых мощных фигур британского истэблишмента того времени, Филби старательно демонстрировал почтительность к Доусону. Доусон предложил ему поработать пару недель в редакции «Тайме», чтобы перед возвращением в Испанию ознакомиться с тонкостями профессиональной этики этой величественной газеты.

Должность корреспондента «Тайме» принесла надбавку в размере 50 фунтов в месяц «на особые расходы при исполнении обязанностей корреспондента при армии генерала Франко»[347]. Это назначение также поразительно приблизило Филби к британской разведслужбе, поскольку было самым обычным делом, когда МИ-6 обращалась к видным британским корреспондентам за информацией. Поэтому, пока Филби проходил краткую стажировку под руководством Диккенса, Малли с энтузиазмом сообщил в Москву, что «Сынок» достиг поставленной цели. Это было незадолго до того, как Малли навсегда уехал из Лондона в начале июня 1937 года[348].

Отъезд Филби из Лондона в Испанию был назначен на 4 июня, но только 4 сентября Дейч в конце концов получил от Центра специальное указание для «Сынка», согласно которому он должен был лично восстановить контакт с Орловым. Организовать это следовало через «легального» резидента НКВД в Париже Георгия Николаевича Косенко, работавшего под псевдонимом «Фин»[349]. Десять дней спустя Филби приехал в Биарриц, роскошный курорт с минеральными водами на побережье Атлантического океана во Франции, чтобы впервые за два года встретиться с Орловым. В кафе гостиницы «Мирамар» они условились, что будут встречаться по крайней мере дважды в месяц в Нарбонне для обмена военной и политической информацией в соответствии с заранее оговоренным распорядком. Этот тихий городок, расположенный чуть севернее испанской границы, был выбран по той причине, что Орлов мог без труда добираться туда с республиканской территории, и Филби тоже не вызывал бы подозрений, прерывая исполнение своих обязанностей на линии фронта. Поезд шел из Байонны, городка, расположенного на северо-западном участке границы с франкистской Испанией, вдоль границы до Нарбонна. Этим поездом часто пользовались журналисты, едущие на фронт и с фронта, чтобы насладиться открывающимся величественным видом на Пиренеи и превосходным вагон-рестораном.

Позднее встречи были перенесены в Париж и другие города Франции. Они использовались «для передачи информации и получения инструкций»[350]. «Во время встреч с Орловым, — вспоминал Филби, — мы часто обсуждали те политические вопросы, которые я затрагивал в своих сообщениях. Он задавал уточняющие вопросы, давал задания, и мы расходились»[351].

В отличие от первой командировки в Испанию, когда Филби посылал закодированную информацию по адресу советского посольства в Париже, система личной связи была значительно безопаснее. «Такие поездки во Францию ни у кого не вызывали подозрений, — писал Филби. — Это практиковалось всеми корреспондентами, поскольку жизнь в Испании напоминала ад. К тому же редакция газеты поощряла такие поездки, т. к. из Парижа по телефону можно было гораздо подробнее обсуждать все вопросы»[352].

Филби оказался ближе всего к опасности накануне нового, 1939 года, когда в машину, на которой он ехал вместе с тремя другими журналистами из Сарагосы на поле бой в Теруэле, попал артиллерийский снаряд. Окровавленный и оглушенный, он тем не менее смог спокойно уйти от разбитой машины, отделавшись лишь

190

порезами на лбу и запястье. Наблюдатели сообщали, Что Филби был не менее флегматичен, чем обычно, когда описывал читателям «Тайме», как их корреспондент едва избежал гибели, тогда как трое его попутчиков поплатились жизнью. Два месяца спустя он был награжден за свою храбрость, и сам Франко, человек, убийство которого, как предполагалось, должен был организовать Филби, приколол ему на грудь военный крест[353].

Если Орлов действительно приложил руку к тому, чтобы убедить Центр, что Филби имеет значительно большую потенциальную ценность для советской разведки как живой агент внедрения, чем как погибший герой, то этот инцидент был проявлением жестокой иронии, оценить которую могли лишь сам Орлов и его протеже. Снаряд, чуть не оборвавший его жизнь, был изготовлен советскими рабочими и был выпущен из одного из русских артиллерийских орудий, за поставку которых в республиканскую армию отвечал Орлов[354].

Филби, по его собственным словам, имел множество других возможностей подойти близко к Франко во время второго периода своего пребывания в Испании. Перед отъездом из Лондона он еще раз посетил посольство Германии, которое побеспокоилось о том, чтобы попросить свое представительство в Испании оказать помощь человеку, «сочувствующему» фашистам. Поскольку он был корреспондентом «Тайме», его рассматривали как важный придаток профранкистской пропагандистской машины. Филби поддерживал у своих немецких знакомых это мнение, играя на своем знакомстве с Риббентропом, которое он считал полезным для укрепления своей позиции и расширения контактов среди влиятельных нацистских приспешников из фалангистской партии в окружении Франко.

«Как бывший член Общества англо-германской дружбы, я был знаком с немецкими дипломатами, офицерами, включая сотрудников внешней разведки, — отмечал в своих воспоминаниях Филби. — В этом мне здорово помогли рекомендательные письма посольства Германии в Лондоне к немецкому посольству в Саламан-ке. Сотрудники абвера часто приглашали меня в свой штаб, причем даже не убирали карт с обозначением расположения своих войск и продолжали за шнапсом обсуждение всех планов и проблем»[355].

Тактика Филби с успехом помогала ему раздобывать ценные для Орлова и республиканцев военные разведданные. В частности, он вспоминал о «дружбе», которая у него завязалась с майором ван дер Остером, представителем абвера в Испании. Подтверждение того, что Филби пользовался чрезвычайным доверием и расположением у фадангистских властей, содержится в архивных документах НКВД. Сведения об этом достигли Москвы через «Вайзе» (псевдоним, выбранный Орловым для Маклейна).

Маклейн, который к тому времени был третьим секретарем западного отдела МИД, обрабатывал материалы, относящиеся к Испании. Поэтому он очень обрадовался, когда в одном из документов за июнь 1937 года он наткнулся на имя Филби в меморандуме лорда Крэнборна. Заместитель министра сообщал, что во время встречи с герцогом Альбой, эмиссаром Франко в Лондоне, он услышал жалобы на враждебное отношение британской прессы к режиму Франко. Крэнборн указал, что такая враждебность в значительной мере является результатом фалангистской военной цензуры, на что герцог ответил, что, как он ожидает, теперь все изменится, поскольку «Тайме» направила для освещения боевых действий в Испании блестящего молодого журналиста по фамилии Филби[356].

Не разочаровал Филби ни испанского герцога, ни многочисленных «правых» британских читателей «Тайме», большинство которых относилось с сочувствием к тому, что они считали священным крестовым, походом Франко против большевизма. Однако для корреспондента с сильными коммунистическими убеждениями писать о нарастающей волне побед националистов в 1938 году, когда войска Франко продвигались на восток через арагонский фронт к Каталонии, означало подвергать себя немалому психологическому стрессу. «Жить в Испании было крайне тяжело, — вспоминал Филби. — Я видел фашизм в действии, видел опасность разброда в демократическом движении. Самым же тяжелым было то, что приходилось жить в обстановке побеждающего фашизма»[357]. Шесть месяцев он сопровождал откатывающиеся республиканские силы, пока наступление не было наконец остановлено в летнюю жару на реке Эбро. Филби был вынужден рассказывать своим читателям, как с помощью бомбардировщиков «люфтваффе» солдаты Франко одерживали победы, как танки итальянского производства позволяли им перещеголять лоялистов и вооружением, и умением вести бой. Интернациональная бригада, несмотря на поддержку советских офицеров, несла огромные потери, о чем безмолвно свидетельствовали искалеченные тела убитых и раненых товарищей, усеявшие дороги и оливковые рощи, за которые шли бои. Численность убитых республиканцев и количество брошенного русского оружия теперь намного превосходили потери националистов.

По мере того как потери в людской силе и советской технике, — понесенные в жестокой битве на каталонском фронте, росли, Филби все больше страдал. Особенно невыносимо было для него быть свидетелем учащающихся случаев жестоких расправ с коммунистами, которым предъявлялись сфабрикованные обвинения в заговорах с целью убийства Франко.

Даже просто объективное освещение этих фактов произвело негативное впечатление на посольство республиканского правительства Испании в Лондоне, которое заявило протест против «лжи и пропаганды», поощряемой газетой «Тайме».

Несмотря на психологический стресс, о котором Филби говорит в воспоминаниях, написанных для КГБ, он все же не отказывал себе в удовольствии продолжительного любовного романа с очаровательной разведенной дамой. Но знаменательно, что нигде нет упоминания имени леди Фрэнсис Доубл («Банни»).

По мере ухудшения военного положения республиканцев для Орлова все большее значение приобретали разведданные, которые он получал от «Сынка» при встречах во Франции и которые позволяли ему сделать выводы, где можно эффективнее использовать специально обученные подразделения для засад и диверсий. «Я часто бывал в МИД Испании, имел пропуск для всех районов страны, — вспоминал Филби. — Такому отношению ко мне испанских властей я обязан частью своим хорошим связям с немцами и частью статьями о франкистской Испании. Все это вместе взятое помогло мне со временем установить точное расположение всех военных: группировок до батальона включительно»[358].

По собственным словам Филби, его уважение к Орлову возрастало по мере того, как становилось ясно, что исход испанской гражданской войны будет не в пользу республиканцев, несмотря на советское военное вмешательство.

«Человек действия» — таким вспоминает Филби Орлова в тот критический момент гражданской войны. «Он был энергичен, я бы сказал, отчаянно энергичен. Он, например, любил всегда быть при оружии — вероятно, из-за переполнявшей его энергии и непомерно романтического отношения к своей профессии»[359]. Профессионализм Орлова при всем его романтическом отношении к разведке был высок, и Филби отмечал в своих воспоминаниях, что «работа шла гладко, однако иногда случались и курьезы»[360]. Он живо описал один случай, который показывает, что даже перед лицом военного краха Орлов не утрачивал мрачного чувства юмора и жажды приключений. «Одна из очередных встреч была назначена в Тулузе на железнодорожном вокзале, — описывал этот эпизод Филби. — Когда появился Орлов, я почувствовал, что что-то не так. Всегда уверенный и спокойный, он в этот раз выглядел смущенным и явно чувствовал себя неловко. На мой вопрос, в чем дело, Орлов немного помялся, а потом распахнул плащ. Под плащом у него висел автомат»[361]. Затем он сел и рассказал Филби, как привычка всегда иметь под рукой автомат спасла ему жизнь.

Она случилась, по словам Филби, одним изнурительно жарким днем, когда Орлов решил устроить сиесту, как это делают все испанцы, если становится так жарко, что даже стаи летней мошкары устраивают себе отдых. Стянув с себя всю одежду и растянувшись на гостиничной постели под одной простыней, Орлов быстро задремал, предварительно положив рядом свой верный автомат со снятым предохранителем. Пребывая в полудремотном состоянии, он почувствовал, что дверь его комнаты открывается. Не проснувшись полностью, Орлов инстинктивно схватил оружие и разрядил целую обойму еще до того, как сумел оценить ситуацию. Он обнаружил, что уложил наповал двух мужчин, которые вошли в комнату. Он уверил Филби, что, как он позднее выяснил, они были направлены, чтобы убить его. Однако, по словам Орлова, он так и не узнал, были ли они посланы Франко или его врагами из НКВД[362].

Филби никогда не забывал эту историю, с помощью которой его русский наставник преподал ему мрачноватый урок бдительности. Воздействие рассказанного на Филби было тем более мощным, что Орлов рассказал эту историю на одной из их последних встреч, накануне своего сенсационного побега из Испании в июле 1938 года. Филби во второй раз без всякого предупреждения был предоставлен Орловым самому себе. В соответствии с обычной практикой Центр дал указание информировать «Сынка» лишь о том, что его давний наставник был отозван в Москву. Как показывают архивные документы НКВД, единственными сотрудниками, которые узнали правду о «побеге», были заместители Орлова в барселонской резидентуре Белкин и Эйтингон.

К моменту исчезновения Орлова Филби был знаком с ним чуть более четырех лет. Однако за это время под воздействием сильной личности Орлова и благодаря его суровей выучке он приобрел профессионализм, необходимый для того, чтобы функционировать и выжить как советскому тайному агенту. Только четырнадцать лет спустя Филби узнал о судьбе Орлова из его сенсационных разоблачений Сталина, опубликованных в журнале «Лайф». Но Филби не опасался предательства. Даже если бы он и два других кембриджских «мушкетера» узнали еще в 1938 году, что Орлов сбежал на Запад, маловероятно, чтобы они проводили бессонные ночи, размышляя, не грозит ли им это разоблачением. Они так высоко ценили «Большого Билла», что просто не поверили бы, что он может когда-либо предать их или идеалы ленинской революции.

В недели, последовавшие за неожиданным отъездом Орлова из Испании, Филби больше всего огорчала необходимость сообщать о каждой успешной операции националистов, когда силы Франко безжалостно сминали линию обороны республиканской армии на реке Эбро. Он был свидетелем их последнего отчаянного сопротивления. Начало конца наступило, когда в ноябре был прорван фронт. Не прошло и двух месяцев, как Франко взял Барселону. Совершенно несчастный Филби отмечал свое 26-летие как первый корреспондент газеты, вошедший в бывшую цитадель республиканцев.

Стать свидетелем триумфа Франко в Испании было для Филби тяжким личным переживанием. Однако ему лучше, чем большинству его современников, была известна опасность нацизма. Гитлер снова перешел в наступление, как только эпицентр великой борьбы переместился из Испании в другую часть Европы. Не успели просохнуть чернила на заключенном предыдущей осенью мюнхенском соглашении, как весной 1939 года Германия вобрала в состав рейха большой кусок расчлененной Чехословакии. Теперь фюрер угрожал войной Польше, если она не согласится удовлетворить его территориальные претензии на балтийский порт Данциг и коридор, ведущий к нему, которые в соответствии с Версальским договором отошли к Польше после первой мировой войны. Британское и французское правительства слишком поздно дали гарантии польскому суверенитету, Европа готовилась к войне, хотя дипломаты поспешно предпринимали отчаянные попытки предотвратить конфронтацию с Германией.

На фоне таких мрачных событий Филби проиграл свою собственную маленькую битву с «Тайме» за сохранение специальной ежемесячной надбавки в размере 50 фунтов. Испытывая недовольство, Филби упаковал чемоданы и написал в «Тайме» записку о том, что газете больше нет необходимости содержать двух штатных корреспондентов в Мадриде. Испания уже не была плодородной нивой ни для журналиста, ни для тайного советского агента. Распрощавшись со своей любовницей «Банни» Доубл, Филби возвратился в Лондон, где в парках наскоро сооружались бомбоубежища, а Уайтхолл запасался мешками с песком в ожидании налетов немецкой авиации в случае войны из-за Польши. В «Тайме» ему пообещали должность главного военного корреспондента при штаб-квартире британского военного представительства во Франции.

Не прошло и года с начала войны, как летним месяцем 1940 года многолетние усилия Филби завоевать сердце британской разведки с помощью журналистского мастерства наконец оправдали себя. Вскоре после прибытия Филби в Англию вместе с британскими экспедиционными силами, эвакуированными с пляжей Дюнкерка, его пригласили в военное министерство. «В министерстве меня встретил капитан Шеридан, — вспоминал свой визит Филби, — который сразу же предложил мне работать в военной разведке»[363]. Так был сделан первый официальный шаг в аппарат британской разведки. Несмотря на то что на это ушло пять лет, Филби наконец «вышел на широкую дорогу», как сформулировал это Орлов еще в 1935 году. Хотя сам он к тому времени находился на чужбине и не знал об этом достижении своего «первого человека», Орлов до отъезда из Москвы в Испанию в 1936 году уже имел возможность с удовлетворением читать секретные документы британского правительства, добываемые «вторым человеком» кембриджской агентурной сети. За два года до того, как Орлов был вынужден бежать от мести Сталина, второй из «трех мушкетеров» стал активно действующим советским агентом, внедрившимся в самое сердце британского министерства иностранных дел.

Глава 8

«БЕРЕГИТЕ ЕГО КАК ЗЕНИЦУ ОКА»

На обложке первой папки многотомного оперативного досье Дональда Маклейна стоит штамп, на котором черными прописными буквами написано: «КГБ СССР — ПЕРВОЕ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. ВТОРОЙ ОТДЕЛ. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. — БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ОТДЕЛА НЕ ВЫДАВАТЬ». Его первоначальная потрепанная коричневая обложка времен НКВД была заменена КГБ. Это говорит о частом использовании дела № 83791, касающегося британского агента под псевдонимом «Гомер». Под новенькой обложкой, которая, по иронии судьбы, оказалась кембриджского голубого цвета, находится чуть пожелтевшая первая страница досье агента, на которой указан его первый псевдоним «Вайзе»[364]. Тот факт, что досье Маклейна начинается с января 1935 года, доказывает, что в порядке очередности вербовки он был «вторым человеком» в кембриджской агентурной сети.

Для выполнения первого задания советской разведслужбы Филби отправился в Кембридж, чтобы подготовить почву. Подобно незваной злой волшебнице на крестинах королевской дочери, он прибыл туда в первую неделю июня, когда, несмотря на разгар «великой депрессии», в университете был праздник. Все напоминало красочную открытку: окруженные зданиями колледжей четырехугольные дворики с коротко подстриженными лужайками служили сценой для ночных балов, которые продолжались в течение так называемой Майской недели, проводившейся после сдачи экзаменов в первую неделю июня в ознаменование окончания еще одного учебного года. В дневное время изящные гоночные «восьмерки» состязались в гребных гонках в нижнем течении реки Кем, тогда как менее спортивные типы проводили время, нежась на лужайках, спускающихся к Бэкс, как называется река в верхнем течении. Их излюбленный вид спорта — наблюдать за лодочниками в полосатых форменных блейзерах и больших соломенных шляпах, которые с большим или меньшим мастерством, отталкиваясь 20-футовыми шестами, проплывали под старинными мостиками на плоскодонных яликах, нагруженных хихикающими подружками в летних платьицах, влажных от капель воды, падающих с листьев склонившихся над рекой ив.

Зрелище кутил, все еще щеголявших в вечерних туалетах, несмотря на полдень, которые с важным видом фланировали вдоль Кингепарейд, могло бы стать для Филби мощным стимулом в его тайной миссии, имевшей целью подорвать британский истэблишмент. Майская неделя в Кембридже была не чем иным, как затянувшимся «светским раутом» для сыновей и дочерей британского правящего класса. В период массовой безработицы приверженцы гедонизма по-прежнему самодовольно праздновали свое восшествие на предназначенные для них места на ступенях лестницы, которая ведет в ряды правящей элиты в правительстве, юриспруденции и других профессиях. Это открыто афишируемое социальное и экономическое различие между высшими и низшими классами британских граждан оказалось подходящей средой для возобновления контактов Филби с прежними товарищами-марксистами, замышлявшими в своих подпольных коммунистических ячейках сокрушить этот оплот образовательных и социальных привилегий. Задание Филби заключалось в том, чтобы высматривать и выискивать тех, кто исполнен преданности и решительности. Он искал молодых людей, коммунистические идеалы которых были достаточно сильны, чтобы заставить их предать свою страну и свой класс и тайно служить великому социально-экономическому эксперименту, инициатором которого был Советский Союз.

У Филби не было недостатка в потенциальных кандидатах. В 1934 году коммунизм стал модной политической власяницей, которую носили многие старшекурсники Кембриджа, мечтающие навсегда уничтожить Майские балы, шампанское и плоскодонки с шестами. Приверженцы доктрины Маркса, они вставали на сторону рабочих. Они мечтали о революции, которая непременно лишит привилегированный класс всей его мишуры так же быстро, как Ленин лишил прав раздираемых разногласиями политиков из Временного правительства и окончательно разделался с пережитками царизма, когда большевики штурмом взяли Зимний дворец семнадцать лет тому назад.

«Русский эксперимент вызвал очень большой интерес в стенах университета», — заявил один старший преподаватель Сент-Джонз-колледжа в начале десятилетия[365]. Предполагаемая научная подоплека диалектического материализма как магнит притягивала ученое сообщество, в котором преобладали физики, биологи и химики, превратившие Кембридж в один из всемирных ведущих центров научных исследований. Одержимость научным рационализмом, сделавшая Кембриджский университет после первой мировой войны естественной площадкой для вербовки советской разведслужбой своих агентов, была в равной степени результатом как многовековой традиции радикализма, так и века расцвета науки. Кембридж самим своим существованием был обязан расколу. Он был основан группой духовных особ XIII века, порвавших с дисциплиной оксфордских академий, чтобы создать чосеровский «Кентербридж» в отдаленных низких болотистых местностях Восточной Англии. Гуманистические идеи философа Эразма Роттердамского, а позднее — лютеранских изгнанников из католической Европы сделали университет интеллектуальным оплотом английской Реформации. Замешенный на самоанализе пуританизм кембриджских выпускников, в том числе Джона Милтона и Оливера Кромвеля, помог заложить основу для появления таких рациональных кембриджских умов, как Исаак Ньютон, математический гений XVII века, который наметил научные границы современной Вселенной. Также из Кембриджа — полтора столетия спустя — Чарльз Дарвин пустился по дороге открытий, которая привела его к научному обоснованию происхождения видов. В знаменитой Кавендишской лаборатории университета опыты Дж. Клерка Максуэлла в середине XIX века в области электромагнитной теории открыли дверь исследованиям электрона Длс. Дж. Томсоном на заре XX века. — Накануне первой мировой войны Эрнест Резерфорд определил структуру атомного ядра, проложив путь своим ученикам — Джону Кокрофту и Э. Т. С. Уолтону, которые впоследствии расщепили атом в Кавендишской лаборатории накануне второй мировой войны и подняли занавес ядерного века.

20-е и 30-е годы XX века были золотым периодом для кембриджских ученых, чья всемирная репутация в период между войнами не могла не привлечь внимания Советского Союза, всеми силами стремившегося догнать в развитии передовую технологию, необходимую для построения социалистического рая для рабочих. Один из русских ведущих физиков Петр Капица приехал в 1930 году из Ленинграда для проведения своих исследований в Кавендишской лаборатории. Присутствие Капицы и других советских ученых, таких как Георгий Гамов, вместе с преподавателем экономики Морисом Доббом, коммунистом, способствовало тому, что среди кембриджских интеллектуалов распространилось мнение, что Ленин действительно — революционизировал роль науки в послереволюционной России[366].

Именно вера в то, что новый век начался с «Красной зари», стимулировала марксистские взгляды ведущих членов кембриджских научных кругов, к которым принадлежали химик Дж. Д. Бернал, биохимик Дж. Б. С. Холдейн и физик П. М. С. Блэкетт. Просоветские симпатии этой мощной когорты ученых не могли не оказать влияния на учеников, которые участвовали в дискуссиях, проходивших в «Союзе», «Социалистическом обществе» и элитарных тайных обществах старшекурсников, таких как «Еретики» и «Общество Апостолов». По мере того как британская экономика неумолимо увязала все глубже в трясине «великой депрессии», многим ученым, укрывшимся в своих башнях из слоновой кости, было заманчиво верить московской пропаганде, убеждавшей, что капитализм обречен, потому что при нем наука служит узким интересам правящего класса. В противоположность этому в Советском Союзе революция, если верить пропагандистским утверждениям Добба, ликвидировала классы, чтобы наука действительно служила потребностям прекрасного нового, эгалитарного общественного строя.

«Политический климат этого периода был весьма благоприятен», — отмечал Орлов, тщательно выбирая общие выражения, в своем «Пособии», опубликованном в 1963 году. Он вспоминает, что, как показывает его опыт, «молодое поколение было восприимчиво к теориям освобождения и к возвышенной идее освобождения мира от зла фашизма и ликвидации эксплуатации человека человеком»[367]. Такая упрощенческая идеология превратила наивный марксизм многих юных мятежников из символа сопротивления деспотической дисциплине своих закрытых школ в горячую политическую преданность идее. Однако Филби и его товарищи были движимы не столько стремлением шокировать буржуа, сколько убежденностью в том, что они открыли некое разумное решение, обеспечивающее панацею от британского социально-экономического неравенства. Коммунистический эксперимент, по-видимому, давал им и всему их поколению надежду на то, что будущее все же можно создать на политических и экономических руинах, оставленных «Великой войной» и унаследованных ими от своих родителей.

«Быть диалектическим материалистом означает мыслить о вещах и нашем их восприятии не как о статических, жестких, вечных величинах, но как о чем-то изменяющемся, развивающемся, взаимодействующем», — заявлял Алистер Уотсон, блестящий ученый-исследователь из Кингз-колледжа в своей статье в «Кембридж ревю» в 1934 году. Он с вызовом превозносил «тактику Ленина, превратившего марксизм в «официальную философию», которую так ненавидят и бранят»[368]. Отчаянная защита коммунизма Уотсоном дает возможность проникнуть взглядом в образ мышления, который так пленил некоторые из самых блестящих аналитических умов кембриджцев его поколения. К числу других, пришедших к такому же заключению путем практического опыта, принадлежали Филби и его современник по Тринити-колледжу Дэвидч Хейден-Гест, сын члена парламента от лейбористов, который прервал изучение философии, чтобы своими глазами увидеть борьбу между фашизмом и социализмом. Отбыв срок тюремного заключения в Германии за участие в антинацистских демонстрациях, Хейден-Гест возвратился в Кембридж, чтобы завершить образование и провозгласить идеологию будущего. Ему выпала доля погибнуть за свою веру в Интернациональной бригаде во время гражданской войны в Испании, как и его обаятельному современнику Джону Корнфорду, который стал героем-мучеником для этого поколения кембриджцев. Другие, такие как Джимми Лиз, бывший шахтер, учившийся на профсоюзную стипендию и член-учредитель первой в Тринити коммунистической ячейки, прибыли в эти колледжи для молодых аристократов голубых кровей уже вдохновленные идеей коммунизма[369].

Так называемые «красные ячейки» Кембриджа, хотя в них, возможно, и входили обладатели партийных билетов, подобные Лизу, были «неофициальными», в том смысле, что они не подчинялись контролю со стороны штаб-квартиры КПВ на Кинг-стрит. Для членства в них не требовалось зеленого билета члена компартии Великобритании, что было важным фактором, который Филби было рекомендовано принимать во внимание, когда он составлял свой список потенциальных кандидатов для Дейча, Рейфа и Орлова. Филби говорил, что по возвращении в Лондон он составил список потенциальных кандидатур для вербовки, включавший семь фамилий. Сам этот список, очевидно, не был передан в Москву полностью, но, как нам известно, по меньшей мере двое из лиц, включенных в него — Маклейн и Бёрджесс, — были завербованы в то время, когда Орлов возглавлял лондонскую «нелегальную» резидентуру, — с июля 1934 года по октябрь 1935 года[370].

Согласно признанию Филби, он умышленно поставил фамилию Маклейна в начале, а фамилию Бёрджесса — в конце этого списка, основываясь на собственной оценке их потенциала. Маклейна он счел первым объектом для вербовки не только потому, как подчеркивал Филби, что они были старыми друзьями по Кембриджу, но и потому, что ко времени окончания им учебы в 1934 году Дональд был одним из самых активных членов своей подпольной университетской ячейки. К тому же у него были все шансы преуспеть там, где Филби потерпел поражение: в осуществлении намерения попасть на работу в министерство иностранных дел.

Дональд Дюарт Маклейн, несомненно, обладал всеми качествами будущего посла Великобритании. Атлетического сложения при росте 6 футов 4 дюйма, двадцати лет от роду, он был воплощением образа красивого молодого англичанина, когда с врожденным чувством собственного превосходства выходил из здания Тринити-холла, чтобы сыграть в матче по крикету за: команду своего колледжа. Наделенный природой поразительно красивой внешностью и этакой мальчишеской чувственностью с намеком на некоторую бисексуальность, Маклейн был также одарен тонким умом. Когда: во время своего посещения Кембриджа на Майской неделе Филби навестил Маклейна, он узнал, что его старый приятель только что сдал с отличием последний публичный экзамен по современным языкам. Он порадовался еще больше, узнав, что Дональд решил, отложив карьеру ученого, поступить в министерство иностранных дел, чтобы стать дипломатом. Более того, тот был уверен, что успешно сдаст экзамен для поступления на гражданскую службу и пройдет собеседование в приемной комиссии, поскольку был обладателем не только блестящего диплома, но и мощных семейных связей в политических кругах. Отец его, покойный сэр Дональд Маклейн, был адвокатом, оставившим свою успешную практику, чтобы стать членом парламента от либеральной партии, а затем кабинет-министром в правительстве. Ко времени смерти своего отца от сердечного приступа, последовавшей два года назад, летом 1932 года, старший из его трех сыновей стал юным мятежником, восставшим против отцовского авторитаризма сэра Дональда, который унаследовал от своих предков — шотландских пресвитерианцев — непреклонную веру в то, что Библия является буквальным словом Божьим[371].

Однако юный Дональд решил прочно связать свою веру с Коммунистическим манифестом после того, что, по его мнению, было предательством со стороны отца политического принципа, когда тот согласился занять пост в коалиционном правительстве тори и либералов, сформированном в 1931 году лидером лейбористов Рамсеем Макдональдом, ставшим ренегатом. Но он поднял свой личный красный флаг восстания в Кембридже только после смерти отца. По словам его близкого друга по школе и колледжу Джеймса Клугмана, лишь тогда Дональд стал «охотно и с откровенностью говорить о своей беспредельной преданности делу коммунизма»[372].

Кому, как не Джеймсу Клугману, было знать об этом! Он был активным членом партии с тех пор, когда они вместе учились в Грешамз-скул, нонконформистском учебном заведении, из стен которого вышел также У. X. Оден.

Направленные против традиционных предрассудков стихи этого поэта воспевали в злых классических метафорах гибель капитализма и были рассчитаны на людей поколения Маклейна, достигших зрелости в период политического и экономического брожения 30-х годов. В отчаянии от явной неспособности политиков предложить какое-либо решение, Оден и его поколение склонявшихся влево интеллектуалов были сердиты вследствие своего обоснованного убеждения в том, что британское правительство, по-видимому, не было обеспокоено триумфальным шествием фашизма по Европе. Для Филби, Маклейна и их кембриджских товарищей единственной надеждой на спасение европейской цивилизации от сползания в ужасную пропасть тоталитаризма было присоединение Великобритании к научному социальному эксперименту, поставленному Советским Союзом.

Маклейн был не единственным кембриджским выпускником, который по наивности всерьез подумывал о том, чтобы поехать в Советский Союз и внести свою лепту в дело революции. Его заботливая мать леди Маклейн, только что потерявшая мужа, отмела как юношеское заблуждение неожиданное заявление сына о том, что он считает своим долгом коммуниста поехать в Россию, чтобы работать там учителем или сельскохозяйственным рабочим. Она продолжала всячески содействовать реализации идеи дипломатической карьеры для него, обращаясь за помощью к друзьям покойного мужа, принадлежащим к самым высоким правительственным кругам. Стать учителем или водить трактор в колхозе было романтической мечтой многих старшекурсников-коммунистов, но для этого требовалось пожертвовать карьерой и комфортом, отказаться от которых были готовы немногие из «молодых джентльменов». В Кембридже их обслуживала целая армия почтительных слуг: одни прислуживали в столовой, другие — стелили постель, убирали, подавали и уносили вещи, даже чистили их обувь. Они слишком привыкли к привилегированной жизни, чтобы предпочесть ей спартанские условия в колхозе. Далее самые горячие члены университетского «Социалистического общества» втайне предпочитали теорию марксизма практике. Лишь немногие участники коммунистической ячейки Тринити осмеливались побывать в рабочем пригороде Хиллз-роуд, чтобы продавать «Дейли уоркер». Они вышли на улицы, чтобы щегольнуть своими политическими взглядами лишь тогда, когда марш протеста безработных с северных верфей проходил в удобной близости от центра города, направляясь в Лондон.

Демонстрации кембриджских коммунистов походили на ежегодные столкновения членов лодочного клуба, придерживающихся правого крыла, с энергичными регбистами на ноябрьском параде в День маков. Политические протесты ограничивались освистыванием кинохроники да велеливым пикетированием Тринити-колледжа, когда бастовала прислуга, пытавшаяся заставить одно из самых обеспеченных учебных заведений в Англии повысить нищенскую заработную плату. Лишь очень незначительное меньшинство коммунистов лично сталкивались с пулями, переломами костей и заключениями в тюрьму, участвуя в политической борьбе на баррикадах в Европе. Зажигательные рассказы Хейден-Геста и Филби об уличных боях в Германии и Австрии были слишком далеки от опыта их кембриджских товарищей. Однако эти рассказы способствовали укреплению убежденности у растущего числа старшекурсников с левыми настроениями в том, что только идеи Ленина и дисциплина Коминтерна способны объединить силы социализма, чтобы противостоять нацистским штурмовикам.

«Они хотели лишь найти цель в жизни, и им казалось, что они ее нашли», — говорил Орлов относительно влияния коммунизма на недовольное поколение студентов 30-х годов. Хотя он и не называл их фамилий, но, вполне возможно, имел в виду своих кембриджских «мушкетеров», когда описывал в «Пособии», как им приходилось скрывать жгучую тайну, что увеличивало драматизм приключения, в которое они пустились. Для этих принадлежащих к высшему классу молодых англичан, вербовка которых проводилась под его руководством, существовала мощная притягательная сила, заключавшаяся в том, что им было тайно известно, что, в то время как они делали карьеру, пользуясь привилегиями и преимуществами, в стенах цитадели британской классовой системы они тайно взращивали революцию, которая разрушит эти стены. «Идея вступления в «тайное общество» была очень привлекательной для молодых людей, мечтавших о лучшем мире и героических подвигах, — отмечал Орлов. — По складу ума и взглядам они очень напоминали молодых русских декабристов прошлого века и привнесли в советскую разведку подлинный пыл новообращенных и веру в идеалы, которую их руководители давно утратили»[373].

Революционный пыл, произведший на Орлова столь сильное впечатление, присутствовал у Филби, но в еще большей степени — у «второго человека» его кембриджской сети. Отобрав Маклейна для обработки после доклада Дейча, Орлов обнаружил, что он во многих отношениях является лучшим кандидатом для осуществления разработанной НКВД стратегии внедрения. В отличие от «первого человека», чья политическая репутация стала препятствием для его доступа в высшие эшелоны британского правительства, осмотрительный коммунизм Маклейна сочетался с блестящими результатами в науках и политическими связями, которые могли бы гарантировать ему работу в министерстве иностранных дел.

Как показывают документы НКВД, именно во время первого приезда Орлова в Лондон в июле Филби было дано задание прозовдировать Маклейна. Любопытно узнать, что все первоначальные члены кембриджской сети получили псевдонимы с нарушением строгих правил конспирации, которым, как предусматривалось, должны были подчиняться все агенты НКВД. За исключением «Сынка», псевдонимы членов первоначальной группы не отвечали строгим правилам безопасности. Каждый из них был связан с легко определяемым признаком агента (например, псевдоним Маклейна «Вайзе», что значит «Сирота», содержал намек на недавнюю смерть его отца)[374]. Это подтверждается составленным Дейчем описанием возникновения «кембриджской группы», как он ее назвал, хранящимся среди архивных документов лондонской резидентуры, где рассказано о первых шагах вербовки Маклейна. «У «Шведа» был план завербовать «Вайзе» [Маклейна] и «Мэдхен» [Бёрджесса] через «Сынка» [Филби],— писал Дейч. — «Сынок» получил задание поговорить с «Вайзе»:

а) установить его возможности и связи;

б) узнать, готов ли уже «Вайзе» отказаться от активной партийной работы, как «Зенхен», и работать на нас»[375].

«„Сынок" выполнил наше поручение с положительным для нас результатом», — сообщил Дейч, отметив, что «Вайзе» выразил готовность. То, что действительно скрывалось за этими сухими фразами, можно восстановить на основе рассказа самого Филби. Он пригласил Маклейна к себе домой на Акол-роуд в Килберне во время одного из приездов своего приятеля в Лондон, чтобы прозондировать его, не раскрывая цели. В результате ошибки памяти Филби утверждал, что его встреча с Маклейном состоялась в декабре 1934 года, но, поскольку Рейф доложил об их первом контакте в Москву 26 августа, то, значит, этот решающий разговор произошел пятью месяцами ранее. Филби осторожно направил разговор таким образом, чтобы удостовериться, что его друг собирается быть активным коммунистом и по окончании Кембриджа. Осторожно Филби спросил, как, по мнению Маклейна, он сможет оставаться активным коммунистом, делая карьеру в министерстве иностранных дел.

«Если ты будешь продавать там газету «Дейли уоркер», то не думаю, что ты долго там продержишься», — сказал Филби своему кембриджскому товарищу, вспоминая, как он при этом обронил загадочный намек: «Но ты можешь вести там специальную работу». Это заинтересовало Маклейна, и Филби перешел к объяснению в самых общих чертах своего собственного контакта с советскими и того, каким образом его друг мог бы помогать делу коммунизма, передавая полезную для СССР информацию, почерпнутую из документов министерства иностранных дел. По словам Филби, Маклейн немедленно захотел узнать, будет ли он работать для Советского правительства или для Коминтерна[376].

«Честно говоря, я не знаю, но люди, с которыми я имею дело, занимают очень важные посты и работают в очень серьезной организации», — ответил Филби. Как он вспоминал впоследствии, когда Дейч начал разговор с ним на эту тему, то он даже не удосужился задать подобный вопрос — так велико было его желание стать тайным агентом. Поэтому Филби сказал Маклейну, что ему лишь известно, что «они связаны с Москвой»[377].

Маклейн, задумавшись, молчал. По словам Филби, потом он спросил, можно ли ему поговорить обо всем этом с Клугманом, который был его коммунистическим наставником с начала их политического бунта еще в школе. «Если ты это сделаешь, то можешь забыть о нашем разговоре», — сказал Филби Маклейну. Он объяснил, что его советские знакомые отчетливо дали понять, что те, кто желает тайно помогать Москве, не должны иметь никаких дел или связей с товарищами по партии из-за необходимости обеспечить абсолютную конспирацию. Маклейну было сказано, что ему придется порвать все связи с лицами, которые, подобно Клугману, были членами КПВ. Это заставило его друга чуть помедлить с ответом. Только через двое суток Маклейн пришел к нему опять, чтобы сообщить о своей готовности принять эта условия[378].

В документах НКВД указывается, что Маклейн принял предложение Филби в середине августа 1934 года, то есть в том месяце, когда Орлов находился в Советском Союзе, приехав туда в конце июля, чтобы проинформировать Артузова о положении в «нелегальной» лондонской резидентуре. Таким образом, передать в Москву положительный отчет Филби о Маклейне выпало на долю Рейфа, исполнявшего обязанности резидента. Для этого он снова направился в Данию, чтобы связаться с Центром через «легальную» резидентуру в посольстве СССР в Копенгагене. В его телеграмме от 26 августа 1934 г. говорится о положительном результате разговора с Маклейном: «„Марр" сообщает, что „Зенхен" связался со своим другом. Последний согласился работать. Хочет вступить в прямую связь с нами. „Марр" просит согласия»[379]. Москва, однако, все еще не разрешала установить прямой контакт с Маклейном. Центр телеграфировал Рейфу в Копенгаген в ответ на его телеграмму за № 55/4037 указание: «От прямой связи воздержаться до проверки и выяснения его возможностей. Использовать пока его через „Зенхена"»[380].

Такая осторожность являлась отражением не только строгих правил конспирации, но и сурового контроля, осуществлявшегося Центром за операциями своих «нелегальных» резидентур. Отказ санкционировать контакт с Маклейном, по-видимому, объясняется отчасти тем, что у Центра отсутствовала свежая информация о последних событиях в Лондоне из-за продолжающихся неполадок со связью. Предыдущие сообщения резидентуры были сфотографированы, и непроявленные ролики пленки спрятаны в коробочках из-под дамской пудры, которые контрабандой перевозила в Копенгаген «Пфайл», одна из женщин-курьеров, прикомандированных к лондонской группе Орлова. Однако, когда они прибыли в Москву, обнаружилось, что их большей частью невозможно прочесть из-за неправильной выдержки, вследствие чего на Лубянке не имели понятия о быстрых успехах Рейфа и Дейча в обработке этого эмбриона кембриджской группы. Если бы сам Орлов на; ходился в Москве, он смог бы развеять сомнения Центра относительно Маклейна, однако в то время, когда запрос Рейфа поступил на Лубянку, он уехал навестить семью[381].

Когда Орлов 18 сентября возвратился в Лондон, он сам принял решение установить прямой контакт с Маклейном, поручив это Рейфу, который провел с ним первую встречу в середине октября 1934 года. Встреча прошла успешно, что подтверждается сообщением Орлова, направленным в Москву в ноябре: «С другом «Зенхена» «Вайзе», о котором мы вам писали, мы связались, он совершенно прекратил свои связи с земляка-v ми и стал членом общества высших кругов. Его связи исключительны, и возможно, что он получит хорошую должность»[382].

Орлов не забыл заверить Москву, что Маклейн уже прервал все связи с коммунистами («земляками» — на жаргоне НКВД), прежде чем записываться на сдачу экзамена для приема на государственную службу. Для получения должности в МИДе необходимо было выдержать жесткую конкуренцию, причем даже от выпускников Кембриджа требовалось пройти предварительное собеседование, выдержать серьезный экзамен, а затем ответить на вопросы отборочной комиссии.

Маклейну и его товарищам не нужно было держать экзамен для приема в советскую разведывательную службу, и они понятия не имели о двух стадиях проверки кандидатов, которые были связаны с не менее строгой процедурой отбора. К концу 1934 года Филби находился уже на второй стадии этого процесса, а Маклейн был готов стать «кандидатом на вербовку», получив ряд заданий, позволяющих определить его способность выполнять секретные операции.

Согласно отчету Рейфа, написанному после его возвращения в Москву, к январю 1935 года он был убежден в том, что Маклейн безвозвратно порвал с друзьями-коммунистами и «поставил крест на работе с „земляками"»[383].

Некоторым из кембриджских «земляков» Маклейна было трудно смириться с его постепенным от них отходом. Гай Бёрджесс, в частности, рассматривал это как признак слабости своего друга и отказывался позволить ему порвать с партией, задавшись целью, попытаться вернуть его в коммунистический «отчий дом». Кембриджскому современнику и биографу Маклейна Роберту Сесилу, которому Дональд нередко с гордостью говорил о своих коммунистических идеалах, показался странным его резкий разрыв со своими прежними товарищами, происшедший перед подготовкой к экзамену для поступления на государственную службу. Сесилу, который не был членом коммунистической ячейки, хотя, как он признавался, ему однажды предлагали в нее вступить, вспоминался случай, когда леди Маклейн обеспокоенно выспрашивала у своего сына, намеревается ли он участвовать в политической демонстрации лондонских рабочих.

«Ты можешь считать меня флюгером, но я теперь отказался от всего этого», — так ответил Маклейн, к большому облегчению своей матери[384]. В тот момент Сесил просто предположил, что его друг перевернул новую политическую страницу, поддавшись на уговоры матери, которая по-прежнему энергично подбивала бывших министерских коллег своего мужа на то, чтобы они обеспечили обожаемому сыну прием на дипломатическую службу.

Сесил, сам ставший профессиональным дипломатом, вынужден был впоследствии сделать вывод, причем правильный, что Маклейн тогда на самом деле выполнял указание Москвы. Это подтверждается сообщением, сделанным вскоре после вынужденного отъезда Рейфа из Лондона: «В феврале 1935 года передал „Вайзе" „Шведу"». Это говорит о том, что Орлов сам вышел на прямой контакт с Маклейном. Последний начал выполнять задания, положенные в соответствии с этапом «подготовки» в процессе его вербовки. Тем временем Маклейн готовился к экзаменам на государственную службу в школе «Скунс». Выпускники с хорошими связями, которые избрали карьеру в МИДе, обычно в этой школе набирались необходимых знаний перед предстоящими испытаниями. Центру необходимо было убедиться, что «Вайзе» действительно будет отвечать требованиям, которые он намеревался предъявить ему. Поэтому он приказал своему лондонскому резиденту дать ему несколько конкретных поручений разведывательного характера. Орлову предписывалось «использовать «Вайзе» даже тогда, когда он еще не получил интересующую нас должность. Пришлите свои конкретные соображения»[385].

Встретившись с Маклейном, Орлов предложил ему добывать информацию, полезную для Москвы, используя семейные связи с высшими кругами и высокопоставленными чиновниками в правительстве. Он намекнул, что это задание поможет ему также продвинуться по служебной лестнице в министерстве иностранных дел.

Маклейн, как и Филби, все еще не знал, что его использует советская разведслужба.

«„Вайзе" готовится к экзаменам по МИДу, — сообщил Орлов Москве, перечислив шаги, которые предпринял Маклейн во исполнение ее указаний. — Он также вступил в члены «Женского клуба», где бывает множество женщин, преимущественно секретарш министерств и политических организаций». По словам Сесила, так называемый «клуб» был, вероятно, одной из больших столовых Уайтхолла, в которой обедал персонал министерств. Орлов упомянул также, что «Вайзе» познакомился с секретарем жены министра иностранных дел сэра Джона Саймона, девичья фамилия ее Халпин[386].

Сомнительно, чтобы Маклейн добился от леди Саймон чего-либо большего, чем шапочное знакомство. Гораздо существеннее был список фамилий, представленный Орловым в заключительном разделе сообщения, в котором отмечается, что «Вайзе» подружился с чиновником МИДа Шакбергом, который работает в испанском отделении. Сам он не представлял особого интереса, но через него «Вайзе» установил контакт с другими сотрудниками министерства[387].

Первоначально Орлов отбросил мысль об Ивлине Шакберге. Однако Шакберг, который учился в Кингз-колледже в Кембридже, оказался, сам того не подозревая, полезным источником информации для Маклейна на первых этапах его карьеры. Он был «птицей высокого полета» и впоследствии стал помощником генерального секретаря НАТО, а затем послом Великобритании в Италии. Однако в тот момент Орлов сообщил, что не Шакберг, а некий неопознанный американский журналист представил Маклейна сотруднику МИДа — Оливеру Стрейчи, брату известного писателя Литтона Стрейчи из Блумзберийской группы[388] и биографа королевы Виктории.

«Связи Стрейчи с «секретным отделом» подтверждены двумя другими источниками», — загадочно отмечал Орлов. Стрейчи представлял неизмеримо больший интерес для Москвы, поскольку в то время он был экспертом МИДа по кодам и шифрам. Это он впоследствии осуществит перехват связи германского абвера в годы второй мировой войны и расшифровку его сообщений, что в признание его заслуг стало называться «ISOS» («Intelligence Source Oliver Strachey») — «Источник разведданных Оливера Стрейчи». Поскольку МИ-6 была также получателем развединформации, добытой путем расшифровки кодов, то, по-видимому, именно это подразумевал Орлов под «секретным отделом» МИДа. Это также подтверждается другой ссылкой на него в связи с тем, что Маклейн «познакомился с неким Кэре-Хантом, тоже сотрудником «секретного отдела» министерства иностранных дел»[389].

Роберт Кэре-Хант, офицер МИ-6, владеющий русским языком, стал там ведущим экспертом по вопросам Коминтерна и одним из признанных авторитетов в министерстве иностранных дел в вопросах, касающихся Советского Союза. Он впоследствии будет коллегой Филби, когда тот станет сотрудником МИ-6 во время войны. Позднее Кэре-Хант станет подчиненным Филби, когда в 1945 году он получит повышение и возглавит руководство антисоветскими операциями в отделе IX[390].

В следующем докладе Орлов повысил интерес Центра к Маклейну, поскольку внедрение в МИ-6 было основной целью советской разведки, а он уже продемонстрировал свою способность устанавливать контакты с некоторыми из ее ведущих сотрудников. Это делало «Вайзе» весьма ценным потенциальным агентом. О том, что внимание Центра было теперь сосредоточено на Маклейне, ясно говорит ответ от 9 марта 1935 г. на письмо Орлова:

«О «Вайзе». Ваше сообщение о нем чрезвычайно нас удовлетворяет. В отношении его наша основная установка: проникнуть через него в МИД. Просим направить свою работу с ним неуклонно и твердо по этому направлению, поскольку «Вайзе» благодаря своим связям имеет реальные возможности добиться своего назначения в МИД. Его новые связи — Халпин (в дальнейшем будем именовать «Вася») и в особенности Шакберг («Маня») и Стрейчи («Соня»), поскольку они являются сотрудниками «секретного отдела» МИДа, — чрезвычайно интересны для нас»[391].

Затем в разделе «Наши общие намерения относительно „Вайзе"» Центр отметил, что многого ожидает от Маклейна, который, по его оценке, был, «несомненно, перспективным источником, заслуживающим особого внимания к себе, тем более что, судя по вашим сообщениям, он действительно расположен к нам и работает не из-за материальных выгод. Последнее обстоятельство, естественно, не следует расценивать как наше указание на то, чтобы Вы не платили ему, тем более что, вероятно, ему необходима будет материальная поддержка в связи с тем, что он устраивается в МИД»[392].

Учитывая, что Москва возлагала столь большие надежды на Маклейна, Орлов принял меры через своего заместителя Рейфа, чтобы они оправдались. Беспокоясь по поводу того, что отличного диплома будет, возможно, недостаточно для устройства Маклейна на работу в МИД, учитывая его прежние левые взгляды, Орлов посоветовал ему получить как можно больше рекомендательных писем от влиятельных друзей семьи, чтобы исключить даже малейшие сомнения в том, что он подходит для этой службы. Согласно докладу Орлова, самыми удачными для Москвы оказались усилия леди Маклейн, которая заручилась поддержкой лидера консерваторов и премьер-министра Стэнли Болдуина, о чем Рейф сообщил по возвращении в Москву. «Так как Болдуин является личным другом семейства Маклейн, матери «Вайзе» удалось получить от него письмо, — проинформировал Рейф руководство на Лубянке. — Письмо я лично видел, в котором он пишет, что всеми силами поможет „Вайзе" пойти на дипломатическую карьеру. В письме упоминается, что соответствующее лицо в МИДе поставлено им, Болдуином, в известность, что он лично заинтересован в продвижении „Вайзе"»[393].

Когда подошло время экзаменов, в школе «Скунс» так хорошо «натаскали» Маклейна, что он оказался в первой десятке сдавших испытания для поступления на гражданскую службу. Сесил, который проходил ту же самую процедуру в следующем году, рассказывал, что настоящим препятствием, которое предстояло преодолеть, было собеседование в отборочной комиссии МИДа. Эта комиссия в составе ведущих сотрудников дипломатического корпуса и их супруг лишала надежды на получение должности любого молодого человека, чьи манеры или политические взгляды вызывали подозрение или были сочтены неподходящими для британского дипломата. Несмотря на рекомендации друзей семьи, Маклейн понимал, что ему придется ответить на вопросы о его кембриджском увлечении коммунизмом. Понимая, что он не сможет отрицать этот факт из своего прошлого, он решил, что наилучшей для него тактикой будет признать этот факт и, таким образом, обратить в собственную пользу свою очевидную честность и искренность. К концу собеседования, когда со всей неотвратимостью возник этот вопрос, Маклейн был готов к этому; он положился, как позднее рассказывал, на сиюминутное вдохновение, хотя, вероятнее всего, это было отрепетировано заранее.

«У меня действительно были такие взгляды, и я еще не вполне от них отделался», — ловко вывернулся Маклейн. На членов комиссии, как он впоследствии хвастал друзьям семьи, по-видимому, произвела впечатление демонстрация его честности, потому что видел, как они одобрительно кивали друг другу, когда благодарили его за ответы на их вопросы. Комиссия, к счастью, была заранее расположена в его пользу. Ее председатель Ричард Чэтфилд был старым другом его отца, как и леди Рамболд и леди Бонем Картер, — обе они оказали огромное влияние на решение комиссии[394].

Накануне поспешного отъезда Орлова из Лондона в октябре 1935 года Маклейн узнал официально, что он прошел испытания и стал одним из полдюжины счастливчиков, которым было предложено работать в МИДе. Таким образом, Орлов покинул Лондон, зная об успешном внедрении «второго человека» своей кембриджской группы в британское правительство. В качестве вещественного доказательства своего триумфа Орлов увез с собой фотографию письма, полученного Маклейном от лорда Саймона, в котором тот лично поздравлял его с поступлением в министерство. Едва ли министр иностранных дел стал бы расточать восторги по поводу свеженького новобранца, добавившегося к штату его сотрудников, если бы он знал, с каким ликованием будут читать его письмо на Лубянке. Орлов и Иностранный отдел поздравили себя с тем, что новоиспеченный член персонала дипломатической и консульской службы Его Королевского Величества мог теперь официально считаться полноправным агентом советской разведки. По выражению самого Орлова, Маклейн был теперь «агентом [Советского] Союза, который с еще большей готовностью посвятит себя нашей работе»[395].

В отличие от Филби, Маклейн только что закончил университет и не прошел политического «крещения огнем», которое выковало горячую идейную преданность коммунизму у Филби. Но успех вербовки этого одаренного и обходительного, превосходно воспитанного молодого англичанина следует приписать мастерству Орлова и его помощников, которые нашли, завербовали и изменили навсегда направление лояльности этого недовольного отпрыска британского высшего класса. Орлову потребовалось немалое мастерство, чтобы действовать в самой гуще жизни чуждого ему общества. Он не знал, да и не хотел ничего знать, о всяких там соревнованиях по крикету, манерных чаепитиях и тонкостях этикета, составляющих часть жизни молодых людей, которых он вербовал для работы в советской разведке. Немалая заслуга принадлежит и Дейчу, сообщения которого о кембриджской группе говорят о его способности глубоко анализировать и понимать побудительные мотивы каждого из этих первых британских агентов.

За чуть более чем три года работы в Лондоне Дейч лично приложил руку к отбору и вербовке не менее 17 британских агентов[396]. Если покопаться в архивах, собранных за 75 лет истории советской разведки, можно увидеть, что немногие другие офицеры приблизились к поразительным результатам Дейча. Доказательством его способности безошибочно нащупать характерные особенности потенциального кандидата для вербовки, которые можно использовать для установления над ним жесткого контроля, являются его глубокие психологические оценки членов британской агентурной сети. В частности, его суждение о Маклейне показывает не только, почему он стал образцовым советским агентом, но и обнаруживает те психологические «рычаги», отысканные им у первоначальных членов кембриджской группы, которые позволили столь эффективно повернуть их в другом направлении и заставить служить Москве. Целесообразно привести подробный анализ, сделанный Дейчем, поскольку он заостряет внимание на четырех характерных особенностях: присущем их классу недовольстве, склонности к скрытности, стремлении к духовной близости и детской жажде похвалы и одобрения. Эти особенности считались необходимыми для того, чтобы сделать из этих молодых англичан советских агентов.

«„Вайзе" — другой человек, чем „Сынок". Он проще и увереннее. Он высокий, красивый парень и производит большое впечатление. Он это знает, но не злоупотребляет этим, так как слишком серьезен. Он был активным членом компартии в Кембридже и проделал всю партийную работу, начиная с распространения газеты и кончая пикетированием предприятий, на которых проходили забастовки. Он пришел к нам из честных убеждений: интеллектуальная бессодержательность и бесцельность жизни буржуазного класса, к которому он принадлежал, его оттолкнула.

Он много читал, умен, но не так глубок, как «Сынок». Он скромен и уже из дому привык к скромному образу жизни, т. к., хотя его отец и был министром, но богат он не был. Он так же, как «Сынок», небрежно одевается и склонен к жизни богемы. Очень интересуется живописью и музыкой. Как и «Сынок», сдержан и скрытен, редко показывает свой энтузиазм или восхищение. Это в значительной степени объясняется всем воспитанием английского буржуазного мира, которое прежде всего направлено на то, чтобы внешне всегда проявлять сдержанность.

Он живет без жены, хотя ему и нетрудно было бы найти себе кого-нибудь. Мне он это объяснил тем, что он мог бы жить по-настоящему только с женщиной-товарищем и что девушки из его класса вызывают в нем отвращение. В вопросах его личной жизни он человек безупречный. Рейф как-то рассказал ему неприличный анекдот. «Вайзе» мне потом сказал, что он поражается, как коммунист может так низко и издевательски говорить о женщинах.

«Вайзе» честолюбив и не любит, когда ему доказывают, что он допустил ошибку. Он смелый человек и готов все для нас сделать. В денежных вопросах он безупречен, не хотел от нас брать денег, хотя они ему иногда и нужны были. Однако он цену деньгам не знает, не бережлив.

Ни он, ни «Сынок» не знали, для какой организации они работают. Мы лишь сказали им, что это для партии и для Советского Союза. Это им было абсолютно понятно. Они чувствовали себя тесно связанными с партией, что подкреплялось еще тем, что они каждый месяц давали из получаемых от меня денег некоторые суммы для республиканской Испании и для МОПРа. Мои отношения с ними зиждились на нашей партийности — мы были на «ты». Так как «Вайзе» был оторван от жизни партии, то я постоянно приносил ему партийные газеты и книги, которые он дома держал под замком и после прочтения мне возвращал. Вообще я ему часто дарил книги — это доставляло ему большое удовольствие.

Ему приятно, когда его хвалят за нашу работу, так как это дает ему сознание, что он делает для нас что-то полезное. «Вайзе», «Сынок» и др. наши сотрудники в Англии выросли в обстановке легальности нашей партии, в атмосфере демократических иллюзий. Поэтому они бывают неосторожны, и наши мероприятия по конспирации кажутся им преувеличенными. Если только с нашей стороны были бы допущены какие-нибудь смягчения в отношении конспирации, то эти люди распустились бы еще больше. Поэтому в отношении их надо строго придерживаться основ конспирации — даже рискуя иногда в их глазах казаться смешными. Особенно необходимо подчеркнуть перед ними нашу принципиальность. Партия и Советский Союз (наше революционное дело) являются для них абсолютным авторитетом. Поэтому они рассматривают наших работников только с этой точки зрения. Случалось, однако, в прошлом, что мы совсем не получали ответа из дома на важные вопросы, поставленные нам на месте нашими источниками, или же дом ставил перед нами в отношении этих людей такие задачи, за которые они даже взяться не могли. Методы «Манна» в таких случаях заключались в том, что он перед «Вайзе» издевался над домом, объясняя многое плохой работой и небрежностью Центра. Был, например, такой случай. «Манн» на основании указания из дому должен был поставить перед «Сынком» задачу убить Франко. «Манн» считал, что «Сынок» с этим делом все равно не справится, но так как из дому продолжали на этом настаивать, то он все же передал задание «Сынку», но в такой форме, что «Сынок» увидел, что «Манн» сам несерьезно относится к этому делу. Такое поведение, разумеется, подрывает авторитет дома в глазах этих людей, это тем более, что все они склонны немного к цинизму, который они получили от своего класса и от всей атмосферы жизни английской интеллигенции. Поэтому они должны постоянно видеть непоколебимое доверие к Центру наших работников, так как только таким путем они смогут изжить эту свою черту, унаследованную от буржуазного класса»[397].

Анализ Дейча показывает степень незрелости этих британских агентов, которые были готовы «делать для нас что угодно», лишь бы их «похвалили за работу». Хотя они, безусловно, были идеологически настроены против буржуазии, все же не может не удивлять, что кембриджские выпускники не пытались разузнать побольше о том, что, по-видимому, было притягательной силой служения революции. Однако, как говорил Орлов, спасение мира от ужасов фашизма завоевало Советскому Союзу лояльность «утративших цель молодых людей», уставших от однообразной жизни в удушающей атмосфере своего привилегированного класса, ищущих в неспокойные времена якорь спасения для их личной веры[398].

Трагедия как Орлова, так и его агентов заключалась в том, что «великие нелегалы» на самом деле не были типичными представителями того, чем стал советский коммунизм при Сталине. Все мастера шпионажа, за исключением Дейча, вскоре будут ликвидированы, брошены в тюрьмы или вынуждены бежать, подобно Орлову, от бездумной жестокости и самовозвеличивания тоталитарной тирании. Дейчу удалось избежать чистки рядов старой гвардии НКВД только потому, что, как показывает его досье, он был скорее техническим исполнителем, чем революционером, подобно Орлову. Он тогда выжил, но пропал без вести в море в ноябре 1942 года, когда пароход, на котором он плыл в Америку, чтобы начать новый этап подпольной работы, был торпедирован немецкой подводной лодкой[399].

Значительное мастерство Дейча в своей области было опробовано на практике, когда Орлов в спешном порядке покинул Лондон в октябре 1935 года. Он оставил своему помощнику деликатное поручение по руководству «Вайзе» в первые месяцы его деятельности в МИДе в качестве проходящего испытательный срок оперативного агента советской разведки. Назначение Маклейна в Западный отдел обеспечило ему прямой доступ к секретным документам и докладам, касающимся британской политики в Нидерландах, Испании, Португалии и Швейцарии, а также к документации, относящейся к Лиге Наций. Москве, возможно, было бы приятнее, если бы Маклейн попал в Северный отдел, который занимался отношениями с Советским Союзом, Скандинавией и балтийскими государствами. Но Маклейн быстро исправил положение, завязав дружбу с одним из высокопоставленных сотрудников этого отдела по имени Лабушер, который, судя по сообщению Дейча, ничего не подозревая, «помогал в передаче» информации[400]. Для того чтобы быть в курсе происходящего в отношениях Британии с Францией, Германией и Бельгией, «Вайзе» удалось «заарканить» своего знакомого по Кембриджу Тони Клода Рамболда, сына британского дипломата сэра Гораса Рамболда. Тони в то время был третьим секретарем в Центральном отделе МИДа. Он регулярно обедал с Маклейном в клубе «Тревеллерз» на Пэлл-Мэлл. Маклейн без промедления передавал своему куратору любую информацию, которую ему удавалось выведать.

«Мною даны ему указания в течение первых месяцев изучать обстановку в министерстве и в отделе, в котором он работает», — писал Орлов в служебной записке от марта 1936 года на имя Абрама Слуцкого, который теперь руководил Иностранным отделом. В течение десяти месяцев своего пребывания в Москве перед назначением в Испанию Орлов, как показывают документы НКВД, продолжал наблюдать за кембриджской группой и помогать в руководстве ее деятельностью из Москвы. Он, например, особенно настаивал на том, чтобы Маклейна не использовали на полную мощность на оперативной работе «до тех пор, пока он досконально не изучит распорядка движения и хранения секретных документов и способа их изъятия». Маклейн не должен был на той стадии выносить какие-либо материалы из министерства, и ему следовало рекомендовать «ограничиться» дачей нам кратких сведений о характере и содержании проходящих через его руки документов»[401].

Острие разведывательной работы, которой Орлов руководил на расстоянии из Москвы, находилось в кабинете на первом этаже министерства иностранных дел в Лондоне, где Маклейн занимал один из столов в Западном отделе. Построенное в венецианском стиле величественное здание викторианской эпохи на Уайтхолле, где был сосредоточен механизм британской власти за рубежом, язвительно называлось в шифровках НКВД «Закоулок» с намеком на вход во внутренний двор из-под арки с Даунинг-стрит.

«Истекшие несколько месяцев показали, что «Вайзе» пользуется свободным доступом ко всем документам, проходящим через его отдел», — сообщил Орлов 26 марта Слуцкому. Он подчеркнул, что уже считает Маклейна готовым к оперативной работе на полную мощность. «Обнаружилась весьма благоприятная обстановка для изъятия документов и их фотографирования», — заметил Орлов. Однако «Вайзе» вскоре доказал, что это было со стороны Орлова весьма заниженной оценкой.

«Какая уж там безопасность, — язвительно говорил Роберт Сесил, вспоминая, что, когда он на следующий год пришел работать в МИД, там не было даже офицера безопасности»[402]. Это было некое подобие клуба, который занимался конфиденциальным делом на основе принципа чести, пребывая в странной уверенности в том, что джентльмены не читают корреспонденцию, которая адресована не им. Поскольку предполагалось, что неджентльмены выпалываются как сорная трава в ходе процесса строгого отбора, конфиденциальность в МИДе основывалась на доверии. Сесил вспоминал, что, после того как секретные документы и доклады попадали из регистратуры в Западный отдел, для обеспечения их безопасности не существовало никакой установленной процедуры, и очень мало усилий прилагалось к тому, чтобы хранить под замком хотя бы самые секретные документы. Отдел занимал три комнаты. В одной размещался его глава, в смежной комнате — его секретарь, а далее дверь вела в большую комнату, где стояли конторские столы Маклейна и других младших сотрудников, которым при поступлении был присвоен ранг третьего секретаря. Именно они были обязаны анализировать и обрабатывать все входящие телеграммы, которые далее читались и комментировались вторыми секретарями, передававшими наиболее важные из них, если возникнет необходимость, вверх по иерархической лестнице — главе отдела. Поскольку вся, кроме разве что самой засекреченной, документация проделывала путь от основания до вершины бюрократической пирамиды, даже такой новенький третий секретарь, как Маклейн, имел свободный доступ ко всем самым секретным материалам отдела. Степень их секретности различалась по цвету папок, в которые регистратура вкладывала документы. «Белые папки» — так нелогично назывались светло-желтые скоросшиватели из манильской бумаги, содержащие основную массу документов, — все были предположительно конфиденциальными. Документы с грифами «секретно» и с более высокой степенью грифа секретности назывались «зелеными папками» из-за зеленого цвета их обложки. «Красные папки» с малиновыми обложками содержали секретные разведывательные сообщения МИ-6. В «синие папки» были одеты самые секретные во всем министерстве документы, содержащие сообщения, полученные путем радиоперехвата и расшифровки иностранных кодов и шифров. Они должны были направляться непосредственно главе отдела[403].

«Только начальник отдела имел запирающийся стенной сейф, в котором, как предполагалось, он должен был хранить секретные документы», — вспоминал Сесил, отмечая, что никто особенно не заботился о том, чтобы держать под ключом хотя бы «синие папки». Нередко они оставались лежать на столе начальника отдела, когда тот выходил в туалет, выскакивал, чтобы встретиться с кем-нибудь, или уходил в столовую. Правилами безопасности пренебрегали настолько, что даже документы с грифом «секретно» можно было вынести из офиса, чтобы поработать над ними дома. Тогда не требовалось никакого разрешения, и, поскольку министерство иностранных дел работало на доверии, не было в то время ни унизительных обысков, ни проверок на выходах из здания, которые бросали бы тень подозрения на честь джентльменов-дипломатов[404].

Как показывает досье «Вайзе», с начала января 1936 года, когда он передал Дейчу первую пачку документов МИДа, Маклейн тайно выносил все возрастающий объем документации, которую за ночь переснимали и возвращали ему на следующее утро. Объем документации вскоре вырос до таких размеров, что Дейч попросил Маклейна по возможности выносить документы в пятницу вечером, чтобы дать возможность измотанному работой фотографу «нелегальной» резидентуры поработать в течение двух дней, прежде чем возвратить документы в понедельник утром. Объем и качество развед-информации, поступающей из этого источника в Москву, сенсационно возрастали по мере того, как Маклейн приобретал опыт и доверие окружающих. По-видимому, в его конторе никого не беспокоил тот факт, что он берет все больший объем документов, чтобы якобы поработать над ними дома, в холостяцкой квартире в Челси, на Оукли-стрит, в двух шагах от Темзы.

Из резервуара развединформации министерства иностранных дел, который начал использовать Маклейн, хлынул такой мощный поток документации, что Дейч вскоре был ошеломлен. После отъезда Орлова он взял на себя бремя руководства лондонской «нелегальной» резидентурой. Ему становилось все труднее обслуживать Маклейна в дополнение к руководству всей сетью, проверке новых кандидатур для вербовки и решению всех технических вопросов. Понимая, насколько перегружен Дейч, Орлов направил начальнику ИНО Слуцкому записку, в заключение которой говорилось: «Учитывая серьезность вышеприведенных материалов и нитей, попавших в наши руки, равно как и важность других разработок и ценных вербовок, стоящих перед нашей резидентурой за кордоном, считаю чрезвычайно актуальным вопрос о выделении Иностранным отделом опытного и способного резидента-подпольщика в качестве главы нелегальной резидентуры на острове»[405].

К тому времени Теодор Малли, один из лучших «нелегалов» Центра, был уже направлен в Англию под оперативным псевдонимом «Манн» в январе 1936 года, с единственной задачей — заниматься материалом, поступающим от «Мага» (шифровальщик Кинг). Руководство НКВД не сразу разрешило ему помогать группе Дейча. Однако, поскольку Малли был умелым и способным «нелегалом», обладавшим опытом как в области контрразведки, так и в разведывательной работе, Орлов в конечном счете одержал победу по этому вопросу в Иностранном отделе. Малли был вызван в Москву для получения инструкций от Орлова и к апрелю 1936 года вернулся в Лондон в качестве вновь назначенного лондонского резидента и начальника Дейча, который отвечал за руководство кембриджской группой и расширение ее состава.

Опытный оперативный работник, ветеран НКВД, он вскоре стал жаловаться, что его сравнительно малочисленная и перегруженная работой группа рискует захлебнуться в потоке материалов, поступающих от Маклейна. 24 мая 1936 г. Малли сообщал в Москву:

«Пришел вечером «Вайзе», принес огромную пачку докладов (dispatches — из которых «Маг» дает мало). Мы сняли только часть (обозначена W — это от «Вайзе»), т. к. у нас вышли пленки, а сегодня воскресенье, да еще ночь. Хотел вынести бюллетень военной разведки — не удалось сегодня. На Троицу он должен остаться в городе, надеемся, что сможет принести больше, включая то, что он до сих пор еще не сумел вынести»[406].

Когда пленки с копиями результатов последнего «налета» Маклейна на документацию МИДа проявили в Москве (их доставила в Копенгаген курьер «Пфайл»), Орлов был потрясен их ценностью. «Есть основания считать, что мы наткнулись на линию английской военной разведки, действующей в ряде стран, в т. ч. и в СССР», — сообщил Орлов Слуцкому. Он заявил, что документация, которую он только что видел, убедила его в том, что «мы вплотную подошли к одной из линий английской И. С. (Интеллидженс сервис)»[407].

Причина ликования Орлова раскрывается в записке, направленной им Слуцкому, в которой он резюмирует самую важную информацию, поступившую в Центр от Маклейна. Чтобы показать, что «Вайзе» пользуется источниками МИ-6, он привел выдержку из доклада министерства иностранных дел «о состоянии германских военных заводов с точными цифровыми данными о выпуске вооружений по каждому заводу в отдельности» и еще одну, где описываются «мобилизационные планы разных стран: Германии, Италии, Франции и Советского Союза». Центр провел исследование источников поступления в британский МИД информации о «мобилизации советской индустрии, проведенной в апреле 1932 года, как результат напряженности на Дальнем Востоке», и Орлову сообщили, что есть все основания полагать, что в верхних эшелонах кремлевского аппарата орудует британский шпион[408].

Маклейн также передал доклад «Комитета снабжения армии» об организации английской промышленности для целей войны до и после ее возникновения, об обеспечении государственных арсеналов и заводов и о приспособлении частной промышленности и транспортных компаний к наиболее безболезненному переходу страны на военное положение. В приложении к нему содержался сверхсекретный доклад Британского имперского комитета обороны о подготовке, необходимой для ведения войны на Дальнем Востоке, а также «директива о пересмотре и переработке планов ведения войны в Европе [против Германии] в пятилетний период [с 1934 по 1939 год]». Еще одно приложение содержало подробный план обеспечения британской армии на случай войны с Советским Союзом. Маклейн передал также все протоколы заседания Имперского комитета обороны 20 декабря 1936 г., на котором присутствовали премьер-министр Болдуин, представители вооруженных сил и начальники штабов[409].

«Из присутствовавших, — заметил Орлов, — следует выделить сэра Мориса Хэнки [секретаря кабинета министров], который, по мнению «Вайзе», является основным работником по ведению военной разведки против ряда стран, а может быть, лишь по обработке поступающих оттуда материалов». Орлов подчеркнул, что на этом совещании обсуждались такие вопросы, как «радиовещание во время войны, меры по защите государственных зданий от атак с воздуха, обеспечение основных военных заводов путем перенесения их в безопасные зоны, состояние снабжения армии и флота боеприпасами, танками, горючим и недостаток запасов горючего для флота». Имперский комитет обороны, высший военный совет Великобритании, отметил, что «нехватка горючего должна сохраняться в абсолютной тайне, т. к. разглашение этого может привести к серьезным политическим осложнениям». Орлов привлек внимание к разделу об оперативной готовности германских военно-воздушных сил, который противоречил данным Уинстона Черчилля, полученным от штаба британских ВВС. Имперский комитет обороны пришел к выводу, что информация, о которой идет речь, «была добыта из исключительно секретного источника» — именно потому возникала необходимость обращаться с данными особенно осторожно, чтобы не раскрыть их происхождения[410].

— Еще одним документом, который Орлов выбрал, чтобы привлечь к нему внимание, были записи беседы британского посла с Гитлером в Берлине по вопросу о воздушном пакте и обмене техническими данными о состоянии воздушных сил между Великобританией, Германией и Францией. «Гитлер заявил, что он согласен на взаимный обмен этими данными с Англией», — говорилось в британском докладе, но был непреклонен в нежелании обмениваться информацией с французами, поскольку, как заявил фюрер, «если материалы будут доверены Франции, они немедленно попадут в руки архиврага — Советского Союза»[411].

Секретные британские доклады, передаваемые Маклейном в Москву, поражали не только объемом информации, но и своей огромной важностью. Диапазон их содержания был~~велик: «от оценок состояния германской военной промышленности до инструкций сэра Роберта Ванситтарта, постоянного помощника министра иностранных дел, подготовленных по поводу вмешательства посольства СССР в Монтевидео в недавний мятеж в Бразилии, от страниц так называемой «Военной книги», касающейся мобилизации Великобритании накануне начала военных действий, до доклада о «наблюдении за иностранными и враждебно настроенными лицами»[412].

Огромный интерес для руководства НКВД представлял тот факт, что Маклейн начал снабжать их некоторыми из наиболее тщательно охраняемых секретов, касающихся британских операций по дешифрованию. Из так называемых «синих папок», которые должны были надежно запираться в сейфе начальника отдела, Маклейн сумел извлечь подтверждение того, что британцам не удалось добиться никаких успехов в раскрытии советской системы шифрования. Он подробно сообщал Москве, как продвигаются дела англичан, стремившихся расшифровать сообщения Советского Союза и других стран, в том числе США. Хотя англичане упорно продолжают цепляться за выдумку о том, что их дешифровалыцики якобы никогда не пытались читать сообщения дружественных стран в мирное время, архивы НКВД показывают, насколько фальшивой является эта позиция. Материал Маклейна подтверждал, что такая деятельность в министерстве иностранных дел осуществляется сверхсекретным механизмом перехвата и дешифровки, известным под названием «Школа правительственной связи» (ШПС). Он не только информировал Москву о том, что англичане читают коминтерновские телеграммы, но и снабжал ее докладами, подтверждающими, что «синие папки» нередко содержали разведданные, полученные в результате дешифровки американских, немецких и французских дипломатических телеграмм[413].

Маклейну удалось не только подтвердить, что советские дипломатические шифры выстояли под настойчивыми попытками англичан разгадать их, но и помочь сделать так, чтобы такие усилия продолжали оставаться безуспешными. Его своевременное предупреждение в 1936 году лишило всякого шанса на успех предпринятую ШПС крупную операцию по дешифровке советских телеграмм. Для этого был разработан сложный план, с тем чтобы попытаться раскрыть систему шифрования с помощью одноразовых блокнотов, применявшуюся в советском посольстве в Лондоне. Маклейн сообщил Малли, что видел документы, касающиеся плана инспирировать обсуждение в парламенте вопроса о политике СССР. Для этого использовали депутата от консервативной партии, который сотрудничал с ШПС. Своевременно оповещенный о реальной цели этих вопросов, министр иностранных дел давал на них необычайно пространные и подробные ответы. Дешифровалыцики из ШПС надеялись перехватить зашифрованную телеграмму, в которой советское посольство, как ожидалось, передаст в Москву содержание этого парламентского обсуждения дословно. Путем сравнения ее текста с оригиналом дешифровалыцики намеревались слово, за словом раскрыть принцип советского шифрования с помощью одноразовых блокнотов. Хотя это и не обеспечило бы долгосрочный доступ к советской системе шифрования, введенной после британского рейда на «Аркос», но благодаря сведениям, полученным от Маклейна, советским шифровальщикам были даны указания в дальнейшем стараться тщательно перефразировать все доклады о правительственных заявлениях. Теперь мы видим, что, имея таких агентов, как Маклейн и Кинг в министерстве иностранных дел, Центр был бы вовремя предупрежден, если бы британским дешифровалыцикам удалось достичь сколько-нибудь существенного прогресса в раскрытии советских сообщений[414]. Дешифровалыцики в Москве были, несомненно, заинтригованы сообщениями Маклейна о работе Стрейчи в ШПС и упоминанием о «шифровальной машине, которая полностью исключает возможность раскрытия шифра и освобождает от необходимости использовать коды»[415].

Таким образом, уже через шесть месяцев с момента своего поступления в МИД Маклейн вносил важный вклад в работу советской разведки по весьма широкому кругу вопросов. Это было триумфом ее стратегии внедрения. Совершенно очевидно, что помимо реальной ценности самих разведданных деятельность Маклейна помогала также в осуществлении советских контрразведывательных операций. Конкретные данные, содержащиеся в докладах министерства иностранных дел об СССР, давали НКВД очень важные сведения, позволявшие выследить и нейтрализовать шпионов, работавших в Советском Союзе на англичан.

Мог ли одним из них быть таинственный «шпион Гибби»? Этот шпион в 1933 году был сотрудником Комиссариата иностранных дел и был завербовал Гарольдом Гибсоном, офицером МИ-6, работавшим «под крышей» британского посольства в Москве. Можно предположить, что доклад СИС, который Маклейн передал НКВД в марте 1936 года, привел к разоблачению «шпиона Гибби» и советская разведка заставила его давать британцам ложную информацию[416].

Другие доклады МИ-6 из «зеленых папок», которые Центр получал через Маклейна, поставили НКВД в известность о том, что к марту 1936 года британская разведка сумела проникнуть в окружение Вилли Мюнценберга[417]. Этот изгнанный в 1933 году из Германии лидер Коминтерна был основателем ряда коммунистических организаций, в том числе Лиги против империализма, Международного треста рабочих и Всемирного комитета помощи жертвам фашизма[418].

Маклейн стал таким ценным и таким продуктивным агентом, что весной 1936 года лондонская резидентура рекомендовала Москве разработать специальный режим работы с ним. «Опять подчеркиваю вам, что „Вайзе" нужно будет выделить в изолированную линию», — убеждал Малли Центр в своем докладе от 24 мая из Лондона[419]. Как резидент, обязанный обеспечить, чтобы этот важный поток документации передавался в Москву как можно скорее, он лично убеждал Орлова и начальство руководить работой Маклейна по особому, автономному каналу.

«Берегите „Вайзе" как зеницу ока, уделяйте ему максимальное внимание и осторожность» — такова была первоначальная реакция Центра[420]. Несколько недель спустя лондонскому резиденту сообщили, что к нему вскоре будет направлен опытный «нелегал» под псевдонимом «Ганс», который в то время улаживал свои личные дела в Москве. Это был Дмитрий Быстролетов, который, подобно многим «великим нелегалам», был сверстником Орлова. Быстролетов, еще один живописный персонаж, будто бы только что сошедший с экрана из голливудского шпионского фильма, был красавцем, любимцем женщин, говорил на нескольких европейских языках и сочетал в себе изящные манеры с незаурядной личной храбростью. Он умел мастерски перевоплощаться в образ, соответствующий легенде, которой он следовал в своей тайной работе, и выдавал себя то за венгерского графа Ладисласа Перельи в Англии, то за английского милорда на континенте. Подобно Малли, он принадлежал к элитарному «летучему эскадрону» советской разведки, бойцы которого, руководившие агентами, сновали туда-сюда через европейские границы, пользуясь набором фальшивых паспортов и чужих фамилий, чтобы провести органы безопасности дюжины разных стран. Его собственное досье, хранящееся в архивах НКВД, показывает, что он завербовал целый ряд ценных агентов в Италии, Франции и Чехословакии, не говоря уже об Олдхэме и Кинге в Англии[421]. В свое время Быстролетов оказывался под дулами пистолетов вражеских агентов, но его храбрость и сообразительность не смогли спасти его от жестокого сталинского подхалима Николая Ивановича Ежова, который стал начальником НКВД. Накануне запланированного на июнь отъезда Быстролетова из Москвы в Копенгаген, откуда он должен был направиться в Англию, чтобы взять на себя руководство Маклейном, Ежов начал чистку «нелегальных» кадров советской разведки. Быстролетов, подобно многим своим товарищам из старой гвардии, был арестован под каким-то предлогом и обвинен в «шпионаже в пользу иностранных государств». Приговоренный к каторжным работам в сибирском Гулаге, он был освоболсден лишь 16 лет спустя, после смерти Сталина[422].

Тем временем Орлов продолжал контролировать результаты работы Маклейна из Москвы, а «Вайзе» в Лондоне продолжал регулярно встречаться с Малли и Дейчем. Маклейн передавал пачки документов, отобранных преимущественно из «зеленых» и «красных» папок министерства иностранных дел, которые переснимались в квартире «Герты» (это еще один псевдоним женщины — курьера «Пфайл»). На следующий день их возвращали Маклейну. Для самых секретных документов, «синих папок», содержащих данные радиоразведки, к которым Маклейн мог получить доступ только в рабочее время, его снабдили фотокамерой «ролл-рефлекс», чтобы он мог переснимать их сам прямо на месте. Эта операция была чрезвычайно рискованной, но Маклейну удалось провернуть ее и не попасться.

Человек Москвы в министерстве иностранных дел не ограничивался ролью пассивного источника, благодаря которому Центр получил возможность скопить небольших размеров гору секретных английских документе». Маклейн также поставлял информацию, позволившую лондонской резидентуре узнать о командной структуре и старшем персонале внутренней контрразведки — службе безопасности, известной больше под названием МИ-5. В августе 1936 года, например, на стол Маклейна попало письмо, подписанное ее главой, сэром Верноном Келлом, и он передал его Малли. Малли срочно сообщил Московскому центру, что «Келл является и начальником секретной части МИ-5. Это же „Макс" [второй псевдоним секретаря военного министерства Уайли] подтвердил „Мэдхен" [Бёрджессу]. Мы установили адрес Келла и в ближайшие дни установим за ним наблюдение, чтобы узнать, куда он ходит на службу»[423].

Слежка за начальником МИ-5 позволила резидентуре НКВД установить личности других старших сотрудников Келла, которые входили в штаб-квартиру, расположенную рядом с «Музеем Виктории и Альберта» на оживленной лондонской Кромвель-роуд. Орлов, однако, продолжал напоминать, что основной целью кембриджской группы является МИ-6. Маклейн «попал в яблочко» 8 октября 1936 г., когда сообщил, что сотрудник СИС по имени Дэвид Футман зашел к нему в МИД. Этот эпизод, как будет видно из следующей главы, послужил удобным случаем для введения в игру Бёрджесса, с тем чтобы кембриджская группа сделала первый шаг внутрь британской секретной разведслужбы. Это произошло вскоре после отбытия Орлова из Москвы в Испанию.

После целого года непрерывных успехов Маклейна в 1937 году на лондонскую «нелегальную» резидентуру обрушился ряд неудач. В июне Малли был отозван в Москву. Он оказался еще одной жертвой так называемой «ежовщины» — кровавой расправы на почве сфабрикованных обвинений в предательстве. Его обвинили в шпионаже на Германию. Правда, в отличие от своего старого товарища и коллеги Орлова, Малли предпочел принять мученичество в сталинской «чистке», чем навлечь на себя бесчестье бегством. Именно такая судьба ожидала вскоре его коллегу — «нелегала» Игнация Порецкого, работавшего под именем Рейсс.

«Они предают своих собственных людей», — говорил Малли Рейссу, встретив его в Париже по пути в Москву. Эти слова привела его вдова в своих опубликованных воспоминаниях. Малли сознавал, что как у бывшего священника у него нет никакого шанса выжить, но, как заявляет г-жа Порецкая, он «решил поехать туда, чтобы никто не мог сказать: „Должно быть, этот священник все-таки действительно был шпионом"»[424].

Малли был признан виновным в работе на немецкую разведку и расстрелян. Но его роковой вызов в Москву теперь можно увидеть в ином свете: он способствовал спасению кембриджской группы от преждевременного разоблачения МИ-5. Одна из агентов контрразведки, решительная секретарша из Илингского женского хоккейного клуба по имени Ольга Грей, была внедрена в штаб-квартиру компартии Великобритании. Ее усердие и видимая политическая надежность привлекли к ней внимание Перси Глэдинга, коммуниста, бывшего служащего Адмиралтейства. Он входил в состав советской агентурной сети, действовавшей в рамках оружейного завода и исследовательского института государственного Вуличского арсенала. Этой сетью руководила лондонская резидентура Малли. Воспользовавшись псевдонимом «Питере», Малли встречался с Глэдингом в доме на Холланд-парк в апреле. 1937 года, и об этих встречах донесла Грей. Ее информация позволила МИ-5 раскрыть «Питерса» как советского разведчика. Слежка за Глэдингом и другими членами его группы продолжалась более девяти месяцев, однако, пока британское правительство не откроет доступ к историческим архивам МИ-5, не удастся выяснить, почему особый отдел медлил до 21 января 1938 г. с арестом Глэдинга и его помощников в шпионской сети Вуличского арсенала. К тому времени и Малли и Дейч уже давно покинули территорию Англии[425].

Опасения Центра, что их «нелегальная» сеть в Лондоне, наконец, привлекла внимание МИ-5, еще более усилились, когда он получил сообщение от Эдит Тюдор Харт в июне 1938 года о том, что ее посетили два сотрудника особого отдела. Они спрашивали, покупала ли она фотокамеру «лейка» в 1936 году. Она ответила, что не может об этом помнить, так как, являясь профессиональным фотографом, приобретала много камер в ходе своей работы. Когда они показали ей накладную, выписанную на имя д-ра Харта, проживающего по адресу Саут-Вест 2 Акрлейн, 63, она признала, что проживала по этому адресу, но что «имя указано явно не мое». Затем полицейские попросили ее подписать показания, что она не покупала «лейку», но она отказалась это сделать, не посоветовавшись со своим адвокатом. Офицеры ушли, и больше она о них не слышала. Однако, когда в мае 1941 года Энтони Блант проверял досье Эдит Тюдор в МИ-5, обнаружилось, что она действительно была под наблюдением в 30-х годах как иммигрантка, активный член компартии Австрии[426].

Если бы Дейч в 1937 году попытался продлить свое пребывание в Англии, он невольно поставил бы в опасное положение не только кембриджскую группу, но и других тайных агентов, работой которых он руководил. К их числу относились пока не опознанные «Нахфольгер», «Аттила» и «Бэр». Но супруги Дейч с ребенком упаковали свои чемоданы и уехали вовремя, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания английских властей. Однако, судя по досье Дейча в архивах НКВД, он тайно возвратился в Лондон в ноябре 1937 года на десять дней, чтобы законсервировать агентов, оставшихся без руководства резидентуры[427].

Почти шесть месяцев, до весны 1938 года, Маклейн и другие члены кембриджской группы остались без офицера-куратора. До того как Малли был приговорен к смертной казни Военной коллегией Верховного суда 20 сентября 1938 г. (по фальсифицированному обвинению в шпионаже он был признан виновным по статье 58, раздел 6 Уголовного кодекса), некоторой поддержкой для бывшего лондонского резидента явилось одобрение Центром его предложения о создании полностью автономного «нелегального» канала для Маклейна. Той весной Ежов одобрил изменение политики, в результате чего руководство зарубежными разведывательными операциями вновь передавалось в руки «легальных» резидентур НКВД в советских посольствах. Предпринятая им чистка рядов «великих нелегалов» фактически не оставила руководителю НКВД иного выбора, кроме как возвратиться к прежней политике после нескольких лет частичной изоляции зарубежных сетей от «легальных» сотрудников, работавших под прикрытием дипломатического персонала.

Григорий Графпен, «легальный» резидент НКВД в Лондоне, известный под псевдонимом «Сэм», в апреле 1938 года взял на себя руководство кембриджской группой и оксфордскими агентами, завербованными Дейчем. Маклейну, однако, никогда не приходилось напрямую иметь с ним дело, хотя, как показывает досье Графлена, он получил инструкции относительно того, как связаться с «Вайзе» в чрезвычайных обстоятельствах. Он должен был за день до предполагаемой встречи позвонить Маклейну по телефону до 9.30 утра или после 10.30 вечера и сказать: «Привет, это Билл. Не хочешь ли пойти в театр?». Условленным местом встречи была станция метро Чаринг-Кросс, где он должен был появиться с газетой «Манчестер гардиен» в руках и сказать: «Давненько я тебя не видел, Дональд». Маклейну, у которого в руке должен быть экземпляр журнала «Эсквайр», следовало произнести в ответ: «Не слышно ли чего-нибудь нового о Теодоре?»[428].

Разыграть эту сцену так и не пришлось, потому что Центр выбрал для Маклейна в качестве офицера-куратора женщину-«нелегала» в возрасте около 30 лет. Ее относительно молодой возраст и русское происхождение означали, что эта специально обученная женщина-офицер была одной из немногих квалифицированных сотрудниц НКВД, избежавших обвинений в предательстве и троцкистских заговорах, от которых сильно пострадали ряды офицеров-«нелегалов».

Первую встречу Маклейна с его новым советским куратором предполагалось провести 10 апреля 1938 г. в кинотеатре «Эмпайр», расположенном на восточной стороне Лестер-сквер. «Норма», а именно таков был её оперативный псевдоним, обменялась с Маклейном паролями: «Видели ли вы моего друга Карла?». «Да, я видел его 7 января», — ответил Маклейн[429].

Личность «Нормы» не называется, так же как и то, каким прикрытием она пользовалась в Лондоне, поскольку впоследствии она с успехом проводила другие операции, которые российской разведслужбе пока еще не желательно раскрывать. «Норма» прибыла в Лондон всего за несколько недель до этого и устроилась в квартире на Бейсуотер, к северу от Гайд-парка, в районе, облюбованном советскими агентами, так как он, во-первых, расположен поблизости от советского посольства, а во-вторых, там было множество дешевых пристанищ в некогда величественных викторианских домах. Сначала она остановила выбор на квартире, расположенной на первом этаже, в окна которой можно было заглянуть с улицы, но этот выбор не одобрил «Сэм», который был весьма педантичен в вопросах безопасности. Заявив, что за этой квартирой слишком легко установить безопасное жилище этажом повыше[430].

У «Нормы» не было сомнений в важности порученного ей дела. Она должна была стать единственным контактом «Лирика», как теперь называли Маклейна в сообщениях НКВД. Специально обученная фотографии и использованию тайных средств связи, эта добросовестная женщина принадлежала к новому поколению советских офицеров разведки, специально обученных, чтобы быть посредниками в деле руководства агентами. Революция для «Нормы» была лишь воспоминанием детства. Она была темноволосой привлекательной женщиной, всего четырьмя годами старше своего подопечного. «Норма» была пятым по счету офицером НКВД, которого он встретил за четыре года, — об этом факте Маклейн упоминал в автобиографии, написанной по просьбе Центра в ноябре 1942 года. Маклейн признавал, что, до того как приехала «Норма», чтобы управлять его тайной жизнью, он почти ничего не знал о личности агентов, руководивших им.

«Один из ваших людей, с которыми я работал, назывался „Маленький Билл", — вспоминал Маклейн. — Я не знал его настоящего имени и не могу помочь вам установить его личность, кроме того разве, что, наблюдение, он рекомендовал как я думаю, он позднее вернулся к своей работе в бумажной промышленности»[431]. Он так никогда и не узнал, что этого человека звали Игнатий Рейф и что единственная его связь с бумажным производством заключалась в том, что он был членом бригады по заготовке леса в сибирском лагере, когда отбывал там восьмилетний срок приговора к каторжным работам, который он получил во время «чистки». «Затем был „Большой Билл", позднее работавший в Испании». Ясно, однако, что Маклейну не были известны настоящие имена ни Орлова, ни Малли, поскольку он рассказывал Московскому центру, что помнит только, что последний был «высокий венгр по имени Теодор», «бывший монах», Дейча он охарактеризовал как «чеха и ученого», называвшего себя «Отто» или «Стефаном»[432].

Первое знакомство Маклейна с «Нормой» вызвало, очевидно, удивление. Как показывает ее досье в НКВД, 4 апреля Центр разрешил «Сэму» организовать их встречу. Шесть дней спустя Графпен телеграфировал в Москву: «„Норма" установила контакт с „Лириком"»[433]. Буквально через несколько дней Маклейн принес большую пачку документов министерства иностранных дел в квартиру «Нормы», где она их пересняла, а затем он забрал их назад. Ролики непроявленной пленки «Норма» передала Графпену, который переправил их диппочтой в Москву.

Выбор Московским центром хорошенькой молодой женщины в качестве офицера-куратора для Маклейна оправдывался, в частности, тем, что их частые свидания до поздней ночи едва ли давали повод заподозрить в их отношениях что-либо большее, чем естественную любовную связь. Однако не прошло и нескольких недель, как «Норма» превратила «легенду» в реальный роман в лучших традициях сердцещипательного шпионского триллера[434]. Орлов впоследствии заметит в своем «Пособии», что «идеалистически настроенные молодые женщины», работавшие в качестве агентов НКВД, нередко «действовали как мощный стимул» на молодых людей из высшего класса, которых «сначала воспитывала гувернантка как маменьких сынков, а затем их посылали в частные школы для избранных». Он считал, что такие молодые люда, естественно, «увлекались отважными молодыми амазонками, и их интеллектуальные связи нередко перерастали в роман». Орлов, тем не менее, не мог знать о любовной связи Маклейна со своим офицером-куратором женского пола — о связи, которая оказалась опасной для них обоих[435].

«Норма» вступила в любовную связь с «Лириком» в нарушение строгих правил конспирации советской разведки. В ее досье содержится сообщение, подтверждающее, что она совершила смертный грех, раскрыв Маклейну его псевдоним. При нормальном ходе событий Центр мог бы так никогда и не узнать о проступке «Нормы», если бы Маклейн из озорства не раскрыл секрет. Он сделал это в письме, которое вручил ей в запечатанном конверте для пересылки в Москву вместе с кипой документов из МИДа. Когда конверт был вскрыт, в Центре пришли в недоумение и в лондонское посольство телеграфировали указание резиденту срочно расследовать этот вопиющий случай нарушения правил безопасности. Встретившись с «Нормой», Графпен потребовал объяснить, каким образом Маклейн узнал, что его оперативный псевдоним «Лирик». Она призналась, что они безумно влюбились друг в друга. Она призналась также, что назвала Маклейну не только его псевдоним, но и свой. В Центр пошло сообщение «Сэма» о проступке «Нормы» с выражением глубоких сожалений о неосторожности и допущении столь опасного промаха[436].

Роман «Нормы» и «Вайзе» поставил Центр в трудное положение. Ее отзыв мог бы существенно помешать налаженной работе одного из лучших источников разведки, благодаря которому НКВД имел возможность следить за реакцией Англии на притязания Гитлера, когда летом 1938 года кризис, связанный с Чехословакией, достиг своей кульминации. Европа готовилась к войне, и разведка не могла позволить себе лишить Сталина такой ценной развединформации из первых рук. Центр поэтому дал «Сэму» указание не вмешиваться, а только строго предупредить «Норму», чтобы она не раскрывала новых, более прозаических псевдонимов: «Ада» и «Стюарт»[437]. Интересно отметить, что хотя связь «Ады» с Маклейном продолжалась еще в течение года, она больше не раскрыла своему любовнику его нового псевдонима. Доказательством ее верности правилам конспирации может служить автобиография Маклейна, написанная им в 1942 году, в которой он отмечает, что у него был «благозвучный псевдоним „Лирик". И не имея противоположных данных, я полагаю, что ношу это имя и сейчас»[438].

Написанное от руки письмо Маклейна от 25 апреля 1938 г., которое, если бы Гитлер не угрожал войной, могло бы обеспечить «Норме» билет в одну сторону до Москвы, хранится в его досье в архивах НКВД. Пометка фиолетовыми чернилами, сделанная одним из сотрудников НКВД, показывает, что оно было доставлено дипломатической почтой из Лондона и получено в Москве пять дней спустя. Обращение «Дорогой товарищ» не позволяет точно установить личность адресата, однако, судя по почтительному тону и упоминанию и «Отто», и «Тео», оно не могло быть адресовано ни Дейчу, ни Малли. Маловероятно также, чтобы Маклейн в таком приятельском тоне обращался ко всему коллективу НКВД. Из его содержания можно предположить, что Маклейн писал Орлову, единственному офицеру в Центре, которому были известны подробности его карьеры. Письмо также дает возможность взглянуть изнутри на характер работы Маклейна. В целом оно представляет собой любопытнейшую историческую зарисовку «трех мушкетеров» — так Маклейн называл себя, Филби и Бёрджесса:

«Дорогой товарищ, Прежде всего хочу сказать, что я рад снова установить контакт и продолжать работу. Вам, по-видимому, передадут, что я не имею причин считать свое положение не вполне надежным, и я полагаю, что мы организовали работу как следует и все будет в порядке. Суд над Глэдингом, несомненно, повысил бдительность со стороны властей. Возможно, в результате этого в моем отделе недавно были приняты некоторые меры предосторожности, а именно: «зеленые» (то есть секретные) документы теперь должны по возможности не выноситься из конторы, а «красные» (то есть совершенно секретные) никогда не должны покидать помещение, причем промокательная бумага, использованная для промокания секретных документов, должна тщательно уничтожаться!

Что касается работы, то я, как и прежде буду передавать вам все, что смогу, то есть преимущественно напечатанные личные письма послов и телеграммы, а также те секретные сообщения и особенно интересные документы, которые попадут ко мне в руки. На сей раз мы посылаем некоторые письма и довольно большое количество телеграмм; было бы полезно узнать, какое количество последних вам было бы желательно получать, поскольку, мне кажется, многие из них не представляют ценности. Мы отправили также меморандум Коллера, начальника Северного [русского] отдела, об общей британской политике в отношении Испании, а также комментарии к нему высшего руководства министерства иностранных дел. Мне кажется, этот документ представляет значительный интерес. Коллер придерживается более или менее левой, антифашистской, линии, которой он, как вы помните, следовал уже давно, тогда как все остальные, комментировавшие меморандум: Галифакс, Момсей, Плимут и Кадоган, — как и следовало ожидать, единогласно поддерживают нынешнюю политику примирения с Италией и последующего признания победы Франко. Полагают, что Ванситтарт, который, как вы видите, замечаний не высказывал, разделяет точку зрения Коллера, по крайней мере отчасти (как указано в меморандуме), но, по-видимому, к его рекомендациям не очень-то прислушиваются с тех пор, как ушел Идеи. Возможно, я смогу позднее рассказать вам кое-что еще по этому поводу.

Что касается меня, то, как вам, наверное, уже известно, я получаю назначение в парижское посольство в качестве третьего секретаря, по всей вероятности, в середине следующего октября. Я, по сути, не знаю, легко или трудно будет выполнять нашу работу в Париже, но я думаю и надеюсь, что это будет намного легче, чем в большинстве мест, куда меня могли бы направить. Поэтому я доволен назначением при условии, что вы тоже довольны. Летом мне придется поехать в очередной отпуск, и я предварительно решил, что это будет в сентябре, так что для работы здесь остаются целых четыре месяца. Это будет также означать, что прямо из отпуска я должен буду поехать в Париж. Я буду придерживаться этого плана, если вы не предпочтете что-нибудь другое.

Я виделся с Керсакофф («Отто» знает, кого я имею в виду), который недели три назад заезжал сюда на несколько дней: он очень хочет, чтобы с ним восстановили контакт, и говорит, что то же самое относится и к другим, которые находятся в Париже.

Вчера я услышал, что у третьего мушкетера произошел какой-то срыв и он был вынужден уехать на два месяца. Я не виделся с ним уже много месяцев и не знаю, верить ли этому, но если это так, то я очень сожалею об этом.

Кажется, мне больше нечего сказать в данный момент. Остается лишь передать мои наилучшие пожелания «Отто» и «Тео», всем другим, кого я, возможно, знаю, и вам.

«Лирик».

P. S. Пожалуйста, дайте мне знать, если вам потребуются сведения о чем-нибудь конкретном, и я сделаю все, что смогу. Я, как и прежде, занимаюсь только Испанией»[439].

Письмо Маклейна, в котором он упоминал о Керсакофф и других членах группы, показывает, что он был необычно широко осведомлен о личностях других агентов. Это дает основания предполагать, что Орлов, Малли и Дейч были не в состоянии соблюдать правила конспирации, как того требовала Москва, когда речь шла о членах-основателях кембриджской группы. Они были настолько близки между собой, что не могли не знать о работе друг друга[440]. На основе архивных документов НКВД не удалось проследить судьбу Керсакофф, однако можно предположить, что упоминание Маклейна о «третьем мушкетере» относится к Бёрджессу.

Если видоизменить знаменитую клятву легендарного мушкетерского трио у Александра Дюма применительно к кембриджской тройке Филби, Маклейн и Бёрджесс, то она звучала бы так: «Разоблачение одного — разоблачение всех». Ясно, однако, что письмо «Лирика» вызвало в Центре меньшее беспокойство относительно безопасности группы, чем лишение жизненно важного источника развединформации в МИДе в связи с назначением Маклейна в Париж. Необходимо было найти ему замену в министерстве.

Однако, как показывают документы НКВД, это оказалось не таким уж сильным ударом, как могло бы показаться. Перед своим отъездом из Лондона в 1937 году Дейч проинформировал Центр о том, что в министерстве иностранных дел практикуется направлять всех третьих секретарей после двух лет службы на Уайтхолле за границу для работы в посольствах[441]. Москва ответила на это, что в ее интересах было бы, чтобы Маклейн продолжал как можно дольше работать в Лондоне, где он имел доступ к значительно более широкому кругу документации в Западном отделе, чем если бы он работал в любой британской дипломатической миссии. В ожидании неизбежного назначения Маклейна на работу в другую страну, как всегда, предприимчивый Дейч ускорил приобщение к работе других кембриджских агентов[442].

Человек, заменивший Маклейна в министерстве иностранных дел, получил псевдоним «Мольер». В соответствии со своей политикой разведывательная служба открыла лишь псевдоним «шестого человека» из завербованных в кембриджскую группу. Однако, учитывая «прозрачность» первоначальных псевдонимов участников кембриджской группы, можно сделать вывод, что «Мольером» был Джон Александр Керклэнд Кэрнкросс, который писал диссертацию об этом французском драматурге. Он был сыном шотландского торговца скобяными изделиями, получил степень в университете Глазго и учился некоторое время в Сорбонне. В 1934 году получил право на стипендию в Тринити-колледже для подготовки к сдаче экзаменов по современным языкам. Хотя он и не был явным коммунистом, но в результате посещения Германии в 1935 году его подчеркнуто левые убеждения перешли в твердую веру, что Гитлера может остановить только альянс Англии с Советским Союзом. Кэрнкросс признавался, что его отыскал и побеседовал с ним как с потенциальным кандидатом для работы на советскую разведслужбу «четвертый человек» кембриджской сети, Энтони Блант, который был завербован Бёрджессом. В то время Блант выступал в роли «искателя талантов» для советской разведки. Блант был наставником Кэрнкросса по французскому языку и смог добиться успеха при первой беседе, несмотря на то что, по словам Кэрнкросса, они испытывали друг к другу взаимную неприязнь[443].

Блант передал своего подопечного Бёрджессу, который, по признанию Кэрнкросса, оказался «обворожительным, очаровательным и совершенно безжалостным человеком». Именно Бёрджесс обрабатывал Кэрнкросса и рекомендовал его Дейчу. К 1936 году после завершения учебы с отличием Кэрнкросс уже порвал все связи с Клугманом и кембриджским коммунистическим кружком. Ему не было необходимости «натаскиваться», подобно Маклейну, перед экзаменами для приема на государственную службу. Он прошел первым в списке, и его блестящая подготовка перевесила не столь блестящие результаты собеседования в отборочной комиссии. Затем Кэрнкросс стал третьим секретарем в Американской секции МИДа осенью 1936 года, то есть через год после Маклейна[444].

Кэрнкросс всегда утверждал, что решение пойти на работу в МИД было принято им самим, а не под влиянием Москвы. Это подтверждается сведениями из досье Маклейна, в котором содержится письмо Малли от 9 апреля 1937 г., в котором сообщалось, что «Мольер» завербован и с ним будет установлен контакт в конце мая. Это было приблизительно через шесть месяцев после того, как он фактически приступил к работе в министерстве[445]. Досье показывает также, что Кэрнкросс не снабжал Дейча документами до 9 сентября 1937 г. Поскольку несколько месяцев спустя он перешел в министерство финансов, Кэрнкросс заявил авторам, что любая информация, которую он в то время передавал русским, была «незначительной и нейтральной». Кэрнкросс признает, что, как на это намекает его псевдоним, он был более пригоден для научной карьеры в области французской литературы XVI века, чем для работы в правительственном учреждении[446].

Не сумев в течение двух лет найти свое место, Кэрнкросс поработал в целом ряде отделов министерства иностранных дел: Американском, Лиги наций, Западном и Центральном. Когда Маклейна направили из Уайтхолла в Париж в сентябре 1938 года, Москва наметила кандидатуру «Мольера» на его место в качестве главного советского «крота» в МИДе. Но там он проработал только до конца года, а затем перешел в министерство финансов — к большому неудовольствию Графпена и Москвы. Кэрнкросс объяснил, однако, что его происхождение не оставляет ему никакого шанса влиться в тесный круг власть имущих из министерства иностранных дел[447].

Графпену и его резидентуре в советском посольстве, которым было передано руководство работой Кэрнкросса и расширяющейся кэмбриджской группы, пришлось тем временем заняться организацией деятельности Маклейна в Париже. Сознавая практическую необходимость сохранить взаимоотношения «Ады» и «Стюарта», Центр решил, что «Аду», несмотря на ее промах, следует направить во Францию, чтобы не потерять доступ к разведданным, собираемым Маклейном. Чехословацкий кризис быстро приближался к постыдной развязке в Мюнхене в том памятном октябре, когда британское и французское правительства продали эту страну в обмен на гарантию, которая, как оказалось, точно так же ничего не стоила, как и клочок бумаги за подписью Гитлера.

«„Норма" приехала в Париж, чтобы работать со мной, и продолжала работать до моего отъезда вместе с посольством в июне 1940 года»[448],— писал Маклейн в автобиографии для НКВД. В ней он также выражал сожаление, что его возможность снабжать важной развединформацией значительно уменьшилась, когда его направили во Францию. Для серьезного шпионажа существовало мало возможностей в величественных апартаментах парижского особняка на улице Фобур Сент-Оноре, в котором размещались и резиденция посла, и канцелярия. Через «Аду» Маклейн передал, что «делает мало» для Москвы и что это его удручает. Новоиспеченному второму секретарю бесконечные дипломатические обеды и приемы казались надоедливыми и бессмысленными, тем более в то время, когда Англия и Франция находились на грани войны с Германией из-за Чехословакии. Отвращение, возникавшее у него, когда он, читая секретные дипломатические телеграммы, узнавал всю глубину предательства Чемберлена и Даладье в отношении Чехословакии, усугублялось восторженным одобрением, с которым встречали мюнхенские призывы к «миру в наше время» салонные политики из избранных кругов Парижа. К концу года Маклейн все чаще проводил свое нерабочее время, погружаясь в жизнь богемы, во «Флор» и «О-де-Маго» — знаменитых кафе, куда было удобно добираться пешком из его холостяцкой квартиры. Там он проводил многие часы в компании художников, писателей и социалистических интеллектуалов, пытаясь в облаках дыма от алжирского табака утопить свое разочарование в алкоголе, в коктейлях из марксистской диалектики и анисовки.

«Работа в Париже является во многих отношениях полным изменением для него», — сообщала в Центр в конце 1938 года офицер-куратор Маклейна. В ее сообщении, которое читается скорее как крик души встревоженной любящей женщины, она высказывает опасение, что Маклейн переживает глубокий личный кризис[449].

«Когда он был в Лондоне, он мог поступать так, как ему хотелось. Он имел своих друзей, имел возможность много читать. Иначе обстоит дело в Париже. Он должен вести совершенно иную общественную жизнь. Он должен посещать обеды и вечера. Вся жизнь сконцентрирована вокруг консульского круга. Он ненавидит эту атмосферу, но в то же время должен работать здесь. Я знаю, что он очень хороший товарищ и новая обстановка не произведет на него впечатления, но думаю, что письмо из дома будет ему очень приятно в этой обстановке. Он питает ко мне очень большое доверие и часто делится со мной своими мыслями. Поэтому я знаю, что письмо для него значит очень многое. Я приносила ему инструкции по работе, а иногда и личные письма. Именно поэтому я знаю, какое впечатление они на него производят»[450].

То, что «Ада» подразумевала под «письмом из дома», было письмо из Москвы со словами поддержки Маклейна. Написанное Дейчем, оно было своевременно получено Маклейном. В следующем сообщении «Ада» написала, что оно на какое-то время подняло настроение ее подопечного и что он передает благодарность «Отто». Однако результативность работы Маклейна — это видели и он сам, и Москва — неуклонно снижалась в течение 1939 года, когда над Европой сгущались тучи войны. Той весной угроза Гитлера территориальной целостности Польши настолько испугала Англию и Францию, что они поспешили дать безоговорочные гарантии, которые ни Лондон, ни Париж не испытывали охоты выполнять, когда Германия в сентябре оккупировала Польшу. Дьявольский пакт, который Сталин заключил с Гитлером в августе того года, не вызвал у Маклейна достаточно глубокого потрясения, чтобы поколебать его слепую преданность Москве. После начала военных действий в Европе в сентябре 1939 года стрессовое состояние, в котором пребывал Маклейн, еще более усилилось.

В январе 1940 года «странная война» шла уже пятый месяц, когда кризис в отношениях между «Адой» и «Стюартом» достиг драматической кульминации. Воспользовавшись условным сигналом, «Ада» потребовала срочной встречи со своим начальником, офицером НКВД (псевдоним «Форд»), работавшим «под крышей» советского посольства. В результате разговора перед ним раскрылась мелодраматическая ситуация, к которой он был совершенно не готов. Из его доклада в Центр ясно видно, что он сделал все, чтобы попытаться разрядить взрывоопасную ситуацию, возникшую из смеси шпионажа и страсти. Скупые, неуклюжие фразы отражают замешательство этого офицера, вынужденного решать проблему, которая относилась скорее к эмоциональной, чем к оперативной сфере. Бессвязный и нескладный доклад «Форда» является лишь намеком на драму, которая, должно быть, изобиловала бурными объяснениями между Маклейном и «Адой»:

«На свидании „Ада" сообщила следующее: она за последнее время замечала, что „Стюарт" сблизился с какой-то женщиной, хотя сам об этом ничего „Аде" не говорил. Заметив ряд перемен в его поведении и комнатной обстановке, „Ада" решила прямо спросить об этом „Стюарта". Последний был удивлен, что „Ада" знает об этом, и признался, что интимно сблизился и любит одну молодую американку. Эта американка, Мелинда Мар-линг, — либеральных взглядов, дочь состоятельных родителей, живущих в США, без особого интереса к политике.

„Стюарт" признался „Аде" в том, что он сообщил Мелинде о его принадлежности к компартии и связи с нами „по шпионским делам".

При этом „Стюарт" заверяет, что фамилии „Ады" он своей любовнице не выдавал, хотя вообще говорил ей, что осуществляет связь с нами через одну женщину… „Ада" сообщает, что, согласно ее наблюдениям, поступок „Стюарта" объясняется мальчишеской несерьезностью и что он по-прежнему искренен и с воодушевлением работает с нами»[451].

Когда сообщение парижского резидента было получено в Москве, персонал, работавший у Павла Фитина, нового главы Иностранного отдела, отнесся к докладу «Форда» как к гранате с вытащенным предохранителем. Необходимость сохранить Маклейна как источник требовала дать указание «Аде» выйти из этого эмоционального треугольника, сохранив контроль над британским дипломатом. Для обманутой в любви офицера-куратора это была нелегкая задача. То, что она в отчаянии назвала «мальчишеским легкомыслием» своего агента по отношению к американке, уже превратилось к тому времени в мощную притягательную силу. Маклейн буквально без памяти влюбился в Мелинду Марлинг, энергичную девушку, хорошо разбирающуюся в жизни. В автобиографии, хранящейся в его досье, Маклейн объяснил, почему он рассказал ей о том, что он разведчик. «Когда мы впервые узнали друг друга, она не имела оснований думать, что я являюсь чем-то большим, чем обыкновенный чиновник британской дипломатической службы. Через некоторое время она пришла к заключению, что мой образ жизни как дипломата делает наши отношения невозможными, и она ушла. Я сказал ей о причине, почему я веду такую жизнь. Тогда она вернулась, и мы с тех пор находимся вместе».

Маклейну удалось лишь на время разрешить проблему своего любовного треугольника. В то время когда Гитлер угрожал оккупацией Франции, Москва не могла просто отозвать «Аду», чтобы дать остыть страсти Маклейна.

Однако была выработана договоренность, которая удовлетворяла каждую из сторон этого треугольника. Эта удобная договоренность продолжала действовать с разрешения Центра до тех пор, пока немецкие танковые дивизии не пересекли Сену и британская миссия не начала эвакуацию из Парижа.

10 июня, когда над Парижем, подобно отдаленным раскатам грома, гремела артиллерийская канонада, состоялась церемония бракосочетания Мелинды и Дональда. Медовый месяц супружеской четы начался с поспешного отъезда из Парижа за 48 часов до того, как на Елисейских полях раздался грохот солдатских сапог гитлеровских победоносных легионов. Неделю спустя супруги Маклейн отплыли из Бордо на британском эсминце, а тем временем Гитлер лично диктовал французскому правительству условия прекращения военных действий. «Аде» удалось с помощью коммунистического подполья благополучно добраться до Москвы. Она не была подвергнута взысканию, и в ее досье имеется таинственная запись о том, что она вернулась «на разведывательную работу за границей»[452].

Маклейн, возвратившийся к работе в Центральном отделе, снова стал добывать секреты министерства иностранных дел, как только восстановился контакт с Москвой. На сей раз он оказался под руководством «Вадима» (псевдоним Анатолия Горского), сменившего Графпена в качестве резидента НКВД в советском посольстве. Горский, бывший шифровальщик, был невысоким человеком в очках с «сердитыми бровями» и «сдержанной деловитой манерой поведения»[453]. Теперь, когда «Вайзе» руководила твердая рука «Вадима», он начал передавать все возрастающий объем секретных документов и телеграмм. Однако апогей работы Маклейна для советской разведки приходится на конец войны, после того как в 1944 году он получил назначение на работу в посольство Англии в Вашингтоне. Наличие у него специального допуска обеспечивало ему доступ не только к американским атомным секретам, но и к переговорам на высшем уровне, результатом которых стало создание НАТО.

Досье Маклейна в НКВД показывает, что он был одним из наиболее ценных источников советской разведки. Его доступ к решениям, принимавшимся на самых высоких уровнях англо-американского сотрудничества, в результате которого вырабатывалась объединенная военно-экономическая стратегия, обеспечивал Кремлю преимущество наблюдения изнутри за ходом событий в первые годы «холодной войны» и в начале войны в Корее[454]. Пространство на полках, занятое томами с информацией, полученной от Маклейна, является весомым доказательством поразительных результатов, достигнутых магическим планом внедрения, который был разработан Орловым и выполнением которого он руководил.

То, что вполне можно назвать красноречивым доказательством целеустремленной работы кембриджских агентов на Москву, содержится в письме Маклейна, написанном из разрушенного войной Лондона 29 декабря 1940 г.: «Эта работа имеет для меня такое же значение, как и для вас, если не большее значение, потому что она — моя жизнь, и я изо всех сил буду стараться не сделать ничего такого, чтобы подвергнуть ее опасности. Я не могу сказать, что мне нравится работа, но я признаю, что это один из постов в нашей великой борьбе, к которому я больше всего подхожу, и я намерен стоять на нем до тех пор, пока меня от него не освободят»[455].

О ценности Маклейна для советской разведки можно судить по количеству секретных британских документов, которыми он ее снабжал. Не говоря уже об оперативной ценности, потрясает их физический объем. Как показывают архивы НКВД, результаты его разведывательной деятельности с момента его поступления на службу в МИД в 1935 году по июнь 1940 года, когда он покинул Францию, занимают 45 коробок, каждая из которых содержит более 300 страниц документации. Это немалое достижение для 28-летнего молодого человека, учитывая, что в конце этих пяти лет он прошел всего лишь треть пути в своей активной и результативной карьере сотрудника советской разведки. Таким образом, чисто по объему результат, достигнутый Маклейном, был превзойден лишь «третьим мушкетером», хотя хранящееся в архивах НКВД досье Бёрджесса показывает, какую необузданную личность ввел Орлов в свою кембриджскую группу, когда санкционировал вербовку «третьего человека».

Глава 9

«ENFANT TERRIBLE»

Гай Фрэнсис де Монси Бёрджесс стал героем мифов и легенд с момента сенсационного бегства в Москву в 1951 году. Он фигурирует как на страницах биографий его современников, так и в досье ФБР и, несомненно, в нераскрытых секретных архивах МИ-5 — личность невероятная и значительно более скандальная, чем могло бы прийти в голову любому беллетристу, отважившемуся набросать портрет шпиона. Бёрджесса сделали козлом отпущения, обвинив в том, что он был главным вербовщиком сети, согласно показаниям ее «четвертого человека» — Энтони Бланта, «пятого человека» — Майкла Стрейта и «шестого человека» — Джона Кэрнкросса[456]. Даже Филби в своих публичных высказываниях счел удобным назвать Бёрджесса вдохновителем кембриджской сети советской разведки. Предположительно он пользовался своей гомосексуальной ненасытностью и потрясающим обаянием ума для того, чтобы соблазнить десяток-другой приятелей и знакомых и сделать их агентами Москвы, мастерски прикрывая свое зловещее задание дебоширством, дыханием с чесночным запахом и грязью под ногтями[457].

На основе досье Орлова удалось, наконец, установить, что Филби был «первым», Маклейн «вторым», а Бёрджесс, вопреки многочисленным утверждениям, был вовсе не «первым», а «третьим человеком», влившимся в группу, которая стала одной из самых результативных советских разведывательных сетей. Однако те же документы показывают, что решение позволить ему присоединиться к первым двум было принято Орловым скорее по необходимости, чем по доброй воле. Причина его колебаний заключалась в том, что имя Бёрджесса стояло последним из семи имен, внесенных в список кембриджских знакомых, которых Филби рекомендовал как «потенциальных кандидатов»[458]. Согласно самому Филби, у него были столь сильные сомнения относительно пригодности своего ровесника по Тринити для секретной работы, что после имени Бёрджесса он поставил целых четыре вопросительных знака.

«Бёрджесс, конечно, очень убежденный человек, но по характеру он просто „enfant terrible"», — предостерегал Филби Орлова[459]. Это было слишком мягко сказано. В начале 30-х годов любой человек в Кембридже мог бы предупредить Орлова, что Бёрджесс пользовался такой дурной славой, что любой контакт с ним поставил бы под угрозу безопасность тайной организации. Тем не менее, как покажет жизнь, и Орлов, и занимавшиеся тем же, что и он, люди из британской разведслужбы считали полезным эксплуатировать талант этого интригана в стиле Рабле.

Внешне по-мальчишески привлекательный, с глазами и шкодливостью терьера, он вовсю прожигал жизнь. Бесстыдный гомосексуалист и демонстративный коммунист, Бёрджесс сделался героем кембриджских левых, организовав забастовку обслуживающего персонала Тринити-колледжа и пользуясь своей машиной как тараном во время студенческих демонстраций. Как это свойственно многим распутным людям, его главным оружием было необычайно сильное, покоряющее окружающих обаяние в сочетании с блеском ума и способностью иметь на все готовый ответ.

Горонви Рис, учившийся в Оксфорде в одно время с ним, который не был гомосексуалистом, но с которым Бёрджесс пытался заигрывать, прежде чем начать использовать его в интересах советской разведки, описывал Бёрджесса как «некое подобие Фигаро по характеру, всегда предприимчивого и готового услужить другим, чтобы затем манипулировать ими в собственных целях»[460]. Бёрджесс, не зная меры, имел пристрастие к общению с друзьями, а также к сексу, политике и выпивке. Его неразборчивость в случайных мужских связях дает основание предполагать, что он стремился подавить в себе горькое чувство собственной мужской сексуальной неполноценности. Он любил рассказывать, что его извращенность является результатом психологической травмы, полученной в детстве, в возрасте 11 лет, когда ему пришлось извлекать свою истерически рыдающую мать из-под трупа отца, у которого случился сердечный приступ во время полового акта[461]. Это была настолько типично преувеличенная попытка самооправдания, что было любопытно обнаружить, что он никогда не упоминал об этом факте на собеседованиях в КГБ.

Его биографические данные говорят о том, что Бёрджесс родился в 1911 году в семье кадрового морского офицера; после смерти отца, наступившей в 1925 году, мать снова вышла замуж. Ее вторым мужем был отставной армейский полковник по имени Джон Реталлак Бассет, который азартно играл на скачках и в случае выигрыша щедро одаривал пасынка, быстро сообразившего, каким образом можно манипулировать взрослыми в своих интересах. Бёрджесс заслужил репутацию не по летам начитанного и смышленого ученика в Итоне, который все еще пользовался славой самой знаменитой британской школы-интерната, когда его мать решила, что он должен завершить свое образование в Дартмутском военно-морском училище. Впоследствии он сказал в КГБ с присущим ему отсутствием скромности, что он считал себя «слишком умным», чтобы служить на флоте. Пожаловавшись на ухудшение зрения, он добился отчисления из Дартмутского училища и возвратился в Итон. Оттуда в 1930 году он перешел в Кембриджский университет, затаив глубокую злобу на правящую элиту Итона, которая отказалась избрать такого скандально известного сексуального извращенца в общество школьных старост, известное под названием «Поп». В Тринити-колледже Бёрджесс занимался историей и сдал с отличием первую часть экзаменов, хотя три года спустя провалил испытания, и сочувствующему ему наставнику колледжа пришлось, чтобы «спасти престиж», раздобыть ему справку о болезни. Получение «утешительной» степени не давало ему отличий, но позволяло продолжить университетское образование в качестве аспиранта, занимавшегося исследовательской работой, и одновременно оплачиваемого методиста по истории[462].

Бёрджесс был неуправляемым интеллектуалом, который растрачивал свои блестящие умственные способности на злоупотребление алкоголем и страстную приверженность левым политическим взглядам. Еще будучи студентом первого курса, он стал членом одной из подпольных коммунистических ячеек в Тринити. Марксизм имел особенно мощное влияние в «Обществе Апостолов», полусекретном братстве интеллектуалов, которое приняло Бёрджесса в свои ряды в 1932 году[463]. Прием его в члены устроил Энтони Блант, его гомосексуальный любовник, который был четырьмя годами старше и в то время занимался в Тринити исследованиями в области истории искусства, что в будущем вознесло его к вершинам этой профессии. Блант принадлежал к первому марксистскому поколению «Апостолов», включавшему Денниса Проктора, Алистера Уотсона, Хью Сайке-Дэвиса и Ричарда Ллуаллин-Дэвиса. Бёрджесс был необыкновенно пламенным новообращенным. Лорд Ротшильд, который также вскоре вступил в «Общество», сетовал на то, что, если только присутствует Бёрджесс, «мы без конца говорим о коммунизме, а это довольно скучно»[464].

Бёрджесс бросился в объятия более полнокровного марксизма, чем чисто интеллектуальное теоретизирование, привлекавшее его близкого друга Бланта; с его стороны это была подлинная идеологическая перемена убеждений, а не обращение к коммунизму как к символу новомодной приверженности левым взглядам. Как историк, Бёрджесс утверждал, что подверг глубокому изучению труды Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Он любил продемонстрировать свое знание теории диалектического материализма, приводя цитаты из текстов, что производило впечатление как на Орлова, так и на Дейча.

Хотя Блант пользовался марксистскими аналогиями в своих острых критических статьях на страницах журнала «Спектейтор», его собственное идеологическое преобразование происходило более анемично и шло скорее от ума, чем от сердца. «События, происходившие в Германии, стали доходить до сознания такого изоляциониста, как я, и я смутно начал сознавать, что мое положение не было вполне удовлетворительным», — объяснял Блант в автобиографии, написанной для НКВД в 1943 году:

«Когда я вновь приехал в Кембридж в октябре (1933 г.), обстановка изменилась. Я заметил, что постоянно связан с членами коммунистической партии, взгляды которых полностью отличаются от моих. Сначала я не делал никаких выводов, но постепенно я почувствовал, что… их взгляды на те предметы, в которых я разбирался, как, например, история, история искусства, не только представляли для меня интерес, но давали направление для истинного понимания предмета с научной точки зрения. Это чувство постепенно росло во мне также благодаря влиянию Бёрджесса, Клугмана, Джона Корнфорда и других, принадлежащих к этой группе. В конце концов я полностью убедился в правильности марксистского подхода к истории и другим знакомым для меня предметам.

Коммунисты считали, что я безнадежный человек. Это впечатление частично создавалось после того, как я начал выполнять нашу работу и пытался выполнить довольно трудную задачу: создавать такое впечатление, что я не разделяю взглядов левого крыла, и, с другой стороны, находиться в самом тесном контакте со всеми студентами левого крыла для того, чтобы подбирать нужных нам людей»[465].

Как показывают архивы НКВД, Блант признавал, что был склонен скорее скрывать, чем выставлять напоказ свой коммунизм. Бёрджесс же, напротив, нес свою принадлежность к коммунизму как знамя, чтобы показать, насколько далеко отошел — и идеологически, и духовно — от класса буржуазии, выходцем из которого он был. Ведя богемный образ жизни, одеваясь неряшливо, злоупотребляя алкоголем и наслаждаясь гомосексуальными приключениями, Бёрджесс к последнему году своей учебы приобрел в Кембридже известность как возмутительным поведением, так и своими политическими убеждениями. В дневное время он проповедовал доктрины коммунизма, а ночью ложился в постель с кем попало — будь то преподаватель, студент, официант из столовой колледжа или приказчик из городской лавки. Своим более сдержанным гомосексуальным друзьям он рекомендовал секс с «грубой клиентурой» в качестве средства, позволяющего ослабить буржуазные запреты. Поэтому на Бёрджесса едва ли пал бы выбор советской разведки, которая ценила в агентах самодисциплину, преданность и умение скрывать свои взгляды. Не случайно Филби указал имя Гая последним в своем списке, подозревая, что его друг слишком яркая и неугомонная личность, чтобы тайно работать на «антифашистское» подполье. Бёрджесс вообще оказался в этом списке лишь благодаря своему умению очаровывать и твердой преданности коммунизму. Эти качества, должно быть, произвели впечатление и на Орлова, поскольку его досье в НКВД содержит указание, что он обсуждал кандидатуру Бёрджесса как потенциального агента еще в августе 1934 года, когда вернулся в Москву, изучив ситуацию в лондонской резидентуре. Тогда он порекомендовал обратиться к Бёрджессу во время посещения им Советского Союза с группой из Кембриджа. «Проверка через наш второй отдел показала, что он уже уехал из страны, вследствие чего было решено побеседовать с ним на острове» — так на жаргоне НКВД называли Англию[466]. К моменту возвращения Орлова в Лондон в сентябре Маклейн уже находился на первом этапе процесса вербовки, и вопрос о том, начать ли серьезную разработку Бёрджесса, возник лишь несколько месяцев спустя. Как вспоминал Филби в своей автобиографии для КГБ, в конце 1934 года он присутствовал на встрече, во время которой его взгляды на пригодность Бёрджесса были детально обсуждены с Орг ловым и Дейчем. Судя по рассказу Филби, «Орлов был чрезвычайно твердым человеком, и, честно говоря, я не знал, что делать, потому что был новичок в этом деле». По словам Филби, Орлов считал, что Бёрджесс мог бы быть полезен, и поручил Филби обдумать, как лучше прозондировать его[467]. Советская разведслужба обнаружила, что гомосексуалистов можно использовать в качестве ценных источников информации, поскольку под угрозой сурового уголовного наказания им приходится часть своей жизни держать в тайне. Страх того, что эта особеннось их поведения раскроется, был столь силен у гомосексуалистов, работающих в правительственных учреждениях западных государств, что вступление с ними в контакт редко могло навлечь опасность, даже если советское предложение было отвергнуто. «Советская разведка достигла значительных успехов в среде иностранных дипломатов, имеющих склонность к гомосексуальным извращениям», — писал Орлов в своем «Пособии», отмечая, что большой процент гомосексуалистов в западных дипломатических службах позволял советской разведке «широко пользоваться этими неустойчивыми индивидуумами». Обнаружилось, что гомосексуалисты могли без труда заводить разговор на предмет вербовки с другими сотрудниками дипкорпуса, причем «с поразительным успехом». Страх разоблачения означал, что, даже если такие дипломаты отказывались сотрудничать, они никогда не доносили на своих вербовщиков властям. «Советские офицеры разведки поражались чувству взаимного уважения и подлинной лояльности среди гомосексуалистов», — писал Орлов[468]. Поэтому, хотя Бёрджесс, возможно, никогда и не стал бы дипломатом, Орлов мог предположить, что такой распутный выпускник Кембриджа все же проникнет в секретную сеть гомосексуалистов на Уайтхолле. Пока Орлов и Дейч обсуждали все «за» и «против» вербовки седьмого человека из списка Филби, Бёрджесс, опередив события, форсировал решение этого вопроса в свойственной одному ему манере.

Бёрджесс и Маклейн были близкими друзьями; некоторые даже подозревали, что Гай, верный себе, соблазнил Дональда, который сам впоследствии признался, что участвовал в гомосексуальных приключениях. Спали ли они вместе или нет, но они были близкими товарищами по подпольной коммунистической ячейке. Поэтому, когда Маклейн, послушно следуя наставлениям Дейча, попытался разорвать все связи с партийной ячейкой, он обнаружил, что невозможно отделаться от Бёрджесса.

«Если уж Гай решил добиться чего-либо, нет никакой силы ни на небе, ни на земле, которая могла бы его остановить», — отмечал Филби, вспоминая, как Бёрджесс допекал Маклейна своими вопросами. В то время он высказывал Дейчу свое опасение, что Гай так просто не отстанет от Маклейна, отказываясь смириться с тем, что его кембриджский приятель взял да и перестал быть коммунистом[469]. «Это просто невозможно. Я тебе не верю», — настойчиво повторял Бёрджесс. Ему в конце концов удалось сломить сопротивление своего друга, и Маклейн признался, что он по-прежнему продолжает работать для партии, но в ином качестве. При этом, однако, ему пришлось объяснить Бёрджессу, почему ему необходимо сделать вид, что он порвал с коммунизмом. Это поставило Дейча и Орлова перед сложной дилеммой. Открывшись перед Бёрджессом, Маклейн сделал себя заложником его способности хранить молчание и создал потенциально опасную ситуацию для зарождающейся кембриджской сети, поскольку, по словам Филби, Бёрджесс был не только несносным дитятей, но и неисправимым болтуном.

Встревоженный возможностью того, что Бёрджесс способен нечаянно выдать своего друга, Филби поделился с Дейчем опасениями, что Гай не сможет устоять перед искушением поделиться секретом с приятелями и рассказать им, чем на самом деле занимается Маклейн: что, хотя он и отрицает это, Дональд по-прежнему является коммунистом. Получив сообщение Дейча, Орлов решил, что теперь у них нет иного выбора, кроме как включить Бёрджесса в свою «нелегальную» сеть, чтобы заставить его держать язык за зубами.

В конце декабря 1934 года Маклейн по просьбе Дейча организовал ему встречу с Бёрджессом, чтобы «прозондировать» его. Бёрджесс был удивлен и польщен этим предложением. Любовь к интриге заставила Бёрджесса сразу же ухватиться за представившийся случай присоединиться к своему другу Маклейну в «союзе трех», которым было предложено тайно работать для дела революции. Маклейн вспоминал, как засветилось радостью лицо его друга на встрече с Дейчем, когда он торжественно заявил, что «сочтет это честью и готов пожертвовать всем во имя дела»[470].

Присвоением Орловым и Дейчем Бёрджессу псевдонима «Мэдхен» [ «Девочка»] окончательно утвердилась его вербовка в качестве «третьего человека» кембриджской сети, которая, как подтверждают архивы НКВД, в течение последующих двух лет оставалась тесно сплоченной группой в составе трех человек. Архивы показывают также, что Орлов, возможно, никогда не ввел бы Бёрджесса в свою сеть, если бы не бракованные пленки, на которые были пересняты отчеты, в целях безопасности пересылавшиеся непроявленными в Москву. Эта проблема продолжала осложнять связь с Центром до конца января 1935 года, и, поскольку связь его «нелегальной» резидентуры с Москвой была таким образом всерьез выведена из строя, Орлов принял самостоятельное решение завербовать Бёрджесса.

Когда новый псевдоним «Мэдхен» появился без предупреждения в январском отчете Орлова, Центр отреагировал на это удивлением и неудовольствием. Мало того, что Центр вообще не давал разрешения на прямой контакт с Бёрджессом, но и, поскольку первые три члена кембриджской сети были близкими друзьями, это явилось серьезным нарушением требований конспирации, согласно которым агенты не должны были знать друг о друге. Обеспокоенная Москва поспешила направить в Лондон выговор, приказав Орлову остановить вербовку Бёрджесса[471].

«Вы недоумеваете, кто такой „Мэдхен", и приказываете порвать [с ним],— отвечал на это Орлов в письме от 12 июля 1935 года. — Я отдал распоряжение „Стефану" по телефону [псевдоним Дейча] с ним связь приостановить во исполнение вашего указания». Пытаясь пригладить взъерошившиеся перышки начальства на Лубянке, он высказал удивление по поводу «этого недопонимания»[472]. «Я начинаю подозревать, что наши письма не полностью доходят к вам или, может, часть из них была неполно проявлена», — писал Орлов, объясняя, что Бёрджесса «рекомендовали„Зенхен" [Филби] и „Вайзе" [Маклейн], расценивающие его как очень способного и авантюрного малого, могущего проникнуть всюду». Сам он ручается за Бёрджесса, который, по его словам, является «бывшим „земляком" кембриджской группы (т. е. членом университетской ячейки коммунистической партии), очень образованным парнем, незаменимым в обществе, с авантюрными наклонностями. Хотя я его расцениваю ниже „Зенхена" и „Вайзе", считаю все же, что он пригодиться может»[473].

Поскольку, таким образом, протокольные условности были соблюдены, Центр успокоился по поводу того, что члены группы знали о тайных связях друг друга, и снял запрет с разработки Бёрджесса как возможного агента.

Разработка Бёрджесса начиналась под руководством Дейча, который быстро понял, что высказывание Орлова о возможной пользе «Мэдхен» было совершенно правильным. Несмотря на первоначальное беспокойство по поводу того, удастся ли приучить к дисциплине этого своевольного и непокорного кандидата, он понял, что его задачу упрощал тот факт, что Бёрджесс «пришел к компартии на основе теоретического изучения марксизма». По оценке Дейча, «партия и партийная работа означали для него спасение, саму жизнь и чистоту»[474]. Вот психологический портрет Бёрджесса, написанный Дейчем в Москве в 1939 году:

«„Мэдхен" по своему характеру — полная противоположность «Вайзе» и «Зенхену». Он пришел к компартии на основе теоретического изучения марксизма. Он очень образован и начитан, но поверхностен. Язык у него хорошо подвешен, и говорит он охотно и много. Многие черты его характера можно объяснить тем, что он педераст. Он стал им в Итоне, где рос в атмосфере цинизма, изобилия, лицемерия и поверхностности. Так как он очень умен и образован, то партия была для него как бы спасением. Она давала ему прежде всего возможность удовлетворения его интеллектуальных запросов. Поэтому он взялся за партийную работу с большим энтузиазмом. Часть его личной жизни протекала в обществе его гомосексуальных друзей, которые рекрутировались среди разных людей, начиная от известного либерального экономиста Кейнса и кончая самыми разными подонками — вплоть до проституированных мужчин. С такой жизнью были связаны личное унижение, пьянство, нерегулярный образ жизни, чувство быть вне признанного общества и, с другой стороны, наплевательское отношение к буржуазной морали. Эта жизнь его не удовлетворяла. Партия и партийная работа означали для него спасение, саму жизнь и чистоту. Он очень темпераментный и эмоциональный человек и очень легко поддается настроениям. Свою гомосексуальность он объяснил мне так: она не врожденная, он может общаться и с женщинами, он научился ей в Итоне, и поскольку там ею занимаются все, то и он втянулся. Ученики живут там по несколько человек в одной комнате, и классные руководители используют свое положение и совращают молодых ребят»[475].

Как и предвидел Орлов, именно гомосексуальные связи оказались одними из самых полезных активов, принесенных в «нелегальную» группу Бёрджессом. Это выяснилось уже при первом задании, которое предлагалось выполнить каждому кандидату, проходящему испытательный срок: составить список друзей и знакомых. Бёрджесс, с присущей ему склонностью к излишествам, представил внушительный реестр на четырех страницах. Его список состоял из более 200 фамилий, от знакомых по Кембриджу, таких как Деннис Проктор и профессор Г. М. Тревильян, и до лорда Кейнеса и Денниса Робертсона. Из знакомых по министерству иностранных дел Бёрджесс назвал Питера Хаттона и Кона О'Нейла. Он включил лорда Кэмроза и Джозефа Болла из исследовательского отдела консервативной партии, а вдобавок членов парламента от консерваторов Гарольда Николсона, майора Джека Макнамару и Энгуса Хамбро. Из чисто гомосексуальных контактов были включены Вернер фон Фриз, атташе германского посольства, Том Уайли из военного министерства и человек по фамилии Бек, которого Бёрджесс охарактеризовал как «представителя люмпен-пролетариата и педераста»[476]. Список Бёрджесса не только свидетельствует о его хищной натуре, но и о том, что он был привлекателен для старших по возрасту мужчин — свидетельство того, насколько широко распространилась паутина гомосексуальных связей, нити которой тянулись из Кембриджа в высшие слои британских военных, научных и правительственных кругов. В архивах не говорится о том, как воспользовался Центр столь эклектическим реестром, однако список этот оказался весьма ценным для такого опытного советского разведчика, как Орлов, который сразу же поспешил воспользоваться возможностями, открывшимися благодаря Бёрджессу.

Одним из имен, сразу же его заинтересовавших, было имя Денниса Проктора, участника «Общества Апостолов», придерживавшегося левых взглядов, который после окончания университета в 1931 году поступил на государственную службу и к 1935 году был личным секретарем премьер-министра Стэнли Болдуина. По словам Бёрджесса, Проктор был одним из старших «Апостолов», известных как «Ангелы», и нередко присутствовал на кембриджских собраниях «Общества». Поскольку Бёрджесс заверил Дейча, что Проктор разделяет его идеологические взгляды, хотя никогда и не был коммунистом в Кембридже, возникала перспектива заиметь агента в резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10. Поэтому Орлов, не тратя времени, дал через Дейча указание Бёрджессу попытаться подготовить Проктора к разработке. К февралю 1935 года Орлов запросил санкцию Москвы на такую попытку, уверенно предсказывая, что шансы на успех у «Мэдхен» «очень велики»[477].

Не имея сколько-нибудь подсобной исходной информации о Прокторе, Центр сначала был склонен не поверить сообщению Орлова о ценности интимных отношений Бёрджесса с его друзьями. Начальство немедленно наложило вето на предложенную разработку Проктора. Четыре месяца спустя оно изменило свое мнение и санкционировало разработку Уайли. Проктор проходит в архивах НКВД только как секретарь Болдуина. То, что он был сочтен всего лишь запасным кандидатом на крайний случай, подтверждается тем фактом, что, в отличие от Уайли, ему никогда не присваивался оперативный псевдоним[478].

Том Уайли, еще один объект, выбранный Орловым из списка Бёрджесса, был старым университетским приятелем Филби. «Соратник» по «гоминтерну», как называли кембриджских гомосексуалистов с левыми убеждениями, Уайли был в то время секретарем постоянного заместителя военного министра Криди. Орлов сообщил Москве, что дал Филби задание разработать Уайли, «не предпринимая никаких существенных шагов», но после того, как Центр высказал возражения против использования Бёрджесса для того, чтобы сделать предложение Проктору, Орлов остановил и эту операцию.

«Ожидая, что по аналогии с секретарем Б [олдуина], с которым чрезвычайно дружен Гай («Мэдхен»), Вы и в этом случае разработку Уайли запретите», — написал Орлов, заверяя Москву, что «я от выработки плана обработки Уайли пока воздержался. Мелькнула у меня мысль, так сказать, в черновом, подпустить к Уайли известного Вам «Мэдхен», который как культурный педераст тоже (и ловкий парень) мог бы по таинственным законам полов в этой стране завоевать сердце Уайли»[479]. Заверения Орлова в способностях «Мэдхен» как «рокового мужчины», очевидно, убедили Центр, потому что на сей раз начальство не возражало против его плана. Бёрджесс быстро вступил в интимную связь с Уайли, оперативный псевдоним которого в архивах НКВД — «Генрих» (впоследствии «Макс»). Однако, хотя есть подтверждение тому, что Уайли свел Бёрджесса с офицерами военной разведки, Центр остановил процесс вербовки Уайли, когда было решено, что он слишком много пьет и распутничает, а поэтому не может стать надежным советским агентом.

Архивы НКВД раскрывают, что во время его разработки Бёрджесс был по тем же причинам сочтен начальством с Лубянки, придерживавшимся несколько пуританских взглядов, слишком рискованной кандидатурой для вербовки. По словам Дейча, для таких сомнений имелись некоторые основания:

«„Мэдхен" большой фантазер, полон планов и инициативы и не знает никаких внутренних тормозов. Легко склонен к панике и к отчаянию. Берется за дело с большой горячностью, но слишком неустойчив, чтобы доводить начатое дело до конца. Его воля часто парализуется самыми незначительными трудностями. Он иногда лжет — не злоумышленно, а из боязни признать какую-нибудь свою маловажную ошибку. По отношению к нам он честен, делает все без возражений и иногда производит впечатление человека даже слишком покорного.

Хотя он и одевается очень небрежно, но все же любит, чтобы на него обратили внимание. Это вообще характерная для него черта: он любит нравиться и неохотно показывает свои недостатки. Этим объясняется и то, что он страдает оттого, что некоторые его друзья, знавшие его как коммуниста, сейчас думают, что он перестал им быть. Поэтому он просит постоянно, чтобы хотя бы «Мэр», которого он очень уважает, знал, что он остался верен своим убеждениям. Одновременно он хотел бы, чтобы «Мэр» знал, что он делает особую работу — это соответствует его тщеславию»[480].

Однако, по-видимому, именно это стремление добиться признания убедили Дейча и Центр, что у них теперь в руках психологический ключ к тому, чтобы подчинить Бёрджесса контролю, несмотря на присущую ему недисциплинированность. Эмоциональная жажда похвалы у Бёрджесса делала для него разрыв с кругом друзей в коммунистическом подполье Кембриджа более трудным, чем для Филби и Маклейна. Поэтому Дейч почувствовал облегчение, когда летом 1935 года Бёрджесс решил отказаться от попытки получить кембриджскую степень, написав диссертацию о марксистском толковании восстания сипаев. Для Бёрджесса покинуть Кембридж означало, что придется искать какой-нибудь способ возместить те 440 фунтов в год, которые он зарабаты вал как методист, и направить свои таланты на карьеру, которая дала бы ему возможность приносить пользу делу революции.

Сначала Бёрджесс обратился к своему другу Виктору Ротшильду, который положил ему жалованье как консультанту по финансовым вопросам. В действительности обнаружилось, что Бёрджесс помогал в публикации поддерживаемых Ротшильдом исследований по экономическим и политическим вопросам, проводимых одним немецким коммунистом-эмигрантом по имени Рудольф Кац[481]. В ноябре 1935 года контакты Бёрджесса с гомосексуалистами Уайтхолла позволили ему получить пост личного секретаря недавно избранного прогермански настроенного члена парламента капитана Джона Роберта Макнамары. Следующей весной Бёрджесс со своим другом Уайли и архидиаконом англиканской церкви его преподобием Дж. X. Шарпом и капитаном Макнамарой отправились в гомосексуалистскую увеселительную поездку по Германии. Ее участники удовлетворяли как политические, так и сексуальные аппетиты с членами «Гитлерюгенда» таким образом, что это шокировало бы Совет по внешним сношениям англиканской церкви, который финансировал поездку Макнамары. Совет встревожился бы еще больше, знай его члены о том, что компрометирующие фотографии этого члена парламента и архидиакона в обнимку с рядом щедро одаренных природой представителей арийского мужского населения были впоследствии переданы Бёрджессом Дейчу. Они до сих пор хранятся в досье «Мэдхен» в архивах бывшего НКВД[482].

Как помощник Макнамары, Бёрджесс некоторое время вращался в тех же кругах англо-германского содружества, что и Филби. Именно через эту прогитлеровскую группировку он был представлен Эдуарду Пфейферу. Этот бывший генеральный секретарь радикальной социалистической партии Франции был доверенным лицом премьер-министра Эдуарда Даладье в его отношениях с французскими правыми. Вне службы Пфейфер принимал активное участие в движении французских бойскаутов. Он умудрялся смешивать секс и тайную политику таким образом, что Бёрджесс находил в этом неотразимое обаяние. Он с наслаждением вспоминал тот вечер, когда присутствовал в парижской квартире Пфейфера, где французские правительственные чиновники в вечерних костюмах играли в настольный теннис, а мускулистый велосипедист лежал на столе в чем мать родила, изображая сетку[483].

Пфейфер не меньше увлекся мальчишеским обаянием Бёрджесса и предоставил ему возможность писать статьи в одно парижское периодическое издание, финансируемое нацистами[484]. Войдя как профессионал в журналистику, Бёрджесс решил попытать счастья, устроившись в мае 1936 года на работу с испытательным сроком в редакции «Тайме». Он получил рекомендацию от Роджера Фулфорда, еще одного члена сети гомосексуалистов, который был корреспондентом газеты, а впоследствии стал старшим офицером МИ-5. Однако Бёрджесса быстро утомила рутина издания газеты, и через месяц он бросил эту работу. Затем, в октябре 1936 года, с помощью профессора Маколи Тревильяна, известного историка из Тринити, он получил работу в Британской радиовещательной корпорации. Романтика и новизна работы режиссера-постановщика радиопрограмм подходили яркой натуре Бёрджесса и давали выход его склонности к разговорному жанру.

Малли, который теперь возглавлял «нелегальную» резидентуру в Лондоне, решил, что появилась возможность воспользоваться вновь обретенной респектабельностью Бёрджесса и доступом к радиоволнам, чтобы выявлять и обрабатывать сотрудников британской разведслужбы. Незадолго до своего отъезда в Москву в октябре 1935 года Орлов узнал от агента под псевдонимом «Профессор» о том, что британских офицеров разведки обучают русскому языку в Школе славяноведения при Лондонском университете. Орлов также установил, что одним из ведущих преподавателей языка в школе является Элизабет Хилл, родственница генерала Миллера, который руководил антибольшевистским Российским общевоинским союзом в Париже. В июне 1935 года Орлов дал указание Бёрджессу записаться в школу для изучения русского языка. Он должен был познакомиться с г-жой Хилл и, посещая ее уроки, выявлять среди ее учеников проходящих подготовку сотрудников МИ-6 и завязывать с ними дружбу. Вскоре Орлов получил возможность сообщить Москве, что план начал приводиться в исполнение.

«Кстати, этот план удается, — писал Орлов в Центр. — „Мэдхен" пошел в Школу славяноведения, прося порекомендовать ему учителя. Университет удачно направил его к Хилл, у которой он уже имел один урок частно. Следующим шагом будет его просьба к ней образовать группу или спарить его с другими учениками, дабы слышать произношения лучше и сделать занятия очень живыми. Таким образом, расчеты подойти к другим ученикам. А стать приятелем Гай умеет»[485].

Изначальная уверенность Орлова в том, что Бёрджесса можно с успехом направить на служение интересам дела, не была необоснованной. Через год после отъезда Орлова из Лондона Дейч получил возможность сообщить, что разработка Лизы Хилл продвинулась после того, как она услышала одну из передач Бёрджесса по каналу Би-би-си. Он развернул перед ней перспективу приглашения ее на радио, чтобы сделать передачу. Прежде чем Би-би-си начала угождать вкусам широкой аудитории с приходом века телевидения, она привлекала британских ученых. Вскоре он в такой степени завоевал доверие ничего не подозревавшей Хилл, что к началу 1936 года Дейч получил возможность сообщить Центру о том, что, как подтвердил «Мэдхен», в Школе славяноведения обучается столько офицеров разведки, что ее можно назвать, как он выразился, «центром работы местной „фирмы"» (так называли МИ-6 лондонские «нелегалы»)[486]. К тому времени Бёрджесс узнал также, что директором школы является бывший офицер МИ-6, планировавший вернуться в Советский Союз «с намерением возобновить свою работу». Он сообщил также, что о секретаре директора «известно, что это коммунист» и что сама профессор Хилл, по всей вероятности, имеет очень хорошие отношения с людьми, которые здесь работают, и готова принять участие в этом [плане МИ-6].

Тесные связи Хилл с МИ-6 подтвердились, когда Бёрджесс обнаружил, что она приходится сестрой бригадиру Джорджу А. Хиллу, знаменитому офицеру военной разведки, который действовал в Петрограде сразу же после революции вместе с легендарным Сиднеем Рейли под псевдонимом «ИК-8». В своих красочных мемуарах «Go Spy out the Land» Хилл нелепо утверждал, что он сдружился с Троцким и даже помогал ему создавать ЧК. Бёрджесс установил также, что сама Хилл тоже работала раньше на МИ-6 и что она тоже, возможно, вскоре возобновит активную деятельность и отправится в Москву. С этой целью, как ему стало известно, она втирается в доверие слушателей, придерживающихся левых взглядов, которые симпатизируют Советскому Союзу[487].

Миссия Бёрджесса в Школе славяноведения была успешной лишь отчасти, так как ему не удалось разработать ни одного офицера МИ-б на языковых курсах. Но она показала Центру, что он может быть полезным агентом. Это подтверждается тем фактом, что Бёрджесса выбрали в качестве курьера для доставки Филби в Гибралтар нового шифра и денег[488].

«Третий человек» в порядке очередности вербовки членов кембриджской группы был фактически «первым человеком», достигшим поставленной Орловым цели установить прямой контакт с Британской секретной разведывательной службой. В октябре Маклейн сообщил, что к нему в министерство иностранных дел заходил офицер МИ-6 Дэвид Футман. Малли немедленно решил использовать Бёрджесса для разработки Футмана[489].

Объясняя Центру свою стратегию, Малли затратил немало усилий, чтобы успокоить сомнения, которые, возможно, все еще сохранялись у Москвы относительно оперативных способностей «Мэдхен», учитывая его «безалаберный образ жизни». По его словам, Бёрджесс «стал теперь значительно серьезней. Он не застенчив, а, наоборот, немного дерзок; какие бы ему ни дать задания, он везде пролезет. Если ему сказать: «Ты должен с тем и с тем познакомиться», то он это очень быстро сделает. Причем он не навязывается, а умеет сделать так, что интересующее нас лицо приглашает его само»[490]. Дейч также подтвердил, со своей стороны, что Бёрджесс готов теперь к первому серьезному заданию в качестве тайного агента, заверив, что «Мэдхен» «может познакомиться и подружиться почти с любым человеком».

Дейч впервые сообщил о контакте с Футманом в 1936 году, однако его предложение поручить Бёрджессу разработку этого офицера МИ-6 поступило лишь в письме в Центр от 25 июля 1937 г. Эта десятимесячная отсрочка, перед тем как Бёрджесс смог приступить к выполнению плана по разработке Футмана, объясняется обострением у него сифилиса в начале 1937 года.

Выздоровев после продолжительного лечения, Бёрджесс воспользовался своим прикрытием режиссера-постановщика Би-би-си, чтобы летом 1937 года вступить в контакт с намеченным в качестве цели офицером МИ-6, сделав это через литературного агента Футмана, помогавшего ему с изданием его двух последних романов «Balkan Holiday» и «Pig and Pepper», каждый из которых пользовался заслуженным успехом в лондонских литературных кругах. Футман был награжден «Военным крестом» в первую мировую войну и после работы в левантийской консульской службе стал сотрудником разведслужбы. К тому времени Футман был одним из ведущих экспертов по Советскому Союзу в МИ-6, и в дополнение к написанию романов этот талантливый офицер разведки умудрялся изучать русскую историю[491].

Польщенный приглашением представителя Би-би-си для обсуждения возможности сделать радиопередачу о его последней книге, Футман передал, что будет рад встретиться с Бёрджессом. Последнему удалось поставить их отношения на прочную основу, предложив ему более высокий, чем обычно, гонорар.

«Наконец мне удалось пригласить Футмана отобедать, — радостно сообщил Бёрджесс Дейчу. — В результате успешного дружеского разговора я сблизился с ним настолько, что он пригласил меня к обеду на завтра»[492]. Их первое знакомство состоялось в отеле «Лэн-гем» на Портленд-плейс, напротив Дома радиовещания. Издавна служивший конторой Би-би-си, неуклюжий флигель отеля «Лэнгем» теперь реставрирован и вновь обрел свою довоенную славу как отель «Хилтон». Хотя там и нет никакой памятной синей дощечки, которая увековечивала бы его как историческое место первой операции Бёрджесса против МИ-6 во благо Советского Союза, архивы НКВД показывают, что это место того заслуживает.

Без ведома Бёрджесса одна из проверенных агентов-женщин «нелегальной» резидентуры вела наблюдение за встречей. Такая двойная проверка первого важного задания «Мэдхен» была осуществлена женщиной, носившей псевдоним «Джипси», которая наблюдала за тем, как он выполнил свое первое важное задание. «Встреча состоялась в вестибюле гостиницы», — сообщал Дейч, заверив Москву, что «Джипси» сразу же узнала «Мэдхен», который очень волновался, «объяснив мне позднее, что он боялся, что Футман может не прийти. Встреча прошла точно так, как мы с ним договорились и как он впоследствии рассказал мне о ней»[493].

Сообщение Дейча говорит о решимости Бёрджесса показать, что он действительно очень серьезно отнесся- к своему первому важному заданию. Он старался не упустить ни одной физической или биографической подробности, касающейся Футмана, что, по его разумению, могло оказаться полезным для Москвы:

«Он интеллигентный, спокойный человек английского типа, но быстрый, сообразительный и красноречивый. Рост его около 6 футов. Он худой, одет как одеваются чиновники министерства иностранных дел. Довольно редкие черные волосы, темные глаза, мужественное лицо, узкая вытянутая голова с небольшим затылком. На одной из его рук (на верхней части кисти и на запястье) имеются многочисленные черные шрамы, похожие на небольшие черные пятна. Я узнал кое-что о его прошлом. Примерно в 1920–1924 годах он был вице-консулом в Египте. Затем он находился на аналогичной работе в Белграде. После этого он ушел с консульской службы и представлял на Балканах крупные фирмы. Этим он занимался несколько лет, а затем был вновь принят на государственную службу, где он работает и сейчас, а именно бюро паспортного контроля (прикрытие для офицеров английской разведки. — Прим. авторов). Мы немного говорили об этом учреждении. Контрольное бюро паспортов, по его словам, наблюдает за иностранцами и за осложнениями в паспортном вопросе. Это я проверил через другого чиновника государственной службы — Проктора. Ф. держится настороженно… Но я думаю, что я ему понравился, а этого я и хотел добиться»[494].

Не удовлетворившись письменным отчетом, Бёрджесс проявил свои способности карикатуриста, изобразив Футмана в профиль. Он передал рисунок Дейчу вместе с домашним адресом офицера МИ-6, который он записал собственноручно на клочке бумаги с названием фирмы одного торговца автомобилями из Мейфер. Оригиналы обоих документов Дейч переслал в Москву, где они должным образом были приобщены к досье «Мэдхен»[495].

Затем Бёрджесс пригласил Футмана на ленч и уговорил подготовить две радиопрограммы для Би-би-си, Намекая на особый характер их отношений, который он намеревался использовать, Бёрджесс лукаво сообщил: «Мы стали очень большими друзьями». Хотя из архивных документов НКВД нельзя точно установить, каков же был на самом деле характер их отношений, он явно не ограничивался студиями Би-би-си. Бёрджесс, очевидно, был с ним в достаточно близких отношениях, чтобы стать доверенным информатором Футмана, который на следующий год начал давать ему внештатные задания от МИ-6[496].

Одно из первых таких заданий Бёрджесс выполнил в мае 1938 года. Он по своей инициативе решил использовать своего тогдашнего приятеля Джека Хьюитта, который работал оператором-телефонистом в отеле «Горинг». Там должен был остановиться Конрад Генлейн, нацистский лидер судетских немцев, во время переговоров с британским правительством относительно претензий Гитлера на северную часть Чехословакии. Хьюитт по указанию Бёрджесса прослушивал все телефонные разговоры немца.

«Это была своего рода забава», — рассказывал Хюитт, вспоминая, как после подслушивания телефонных разговоров Генлейна он сообщал подробности Бёрджессу и Футману в вестминстерской пивнушке, спрятавшейся за зданием Бродуэй-билдингз, где в то время помещалась штаб-квартира МИ-6[497]. Очевидно, МИ-6 считала Бёрджесса настолько полезным, что тем же летом его услугами воспользовались во второй секретной операции, после того как он получил от своего друга Пфейфера предложение сыграть роль доверенного курьера, чтобы передать Чемберлену секретные письма Даладье. «Послания озадаченного и впавшего в панику патриота невежественному провинциальному торговцу скобяными товарами» — так охарактеризовал впоследствии Бёрджесс этот обмен письмами, в которых два премьер-министра излагали свои планы урегулирования чехословацкого кризиса путем умиротворения Гитлера[498]. Каждый раз, когда Пфейфер возвращался из Парижа, Бёрджесс относил письма Даладье в номер, который МИ-6 снимала для своих нужд в отеле «Сент-Эрмин», где их фотографировали, пока он переводил их для Футмана, который подзабыл французский язык.

План НКВД по внедрению в британскую разведку был близок к успешному завершению в середине 1938 года, когда Бёрджесс узнал о вакансии в бюро паспортного контроля, которое МИ-6 использовала в качестве «крыши» для своих офицеров, направляемых в британские посольства за рубежом. Футман согласился с тем, что кандидатура Бёрджесса является подходящей, обсуждая с ним во время ленча возможность его ухода с Би-би-си и зачисления в штат разведки. Неделю спустя Футман во исполнение этого замысла представил Бёрджесса Е. П. Г. Норману, бывшему главе резидентуры СИС в Праге, которая перед второй мировой войной была одной из главных баз британских разведывательных операций против Советского Союза. Эта встреча состоялась в Королевском автомобильном клубе, который помещался в величественном здании с колоннами на Пэлл-Мэлл и был, по словам Бёрджесса, излюбленным местом утоления жажды для офицеров МИ-6, имевших, как он заметил, открытые счета в ресторане. Во время ленча выяснилось, что Норман присматривается к Бёрджессу на предмет его направления в Италию с заданием выяснить, каково теперь отношение Муссолини к Испании, когда Франко, по-видимому, выигрывает гражданскую войну[499].

«Вы не должны это делать сами», — сказал ему Норман, по словам Бёрджесса, объясняя, каким образом он должен выполнять секретные разведопераций[500]. Бёрджесс рассказал, что он выразил готовность выполнить поручение и, когда Норман предупредил, что он как журналист Би-би-си вызовет подозрения, он сказал, что мог бы попросить своего друга лорда Ротшильда устроить его для прикрытия на какую-нибудь работу в итальянском филиале его семейного банка в Риме. Это понравилось Норману, который раскрыл также, что Ротшильд уже работает над секретным научным проектом для военного министерства в Кембридже. Поэтому, сказал он, МИ-6 сможет без труда обратиться к нему по поводу Бёрджесса.

Футман сказал Бёрджессу при следующей встрече, что он произвел весьма благоприятное впечатление на Нормана, хотя впоследствии оказалось, что организовать прикрытие для его итальянской операции будет не так-то просто. Бёрджесс сказал, что согласен с тем, что не подходит на роль банкира, и предложил вместо этого выступить в роли лектора, тем более что у него было так много знакомых в научных кругах. Бёрджесс описывал эту сцену советскому офицеру-куратору следующим образом: с напускным безразличием он воспользовался удобным случаем, чтобы напомнить Футману, что, будучи студентом, он сам был коммунистом и что он не хотел бы скрывать это от него. Реакция Футмана превзошла все ожидания. Офицер МИ-6 сказал, что это обстоятельство открывает новые возможности на тот случай, если с итальянской операцией ничего не получится.

«Есть прекрасная идея», — заявил Футман и рассказал Бёрджессу, какую огромную пользу могут принести его опыт и контакты «нашим парням из антикоммунистической секции». Он пообещал организовать встречу с начальником отдела контрразведки МИ-6[501].

Футман сдержал слово. Вскоре после этого разговора он представил Бёрджесса майору Валентайну Вивиану, начальнику отдела V, которого впоследствии убедят взять Филби в МИ-6. Бёрджесс описал Вивиана как «человека хрупкого телосложения», ростом 5 футов 10 дюймов, с вертикальными линиями на ногтях и язвой желудка, которая вынуждала его воздерживаться от спиртного, и в гротескной манере изобразил его на рисунке, где он выглядит страдающим сильнее, чем на самом деле, от расстройства пищеварения. Но больше всего на Бёрджесса произвел впечатление тот факт, что этот офицер, впоследствии ставший заместителем начальника МИ-6, обладал энциклопедическими познаниями в марксистской теории. Кроме того, он был настолько хорошо осведомлен о политике Коминтерна, что Бёрджесс был потрясен.

«Мне было неприятно, — говорил Бёрджесс, что, за исключением отчета о седьмом съезде Коминтерна, я очень мало читал о марксистской теории начиная с 1934 года, когда я вышел из партии». Он рассказал, что Вивиан посоветовал ему расширить свои познания потому, что «теория необходима, чтобы действовать», и что ему придется хорошо изучить основы, прежде чем его кандидатуру можно будет рассматривать на предмет работы в качестве тайного агента МИ-б в британском коммунистическом движении[502].

«Легальные члены партии не опасны. Вы не должны работать среди активистов», — наставлял Бёрджесса Ви-виан. Ими занимались полиция и особый отдел. Поэтому он попросил Бёрджесса подумать о том, чтобы заниматься людьми, которые не являются членами партии, такими как Виктор Голланц, издатель и основатель Книжного клуба левых, который, по мнению МИ-6, был «очень важным и очень опасным». Другим человеком был молодой студент по имени Дэннис Джеймс, который, по сведениям особого отдела, «был настоящим революционером уже с 16 лет»[503]. По словам Вивиана, как в Оксфорде, так и в Кембридже существуют тайные члены партии, «и это конспиративное членство должно быть вскрыто».

Должно быть, у Бёрджесса мурашки пошли по коже, когда он поразмыслил о том, насколько хорошо были осведомлены британские секретные службы о кембриджских ячейках. Вивиан, конечно, знал о том, что «на Би-би-си есть секретная коммунистическая организация», которую МИ-6 была полна решимости выкорчевать с корнем. «Надо выяснить, кто к ней принадлежит», — сказал Бёрджессу Вивиан, не подозревая, что его будущий «охотник за ведьмами» сам был тайным членом коммунистической организации. Наслаждаясь скрытой иронией ситуации, Бёрджесс рассказывал, что он не мог устоять перед искушением наивно заявить, что он не может понять, на что рассчитывают коммунисты, используя подобных людей[504].

«Я также», — согласился с ним Вивиан, подчеркнув свое мнение относительно того, что «последние распоряжения Коминтерна были чрезвычайно левыми». Как сообщил Бёрджесс, в этом месте разговора Вивиан неожиданно остановился, поняв, что нечаянно проговорился о том, что англичане перехватывают директивы Коминтерна из Москвы. Тогда Вивиан с заговорщическим видом повернулся к Футману и извинился, что сказал больше, чем следовало, и раскрыл секрет. Бёрджесс был удовлетворен и радовался, что сможет рассказать, как начальник контрразведки из МИ-6 обернулся затем к нему и сказал, что, хотя недавно перехваченные директивы Коминтерна были совершенно секретными, их должны вот-вот опубликовать и что ему дадут экземпляр. В конце ленча Футман и Вивиан заверили Бёрджесса, что его основная задача как британского тайного агента заключается в том, чтобы проникнуть в партию и добиться направления в Москву[505].

Из письменного отчета, написанного Бёрджессом после встречи, видно, что, в сущности, он подтвердил разумное основание советской стратегии внедрения. «Подозревает ли меня Ф[утман]? Думаю, что нет. Почему? — задавал вопросы Бёрджесс, сам на них отвечая — Классовые предрассудки: Итон, семья, интеллигент. Я должен подчеркнуть, что я всегда говорил вам: избегайте людей, подобных мне. Мы субъективны по историческим причинам. Теперь я говорю: только люди, подобные мне, вне подозрений»[506].

Однако Бёрджессу еще предстояло преодолеть подозрительность Центра. Начальство с Лубянки не могло не учитывать тот факт, что «Мэдхен» действовал исключительно по своей собственной инициативе в течение промежутка времени после отзыва Малли и отъезда Дейча, в результате чего кембриджская группа временно осталась без офицера-куратора.

Этот разрыв связи, вызванный «чисткой» в рядах «великих нелегалов», означал, что Бёрджесс остался без прямого контакта с Москвой почти на десять месяцев после отъезда Дейча в октябре 1937 года. Его досье в НКВД показывает, что связь Центра с «Мэдхен» была восстановлена в Париже лишь в августе 1938 года через «Пьера» — псевдоним Леонида Эйтингона, — который в то время работал заместителем Орлова в Испании. Эйтингон продолжал руководить Бёрджессом, для чего обоим приходилось ездить в Париж, до тех пор пока в марте 1939 года Центр не решил, что Горский, новый лондонский «легальный» резидент, должен взять в свои руки курирование «Мэдхен». Так что именно через Эйтингона Бёрджесс добивался у Москвы разрешения поддержать план Вивиана[507].

Однако Центр неоднократно говорил «нет» плану внедрения Бёрджесса в качестве «крота» в коммунистическую партию Великобритании. Иностранный отдел НКВД не одобрил план, сочтя его слишком рискованным, чтобы поручить его осуществление такому импульсивному человеку, как Бёрджесс. Более того, в задачу НКВД не входила забота о безопасности всемирного коммунистического движения. На Лубянке преобладало мнение, что, если Бёрджессу разрешить принять предложение Вивиана стать агентом внедрения в британской компартии, это отвлекло бы его от основной цели: внедрения в разведывательный аппарат британского правительства, нацеленный непосредственно на Советский Союз. Когда Бёрджессу сообщили о том, что Москва запретила ему продолжать участвовать в операции внедрения МИ-6, он решительно возразил против этого. Он отправил в Москву письмо с обращением «Дорогой товарищ», высказав сомнение в мудрости решения Центра:

«Один антикоммунист, которого я встретил позже, сказал мне, что он использовал своего сына, оксфордского студента, как шпиона в левом крыле студенческого движения. Весьма вероятно, что таким образом они могут подставить кого-либо в Оксфорд или Кембридж, и он сможет вскрыть меня или других известных вам лиц.

Я привел этот пример, чтобы показать и отметить, что лучше будет, если человеком, проводящим такую работу, будет наш человек, который имел бы возможность скрыть нужных нам людей или представить факты в таком виде, чтобы они выглядели маловажными или вводили в заблуждение. Иначе они могут сами найти кого-нибудь для этой работы»[508].

«Если они делают это с нами, то почему бы нам не поступить таким же образом с ними?» — вопрошал Бёрджесс. Однако Центр оставался непреклонным в своем негативном решении. Горский очень строго приказал Бёрджессу отказаться от взлелеянного им плана стать подпольным коммунистом, работающим на МИ-6.

«Согласно вашим распоряжениям, я сказал Ф[утману], что не думаю, чтобы я когда-либо смог сделаться «левым» и работать провокатором в английской коммунистической партии. Они слишком не доверяют мне. (Это, конечно, действительно верно: я очень удачно за последние четыре года создал себе репутацию пьяницы, дебошира, интеллигента, фашистского ренегата)»[509]. Так докладывал Бёрджесс об исполнении указания Москвы. По его словам, отказ звучал убедительно, когда он объяснил МИ-6, что коммунисты не будут ему доверять.

Однако с характерной для него настойчивостью Бёрджесс в своем письме добивался одобрения Центром еще одного своего плана. Он представил его так, будто мысль об этом подсказал ему Вивиан, хотя, скорее всего, план этот был продуктом его собственного разума. «Ф[утман], однако, просил меня, если возможно, связаться с русским посольством в Лондоне», — сообщал Бёрджесс, утверждая, что это дало бы ему еще одну уникальную возможность стать штатным агентом британской разведки. Подтверждением этому он считал тот факт, что Вивиан дал ему какой-то материал для книги о русском террористском движении. «Я знакомлюсь с предметом и затем пишу письмо в посольство, прося их помочь мне собрать материал, сказав им, что я пишу книгу», — объяснял Бёрджесс, добавляя, что он воспользуется этим для установления контакта с Иваном Майским, советским послом в Лондоне, который, по словам Вивиана, был большим ученым. «Затем я мог бы поехать в Москву, если англичане пожелают и русские пригласят, чтобы продолжить свою работу»[510].

И на сей раз Центр твердо ответил «нет». Дейч, находившийся в то время в Москве и дававший консультации относительно руководства кембриджской группой, возможно, во многом способствовал негативной реакции на предлагаемые Бёрджессом планы. Именно такой вывод можно было сделать, прочитав написанные им характеристики, где он подчеркивал недостатки, которые помешали бы Бёрджессу осуществить такие сложные операции:

«„Мэдхен" всегда считает, что он делает мало, и по отношению к нам имеет угрызения совести. Вначале он очень разбрасывался, часто проявлял свою инициативу, не спрося нас, и так как был неопытен, то допускал ошибки. Мы его тормозили, и ему поэтому казалось, что он делает мало. Если он что-нибудь сделал неправильно по работе, то он приходил и все рассказывал. Был такой случай. С июля по ноябрь 1935 года я был в отпуску в СССР (за несколько лет нелегальной работы. — Прим. авторов). У него есть хороший друг — американский товарищ, который в то время приезжал в Лондон в отпуск. Ему он и рассказал, что он делает особую работу. Когда «Мэдхен» встретился со мной, он мне об этом рассказал, был в очень подавленном настроении, так как его мучила совесть за совершенную ошибку. Сначала он старался объяснить свой поступок тем, что он был в отчаянии из-за отсутствия связи, но потом признал, что он это сделал также из желания похвастать.

«Мэдхен» — мнительный человек и всегда думает, что мы не имеем полного доверия к нему. Это объясняется основной чертой его характера — внутренней неуравновешенностью. Необходимо сказать, что за время работы с нами он значительно исправился. Он постоянно уверял меня, что мы — его спасение. Отсюда его осторожность и боязнь сделать ошибку, что могло бы повлечь за собой его увольнение с нашей работы. Я показывал свое доверие к нему, говоря, что считаю его не чужим пришельцем, а товарищем. Он стал соблюдать точность и аккуратность. К нашим поручениям он относится серьезно»[511].

Столь осторожная оценка едва ли могла вдохновить Центр на то, чтобы, подвергнув риску всю кембриджскую группу, разрешить такому неуравновешенному человеку, как Бёрджесс, работать в качестве агента внедрения в МИ-6. Здравомыслящий и проверенный на деле Филби — вот на кого пал их выбор как на главного исполнителя этой миссии. Но при этом они не возражали против того, чтобы Бёрджесс работал на периферии британской разведки в качестве ее внештатного сотрудника. Выполнить эту задачу Бёрджессу удалось благодаря тому, что его рекомендовал Футман. Это он представил его майору Лоренсу Д. Гранду, главе отдела «Д» МИ-6. Этот отдел был создан в марте 1938 года по приказу начальника разведки Синклера, и в его функции входило изучение альтернативных способов ведения войны. Это был отдел СИС, занимавшийся на жаргоне того времени «грязными делишками» и действовавший под «крышей» департамента статистических исследований военного министерства.

«Моей первой работой с Грандом была работа по еврейскому вопросу и Палестине», — писал Бёрджесс в своем письме в Москву от 19 декабря 1938 г. Он объяснял, что в его задачу входит «активизировать лорда Ротшильда в политическом отношении, и прежде всего использовать его для раскола еврейского движения, создания оппозиции сионизму и д-ру Вейсману». В намерения МИ-6 входили изоляция и нейтрализация сионистского лидера, с тем чтобы британское правительство получило возможность заключить сделку с арабами. Бёрджесс, как и требовалось, заручился поддержкой Ротшильда для создания еврейской общины в районе между Ливаном и Египтом. Считалось, что это разделит сионистское лобби и в то же время создаст буфер для любого продвижения итальянцев к северу, в британский протекторат Египет, с территории недавно захваченной ими Абиссинии[512].

Как показывают отчеты «Бёрджесса, хранящиеся в его досье в архивах НКВД, затем он помогал Гранду в подготовке антигитлеровских пропагандистских радиопередач под руководством якобы независимого Объединенного комитета по радиовещанию. Фактически МИ-6 поручила им вести передачи на Германию с радиостанций Люксембурга и Лихтенштейна. Осуществляя контроль за подготовкой передач, Бёрджесс узнал и передал в Москву предупреждение о том, что политика британского правительства направлена в большей степени против Советского Союза, чем против «третьего рейха».

«Основная политика — работать с Германией во что бы то ни стало и в конце концов против СССР», — сообщил Бёрджесс Москве в начале 1939 года. Поскольку с него была взята подписка о неразглашении государственной тайны, прежде чем разрешить ему доступ к докладам министерства иностранных дел, необходимым для пропагандистской работы, Бёрджесс получил возможность направлять в Москву поток точной разведин-формации о политике. Например, досье «Мэдхен» показывает, что 3 августа 1939 г. он сообщил о том, что британские начальники штабов твердо убеждены, что войну с Германией можно выиграть без труда и что поэтому британскому правительству нет необходимости заключать пакт об обороне с Советским Союзом. Такая информация изнутри, поступающая в Кремль от Бёрджесса, могла лишь усилить уверенность Сталина в том, что британское и французское правительства не имеют серьезной заинтересованности в соглашении. Подтверждением тому, что этот фактор во многом способствовал заключению нацистско-советского пакта, является сообщение Бёрджесса, полученное как раз накануне визита Риббентропа в Москву для подписания соглашения, открывающего Гитлеру путь для развязывания войны против Польши[513].

«Во всех правительственных департаментах и во всех разговорах с теми, кто видел документы о переговорах [между британским правительством и Советским Союзом], высказывается мнение, что мы никогда не думали заключить серьезный военный пакт, — рассказывал Бёрджесс своему куратору из НКВД. — Канцелярия премьер-министра открыто заявляет, что они думали, что смогут уйти от русского пакта. (Действительные слова, сказанные секретарем Гораса Вильсона.)»[514].

После того как в сентябре 1939 года разразилась война, Бёрджесс продолжал направлять поток полезной развединформации. Как показывают его сообщения, он оправдал оценку Малли, который, обыгрывая известную поговорку, говорил, что тот окажется «Madchen fur alles» («девушкой на все руки»); его сообщения имели широкий диапазон: от подробностей разработанного Грандом плана убийства Гитлера до его выступления в роли мистера Фрэнсиса, посредника МИ-6 в организации через лейбористскую партию забастовки шведских шахтеров с целью лишить Германию поставок угля. До начала 1940 года Бёрджесс продолжал выступать в качестве консультанта Гранда на внештатной основе, работая одновременно режиссером-постановщиком программ Би-би-си. Он служил связующим звеном с министерством информации, пока не ушел из Би-би-си. Когда в апреле 1940 года начался германский «блицкриг» на Западе, он стал штатным сотрудником Гранда и помогал в создании училища в Брикендонбери-Холл. Это был специальный учебный лагерь, где британских агентов обучали проведению диверсионных операций. Этот лагерь был предшественником функционировавшего во время войны отдела особых операций.

«Мне показалось, что таким образом я смогу быть в центре событий», — объяснял Бёрджесс в автобиографии, написанной для КГБ, рассказывая, как он использовал свою работу для того, чтобы «узнавать имена агентов, направляемых за границу, и устанавливать контакты с офицерами СИС и МИ-5», которых он приглашал в школу в качестве лекторов[515].

«Колледж Гая Фокса»[516] — под таким названием было известно детище Гранда — послужил также промежуточным звеном, обеспечившим Филби его первую связанную с британской разведкой работу летом 1940 года. Когда училище Гранда было закрыто, как ни парадоксально, именно Бёрджесс оказался без работы. Филби был переведен в отдел особых операций — организацию, созданную по указанию Черчилля после падения Франции, чтобы обучать диверсантов, способных «поджечь Европу». На следующий год из отдела особых операций Филби был переведен в МИ-6 и приступил к той работе на Москву, для которой его готовил Орлов. Но «третий мушкетер», Бёрджесс, помогший своему другу попасть на работу в секретную разведслужбу с помощью Вивиана, оказался «не у дел».

Теперь у Бёрджесса не было иного выбора, кроме как вернуться на свою старую работу в Би-би-си. Однако он продолжал выполнять внештатные задания своих друзей из британской разведслужбы. С одобрения своего советского офицера-куратора Бёрджесс заручился поддержкой Футмана и Бланта, который благодаря протекции лорда Ротшильда работал теперь в МИ-5, с тем чтобы попытаться попасть в отдел контрразведки службы безопасности. Бёрджесс завязал дружеские отношения с Гаем Лидделлом, который, состоя в разводе, с явным удовольствием проводил время в компании гомосексуалистов Бёрджесса, совершавшей регулярные вылазки в мюзик-холлы затемненного Лондона. Однако, когда речь зашла об устройстве на работу в МИ-5; Лидделл без церемоний заявил, что хотел бы, чтобы «этот человек держался подальше от моей конторы»[517]. Тем не менее он поручил одному из своих помощников, сверстнику по Тринити по имени Кембол Джонстон, использовать Бёрджесса в качестве агента.

Первым заданием Бёрджесса для МИ-5 была вербовка Эриха Кесслера, швейцарского журналиста-гомосексуалиста, ставшего дипломатом, которого Бёрджесс соблазнил в 1939 году. Как подтверждают архивы НКВД, Кесслер (псевдоним «Орандж») оказался и для МИ-5, и для советской разведки полезным источником развед-информации относительно отношений Германии со Швейцарией. То же самое можно сказать об агенте «Тоффи», известном иммигранте Эндрю Ревой, участнике движения за освобождение Венгрии, который был завербован как источник МИ-5 с помощью гомосексуального обаяния Бёрджесса[518]. Как подтверждает досье Бёрджесса, хранящееся в архивах НКВД, его многоплановый характер помогал ему использовать в качестве приманки для гомосексуалистов свои уникальные способности одновременно в интересах как советской, так и британской разведок. Однако он всегда сохранял преданность Москве. Его характеристика в МИ-5 остается тщательно охраняемой государственной тайной в Великобритании, но маловероятно, чтобы она содержала в корне иную оценку его потенциального значения как секретного оперативного работника, чем характеристика, хранящаяся в архивах русской разведслужбы:

«Возможности использования „Мэдхен" в будущем. У него имеются широкие связи, он может добиться почти любого знакомства. Но его необходимо постоянно ограничивать и точно им руководить. Каждое задание, которое перед ним ставится, должно быть контролировано во всех мелочах. Необходимо также следить постоянно за его личной жизнью, за его друзьями и т. д. Он понимает, что мы должны это знать, и охотно об этом рассказывает. Очень важно, чтобы наши работники, которые будут с ним связаны, знали, что они должны быть во всех отношениях примером для него. Ему нужны безусловная строгость, авторитет и принципиальность. Необходимо все время обучать его правилам конспирации»[519].

Держать Бёрджесса в «безусловной строгости» — в этом был ключ к успешному его использованию. Это была задача, на которую Дейч ориентировал как Граф-пена, так и его преемника в советском посольстве Горского. Он начал свой путь шифровальщиком и стал резидентом разведки НКВД в 1939 году. Горский был человеком лет тридцати пяти, за холодным взглядом серо-голубых глаз которого скрывалась природная проницательность. «Трем мушкетерам» он был известен под именем «Генри». Филби находил его сухим, а Блант презрительно называл его человеком «категорическим и несимпатичным»[520].

Возможно, Горский и не обладал искрой Божьей Орлова, обаянием Малли или интеллектуальной притягательностью Дейча, но он оказался мастером разрабатывать операции, в которых использовались на редкость разносторонние таланты Бёрджесса. Например, 14 октября 1942 г. он отправил в Москву не один план использования «Мэдхен» в новой попытке завербовать Денниса Проктора для работы на советскую разведслужбу. Он сообщил, что «Хата» (название, которое в НКВД использовалось для обозначения МИ-5) по непонятным причинам доверила Бёрджессу получение финансовой информации от его друга Проктора, который в то время был высокопоставленным чиновником министерства финансов.

«В данном случае, если Проктор будет агентом „Хаты" и будет связан с ней через „Мэдхен", то он, несомненно, будет рассказывать последнему гораздо больше, чем он это делал до сих пор», — сообщала лондонская резидентура. Более того, Горский писал, что если план вербовки Проктора увенчается успехом, тогда, по его мнению, «Мэдхен» мог бы быть использован «Хатой» для разработки других видных англичан. Он просил разрешения рекомендовать Бёрджессу работать на МИ-5, с тем «чтобы он имел на связи агентуру, которую мы смогли бы использовать в наших интересах „втемную"»[521].

Проктор и на сей раз оказался «скользким» объектом, несмотря на усердие Бёрджесса как доверенного слуги британских разведслужб, он не мог обеспечить Москве такой же уровень доступа к секретам МИ-5, какой обеспечивал ей Блант. Помимо ценных сведений о том, каким образом МИ-5 осуществляла свои операции, досье «Мэдхен» за годы войны содержит только документы, которые он получал от Гранда, включая еженедельные информационные бюллетени, основывающиеся на сведениях, получаемых министерством иностранных дел от СИС.

Только после того как Бёрджессу удалось заполучить место в министерстве иностранных дел в 1944 году, у него наконец появилась возможность передавать секретные документы тысячами листов. Тем не менее его досье, хранящееся в советских архивах, показывает, что Бёрджесс долго и упорно трудился, чтобы доказать свою готовность помочь Москве, разыскивая и приобретая, нередко по собственной инициативе, ценные источники новой информации.

«„Мэдхен" всегда считает, что он делает мало по отношению к нам, и имеет угрызения совести» — так описывал Дейч мощный стимул деятельности Бёрджесса. Он настолько горел желанием быть полезным, что даже согласился привести в порядок свою неряшливую внешность, поскольку «понял, если работает на нас, то он не может одеваться так, как одевается». Дейч заметил, как после очередного нагоняя «Мэдхен» начал следить за собой и перестал так много пить. После приступа сифилиса весной 1937 года он даже утверждал, что «перестал жить с мужчинами», и заявил о своем намерении после выздоровления подумать о женитьбе[522]. Этого обещания Бёрджесс, конечно, так никогда и не смог выполнить; это оказалось просто его очередным самообманом. Однако, играя роль Фигаро для своих друзей и знакомых из МИ-5 и МИ-6, он завоевал доверие многих сотрудников из числа самых высокопоставленных кадровых офицеров. Он запоминал имена важнейших работников британских секретных служб, а также их агентов в других странах. Всю эту информацию Бёрджесс методично записывал и передавал в Москву наряду с полезными сведениями об оперативной деятельности британских разведывательных служб. Если судить только по объему информации, поступившей от него в НКВД, не остается сомнений в том, что из «трех мушкетеров» «Мэдхен» был, безусловно, самым энергичным. Как показывает психологический портрет, набросанный Дейчем, он выполнял работу не потому, что ожидал материального вознаграждения, но потому, что верил, что он служит идеологическим убеждениям и что он «выполняет особую работу, а это льстило его самолюбию»[523].

«Работа наша заслуживает высокой оценки, поскольку по прошествии шести месяцев я могу рассказать вам о них (МИ-6), тогда как по прошествии шести лет работы с вами я не могу рассказать им ничего о вас», — отмечал Бёрджесс в письме, написанном им в Москву Дейчу в июле 1939 года[524]. Такой успех в деле сокрытия своей операций, должно быть, порадовал Центр. Поражает и заставляем воздать должное первоначальной группе «нелегалов» за то мастерство, с которым они вели этих агентов. Никто из членов кембриджской группы, кроме Филби, который говорил, что знал Орлова по имени в Испании, так никогда и не узнал настоящих имен своих руководителей. Они даже не знали, проживают ли их советские друзья постоянно в Англии или же приезжают из-за границы специально для встречи с ними. Такое впечатление подкреплялось тем, что иногда, когда члены кембриджской группы бывали за пределами Англии, куратор также покидал Лондон и встречался с ними на континенте, например в Париже[525].

Показательно, что именно Бёрджесс со своим энтузиазмом был единственным, кто, как кажется, осознал размах проводимой НКВД операции внедрения. Очевидно, он поверил в то, что играет центральную роль в постепенной реализации плана вербовки «кротов», которым предстояло окопаться в аппарате британского правительства и разведки. Эта мысль подтверждается его меморандумом «О развитии работы среди студентов для подготовки их к гражданской службе», который он написал и передал в Москву 12 марта 1939 г. В нем он схематично изложил советский план внедрения, разработанный задолго до того, как Бёрджесс в результате его реализации стал одним из первых завербованных:

«Организация работы среди университетского студенчества имеет величайшее значение, поскольку через нее мы смогли бы управлять регулярным потоком людей, идущих на государственную службу, которых можно было бы вербовать до того, как они сделаются слишком выдающимися, и устраивать их на безопасные места той или иной отрасли службы. Два наиболее важных университета, конечно, Оксфордский и Кембриджский. Чтобы вести там работу, нам нужен кто-нибудь, имеющий близкую связь со студентами»[526].

Отчеты Бёрджесса, отправленные в НКВД, показывают, что он считал себя «охотником за талантами» для «оксбриджской» сети, поскольку он продолжал выдвигать одно за другим предложения о расширении и укреплении операции. Его офицер-куратор сообщал в Центр в 1938 году следующее:

«Работа, которую он считает еще более важной и перспективной, работа, которую он стал бы вести с большим моральным удовлетворением, будучи абсолютно уверен в ее успехе и эффективности, — это вербовка для нас молодежи, оканчивающей Оксфордский и Кембриджский университеты и готовящейся к поступлению на государственную службу. Для этой работы он имеет таких помощников, как „Тони" — по Кембриджу и „Гросс" — по Оксфорду. К этой мысли „Мэдхен" возвращается на всех встречах, мотивируя это тем, что только такая агентура сможет дать нам единственную заслуживающую доверия информацию»[527].

«Тони» и «Гросс» — это первоначальные оперативные псевдонимы, присвоенные Энтони Бланту и другу Бёрджесса Горонви Рису. Тот факт, что ни один из них не носил немецкого псевдонима, в отличие от «трех мушкетеров», говорит о том, что Блант и Рис не относились к первому поколению завербованных кембриджцев. Слишком «прозрачный» псевдоним Бланта был впоследствии заменен на «Джонсон», и в военное время он фигурировал в шифрованных телеграммах резидентуры НКВД, размещавшейся в советском посольстве. Но именно под именем «Тони» состоялось его введение, при помощи Бёрджесса, в состав кембриджской группы, совпавшее со вторым этапом ее расширения и превращения в агентурную сеть. Теперь можно точно определить действительную дату начала сотрудничества Бланта с советской разведкой, основываясь на написанной Дейчем истории создания кембриджской группы, где он говорит: «В начале 1937 года „Мэдхен" представил меня „Тони"»[528].

«Мы с А. Б. всегда работали на том основании, что при упорной, ловкой работе нужно стараться в течение года найти действительно заслуживающего доверия надежного товарища», — писал Бёрджесс в своем отчете КГБ в 1952 году[529]. Он напомнил, что Блант из «охотника за талантами» превратился в годы войны в важнейший источник информации для Советского Союза. Будучи старшим офицером МИ-5, Блант имел доступ к разведданным, полученным по проекту «УЛЬТРА», а поэтому имел возможность передавать в Москву некоторые из важнейших военных секретов Германии. Однако даже в написанных им самим для КГБ автобиографических записках Блант всегда стремился приуменьшить значение его первых лет работы в качестве советского агента.

«Характеризуя свою деятельность за период с 1937 года до начала войны, могу сказать, что я почти ничего не делал, — писал Блант в Москву в 1943 году, рассказывая о своей роли «охотника за талантами» для Центра. — Я начал выполнять нашу работу и пытался выполнить довольно трудную задачу: создавать такое впечатление, что я не разделяю взглядов левого крыла, и, с другой стороны, находиться в самом тесном контакте со студентами левого крыла для того, чтобы подбирать нужных нам людей. Как вам уже известно, мною завербованы следующие товарищи: М. С. [Майкл Стрейт] и JI. Л. [Лео Лонг]. Меня также попросили установить контакт с К. [Кэрнкроссом], и я сделал это для Г. Б. [Гая Бёрджесса]»[530].

Русская разведывательная служба отказывается идентифицировать третьего завербованного Блантом человека под псевдонимом «Або», которого так никогда и не удалось раскрыть. Однако она не наложила подобных ограничений в отношении Майкла Уитни Стрейта, который в 1963 году признался ФБР. Его псевдоним был «Найджел». Он был членом подпольной коммунистической ячейки в Тринити, при этом отпрыском американской династии промышленников и банкиров и пятым человеком в очередности вербовки. В войну Стрейт был некоторое время советским агентом в госдепартаменте США, однако к концу 1942 года порвал с Москвой, и в конце концов двадцать один год спустя именно он выдал Бланта. Лео Лонг (псевдоним «Ральф») был студентом Тринити, выходцем из рабочего класса и членом той же самой коммунистической ячейки и, подобно _Стрейту, одним из «Апостолов». Во время войны он стал одним из важных источников раз веде ведений для Москвы в британской военной разведке. «Мольером» был Джон Кэрнкросс, который, как мы уже знаем, осенью 1938 года на время стал вместо Маклейна главным источником Центра в МИДе. Затем он перешел в министерство финансов, а во время войны получил пост в Школе правительственной связи в Блетчли-парк. Кэрнкросс признал, что передавал в Москву важнейшие сверхсекретные разведданные, полученные по проекту «УЛЬТРА» о диспозиции германских войск на Восточном фронте, за что был награжден русской медалью за помощь Красной Армии в Курской битве в 1943 году[531].

Люди, завербованные Блантом и Бёрджессом из выпуска 1937 года, олицетворяли второй этап расширения первоначальной кембриджской группы Орлова. На следующий год к их числу добавился человек под псевдонимом «Мэр», личность которого продолжают сохранять в тайне, так как он никогда не признавался и не был разоблачен как советский агент. Поскольку «Гросс» (Горонви Рис) был завербован через Бёрджесса, НКВД рассматривал его не как члена оксфордской группы, а как участника кембриджской группы[532].

Впервые Бёрджесс и Блант обратились к нему с предложением в 1938 году; Рис порвал с ними в 1939 году в знак протеста против нацистско-советского пакта. Так никогда и не были достоверно установлены личности членов оксфордской сети. По этой причине русская разведслужба считает себя обязанной хранить в секрете их имена. Тем не менее архивы НКВД подтверждают, что ее главный организатор носил псевдоним «Скотт». Создавать оксфордскую группу начал в 1936 году Дейч, который взял за основу свой успешный опыт создания кембриджской группы[533]. Как показывают архивы НКВД, «Скотт» и другие первоначальные члены этой группы, такие как Рис, были завербованы в основном Дейчем и Малли[534]. До отъезда в Испанию Орлов многое узнал об участниках и деятельности групп в Оксфорде и Кембридже, но все секреты он унес с собой в могилу.

Глава 10

«НЕ ЛЕЗЬ ПОД ПУЛИ!»

Восстание командного состава испанских колониальных войск, вспыхнувшее 17 июля 1936 г. в Северной Африке, распространилось на гарнизоны в метрополии ко времени прибытия генерала Франко чартерным рейсом на британском самолете в Испанское Марокко, чтобы взять на себя там командование войсками. Восстание разделило нацию на два враждующих лагеря. На севере и западе Иберийского полуострова провинции Галисия, Наварра и некоторые части Кастилии и Севилья вместе со значительной частью Андалузии на юге высказывались в поддержку Франко и националистов. На севере же Каталония на средиземноморском побережье и Страна басков на побережье Атлантики вместе с большей частью Центральной Испании сохраняли лояльность по отношению к республиканцам, после того как отряды милиции и вооруженных рабочих расформировали отдельные националистически настроенные гарнизоны[535].

Советский Союз, провозгласивший себя «государством рабочих и крестьян», имел вполне понятную, а может быть, даже жизненно важную с пропагандистской точки зрения заинтересованность в оказании поддержки левому республиканскому правительству в подавлении мятежа. За внешней помощью в срочном порядке обратились обе стороны в Испании, уже давно раздираемой соперничающими левыми и правыми политическими фракциями. Как фалангисты, так и монархисты призывали армию остановить растущую волну насилия, в то время как вечно спорящая коалиционная администрация социалистических тред-юнионистов старалась управлять и сдерживать распространение анархистских и коммунистических фракций.

Через три дня после того, как Испания превратилась в арену европейской борьбы между силами фашизма и левых, 20 июля 1936 г., Политбюро одобрило кандидатуру Орлова для направления в Испанию. По его собственным словам, сам Ягода представил его кандидатуру Сталину на утверждение, после того как она была одобрена НКИД. Номинально атташе советского посольства, Орлов был направлен в Мадрид в качестве руководителя аппарата НКВД, где его «специальное звание майора государственной безопасности» давало ему полномочия, равные полномочиям генерала Красной Армии. Это назначение говорит не только о том, что он являлся значительной фигурой в аппарате госбезопасности, но и о том, что Испания приобрела важное значение во внешнеполитических расчетах Кремля. По словам Орлова, выбор для назначения на этот пост остановился на нем по той причине, что из всех старших офицеров НКВД он один, как считалось, обладал требуемым опытом в партизанской войне, контрразведке и зарубежных операциях[536].

То, что Сталин приказал НКВД направить туда одного из ведущих мастеров разведки, составляло лишь один из элементов быстрого расширения советского военного и дипломатического присутствия в Испании. Решение было принято задолго до того, как в начале августа, после обращения националистов за военной помощью и поддержкой к фашистским правительствам Италии и Германии, Францией был выдвинут план заключения международного «Пакта о невмешательстве». Французский премьер-министр социалист Леон Блюм, хотя и отнесся с сочувствием к аналогичной просьбе о поддержке, поступившей от республиканцев, столкнулся с враждебным отношением со стороны партии радикалов, от которой его коалиционное правительство находилось в зависимости. Британское правительство тоже было против посылки оружия, что могло бы способствовать раздуванию войны в Испании в более широкий европейский конфликт. Британия совместно с Францией предложила, чтобы ни одна страна не посылала оружия ни той, ни другой стороне конфликта в Испании. 23 августа Советский Союз присоединился к немцам и итальянцам в комитете, который был создан в Лондоне для наблюдения за выполнением условий «Пакта о невмешательстве».

Договоренность о невмешательстве в испанскую гражданскую войну оказалась одним из тех международных соглашений, которые все стороны почитают за честь скорее нарушать, чем соблюдать. Еще не истек август, а Гитлер и Муссолини, которые никогда не имели намерения соблюдать его условия, начали тайно посылать самолеты, танки и войска для усиления армии Франко. В ответ на это Франция стала осторожно разрешать провоз оружия на республиканскую территорию. В угоду общественному мнению каждая европейская держава всенародно поспешила поддержать создание барьера на пути вооружения Испании, действуя по принципу британского секретаря по иностранным делам Энтони Идена, который сформулировал непреходящее дипломатическое кредо: «Лучше протекающая плотина, чем вообще никакой плотины»[537].

В первый месяц войны лоскутные силы коалиционного республиканского правительства показали свою неспособность сдержать революцию левых, когда рабочие и анархисты захватили контроль над промышленными предприятиями Каталонии и начали коллективизацию сельских хозяйств. За две недели до приезда в Мадрид Орлова порядок был восстановлен благодаря ненадежному союзу социалистов с коммунистами, который встал в оппозицию синдикалистским тред-юнионистам, приведшим к власти Франсиско Ларго Кабальеро. Как профсоюзный лидер и социалист, он был провозглашен левыми «испанским Лениным», потому что поставил в качестве условия своего премьерства, чтобы коммунисты тоже вошли в состав правительства Народного фронта[538].

Участие коммунистической партии в республиканском правительстве превратилось для советского правительства в мощный стимул ответить на призывы Ларго Кабальеро об оказании помощи. Застигнутый этими событиями в самом разгаре собственной кровавой расправы, Сталин сначала не хотел рисковать, опасаясь раздражения французов из-за посылки оружия и людей для помощи республиканцам. В то же время ему не хотелось оставлять на произвол судьбы мировую революцию (как это шумно предрекали троцкисты в укор Сталину). Поэтому он повел такую же двойную игру, что и другие страны: провозглашая приверженность Советского Союза принципу невмешательства, он тайно санкционировал срочную отправку обученных советских летчиков, которые получали военные самолеты, поставляемые французами, отложив при этом до октября отправку в Испанию советских самолетов и танков. Тем временем Москва ускоренными темпами увеличивала численность военных и политических советников в Мадриде под предлогом укрупнения своего дипломатического представительства.

Прибытию Орлова в испанскую столицу предшествовал приезд туда нового советского посла Марселя Розенберга в сопровождении делегации военно-морских, военных и военно-воздушных атташе во главе с генералом Яном Берзиным, ранее возглавлявшим разведку Красной Армии. Артур Сташевский был назначен главой торгпредства и фактически стал политическим комиссаром Сталина, а поддержка в боевых действиях была возложена на генерала Эмиля Клебера. Это был псевдоним ветерана гражданской войны, уроженца Австрии Григория Штерна. Закаленный в битвах, бывший ко-минтерновский агент, действовавший в Китае и Соединенных Штатах, Штерн, имея паспорт канадца по имени Клебер, стал командующим всеми интернациональными войсками.

16 сентября 1936 г., когда Орлов по приезде зашел доложиться в советское представительство в Мадриде (размещавшееся в отеле «Гэйлорд» неподалеку от Прадо), он обнаружил большую группу советских консультантов, маскирующихся под дипломатов, журналистов и экономических советников. Несмотря на то что он был главой резидентуры НКВД в Мадриде, его представили испанскому премьеру, военному министру и начальнику штаба армии как атташе по политическим вопросам. Испанцам было сказано, что вновь прибывший бригадный генерал будет отвечать за «подготовку и представление докладов». На самом же деле Орлову были предоставлены неограниченные полномочия в руководстве контрразведкой и внутренней безопасностью. Как он впоследствии признавался ФБР, его положение «делало его самым главным советским официальным лицом в Испании, хотя для внешнего мира главным русским официальным лицом считался советский посол»[539].

Несмотря на все полномочия Орлова, его первые сообщения в Москву отражали возникшие у него серьезные сомнения относительно его миссии, поскольку первое впечатление от военных и политических проблем, стоящих перед республиканцами, не было обнадеживающим. Вооруженные силы республиканцев были организованы по принципу комитетов милиции, показавших свою неэффективность в борьбе против иностранных легионов из Марокко, которые привел с собой Франко. Это закаленное в боях ядро франкистской армии уже быстро продвигалось на север, к Мадриду. Орлов обнаружил, что авторитет республиканского правительства подрывался создающимися и распадающимися многопартийными альянсами и своенравной независимостью провинциальных администраций. Что же касается безопасности и разведки — основных областей, представляющих интерес для НКВД, то там наблюдалась та же картина, если судить по пессимистичному первому сообщению, которое Орлов отправил в Центр 15 октября 1936 г.:

«Общая оценка: единой службы безопасности нет, т. к. правительство считает это дело не очень моральным. Каждая партия сама создала свою службу безопасности. В том учреждении, что есть у правительства, много бывших полицейских, настроенных профашистски. Нашу помощь принимают Любезно, но саботируют работу, столь необходимую потребителям страны»[540]. — Республиканское правительство было близко к падению 6 ноября 1936 г., когда кабинет решил, что настало время эвакуировать столицу. Дороги из Мадрида были забиты толпами государственных служащих, министров и политиков, принадлежавших ко всем партиям, и грузовиками, набитыми архивными папками всех правительственных департаментов, которые перевозили их в Валенсию. Близость франкистских войск повергла в панику даже советского посла, который отдал приказ об эвакуации посольства. Некоторое время спустя единственным сотрудником, которого журналист Луис Фишер нашел в тот день в отеле «Гэйлорд», был генерал Орлов, посоветовавший американскому репортеру: «Уезжайте как можно скорее. Фронта нет. Мадрид сам является фронтом»[541].

В то время как генерала Орлова оставили в одиночку готовиться к обороне советского посольства, его товарищ на передовой, генерал Клебер, спасал республиканскую армию от поражения, собирал под свою команду для обороны Мадрида разрозненные отряды и подразделения милиции. Понимая, что республиканское правительство падет, если будет, потеряна столица, коминтерновские лидеры из всех уголков Европы спешили на выручку и настоятельно требовали от Москвы немедленно послать военную помощь. К их публичным требованиям добавился презрительный голос Троцкого, который из своей норвежской ссылки пророчил, что Сталин будет по-прежнему «предавать испанскую революцию»[542]. Однако не троцкистский призыв к Советскому Союзу оказать поддержку международному коммунистическому движению заставил советского диктатора прийти на выручку республиканцам: это было его желание контролировать испанское правительство. Фактически НКВД уже получил указание организовать отправку оружия из СССР к 16 октября, когда Сталин телеграфировал Хосе Диасу, лидеру испанской коммунистической партии: «Испанская война — это не частное дело испанцев. Это общее дело всего передового и прогрессивного человечества»[543].

Шестнадцать советских грузовых судов вышли из черноморского порта Одесса, направляясь в Средиземное море. К началу ноября они благополучно достигли порта Картахена, находящегося в руках республиканцев, где выгрузили на берег более сотни танков и самолетов, а также тысячи галлонов крайне необходимого горючего. Хотя для того, чтобы победить Франко, требовалась военная помощь в значительно больших объемах, первое выполненное Сталиным обещание советской поддержки оказалось важным моральным стимулом для испанских республиканцев. Советские поставки означали, что лоялисты больше не были одиноки в борьбе против националистической армии, которая получала все возрастающий поток вооружений от Германии и Италии.

«Теперь Мадрид не падет, — заявил премьер-министр Ларго Кабальеро, — теперь начнется война, поскольку у нас имеются необходимые материалы»[544]. Его слова были подкреплены позднее в том же месяце прибытием нескольких сотен советских военных специалистов и следующей партии вооружений. Орлов и его товарищи из советских ВВС и армии, направленные в Испанию, возмущались приказом Сталина военному персоналу «держаться вне зоны артобстрела». Танки «Т-10» и русские истребители вскоре доказали, что они являются более чем достойным соперником германской и итальянской техники[545]. Даже в руках наскоро обученных республиканских танковых экипажей и летчиков огневая мощь и маневренность советской техники, как это подтвердилось во время декабрьских боёв за Мадрид, превосходили танки и самолеты националистической армии.

К началу 1937 года стало ясно, что франкистским силам не удалось сломить оборону испанской столицы. Ответственность за оборону была возложена на генерала Клебера и его советских офицеров. В результате организованного ими упорного сопротивления националисты к концу января все еще не получили психологически важный контроль над городом. Затем прибыли отряды интернациональной бригады, чтобы помочь республиканским силам повернуть вспять атакующих националистов. Бригада, ядро которой составляли 500 коммунистов-эмигрантов, направленных в Мадрид из СССР, представляла собой вдохновленные Коминтерном силы добровольцев, набранных при содействии компартий разных стран. Тысячи новобранцев направлялись в Испанию из Европы и Соединенных Штатов. Многие из них были честными людьми, придерживавшимися левых взглядов, которыми двигали соображения совести. Они проходили обучение и сражались главным образом под руководством офицеров Красной Армии[546]. После того как удалось удержать Мадрид, стало ясно, что советские вооружения и советники перевесили чашу весов в пользу республиканцев. Сталин намеревался сделать так, чтобы испанские республиканцы дорого заплатили за его поддержку. Орлов и группа советских консультантов в Испании приступили к не слишком деликатному процессу «сталинизации». Авторитет коммунистической фракции в правительстве был укреплен с помощью тайной полиции, созданной по образцу НКВД, которая получила указания запугивать, подвергать арестам и ликвидировать оппозиционные элементы. Процесс этот ускорился, поскольку советская помощь, позволившая удержать Мадрид, необычайно повысила престиж СССР и способствовала быстрому росту числа сторонников компартии в Испании.

Осенью 1936 года на Орлова была возложена обязанность организовать отправку на хранение в СССР испанского золота. В сейфах испанского банка хранился четвертый по величине золотой запас в мире. Если Франко мог предложить в обмен на помощь Гитлеру и Муссолини только минеральные ресурсы северных территорий, находящихся под его контролем, то в руках республиканцев находился золотой запас страны. В банковских сейфах Мадрида хранились золотые слитки на сумму 2 367 000 000 песет, или около 783 миллионов долларов. В августе 155 миллионов долларов из этого огромного золотого запаса были переправлены во Францию, чтобы кредитовать поставки истребителей и танков. Эти деньги были заморожены в силу «Пакта о невмешательстве». Чтобы сохранить оставшуюся часть национального золотого запаса, 13 сентября 1936 г., в условиях приближения националистической армии к столице, правительство уполномочило премьер-министра и министра финансов д-ра Хуана Негрина перевезти золотые запасы из столицы в «безопасное место». В последующие недели слитки были упакованы и тайно вывезены на охраняемом поезде в огромную пещеру, вырубленную в горе, возвышающейся над портом Картахена в Южной Испании[547].

В тот момент, когда военное счастье отвернулось от республиканцев после падения Толедо, в конце второй недели октября, Ларго Кабальеро и Негрин предложили отдать Советскому Союзу на хранение испанские золотые запасы. Сталин ухватился за представившийся случай получить полмиллиарда долларов под стоимость оружия и услуг советников. Он возложил на Ежова, только что сменившего Ягоду на посту шефа НКВД, общую ответственность за доставку золота в Москву. Ежов послал Орлову тайный приказ принять необходимые меры.

«Враг подошел к Мадриду на расстояние 20 миль, население уходило из города, по мнению правительства, Мадрид удержать было невозможно, и правительство готовилось покинуть город», — впоследствии вспоминал Орлов хаотическую ситуацию, сложившуюся 20 октября, когда из Центра в отель «Гэйлорд» пришла шифрованная телеграмма. Частично расшифрованный текст принес к нему в кабинет шифровальщик. Расшифровав первую строку: «Передаю вам личный приказ „Хозяина"», он понял, что это означало: Ежов передавал приказ, предназначенный только для глаз Орлова. Лично завершив процесс расшифровки, Орлов прочитал одно из самых необычных посланий за всю свою карьеру: «Вместе с послом Розенбергом договоритесь с главой испанского правительства Кабальеро об отправке испанских золотых запасов в Советский Союз. Используйте для этой цели советский пароход. Операция должна проводиться в обстановке абсолютной секретности. Если испанцы потребуют расписку в получении груза, откажитесь это делать. Повторяю: откажитесь подписывать что-либо и скажите, что формальная расписка будет выдана в Москве Государственным банком. Назначаю вас лично ответственным за эту операцию. Розенберг проинформирован соответственно»[548]. Послание было подписано «Иван Васильевич». Так Сталин обычно подписывал самые секретные сообщения. Орлов прекрасно понимал, что означала эта телеграмма: он отвечал головой в случае неудачи. Посоветовавшись с послом Розенбергом, в советское посольство пригласили Негрина, чтобы обсудить операцию.

«Тогда я впервые встретился с Хуаном Негрином и сразу же увидел, что имею дело с интеллигентным человеком, обладающим живым умом и способностью расположить к себе окружающих, — вспоминал Орлов о той встрече. — Негрин отлично говорил по-немецки, и некоторое время мы разговаривали на немецком языке, а узнав, что он также говорит по-английски, я предложил продолжить разговор на английском языке»[549]. Министр финансов предложил помощь испанских войск, но, памятуя об указаниях, данных ему Сталиным, Орлов решил, что безопаснее будет использовать для этого деликатного задания недавно прибывший контингент красноармейцев-танкистов. «Я откровенно заявил министру финансов Негрину, — вспоминал позднее Орлов, — что, если кто-нибудь про это прознает, если анархисты перехватят русских с машинами, груженными испанским золотом, они перебьют моих людей, и это выльется в огромный политический скандал на весь мир — в результате может даже произойти внутренняя революция». Он предложил принять легенду о том, что золото якобы вывозится на хранение «не в Россию, а в Англию или Америку». Негрин согласился, что Орлова следует снабдить документами, удостоверяющими, что он является представителем какого-нибудь известного английского или американского банка[550].

«На какое имя мы должны подготовить ваши документы?» — спросил Негрин Орлова, который, по его словам, «подумал секунду, и хотел было сказать: „г-н Блэк"». «Блэкстон! — опередил его Негрин. — Не подойдет?». Орлов вспоминает, что «внимательно посмотрел на Негрина и подумал: «Он сорвал имя „Блэк" у меня с языка!». Затем он проводил Негрина в министерство финансов, где его представили начальнику испанского казначейства Мендесу-Аспе. По словам Орлова, он был единственным испанским чиновником, не считая президента Мануэля Асанья, премьер-министра и министра финансов, кто знал об операции[551].

На следующий день, рассказывал Орлов, он оказался на волоске от смерти, когда испанский военный самолет, который должен был доставить его в Картахену, был атакован и обстрелян немецкими истребителями, сопровождавшими бомбардировщики, которые шли на Мадрид. Сам Орлов спасся только благодаря тому, что его пилот умудрился посадить самолет на секретном аэродроме, расположенном в окрестных горах, откуда он, пересев в автомобиль, вернулся в Мадрид.

«Мне больше не хотелось лететь», — так объяснил Орлов тот факт, что ему пришлось отправиться на автомобиле в дальнюю —300 миль — дорогу до Картахены. На испанской военно-морской базе он встретился с Николаем Кузнецовым, советским военно-морским атташе. Орлов решил довериться ему, не раскрывая, однако, подлинного характера операции, и заставил его поверить, что помощь местных испанских моряков требуется экипажам советских танков для перевозки с испанских рудников никелевой руды, которая является «стратегическим сырьем». Кузнецов договорился с капитаном Рамиресом де Тогорес, командиром картахенской военно-морской базы, чтобы он выделил шестьдесят надежных подводников на пять дней для выполнения особого задания. Их направили на охрану «пещеры Аладдина», полной сокровищ, которая была расположена примерно в пяти милях от базы[552].

Ни на минуту не забывая о приказе Сталина и сознавая, что советские суда задерживаются и обыскиваются итальянскими подводниками, Орлов решил распределить испанское золото между четырьмя судами. Кузнецов распорядился, чтобы капитан каждого советского судна, зашедшего в порты Картахена или Аликанте, являлся к нему, и организовал дело так, чтобы испанский флот рассредоточил на некотором расстоянии от побережья все имеющиеся в наличии военные корабли вдоль границы опасных вод, через которые придется проходить русским судам. В результате возникла необходимость довериться Индалесио Прието, испанскому министру обороны, а поэтому Орлов предпринял рискованный перелет обратно в Мадрид, чтобы доложить о состоянии дел испанскому премьер-министру, немедленно согласившемуся, чтобы Прието и Негрин приехали в Картахену и сделали необходимые приготовления.

Орлов полетел в порт, подвергавшийся жестоким бомбардировкам, поскольку к причалам Картахены только что подошли советские грузовые суда. Невзирая на риск, Орлов лично руководил разгрузкой самолетов и бомб, вспоминая впоследствии об этом как об «одном из своих самых неприятных эпизодов за время испанской гражданской войны». Как только немецкие самолеты начинали налет, испанские грузчики в ужасе разбегались. Одна из бомб угодила в грузовое судно, едва не задев груз боеприпасов, и потребовалось немало времени, чтобы уговорить грузчиков вернуться к работе, причем каждый раз, когда самолет пролетал над базой, приходилось все начинать сначала. После одной вечерней воздушной тревоги толпа портовых грузчиков напустилась на Орлова в уверенности, что этот иностранец является шпионом, подававшим сигналы вражеским самолетам зажженной сигаретой. Он не мог им ответить, не зная тогда еще ни слова по-испански, и его спасло только то, что поблизости разорвалась бомба и враждебно настроенные грузчики разбежались кто куда[553].

Из-за постоянных воздушных налетов переброска золота в доки становилась рискованным предприятием. Двадцати русским водителям-танкистам под командованием комиссара НКВД Савченко было приказано переодеться в испанскую военную форму. Однако такая маскировка не сделала легче пятимильный путь вверх по коварным горным дорогам, который приходилось преодолевать с чрезвычайной осторожностью двадцати грузовикам с выключенными фарами в течение нескольких безлунных ночей. Водителям с трудом удавалось управлять машинами так, чтобы не сорваться в пропасть. У них, по словам Орлова, немели руки после управления непослушными машинами. Прибыв с первым ночным конвоем, который, несмотря ни на что, добрался до места, Орлов стал свидетелем внушающей благоговейный трепет картины:

«Я остановился у входа в пещеру. Передо мной были деревянные двери, встроенные в склон горы. Они распахнулись. При тусклом электрическом освещении я увидел, что пещера забита тысячами аккуратных деревянных ящиков одинакового размера и тысячами мешков, уложенных друг на друга. В ящиках находилось золото, а в мешках были серебряные монеты. Шестьдесят моряков-подводников ждали там наготове. Это было сокровище Испании, накопленное испанской нацией за века! Вся сцена внушала суеверный страх: странная атмосфера пещеры, тусклое освещение и зыбкие тени, таинственные фигуры моряков и их возбужденные черные глаза»[554].

Орлову было ясно, что испанские моряки знали, насколько ошеломляюще ценным было сокровище, которое они охраняли, и он подумал, что они без труда могли бы справиться с его советскими водителями. Это еще больше подчеркивало настоятельную необходимость скрыть, куда направляются слитки, от испанцев, помогавших водителям грузить их в машины. Каждую машину, груженную пятьюдесятью упаковками, приходилось вести вниз по опасной узкой горной дороге ночью в полной темноте. Одна из машин перевернулась, а четыре, свернув не в ту сторону, заблудились, и обеспокоенный Орлов нашел их лишь на следующий день припаркованными на площади в расположенной неподалеку деревне.

На завершение всей операции потребовалось три ночи, поскольку перевозить золотые слитки днем было невозможно из-за постоянных воздушных налетов. Если бы бомба попала в соседнюю пещеру, где хранились тысячи фунтов динамита, испанское сокровище взлетело бы на воздух. Налеты авиации участились настолько, что чиновник из казначейства впал в панику и сбежал оттуда, оставив одного из своих помощников для подсчета ящиков. На вторую ночь забеспокоились испанские моряки, и Орлову пришлось позаботиться о том, чтобы их снабдили вином, картами и проигрывателем с набором пластинок.

«Все пластинки оказались с записями танцевальной музыки — фокстротов, танго, и после еды, во время отдыха, испанские парни удивили меня, танцуя парами с самым серьезным видом, как будто они находились в настоящем танцевальном зале», — вспоминал Орлов, отмечая при этом, что, «несмотря на то что рядом с ними были миллиарды серебряных монет, они скромно играли в карты на арахисовые орешки»[555].

Каждый ящик весил 145 фунтов и содержал огромную сумму в золотых слитках, золотых песетах, французских луидорах и английских соверенах. На рассвете третьего дня число ящиков, по подсчетам Орлова (7900 ящиков), оказалось на 100 больше, чем по официальным данным испанцев. Он решил на том этапе не ставить под сомнение правильность подсчетов испанского министра финансов, опасаясь, что, если счет Мендеса-Аспе окажется правильным, Сталин обвинит его в присвоении двух грузовиков золотых слитков[556].

Орлов вспоминал, как в тот момент, когда последний ящик золота был погружен на советский пароход, Мендес-Аспе попросил у него официальную расписку. «Я знал, что это случится, и боялся этого момента, — писал Орлов, — но у меня был личный приказ Сталина, и я был обязан его выполнить». «Испытывая острое чувство стыда», Орлов ответил «небрежным тоном, словно это была простая формальность, что расписка будет дана в Москве после окончательного подсчета». Испанский чиновник слова не мог вымолвить от изумления, когда Орлов повторил, что официальную расписку может выдать только Государственный банк в Москве. Чтобы выйти из затруднительного положения, Орлов предложил Мендесу-Аспе послать на каждом грузовом судне по чиновнику Испанского казначейства в качестве наблюдателей. Его сопровождали всего двое, и пришлось найти еще одного добровольца из местных, которого предупредили об отъезде за полчаса до выхода грузовых судов в море[557].

Поэтому с большим беспокойством, вспоминал Орлов, наблюдал он за отбытием четырех окрашенных в серый цвет грузовых судов из Картахены. Вдоль побережья вытянулась вереница испанских военных кораблей, капитаны которых получили в запечатанных конвертах указания о том, чтобы они помогли русским в случае поступления от них сигнала «SOS». Орлов сообщил в Москву об отправке судов двумя отдельными шифртелеграммами: в первой он предупреждал штаб-квартиру НКВД о том, что он будет употреблять слово «металл» вместо слова «золото».

«О каком металле вы говорите?», — спросил Ежов в ответ на его вторую телеграмму, уведомляющую от отбытии грузовых судов. Убежденный, что теперь НКВД возглавляет «какой-то идиот», Орлов отправил третью телеграмму: «Смотрите мою предыдущую телеграмму. Пожалуйста, сообщите о моей телеграмме Ивану Васильевичу»[558].

«Я ждал примерно семь или восемь дней в состоянии мучительной неизвестности», — так описывал Орлов долгую неделю, которую он провел в беспокойстве за судьбу судов, не зная, удалось ли им благополучно пройти по Средиземному морю. Только по прошествии восьми дней без тревожных сообщений он почувствовал, что можно спокойно послать подробный отчет об операции[559].

Суда без происшествий прибыли в Одессу 6 ноября. Чтобы соблюсти строгую секретность, разгрузка производилась ночью, а затем груз был отправлен далее на специальном поезде под охраной 1000 вооруженных командиров. Заместитель начальника Украинского НКВД лично сопровождал поезд, чтобы отрапортовать об успешном завершении миссии Ежову.

После эпизода с золотом Орлов направил свою энергию и организаторский талант на создание в Испании действенной разведки и контрразведки. По настоянию Орлова республиканское правительство все же создало центральную службу безопасности, но она по-прежнему оставалась неэффективной. «Созданный правительством по моему докладу аппарат политической контрразведки и разведки распался по причине бегства этого министерства из Мадрида, — сообщал Орлов в Москву 29 декабря 1936 г., — а также по причине ареста в Барселоне начальника этого нового учреждения Хустинианоса, в машине которого анархистами обнаружено 500 кг золота и ценные картины. Министр внутренних дел и начальник госбезопасности в беседе со мной защищали Хустинианоса, говоря, что это попытка спасти ценности из Мадрида в Барселоне». «В этом аппарате никому верить нельзя, — продолжал Орлов, — и я получаемые от вас сведения всегда передаю им в полуискаженном виде, легендируя источник их получения. Перехваченные вами телеграммы я им сообщаю как сведения, добытые нами из местных иностранных консульств».

На местах продолжали действовать по нескольку однородных органов контрразведки, принадлежавших разным партиям. Они, как правило, не считались с указаниями Центра, и даваемые Орловым советы и рекомендации на местах не выполнялись. «Единственный выход, — писал Орлов в Москву в том же письме, — прикомандировать наших советников на места в наиболее важных городах и военных центрах»[560]. И он обращался с просьбой прислать в помощь несколько человек из Москвы.

В начале 1937 года Сталин, имея в качестве залога испанскую казну, был готов предоставить больший объем помощи республиканцам. Им также улыбнулось военное счастье после того, как народная армия, как ее теперь называли, продемонстрировала свое умение и сплоченность благодаря обучению советскими инструкторами. В первые месяцы этого года с помощью Интернациональной бригады, численность личного состава которой все возрастала, и советских танковых подразделений силы националистов были отброшены вместе с итальянскими союзниками в ходе двух атак во фланг при Хараме и Гвадалахаре. Это вынудило Франко отвести свои силы и заняться покорением северных провинций, которые еще не были полностью под контролем националистов. Для достижения этой цели Франко обратился за помощью к авиации Германии и Италии, которая должна была терроризировать гражданское население. Зверская бомбардировка Герники немецким легионом «Кондор» 26 апреля обернулась для националистов пропагандистской катастрофой. Хотя в ходе послевоенного расследования обнаружилось, что некоторый ущерб городу был причинен республиканскими силами при обороне, из-за жестокости бомбардировки в международном общественном мнении произошел сдвиг в сторону республиканцев.

Однако несмотря на изменение военной обстановки в пользу республиканцев, Орлов еще в феврале 1937 года сообщал в Москву о своих сомнениях относительно способности правительства использовать открывшиеся возможности в результате отвода войск националистов от Мадрида. Этот прогноз Орлова о дальнейшем ходе войны и основных причинах последующего поражения республиканцев оказался настолько проницательным, что он заслуживает того, чтобы привести его полностью:

«Правительство Испании обладает всеми возможностями для победоносной войны. Оно имеет хорошее вооружение, прекрасную авиацию, танки громадный резерв людей, флот и значительную территорию с базой военной промышленности, достаточной для такой «малой» войны (заводы Испано-Суиза и др.), продовольственную базу и прочее. Численность правительственных войск значительно превосходит войска неприятеля.

Вся эта машина, все эти ресурсы разъедаются:

1. Межпартийной борьбой, при которой главная энергия людей употребляется на завоевание большего авторитета и власти в стране для своей партии и дискредитирования других, а не на борьбу с фашизмом.

2. Гнилым составом правительства, часть которого ничего общего с революцией не имеющая, пассивно относящаяся к событиям и думающая лишь о своевременном бегстве в случае крушения.

3. Притуплением у правительства чувства подлинной опасности положения, как результат пережитых не раз тревог и чрезмерных паник. Настоящая угроза судьбе республиканской Испании, нависшая сейчас, воспринимается ими как привычная тревога.

4. Безответственностью и саботажем правительственных аппаратов и штабов по обеспечению армии и ее операций.

5. Неиспользованием сотен тысяч здоровых мужчин, проживающих в городах (Мадриде, Барселоне, Валенсии и ряде других), для тыловых работ и возведения укреплений.

6. Отсутствием подлинного штаба с авторитетным и крупным, действительно крупным советником с нашей стороны. Горев военного опыта не имеет. Для такой войны он младенец. Гришин— хороший партиец, но не специалист. А это головка нашего командования. При таком руководстве сводятся на нет способности ряда подчиненных им наших специалистов. (Хороши только авиация и танки и их героический личный состав, но они не могут заменить армии.)

7. Внутренней контрреволюцией и шпионажем»[561].

Критика Орлова была еще более резкой, когда речь заходила о выявлении слабых сторон испанских разведывательных и контрразведывательных операций и о необходимости в более прямом советском контроле:

«Мне кажется, что настал такой момент, когда необходимо проанализировать наступившее грозное положение и в особом порядке поставить перед испанским правительством (и лидерами партий) вопрос о всей серьезности положения и предложить необходимые мероприятия:

1. Оздоровление армии и ее руководства (расстрел за дезертирство, дисциплина и т. д.) и

2. Прекращение межпартийной грызни, если испанское правительство действительно хочет помощи от нас.

Если перед лицом нависшей сейчас опасности мы не приведем испанское правительство в чувство, дело примет катастрофический оборот. Падение Мадрида повлечет за собой деморализацию армии, восстание внутри и измену со стороны отдельных районов Каталонии»[562].

Несмотря на острое восприятие Орловым основных слабостей республиканцев, его слова пропустили мимо ушей как в Москве, так и в Мадриде. Его полномочия как представителя НКВД в Испании распространялись только на шпионаж, контрразведку и партизанские операции. Его задачей было создание системы тайной полиции для борьбы с внутренней оппозицией республиканскому правительству, которое становилось все больше обязанным Кремлю. О том, насколько Орлову удалось преуспеть в этом, можно судить по документам того времени, хранящимся в архивах НКВД. Они служат полезным напоминанием о том, что, если бы Орлов настоял на своем, Испания, возможно, стала бы сателлитом Советского Союза по образу и подобию восточноевропейских государств, которые были освобождены Красной Армией во время второй мировой войны.

Глава 11

ЗАПРЕТНЫЕ ТЕМЫ

Усилия Орлова по созданию республиканской службы безопасности под контролем НКВД не прошли незамеченными и вызвали возражения со стороны республиканской администрации. В своих мемуарах министр образования коммунист Хосе Эрнандес задним числом резко и со знанием дела критиковал представителя НКВД за его зловещую роль в создании и руководстве работой СИМ (сокращение от Servicio de Inves-tigacion Militar) — внушающей страх Службы военных расследований. По его мнению, она предназначалась для того, чтобы стать механизмом для насильственного создания в Испании тоталитарного государства[563]. Согласно утверждениям Вальтера Кривицкого, в марте 1937 года генерал Берзин направил конфиденциальный доклад военному комиссару Ворошилову, в котором сообщал о возмущении и протестах по поводу репрессивных операций НКВД, высказываемых высокопоставленными республиканскими официальными лицами. В нем утверждалось, что агенты НКВД компрометируют советскую власть непомерным вмешательством в дела и шпионажем в правительственных кругах и что они относятся к Испании как к колонии. Занимающий высокую должность генерал Красной Армии заключал свой доклад требований ем немедленного отзыва Орлова из Испании[564].

«Берзин абсолютно прав», — якобы сказал Слуцкий Вальтеру Кривицкому, который как раз оказался в Москве, когда был получен доклад генерала. По его словам, глава Иностранного отдела заявил далее, что «наши люди ведут себя в Испании, словно они в колонии, и обращаются даже с испанскими лидерами как колонизаторы с коренным населением». Когда Кривицкий спросил, какие он собирается принять меры, Слуцкий ответил, что это «решать Ежову», начальнику НКВД[565].

Находясь в добровольном изгнании в Соединенных Штатах, Орлов неоднократно опровергал утверждения своего бывшего коллеги Кривицкого как необоснованные. Он настойчиво отрицал какую-либо личную причастность к респрессивным операциям тайной полиции или участие НКВД в Испании в жестокой расправе с элементами антикоммунистической оппозиции в республиканском правительстве или вне его. В своих книгах и показаниях ФБР и сенатским комитетам Орлов стремился изобразить себя как профессионального советника испанского правительства по вопросам контрразведки и ведения партизанской войны. Он утверждал, что тех, кто обвинял его в более зловещей деятельности по поручению Сталина, побуждали к этому троцкистские симпатии и что он незаслуженно подвергался лживым нападкам.

Ни к утверждениям Кривицкого, ни к показаниям самого Орлова нельзя относиться с полным доверием, и не только потому, что они взаимно опровергают друг друга. И те и другие появились на свет в особых обстоятельствах. Кривицкий, офицер советской разведки, бежал на Запад в 1937 году и предал целый ряд известных ему агентов. Свои мемуары он писал, находясь уже на службе ФБР, в попытке самооправдания. Орлов давал свои показания в условиях, когда ему было жизненно необходимо получить разрешение на пребывание в Соединенных Штатах, а значит — скрыть нежелательную правду о своей работе в Испании.

Архивные документ» того времени позволяют установить историческую правду. Тот факт, что русская разведывательная служба разрешила публикацию материалов, которые в конечном счете подтверждают наличие скрытой от глаз темной стороны операций Орлова в качестве представителя НКВД в Испании, говорит о степени ее готовности служить интересам истории. Выдвинутые Эрнандесом и другими обвинения против Орлова в том, что он руководил борьбой с испанскими троцкистами, подтверждаются теперь его собственными отчетами, но только в том, что касается троцкистов, возведенных Сталиным в ранг своих личных врагов. Орлов физически не мог заниматься тотальными репрессиями, и приписывать ему жертвы взаимной вражды политических фракций республиканского лагеря было бы неправильно, да это и не подтверждается архивными документами.

Орлов не лгал в сенате США, когда говорил, что был в Испании в качестве профессионала. Задачей номер один для него являлось проведение вместе с республиканцами контрразведывательных операций по борьбе с подрывной деятельностью франкистов. Не прошло и двух месяцев со дня приезда Орлова, как его агенты раскрыли аванпост «Второго бюро» французского генштаба в Барселоне. «Сфотографированы 6000 документов», — доложил Орлов Центру, сообщив при этом, что «досье резидента «Александра» представляет интерес. Раскрыты итальянские и германские агенты»[566]. В другом сообщении от 5 марта 1937 г. он отмечал: «В Мадриде при нашем участии раскрыты две организации фашистов: 27 и 32 человека. В Валенсии на основе архива итальянского консула арестованы итальянцы — братья Богани и Карлоти Полити и тринадцать испанцев: Полити сознались, что вели разведывательную работу с 1930 года в Валенсии по поручению итальянского консула»[567].

После прибытия из Москвы дополнительного контингента офицеров НКВД контрразведывательные операции были расширены. К маю 1937 года советские консультанты по вопросам безопасности были размещены Орловым в местных испанских органах безопасности в Мадриде, Барселоне, Бильбао и Альмерии. Из своей штаб-квартиры, расположенной в отеле «Метрополь» в Валенсии на восточном побережье, Орлов руководил не только персоналом НКВД, но и оказывал помощь республиканской службе безопасности (СИМ). Удобное расположение его штаб-квартиры, на полпути между Барселоной и Картахеной, обеспечивало Орлову возможность совершать поездки в другие районы, контролируемые республиканцами, и позволяло ему выбираться за Пиренеи для встречи с Филби во Франции.

В июне 1937 года, проанализировав последние результаты контрразведывательной работы в Испании, Орлов с явным удовлетворением подытожил свои успехи:

«Арестован шпион — лейтенант интербригады Максим Старр, член НСДАП, агент гестапо, бывший член штурмового отряда, провокатор в компартии Германии. Арестованы немецкие шпионы Эрнест Клемент и Мюллер. Взят радиопередатчик. В голландском посольстве обнаружен и арестован руководитель германского шпионажа в Испании бывший атташе посольства Алекс. В результате агентурной разработки по нашему указанию арестован племянник короля Альфонса подполковник Хосе Бурбон де ла Торре. Следствие выясняет его фашистские связи. В Валенсии выявлен подпольный склад оружия и 400 бомб. Разоблачен и арестован крупный аферист Маркенштейн, получивший от Прието 5000 фунтов на поставку оружия»[568].

Сообщения, которые Орлов получал от своей растущей сети агентов, дают основания предполагать, что британская разведслужба не упускала ни единой возможности для шпионской деятельности по обе стороны линии фронта в Испании, нередко прибегая к хитроумным комбинациям:

«Арестован агент Интеллидженс сервис индус Эрик Эдуард Дут, прибывший из Саламанки в Валенсию по заданию руководителя И. С. в Гибралтаре — Мерфи. В Саламанке Дут был связан с руководителем гестапо — Фишером. При обыске у Дута найдена копия секретного доклада, посланного из Саламанки в И. С., о его деятельности за время пребывания на территории Франко. На основе имевшихся агентурных данных арестован также английский разведчик Кинг, у которого обнаружен вопросник Интеллидженс сервис для заполнения данными о состоянии республиканских войск. Арестованный по этому делу информатор Кинга немец Рудольф Ширман состоял в Интернациональной бригаде»[569].

Четыре толстых архивных тома оперативной переписки с резидентурой НКВД в Испании заполнены сообщениями Орлова о разоблачении шпионов в рядах республиканцев, проникновению в которые способствовали как междоусобная борьба политических фракций, так и неразбериха гражданской войны. Они показывают также, что Орлов достиг существенных успехов в проведении партизанских операций, чем помогал республиканцам сеять смятение в тылах франкистов.

«Партизанские операции в Испании начались весьма скромно с организации двух школ диверсантов, в каждой из которых обучалось примерно 200 человек; одна была расположена в Мадриде, а другая — в Бенимамете, неподалеку от Валенсии. Впоследствии к ним добавились еще четыре школы, в одной из которых, в Барселоне, обучалось 500 человек, — писал Орлов в своем «Пособии», двадцать страниц в котором было отведено сведениям о ведении партизанской войны[570]. Сообщения того времени, направляемые им в Москву, подтверждают, что к апрелю 1937 года учебные лагеря функционировали в Валенсии, Барселоне, Бильбао и Архене, где находилась школа для обучения партизанского командного состава. В этих лагерях, предназначенных для молодых испанцев, служащих в республиканской армии, немецких коммунистов из Интернациональной бригады и даже бывших офицеров царской армии, надеявшихся заработать себе право возвращения на родину, готовили подрывников, вели стрелковую подготовку и учили, как устраивать налеты и засады, добывать пищу на местности в ходе дальних марш-бросков с грузом в двадцать пять фунтов за спиной. Были созданы одна кавалерийская и пять пеших штурмовых групп. Орлов лично следил за подготовкой бронетанковой группы в составе трех захваченных германских танков и семи немецких интернационалистов, которые обучались вместе с группой парашютистов-диверсантов для заброски в тылы франкистов.

По словам Орлова, «республиканские партизанские силы быстро росли и к лету 1937 года их операции стали более сложными. Партизанские «командос» получали задание не только выводить из строя линии связи, но и изматывать противника в глубине его территории, нападая на оружейные склады и устраивая засады на движущиеся колонны войск и автоконвои с военным снаряжением»[571].

Орлов явно получал удовольствие, руководя «марксистскими партизанами», как пресса националистов называла по приказу Франко республиканские нерегулярные силы. Для Орлова это была возможность применить на практике многочисленные тактические навыки, приобретенные им в молодые годы, когда он командовал войсками на польском фронте. Его партизанские отряды численностью до пятидесяти человек нередко действовали на расстоянии 150 км за линией фронта, глубоко проникая на захваченную врагом территорию, чтобы взрывать электролинии и мосты, а затем поджидать в засаде франкистские отряды, которые неизменно посылались на место происшествия. Он вспоминает как в ходе одной ночной операции против вражеского конвоя были уничтожены двенадцать грузовиков, а другой ночью было совершено нападение на аэродромы франкистов группой партизан под командованием известного бойца капитана Николаевского. Этот светловолосый гигант, надев повязку со свастикой, выдал себя за немца, и часовые франкистов пришли в смятение, обнаружив, что их «союзники» расстреливают ряды стоящих на земле самолетов Франко[572].

Активная партизанская кампания республиканцев проводилась Орловым в течение лета и осени 1937 года. Его отряды проникали более чем на 300 км в глубь территории, занятой франкистами, двигаясь среди рудников в Рио Тинто и Ароче, где дикие горы Астурии вдоль северного побережья Испании оказались самым подходящим местом для подобных операций. Они сковывали действия тысячных отрядов франкистов и приводили в хаотическое состояние работу крупнейших в мире медных рудников, вызывая сокращение добычи богатой содержанием металла руды, которой Франко расплачивался за немецкое вооружение. Более 3000 республиканцев были в конечном счете вовлечены в партизанские операции, причем немало людей было набрано из числа сочувствующих испанских шахтеров. Они показали себя большими умельцами в изготовлении мин из захваченного у противника динамита. Эти партизанские группы, снабжавшиеся с помощью грузов, сбрасываемых с транспортных самолетов советского производства, действовали под командованием майора Стрика и капитана Глушко — двух самых опытных советских специалистов по партизанским действиям из команды Орлова[573].

Эти партизанские операции не только помогали республиканской армии удерживать военную инициативу в течение значительной части 1937 года, но и, как позднее указывал Орлов, позволяли советским офицерам набраться опыта, который впоследствии использовался Красной Армией против немцев во время второй мировой войны. Испанская диверсионная группа, столь ярко описанная Эрнестом Хемингуэем в романе «По ком звонит колокол», перекликается с взятыми из жизни описаниями в докладах Орлова о боевой готовности: «Диверсионный отряд в 32 человека готов. Подготовка несколько затянулась, так как удалось добыть строевых лошадей и требовалась кавалерийская учеба. Кроме того, требовалась подготовка по взрывному делу. Отряд снабжен пулеметами (станковыми и ручными), карабинами, гранатами, солидным количеством взрывчатых веществ и приспособлений.

На днях отряд перейдет в тыл в районе Аранхуэса»[574].

«Взятие Теруэля и отбитые зверские атаки Франко внесли буквально перелом в армии и в стране, — сообщал Орлов Московскому центру в декабре 1937 года. — Армия научилась драться, выдерживает бои, которые по технике превосходят бои первой мировой войны»[575]. Кульминацией наступления республиканских войск в декабре 1937 года стало взятие ими города Теруэля, который был цитаделью националистов в горах Арагона. Однако повторный захват его франкистами два месяца спустя был наглядным доказательством того, что противник научился принимать эффективные контрмеры против партизан, успешно защищая жизненно важные линии коммуникаций.

«Диверсионная работа остается очень важной, — писал Орлов в Центр после взятия республиканскими войсками Теруэля. — Работать становится неимоверно трудно. Враг перешел к серьезной охране дорог, мостов, ж. д. путей, электромагистралей. Не бросая работы в ближнем тылу, ставим перед собой задачи «квалифицированных» операций: налетов на концентрационные лагеря противника для освобождения арестованных коммунистов, социалистов и революционных рабочих, захвата небольших городов, не имеющих сильных гарнизонов, типа Сеговии и т. д.»[576].

В течение 1937 года Орлов посвятил основные усилия ведению успешной партизанской войны в центральной и северной частях Испании, однако, как показывают архивные документы, относящиеся к деятельности руководимой им резидентуры НКВД, он не пренебрегал своей главной обязанностью — операциями по сбору развединформации. Узнав, что у республиканского правительства не имеется организации, способной собирать политическую развединформацию за границей, он наскоро создал таковую практически на пустом месте. К маю 1937 года он уже имел возможность послать в Москву первую развединформацию, собранную сетью испанских журналистов и дипломатов за границей, то есть аппаратом, деятельность которого Орлов координировал через Отдел информации министерства иностранных дел:

«Отношения, сложившиеся у нас с мининделом, дают возможность читать все шифртелеграммы — исходящие и входящие. Прилагаем материалы:

а) о 7-м армейском корпусе в Мюнхене, который является базой для интервенции в Испании. Там есть специальная офицерская школа для испанцев;

б) о горных бригадах германской армии, их формировании, местонахождении, количестве и т. д.;

в) о вербовке и отправке в Испанию частей СА морского стандарта в Хемнице, об отправке из Баварии в Испанию 1200 саперов из батальонов 7, 10, 15, 17, 47;

г) о племяннице фон Бломберга — Лидии Марии Атцель де Борозон, руководящей шпионской работой в Барселоне;

д) о видной германской шпионке, работающей в Марселе для Франко, — Ади Эйберг;

е) об испанском консуле в Монпелье — Рочо, работающем в пользу Франко»[577].

Новые источники, которые Орлов приобрел с помощью испанцев, давали НКВД возможность расширить диапазон зарубежных разведывательных операций. Сети, созданные резидентурой в Валенсии, вскоре позволили Орлову распространить свою деятельность на Испанское Марокко и Францию. Как показывают документы НКВД, степень доверия к Орлову была настолько высока, что ему была предоставлена необычная самостоятельность. В отличие от других руководителей резидентур НКВД, ему не требовалось запрашивать разрешения из Москвы в каждом случае, когда он принимал важное административное или оперативное решение в Испании. К сожалению, — в результате этого стало труднее проследить многие из операций Орлова, поскольку о них просто не докладывалось и в архивах не содержится каких-либо подробностей о них. На некоторые из наиболее любопытных случаев, с которыми он был связан в Испании, имеются лишь намеки в отрывочных сообщениях. Так, например, это касается операции, упомянутой в его письме в Москву от 29 декабря 1936 г.: «Очень прошу выслать хотя бы 2–3 радиопередатчика. Они срочно необходимы для снабжения нашей сети в Гибралтаре, о которой я вам сообщал. Второй понадобится для племянника премьера Франко К. (кличка «Племянник»), посланного нами к врагу»[578].

Это сообщение показывает, что Орлов использовал высокопоставленные источники развединформации и из ближайшего окружения Франко. Одним из самых надежных его источников во франкистском лагере был КйМ Филби. Как уже говорилось, кандидатура Филби некоторое время рассматривалась на предмет попытки организации похищения Франко, и Орлов регулярно получал информацию от британского журналиста лично, совершая поездки в Нарбонн и другие городки, расположенные с французской стороны вдоль испанской границы[579].

Архивы испанской резидентуры показывают также, что Орлов использовал свою жену Марию (псевдоним «Жанна») в качестве курьера. В одном из сообщений указывается, что «Жанна» после двухмесячного перерыва установила контакт с женой «Зенхена», а это говорило о том, что жена Филби, Литци Фридман, с которой он разошелся (она была в то время в Лиссабоне), встречалась с женой Орлова. Это заставляет по-новому взглянуть на историю Филби, поскольку Литци, хотя она уже давно жила раздельно со своим мужем, продолжала поддерживать рабочие отношения с советской разведслужбой[580]. Филби также служил для Орлова образцом для использования других иностранных журналистов в качестве советских агентов. Это видно из письма в Москву, отправленного в мае 1937 года, в котором он называет имена других потенциальных агентов, разрабатывавшихся сотрудницей советской разведки, действовавшей под псевдонимом «Каро»:

«О работе по посылке людей в тыл к Франко как через анархистов, так и путем отбора в Англии журналистов. «Каро» (сотрудница резидентуры Орлова. — О. Ц.) была командирована мною в Париж, где передала задание англичанину Б. Э. (журналисту) отобрать несколько надежных журналистов в Лондоне для направления на ту сторону. Б. Э. порекомендован нам нашим источником — английским журналистом, представляющим «United Press» {Америка], Б. 24-го [мая 1937 года] встречусь в Париже с кандидатами на переброску к Франко»[581].

Точно установить личности английских и американских журналистов на основании дошедших до наших дней документов невозможно. Нет также никаких сведений о том, успешной ли была поездка Орлова в Париж для их вербовки. Не вполне ясно также, что именно получилось из намерения Орлова привлечь к сотрудничеству сына Уинстона Черчилля Рэндольфа, видного журналиста, когда он посетил Испанию весной 1937 года. В архивных документах резидентуры НКВД в Барселоне имеется упоминание, которое дает основания предполагать, что «Каро» с ним беседовала. Они обсуждали операцию, в которой Черчилль, по-видимому вызвался помочь, — это следует из нескольких строк, содержащихся в сообщении Орлова от 4 мая 1937 г.: «Обращаю Ваше внимание на прилагаемое донесение о нашей связи с лордом Черчиллем и о ценных услугах, которые он готов нам оказать. Надеемся при его помощи через фашистские организации Англии направить к Франко врачей и сестер в разведцелях». Сведения об этом контакте подтверждаются отчетом «Каро» о ее работе в Испании, содержащимся в архивах НКВД. Однако неполные записи не показывают, был ли когда-нибудь приведен в исполнение этот конкретный план использования связи с Черчиллем[582].

Отсутствует также конкретная информация о еще более грандиозных проектах Орлова, в том числе о его плане отобрать и обучить немцев и итальянцев, сражающихся на стороне республиканцев, для осуществления диверсионных операций в их родных странах в том случае, если Гитлер и Муссолини, как он предсказывал, развяжут еще одну всеевропейскую войну. К числу других остроумных операций Орлова относится следующая: заставить Бретеля, губернатора Мурсии, соседней с Валенсией провинции, организовать восстание через свои связи в Испанском Марокко, являвшемся стратегической базой, откуда Франко начинал свою кампанию и откуда он продолжал получать оружие в войска. Губернатор был открыто признанным коммунистом, а поэтому его использование в операции НКВД без согласования с Москвой было грубым нарушением правил. Тем не менее Центр закрыл глаза на то, что Орлов привлек Бретеля к операции, которая в январе 1937 года выглядела весьма заманчиво. После поездки Бретеля в Марокко Орлов сообщил, что губернатор Мурсии создал группу из-шести человек, которая заявила, что для начала мятежа потребуется лишь согласие французского правительства и «несколько миллионов франков». Когда французы дали понять, что у них имеются большие сомнения в отношении антифранкистского восстания, которое могло бы перекинуться на их собственную территорию в Марокко, неизменно предприимчивый Орлов спланировал и осуществил то, что теперь назвали бы «активным мероприятием»[583].

Изобретательнось и дерзость были характерными чертами тщательно продуманных операций Орлова, и эта не была исключением. В самом начале войны в Испании резидентура НКВД в Барселоне завербовала русского эмигранта Александра Матвеевича Асангаева, инженера-транспортника, эмигрировавшего в Испанию после революций и прославившегося тем, что он построил мурманскую железную дорогу и несколько иностранных морских портов. Его «звездный час» настал в конце 1936 года, когда по просьбе генерального консула в Барселоне Антонова-Овсеенко Орлов поручил ему «составить легендированный план германской экспансии в Испании, направленный главным образом против Франции». С самого начала в его намерения входило организовать дело таким образом, чтобы подробности плана «нечаянно» попали в руки французов. Когда «Санго» (псевдоним Асангаева) разработал этот тщательно продуманный обман, он представил фальшивую документацию лично Орлову на одобрение. «Документы составлены так, что их опубликование запугало бы французский штаб и общественное мнение Франции, — писал Орлов в Москву. — Антонов просил нас опубликовать документы в Париже сейчас, к сессии Лиги наций, но мы без вашего анализа «документов» с точки зрения их безупречности этого сделать не смогли»[584]. Поэтому он попросил Москву удостоверить «подлинность» мастерски подделанных документов, которые должны были показать, что Гитлер готовился изолировать Францию как от Испании, так и от ее африканских колоний, направив немецкие войска для оккупации стратегических пунктов на Иберийском полуострове и Балеарских островах. «Документы были якобы найдены испанскими властями на территории германского посольства в Мадриде, — писал Орлов. — Мы прилагаем материал, состоящий из двух меморандумов: первый представляет собой военный стратегический план (с диаграммой и картой), а второй — экономический план»[585].

Обманный план, первоначально задуманный в декабре 1936 года, был приведен в исполнение с одобрения Москвы летом 1937 года. К сентябрю Орлов мог сообщить Центру, что, судя по информации, полученной через его агентов в Париже, он удался лишь частично. Французский генштаб, по словам Орлова, заглотнув наживку, подготовил секретный доклад правительству, подчеркнув «пагубность для Франции победы Франко». Он утверждал, что его собственные надежные источники заверили его, что «французское правительство склоняется к оказанию активной помощи республиканской Испании вооружением». Но республиканцам так и не удалось окончательно договориться о военной помощи со стороны Франции. Французское правительство, лавировавшее перед агрессивной наступательностью политики гитлеровской Германии, пошло только на то, чтобы периодически открывать пиренейскую границу для пропуска вооружений и тут же закрывать ее[586].

Орлову повезло больше с осуществлением секретного плана использования членов Интернациональной бригады в советской разведывательной деятельности. Они представляли собой тот сырой материал, из которого Орлов тщательно отбирал кандидатов для обучения в нелегальной разведывательной школе под условным названием «Строительство». Существование этой первой заграничной разведшколы НКВД, в отличие от лагерей, где обучали ведению партизанской войны и диверсионной деятельности, скрывалось от испанских властей[587].

«Учтите, что вся школа нелегальна, — писал Орлов в Москву в начале 1938 года. — И при строжайших мобилизациях на фронт и борьбе с дезертирством наших людей могут захватить». Он добавил, что ему пришлось потрудиться, чтобы не допустить призыва на военную службу своих обучающихся агентов. Он лично отбирал кандидатов для обучения из бойцов Интернациональной бригады, которых его советские офицеры выделили как наиболее преданных идее борьбы с фашизмом. После обучения правилам конспирации, тайной связи и разведывательному мастерству самые лучшие выпускники «Строительства» были сочтены слишком ценными кадрами, чтобы продолжать воевать в Испании. Вместо этого их выводили через Францию в Западную Европу, откуда они, получив задания, разъезжались по всему миру. Правила конспирации в испанской разведшколе были настолько строгими, что ее слушатели были зарегистрированы только под номерами, чтобы исключить установление их личности. Их настоящие имена были известны лишь очень ограниченному кругу людей, включая самого Орлова. Такая секретность была необычной даже для НКВД. Подтверждением этого служит письмо, написанное Орловым в Центр 10 мая 1938 г.: «Изготовленные паспорта прошу присылать на мое имя строго лично (последние два слова подчеркнуты. — О. Ц.), чтобы никто их новых фамилий не знал»[588].

Учебный план «Строительства» также контролировался самим Орловым, который стал «крестным отцом» для многих ценных агентов. Существование нелегальной разведывательной школы, которую он организовал в Испании, было еще одним секретом, который Орлов тщательно скрывал от американцев, так же как и личности некоторых из самых многообещающих ее выпускников. Среди тех, имена которых теперь можно назвать, были Вильгельм Феллендорф и Альберт Хесслер, которые впоследствии стали подпольными радистами в берлинском отделении «Красной капеллы». Один из выпускников был американским гражданином и впоследствии стал одним из членов агентурной сети, которая помогала советской разведке получить в США секреты производства ядерного оружия.

Досье Орлова из архивов НКВД показывает, что именно он завербовал бойца Интербригады Мориса Коэ-на, американского еврея из Бруклина, который добровольцем пошел сражаться в Испанию в составе батальона Линкольна. Коэн, твердый коммунист и бывшая звезда футбола среди учащихся средней школы, был отобран для обучения в разведывательной школе, где проявил особые способности к секретной работе. Его досье из архивов НКВД показывает, что активная карьера Коэна по продолжительности соперничала с карьерой Филби.

«В апреле 1938-го, — рассказывал Коэн в автобиографии, написанной для КГБ, — я был в составе группы людей разных национальностей, направленных в секретную школу в Барселоне. Наш главный комиссар и руководители были советскими». После возвращения домой и службы в армии США во время второй мировой войны Коэн и его жена Лона, столь же преданная коммунистка, были вовлечены в советскую сеть атомного шпионажа. В отличие от супругов Розенберг, которые, несмотря на отрицание ими своей причастности, были признаны виновными и казнены на электрическом стуле в тюрьме штата Нью-Йорк в Оссининге в 1953 году, Морису Коэну и его жене удалось избежать ловушки ФБР и ускользнуть за границу, где еще один тайный советский агент с кембриджским образованием, дипломат по имени Даниэль Патрик Костелло, раздобыл для них новозеландские паспорта на имя Питера и Хелен Кро-гер. Затем супружеская пара направилась в Англию, где возобновила операции, обосновавшись в качестве букинистов в западной части Лондона. Их расположенное на окраине в Руислипе бунгало обеспечивало радиосвязь и техническую помощь советской агентурной сети, действовавшей под руководством Гордона Лонсдейла, «нелегала» КГБ, настоящее имя которого было Конон Трофимович Молодый. Эта сеть занималась добыванием секретов подводного оружия и подводных лодок с британской военно-морской базы в Портленде вплоть до провала их второй группы в 1961 году, после того как ЦРУ получило наводку от польского перебежчика Михаила Голеневского[589].

После сенсационного судебного процесса по делу о шпионаже судья приговорил к длительному тюремному заключению Молодого, Коэнов и их соучастников Гарри Хаутона и Этель Джи, членов так называемой портлендской группы. Молодый отбыл всего три года из двадцати пяти лет, к которым был приговорен, а затем был освобожден в результате обмена на английского шпиона, отбывавшего наказание в СССР. Коэны, однако, отбыли часть своего срока заключения и лишь также в результате обмена потом были отправлены в Москву, где и жили тихой жизнью людей, удалившихся от дел после бурной шпионской деятельности, в которую Морис Коэн был первоначально вовлечен в Испании Александром Орловым.

Еще одним добровольцем из Интернациональной бригады был Кирилл Хенкин, еврейская семья которого уехала из России в 1923 году. Преданный марксист, Хенкин обнаружил, что французские коммунисты мало чем могли помочь бывшему советскому гражданину, «жаждущему пойти бороться с фашизмом». Его приезд в Испанию из Парижу весной 1937 года был в конце концов организован Сергеем Эфроном, таким же, как Хенкин, советским эмигрантом. «В мою задачу входило добраться до Валенсии, пойти в отель «Метрополь» и спросить товарища Орлова», — так описывал Хенкин инструкции, которые ему были даны. Эфрон заверил его, те «в окопах может сражаться любой», но если он обратится к этому конкретному русскому генералу, то получит «интересную» работу, не объяснив точно, что за «интересная» работа его ожидает[590].

Как вспоминал впоследствии Хенкин, он был преисполнен ожидания, когда прибыл в Валенсию, усталый и голодный после ночи, проведенной в вагоне, переполненном добровольцами из Интернациональной бригады, вместе с которыми он пересекал границу. Он без каких-либо затруднений нашел штаб-квартиру Орлова в восьмиэтажном здании отеля «Метрополь», поскольку это был самый новый и самый фешенебельный отель в городе, расположенный рядом с ареной для боя быков, напротив здания железнодорожного вокзала.

«Загорелые светловолосые мужчины в форме сидели в туристских автомобилях, припаркованных перед отелем. Вход охраняли вооруженные сербы. За конторкой регистратора вместе со служащими отеля стояли несколько мужчин в штатском с проницательными глазами — того же типа, что и во всем мире», — вспоминал Хенкин. Он быстро понял, что находится в штаб-квартире советской разведки в Испании, когда его проводили на шестой этаж в просторный номер генерала, ответственного за операции НКВД. Судя по первому впечатлению, Орлов был далеко не типичным русским военным офицером. Как вспоминает Хенкин, это был утонченный человек, более привычный к комфорту, чем к суровой фронтовой жизни: «Когда мы вошли в комнату, Орлов сидел довольно далеко от меня. Я поразился, насколько тщательно он ухаживал за собой. Он только что побрился и сбрызнул себя одеколоном. На нем была утренняя одежда: фланелевые брюки и шелковая сорочка без галстука. На поясе в открытой замшевой кобуре виднелся пистолет «Вальтер» 7,65 калибра».

Но не только вид пистолета и запах одеколона запечатлелись в памяти неопрятного, смертельно уставшего молодого добровольца, только что прибывшего из лагеря для новобранцев Интернациональной бригады, он был «заворожен и парализован» видом роскошного завтрака, накрытого на сервировочном столике, который вкатил слуга в белой униформе. «Орлов намазал маслом горячий подрумяненный ломтик хлеба, откусил кусочек и занялся яичницей с ветчиной, время от времени прихлебывая кофе», — вспоминал Хенкин, отметив при этом, что генерал не притронулся к сливкам. «Он слушал меня рассеянно, иногда задавая вопросы, чтобы смутить меня, но большую часть времени он меня не перебивал. Что касается меня, то я изо всех сил старался не пялиться на еду — не для того, чтобы скрыть, что я голоден, а чтобы не утратить достоинство. Целые сутки у меня не было крошки во рту». Подобрав яичный желток булочкой и допив свою чашку кофе, Орлов вынул пачку «Лаки страйк», зажег сигарету и, показывая, что разговор закончен, сказал ошеломленному Хенкину: «Мы с вами свяжемся»[591].

Вызова из штаб-квартиры НКВД так и не последовало. Оценив его как потенциального кандидата для обучения в шпионской школе, Орлов, очевидно, решил, что этот молодой русский эмигрант из Франции не создан для «интересной работы» в советской разведывательной службе. Хенкин, который впоследствии после возвращения в СССР утверждал, что он проходил обучение в качестве «нелегала» НКВД, был тем временем назначен в партизанское подразделение в Испании. Он виделся с Орловым еще один раз в Барселоне на следующий год, незадолго до внезапного отъезда генерала из Испании.

Возможно, сам Хенкин и не добился большого успеха, но он был лично знаком с несколькими людьми из Интернациональных бригад, которые работали на НКВД, участвуя в секретных операциях против троцкистских фракций в Испании. Одним из них был Лотар Маркс, ссыльный немецкий коммунист, который вместе с Хенкиным приехал из Франции. По словам Хенкина, Маркс фактически никогда не служил ни в одной из Интернациональных бригад или в партизанских подразделениях, однако периодически навещал партизанский отряд Хенкина и общежитие на авениде дель Тибидабо, где жили партизаны. «Орлов присылал за ним машину, и он отправлялся (обычно ночью) к нему на доклад, — писал Хенкин. — Он сам иногда рассказывал мне, что является политработником в одном троцкистском подразделении». Впоследствии он признался, что ему удалось проникнуть в троцкистское руководство. Хенкин также встречал других русских ссыльных в Испании, которые занимали видное положение в троцкистских подразделениях; одним из них был человек по фамилии Нарвич, которого, как ему помнится, «избили, подкараулив в темном углу», когда обнаружилось, что Он является агентом НКВД[592].

Орлов, как узнал Хенкин от Лотара и других товарищей, работавших на контрразведку НКВД в Испании, курировал агентов внедрения, которым предстояло проникнуть в ПОУМ (Рабочая партия марксистского единства — Partido Obrero de Unificacion Marxista) со штаб-квартирой в Каталонии. Как узнал Хенкин, «искоренение троцкизма и уничтожение троцкистов осуществлялись под непосредственным руководством Орлова»[593]. Рамон Меркадер, испанец, которому в 1941 году удалось в конечном счете убить Троцкого ледорубом в Мексике, был одним из товарищей Хенкина по партизанским отрядам, которые сражались в тылах франкистов. Как рассказывал Хенкин, Меркадер пользовался особыми привилегиями, поскольку к нему с уважением относились «в верхах». Мать Рамона, очаровательная Каридад Меркадер дель Рио, была другом — а как утверждали некоторые, любовницей Леонида Эйтингона[594], первого заместителя Орлова в Испании. Помимо руководства деятельностью Гая Бёрджесса основной задачей Эйтингона было руководство партизанскими операциями под именем полковника Наума Котова. Меркадер стал человеком из ближайшего окружения Орлова, и Хенкина ничуть не удивило, когда он узнал в начале 1938 года, что Эйтингон устроил тому направление в Москву для прохождения специальной подготовки[595]. Хенкин отмечает, что, поскольку именно Орлов раздобыл ему паспорт, он, должно быть, был осведомлен о том, к выполнению какого задания готовят Меркадера.

Как показывают исторические документы, Орлов был значительно глубже вовлечен в безжалостное преследование Сталиным Троцкого и его французских и испанских последователей, чем он когда-либо признавал в своих показаниях ФБР или сенату. Главной целью операций НКВД в Испании была ПОУМ, революционная каталонская группа марксистов, объявивших войну Сталину и обвинявших советского диктатора в измене революции путем создания «бюрократического режима ненавистного предателя». Подстрекаемые своим лидером, Андрэу Нином, испанские марксисты-радикалы пригласили Троцкого жить в Барселоне, провозглашая необходимость свергнуть «буржуазную демократию» поддерживаемой коммунистами администрации Народного фронта[596]. Будучи видной фигурой в троцкистских кругах, Нин после октябрьской революции 1917 года уехал в Россию, где стал близким соратником Троцкого. После высылки Троцкого из СССР в 1929 году Нин покинул его и вернулся в Барселону, где в 1935 году вместе с Хоакином Маурином основал свою революционную марксистскую партию. ПОУМ бросила вызов Сталину в 1937 году, как раз в то время, когда советский диктатор наращивал темпы чистки рядов старой гвардии большевиков в СССР под предлогом искоренения пагубной троцкистской идеологии. Для Нина и многих его сторонников оказался в конечном счете фатальным вызов, брошенный в то время, когда советское влияние на испанское правительство достигло своего зенита после победы республиканской армии над националистами при Гвадалахаре.

Демонстрируя Москве преданность испанской коммунистической партии, ее лидер Хосе Диас 5 марта 1937 г. заклеймил членов ПОУМ как «агентов фашизма, укрывшихся за якобы революционными лозунгами»[597]. На бурном закрытом собрании исполкома партии, где присутствовала группа советских представителей, включая Орлова, представителя Коминтерна Стефанова и советского поверенного в делах Гайкина, было решено отправить в отставку премьер-министра Ларго Кабальеро и заменить его более сговорчивым министром финансов Хуаном Негрином[598]. Революционер-радикал Кабальеро отказался санкционировать чистку рядов ПОУМ и выступил против того, что он считал сталинскими излишествами, — набирающих силу операций НКВД цод руководством Орлова. Негрин же поддержал коммунистов и призвал к изгнанию возмутителей спокойствия и революционных марксистов. В то время как республиканские заговорщики начали готовить свержение премьер-министра, Орлов привел в действие сложный план дискредитации ПОУМ. Поднимающаяся волна насилия и терроризма на улицах, с помощью которых анархисты и троцкисты подрывали в Каталонии авторитет правительства и его коммунистических сторонников, давала в руки НКВД удобный политический предлог для того, чтобы окончательно разделаться со сторонниками Нина.

Агенты Орлова уже внедрились в руководство Федерации испанских анархистов и ПОУМ. Они докладывали в штаб-квартиру НКВД о подготовке к вооруженному мятежу, которую вели обе группировки. Это не было чем-то новым или неожиданным для Орлова, ко+орый еще в октябре 1936 года сообщал в Москву, что «троцкистская организация ПОУМ, активно действующая в Каталонии, может быть без труда ликвидирована»[599]. После поездки в Барселону он передал в Москву в декабре 1936 года: «В связи с полученными сведениями о том, что троцкистами (ПОУМ) в Барселоне подготавливается к началу января активное выступление, а также в целях активной разработки раскрытой фашистской организации на заводе «Испано-Сюиза» выезжаю в Барселону»[600]. О том же восстании телеграфировало в Центр советское посольство в Берлине после получения анонимного сообщения от Харро Шульце-Бойзена. Благодаря его связям в штабе «люфтваффе» стало известно, что германские агенты проникли в троцкистские круги в Барселоне с намерением организовать путч[601].

Предполагаемое восстание в Каталонии началось, однако, только в мае 1937 года. Оно вспыхнуло, когда президент Асанья обратился к провинциальному совету Каталонии, который после бурного заседания проголосовал за то, чтобы направить на следующий день войска для захвата центральной телефонной станции. Анархисты при поддержке ПОУМ воспользовались этим приказом в качестве предлога для начала кровавого восстания против республиканского правительства в Мадриде.

«Было уже давно известно, что ФАП [фашисты — анархисты — поумовцы] готовят путч в Каталонии, провоцируя его всяческими средствами, — сообщал в дни мятежа из Барселоны Орлов. — События в Барселоне начались несколько дней тому назад рядом столкновений и инцидентов. Основным сигналом к восстанию послужило убийство 7 анархистов из правительственных частей при занятии правительственными войсками границы у Ауксерда. 4 мая началась вооруженная борьба между элементами ФАП, с одной стороны, и частями Генералидада [правительство Каталонии] и ПСУ К [Объединенная социалистическая партия Каталонии] — с другой. Сегодня, 7 мая, борьба носит жестокий характер, есть много раненых и убитых. Среди убитых генеральный секретарь УХТ [Всеобщий союз трудящихся] коммунист Сес и тяжело ранен начальник внутренней охраны Каталонии Эскобар. Убийства совершены при входе в Генералидад. Участие ПОУМ в путче на стороне анархистов самое активное. Троцкистские барселонские газеты от 5 мая призывали к вооруженному восстанию. По радио передавался призыв к бедным каталонским рабочим покончить с Компанисом, Касаресом и марксистами и мирно соединиться с войсками Франко на арагонском фронте»[602].

Кровавые уличные бои в Каталонии стали предвестником необузданного насилия, разразившегося по всей территории Испании. Москва быстро отреагировала на это, приказав коммунистам потребовать репрессивных мер против ПОУМ. Это раскололо их союз с тред-юнионистом Ларго Кабальеро, кабинет которого немедленно пал. Негрин, лидер Испанской социалистической рабочей партии, при тайной поддержке коммунистов стал премьером 16 мая 1937 г. Это расчистило путь для наступления на несогласных анархистов и марксистов в Каталонии[603]. Новый премьер обвинял их в саботаже усилий, направленных на победу в войне; эта политика перекликалась с проводимой Москвой всемирной кампанией против Троцкого и его последователей. Внедрив не менее пяти своих агентов в барселонскую штаб-квартиру Нина, Орлов получил возможность держать Москву в курсе его деятельности, получая информацию изнутри, из совета ПОУМ[604].

ПОУМ стала мишенью в кампании, проводимой Сталиным против Троцкого и его сторонников. Используя в качестве оружия свое перо, чтобы обрушить град брани на бывшего товарища по партии, Троцкий из норвежской ссылки неоднократно пытался привести в боевой порядок внешнюю оппозицию советскому диктатору. В то же время чистка в СССР сметала все остатки инакомыслия внутри страны. Международная штаб-квартира троцкизма находилась в Париже, где энергичный сын Троцкого, Лев Седов, руководил делами центра исследований и пропаганды, организованного под крылом Института социальной истории Николаевского. Туда уже давно проникли агенты НКВД, посланные из Москвы.

Троцкий и Седов были противниками индивидуального террора, хотя, подобно всем ленинцам, они поддерживали идею массового террора в политических целях. Во время первого московского показательного судебного процесса в августе 1936 года публичное заявление, сделанное Троцким в 1932 году, о том, что «настало время выполнить наконец последний и настойчивый наказ Ленина: уберите Сталина!», послужило Кремлю поводом для обвинения в том, что были якобы даны секретные указания убить «отца народов». Архивы Троцкого были предоставлены в распоряжение международной комиссии, которая провела расследование и опровергла выдвинутое против Троцкого обвинение в поддержке им тактики террора. Это, как он постоянно предупреждал, привело бы к власти другого сталиниста. Седов тоже ответил на ложное обвинение в своей «Книге о московском процессе» («Livre sur le Proces de Moscou»). В написании этой книги, которая была опубликована в 1937 году, ему помогал Марк Зборовский, агент НКВД, действовавший под оперативным псевдонимом «Тюльпан». К 1937 году Зборовский с таким успехом втерся в доверие к Седову, что его считали в троцкистских кругах абсолютно преданным человеком[605].

Как показывает досье «Тюльпана», именно от Зборовского Сталин в январе 1937 года получил материал, который был признан основанием, чтобы возобновить обвинения против Троцкого. В рукописном сообщении «Тюльпана» говорилось: «22 января Л. Седов во время нашей беседы у него на квартире по вопросу о 2-м московском судебном процессе и роли в нем отдельных подсудимых (Радека, Пятакова и др.) заявил: „Теперь колебаться нечего, Сталина нужно убить"[606].

Смертельный страх Сталина перед убийством, таким образом, вспыхнул с новой силой, когда были получены более подробные сведения об этих намерениях Седова, которые Зборовский направил в Москву 11 февраля:

«С 1936 года «Сынок» (псевдоним Л. Седова в оперативной переписке НКВД. — О. Ц.) не вел со мной разговор о терроре. Лишь недели две-три тому назад, после собрания группы, «Сынок» снова заговорил на эту тему. В первый раз он только теоретически старался доказать, что терроризм не противоречит марксизму. «Марксизм — по словам «Сынка» — отрицает терроризм постольку, поскольку условия классовой борьбы не благоприятствуют терроризму, но бывают такие положения, в которых терроризм необходим». В следующий раз «Сынок» заговорил о терроризме, когда я пришел к нему на квартиру работать. Во время читки газет «Сынок» сказал, что так как весь режим в СССР держится на Сталине, то достаточно убить Сталина, чтобы все развалилось»[607].

Неподтвержденные другими источниками сообщения Зборовского о том, что Троцкий и Седов замышляли убийство Сталина, противоречат всем их публичным заявлениям и сведениям, содержащимся в личных документах Троцкого, которые были рассмотрены международной комиссией. Тот факт, что эти сведения вообще появились в документах НКВД, знаменателен сам по себе. Их достоверность находится под вопросом. То, о чем сообщил Зборовский, вполне могло быть просто эмоциональным всплеском, а не каким-то практическим планом. Его сообщение могло быть и чистой выдумкой самого «Тюльпана», чтобы ублажить Сталина. Оно было сделано перед смертью Седова во французской клинике, где его, по-видимому, успешно прооперировали по поводу аппендицита. Присутствие врачей из русских эмигрантов, причем в некоторых из них подозревали агентов НКВД, породило слухи о том, что Седов был убит по указанию Сталина. Самого Зборовского также заподозрили в причастности к этому, так как он был доверенным лицом в окружении Седова. Однако утверждение, что он принес больному отравленный апельсин, является, вероятно, надуманным, если учесть сообщение, содержащееся в его досье из архивов НКВД. В написанном вскоре после смерти Седова письме Зборовский предлагает Центру потребовать аутопсии, добавив при этом, что пока не подтвердится отсутствие доказательств преступления, помощники Седова будут находиться в паническом страхе. Он предложил начать распространять слух о причастности к этому Кривицкого, который незадолго до этого события порвал с НКВД и, найдя пристанище в окружении Седова, сбежал в Париж. Зборовский упоминал в письме псевдоним Кривицкого «Гроль».

Если бы Зборовский действительно отравил Седова, вряд ли бы он предложил аутопсию. Он был уверен в том, что никакого яда в трупе не будет обнаружено. В противном случае это навлекло бы на него подозрение. Сейчас косвенные доказательства убийства Седова представляются значительно менее убедительными, чем те, которые показывают, что Зборовский помогал группе советских агентов выкрасть архивы Троцкого из института Николаевского в ноябре 1936 года[608].

Весной 1937 года НКВД было приказано активизировать кампанию против сторонников Троцкого за границей и, не ограничиваясь контролем за их деятельностью, приступить к их ликвидации. Под руководством Ежова началось физическое устранение тех, кто был не согласен со Сталиным, и таким образом его политическая вендетта перекинулась за границу. Поскольку не было возможности инсценировать сенсационные судебные процессы и фальсифицировать признания за пределами тщательно охраняемых границ СССР, Сталину приходилось придумывать другие методы, чтобы разделаться с реальной и мнимой оппозицией.

Во всей переписке Орлова с Центром можно найти лишь отрывочные упоминания об этих операциях по ликвидации в виде условных слов и сообщений с пропуском слов, указывающих, когда, каким образом и кем была осуществлена ликвидация сталинских политических противников. Выдержка из письма Орлова в Центр, касающегося убийства австрийского социалиста Курта Ландау, сочувствовавшего ПОУМ, предоставляет редкую возможность бросить взгляд внутрь механизма «мокрых дел», как их впоследствии будет именовать КГБ в период «холодной войны».

«Литерное дело (ликвидация. — О. Ц.) Курта Ландау (видный австрийский троцкист. — О. Ц.) оказалось наиболее трудным из всех предыдущих, — сообщал Орлов Центру 25 августа 1937 г. — Он находится в глубоком подполье, и, несмотря на то что мы уже больше десяти дней ведем неусыпное наблюдение за виднои анархисткой, которая, по ее же заявлению нашему источнику, является его связисткой и видается с ним ежедневно, мы его обнаружить не смогли еще». Орлов сообщал Москве, что, если наблюдение не даст результатов «через два иди три дня», он организует с ним встречу, но не будет его «брать», потому что Ландау, «без сомнения, является центральной фигурой в подпольной организации ПОУМ. Если бы ликвидировали его во время встречи, то началось бы полицейское расследование и был бы подставлен агент НКВД. Вот почему предлагаю Ландау со свидания не брать, а проследить его до его местожительства и взять его уже позже — через день-два. Как Вам известно, Ландау, в отличие от прочих иностранцев-литерников, теснее сросся с местными троцкистскими организациями»[609].

«Несмотря на накаленную атмосферу, я считаю, что, учитывая важность Ландау, нам колебаться не следует, и надеюсь, что мы и этот литер проведем так, как Вы этого от нас требуете», — писал Орлов в заключение своего сообщения, от которого и сейчас, почти шесть десятков лет спустя, пробегает мороз по коже[610]. Это сообщение, наряду с другими аналогичными документами НКВД, дает неопровержимые косвенные доказательства того, что Орлов был непосредственно связан с аппаратом боевиков, которые уничтожили Ландау и других «иностранных литерников», таинственным образом исчезавших в Испании в то лето.

Из последнего предложения письма Орлова следует, что, проводя ликвидации лиц, сочувствующих ПОУМ, он выполнял секретные приказы Центра, что означает — Сталина. Необходимо отметить то зловещее хладнокровие, с которым Орлов выполнял порученные ему «литерные» задания. Тщательное планирование этих убийств дает основание предполагать, что он без колебаний руководил этими экзекуциями. Подобно многим советским офицерам разведки, чьи моральные нормы формировались в бурное время революции и гражданской войны, Орлов, по-видимому, был готов уничтожать политических противников во имя того, что он считал высочайшими идеалами коммунизма.

Документальное свидетельство испанских операций НКВД показывает, что Орлов намеренно и неоднократно лгал как ФБР, так и следователям сената США, отрицая какую-либо личную причастность к исчезновениям марксистов в Испании и убийству самого известного члена ЦК ПОУМ. Загадочность случая с Андрэу Нином в июне 1937 года стала крупным политическим скандалом для республиканского правительства. По ходившим в то время слухам, это был еще один пример кровавой мести Сталина. Теперь на основе архивных документов испанской резидентуры можно воссоздать роль Орлова в деле Нина, над которым ломали головы более половины столетия.

Оказывается, что после майского восстания в Барселоне, которое было жестоко подавлено республиканскими войсками, мадридской полиции, контролируемой коммунистами, были переданы сфальсифицированные документы, указывающие на связь Нина с Франко. Изобличающие письма, содержащие фальшивые доказательства участия марксистских лидеров в заговоре «пятой колонны», были использованы для оправдания приказа правительства Негрина об аресте Нина, а также других членов руководства ПОУМ. Все они были брошены в тюрьму до суда по обвинению в государственной измене.

В архивах испанской резидентуры НКВД содержатся документы, доказывающие, что материалы, на основании которых арестовали Нина, были сфабрикованы под личным руководством Орлова. Из них следует, что весной 1937 года республиканская военная контрразведка с помощью агентов Орлова разоблачила франкистскую разведывательную сеть, которой на самом деле руководила фаланга. Согласно сообщениям Орлова в Москву, семеро руководителей этого центра вступили в сговор с высокопоставленными республиканскими должностными лицами и офицерами. Главарей фашистских ячеек в Мадриде немедленно арестовали; были захвачены две радиостанции вместе с шифрами и разведывательными донесениями о расположении подразделений республиканской армии. В ходе контрразведывательной операции, проведенной силами НКВД и республиканцев, были также обнаружены планы диверсий и большие запасы взрывчатки, предназначенной для их осуществления. В результате было арестовано 270 человек за участие в предполагаемом широком фалангистском заговоре[611].

Однако ни один из членов организации Нина не был в этом замешан. Но богатый опыт Орлова в организации всякого рода хитрых махинаций подсказал ему, что следует воспользоваться этим удобным случаем, чтобы раз и навсегда разделаться с Нином, обвинив ПОУМ в причастности к данному фалангистскому заговору. Это явствует из наброска хитроумного плана ложного обвинения руководства ПОУМ, который представил Орлов на одобрение Москвы в своем сообщении от 23 мая 1937 г.

«Ввиду того что это дело, по которому подавляющее большинство созналось, произвело серьезное впечатление на военные и правительственные круги и что это дело крепко документировано и обосновано полным сознанием обвиняемых, я решил использовать значимость и бесспорность дела для того, чтобы вовлечь в него руководство ПОУМ (связи которого мы действительно ищем при ведении следствия).

Мы составили прилагаемый документ, изобличающий руководство ПОУМ в сотрудничестве с организацией «Испанская фаланга» и через нее с Франко и Германией. Содержание этого документа мы зашифруем имеющимся в нашем распоряжении шифром Франко и напишем на обороте захваченного у организации плана расположения наших огневых точек в Каса дель Кампо. Этот шпионский документ об огневых точках прошел через пять рук. Все пятеро фашистов сознались в передаче документа друг другу для переотправки Франко. На другом захваченном документе мы напишем симпатическими чернилами несколько строчек безразличного содержания, и с этого документа начнем совместно с испанцами обнаруживать, нет ли на документах тайнописи. На этом документе мы испробуем несколько проявителей. Особый проявитель проявит эти несколько слов или строчек. Тогда этим проявителем мы начнем пробовать все другие документы и таким образом выявим составленное нами письмо, изобличающее руководство ПОУМ. Испанец, начальник контрразведывательного отдела, немедленно выедет в Валенсию в шифротдел военного министерства для расшифровки письма. Шифротдел, по нашим данным, располагает этим шифром Франко. Если даже при этом отдел почему-либо письма не расшифрует, то мы «потратим пару дней» и расшифруем письмо.

Ждем от этого дела большого эффекта. После той роли, которую ПОУМ сыграл в Барселонском восстании, изобличение прямой связи одного из его руководителей с Франко должно содействовать принятию правительством ряда административных мер против испанских троцкистов и полностью дискредитировать ПОУМ как германо-франковскую шпионскую организацию»[612].

План Орлова, состоявший в том, чтобы подсунуть мастерски сфальсифицированное доказательство связи Нина с Франко, был проведен в жизнь с присущей ему точностью. Подтверждение этому можно найти в коммюнике министерства юстиции, выпущенном после исчезновения Нина, и в произведшем политический фурор сообщении о том, что полиция захватила в штаб-квартире ПОУМ «шифры, телеграммы, коды, документы, касающиеся финансов, закупок оружия и контрабанды». Были также обнаружены изобличающие документы, «указывающие на то, что руководство ПОУМ, а именно Андрэу Нин, замешано в шпионаже»[613].

Подтверждение того, что план Орлова сработал безукоризненно, содержится в его собственном докладе Центру от 25 сентября 1937 г. «Особое внимание обращаю на произведенный судебным следователем допрос министра внутренних дел (протокол прилагается). Министр показал, что «получил фотокопию указанного документа [против Нина] через мадридскую полицию, которая считает документ абсолютно правдивым в его двойном аспекте». В «двойном аспекте», очевидно, означает, что правдив как план Мадрида для облегчения бомбардировки, так и письмо симпатическими чернилами на обороте»[614].

16 июня 1937 г. Нин и сорок других лидеров ПОУМ были арестованы, их милицейские батальоны расформированы, а штаб-квартира в отеле «Фалькон» в Барселоне закрыта по приказу генерала Рикардо Бурильо, недавно назначенного главой общественного порядка в Барселоне. Он действовал по указаниям полковника Антонио Ортеги, генерального директора безопасности. Этот коммунист придерживался жесткой линии. Впоследствии он признавался, что действовал по указаниям Орлова. ПОУМ сразу же была объявлена вне закона, а ее газета «Баталия» закрыта. Главные руководители ПОУМ, в том числе Нин, были переведены из Каталонии, где, как опасались, сторонники революции могли вызволить их из тюрьмы, в столицу. Там можно было рассчитывать на контролируемую коммунистами полицию, которая будет держать их в тщательно охраняемом доме в мадридском пригороде Алкала де Энарес. С 18 по 21 июня Ника и его коллег подвергали интенсивным допросам перед судом, и в прессе Каталонии начали появляться сообщения, предполагающие, что Нин был убит.

«Где Нин?», — спрашивали испанские газеты в своих заголовках. Премьер-министр Негрин, который уже жаловался министрам-коммунистам, что советские представители ведут себя так, словно Барселона является теперь частью СССР, получил заверения от полковника Ортеги в том, что бывший лидер ПОУМ надежно упрятан в тюрьму и что ведется следствие. Но он исчез.

Никто не видел Нина с 21 июня, и в Мадриде и Барселоне начали распространяться слухи о том, что руководителя ПОУМ увезли следующей же ночью из дома в Алкала. Его похитителями якобы были говорящие по-немецки члены Интернациональной бригады, которые вывезли его в парк Эль Пардо, к северу от Мадрида, где он был убит. Это была изложенная президенту самим Негрином версия того, что он назвал «грязным делом». Говорили, что Асанья отреагировал на это скептически, спросив: «Не слишком ли это похоже на роман?». Тем временем в некоторых испанских газетах появились сообщения о том, что Нин бежал. Когда он не объявился, премьер-министр решил представить по возможности в более благоприятном для себя свете это «грязное дело», признав, что Нин исчез. Однако он снял с себя всякую ответственность, не преминув подчеркнуть вину лидера ПОУМ. Ту же позицию заняло министерство юстиции, издав официальное коммюнике 5 апреля 1937 г. В нем сообщалось следующее: «После надлежащих расследований выяснилось, что г-н Нин вместе с другими руководителями ПОУМ был арестован полицией Сегуридад, его перевели в Мадрид и заключили в предварительную тюрьму, специально подготовленную комиссаром мадридской полиции. Из этой тюрьмы он исчез, и до сих пор все, что было сделано, чтобы найти его и его охрану, оказалось безрезультатным»[615].

Члены республиканского правительства, включая Негрина, подозревали, что с исчезновением Нина был связан Орлов (который, как известно, имел немца-телохранителя). Когда его допрашивали в ФБР, а затем в сенате США, Орлов неоднократно отрицал под присягой недвусмысленные обвинения, выдвинутые против него в опубликованных мемуарах бывшего офицера советской разведки Вальтера Кривицкого и коммуниста, министра просвещения в правительстве Негрина Хосе Эрнандеса[616]. Это «абсолютно глупые» утверждения, заверил Орлов ФБР и отверг их как «троцкистскую выдумку». Он настойчиво утверждал, что не мог «совершить убийство», поскольку был всего лишь «атташе по политическим вопросам». Орлов утверждал, что, если бы он приказал убить Нина, «это дискредитировало бы Россию в глазах всего мира». По его мнению, «Сталин приказал убить Нина, и его приказ был приведен в исполнение русским по фамилии Болодин», который, как он сказал, по возвращении в Москву был награжден орденом Ленина[617].

Но наиболее примечательно в версии Орлова то, что он в конечном счете признал факт убийства Нина по приказу Сталина. Орлов, как руководитель операций НКВД в Испании в то время, едва ли мог отрицать это с какой-либо степенью правдоподобия. Но его попытка переложить вину на боевика по фамилии Болодин теперь изобличена на основе документов, найденных в архивах НКВД, как ложь. В них раскрывается неопровержимая связь Орлова с операцией по дискредитации руководства ПОУМ. Они подтверждают также его прямое участие в других «литерных» ликвидациях, и все это приводит к выводу, что именно этому человеку доверил Сталин в высшей степени деликатную миссию организовать ликвидацию Нина.

Хотя ни один отдельно взятый документ в архивах испанской резидентуры НКВД не является прямым доказательством, совокупность изобличающих улик, особенно одно зашифрованное письмо из досье Орлова, говорит о его причастности. Это отчет, который он направил в Москву 24 июля 1937 г., с подробностями операции под условным названием «Николай». Его содержание наряду с фактором времени указывает на то, что объектом операции мог быть только Нин. В этом отчете Орлов описывает, прибегая к обычно использовавшимся для «литерных» операций иносказательным терминам, каким образом лидер ПОУМ был похищен из тюрьмы и ликвидирован надежными агентами НКВД, для обозначения которых использовались лишь инициалы. Его четвертый пункт носит особенно разоблачительный характер, а подробности и заговорщический стиль совпадают с установленными фактами операции похищения. Более того, он дает основания предполагать, что сам Орлов лично участвовал в осуществлении плана похищения Нина из тюрьмы в Алкале и его вывоза в багажнике автомобиля:

«Об участниках дела «Николая». Основные участники это —1) Л. и 2) А. Ф. И. М. был самым косвенным пособником. Когда он приносил кушать в арестное помещение и ему открыли ворота, наши люди прошли во двор… Полтавский должен был вам сообщить из Парижа о выезде к вам последнего участника операции — Юзика… Его рукой был написан основной известный вам шифрованный документ[618]. Он служил мне переводчиком по этому делу, был со мной в машине у самого помещения, из которого вывозили объекта… Его значком полицейского мы избавлялись от слишком внимательного осмотра машин со стороны дорожных патрулей, когда мы вывозили груз»[619].

Был ли этот «груз» одурманенным наркотиками Нином или его трупом? Историки русской разведки склонны считать, что Нин, вероятно, был в тот момент все еще жив. Они выдвигают гипотезу о том, что Орлов, возможно, первоначально решил инсценировать побег Нина, чтобы подтвердить его виновность и еще более дискредитировать ПОУМ. Поскольку не существовало никакой надежды, что Нин будет когда-либо освобожден и расскажет правду, Орлов, возможно, первоначально намеревался доставить его на советское грузовое судно для переправки в Москву. Пока не удалось точно установить, таким ли был план или же указания Сталина требовали немедленной ликвидации и уничтожения трупа, с тем чтобы не оставить никаких следов причастности НКВД к исчезновению Нина. Дополнительная документация НКВД состоит из написанной от руки карандашом записки, подшитой как страница 164 первого тома его оперативного досье в архивах НКВД: «Н. из Алкала де Энарес в направлении Перане де Тахунья, на полпути, в ста метрах от дороги, в поле. [Присутствовали] «Бом», «Швед», «Юзик», два испанца. Водитель «Пьера» „Виктор"»[620].

Анонимная записка без номера и без даты, без какого-либо указания на автора была, по-видимому, торопливой попыткой оценить ущерб и замести следы «особой операции» или «литера». Имеются, однако, три веские причины считать, что это — третий из сохранившихся документов, касающихся убийства Нина. Во-первых, она указывает на присутствие при операции как «Шведа» (Орлова), так и «Юзика». Во-вторых, упоминаемый в ней пригород Мадрида Алкала де Энарес являлся местом, где находилась тюрьма, в которой содержались обвиняемые лидеры ПОУМ. В-третьих, упоминание «Н.» ясно указывает на то, что в записке говорится о месте, где был захоронен Нин после того, как его застрелили[621].

Документы НКВД показывают, что, уничтожив организацию ПОУМ, Орлов продолжал свою безжалостную борьбу с троцкизмом. После того как в январе 1937 года враг № 1 Сталина обосновался в Мексике, Испания стала источником поставки агентов для выполнения задачи обнаружения его местонахождения. В дополнение к Рамону Меркадеру, убийце Троцкого, Орлов снабдил Москву другими испанскими агентами, которые пересекали Атлантику и по требованию Центра давали надежные адреса в Мексике. Если, что теперь, по-видимому, не подлежит сомнению, на совести Орлова были похищение и убийство Нина, то его участие в этой и других «литерных» операциях в Испании объясняет, почему он сразу же понял, какая судьба его ожидает, когда год спустя получил из Москвы загадочную телеграмму.

Глава 12

ОПАСНАЯ ИГРА

В тот день — 9 июля 1938 г., когда шифр-телеграмма за № 1743 из Московского центра прибыла в особняк, служивший штаб-квартирой резидентуры НКВД в Каталонии, Барселона изнемогала от жары средиземноморского лета. Адресованная «Шведу» (псевдоним Орлова), она безапелляционно предписывала ему как можно скорее ехать в Париж. Там он должен был встретиться с Бинюковым, советским генеральным консулом, который «может оказаться полезным как связующее звено в предстоящем важном задании»[622]. Оба они должны были на посольской машине добраться к 14 июля до бельгийского порта Антверпен и найти там русский пароход «Свирь», на борту которого состоится совещание с одним неназванным человеком, которого, как сообщали Орлову, «он знает». По первому впечатлению, телеграмма представляла собой вызов на какую-то важную встречу с одним из начальников НКВД[623].

Однако, перечитывая ее, он почувствовал нечто странное в этой «длинной и мудреной», как впоследствии назвал ее Орлов, телеграмме из Центра. Какой смысл был в том, чтобы он тотчас же пускался в путь через всю Европу на какую-то встречу, цель которой не объяснили? Почему бы просто не вызвать его в Москву или не организовать ему встречу с этим официальным лицом в Париже или в Испании? Что означало это совещание на борту судна? Судя по всему, ответ заключался в самом пароходе «Свирь».

«Ясно, что это судно должно было стать моей плавучей тюрьмой», — к такому выводу пришел Орлов, осознав, что Ежов фактически приказал репрессировать его. Однако он был слишком умен, чтобы попасть в расставленный для него капкан[624].

В течение более чем года до Орлова доходили сведения о нарастающих ужасах чистки, истребляющей его старых товарищей-чекистов из высших эшелонов НКВД. Тревожные вести приносил каждый офицер, прибывавший в Испанию из Москвы и рассказывавший об изменениях, происходящих в штаб-квартире, с тех пор как Ежов занял руководящий пост на Лубянке в октябре 1936 года. Он привел с собой 300 новых сотрудников, которые назначались помощниками начальников отделов НКВД в Москве и провинциальных управлениях. Изменения объяснялись необходимостью выполнить требование Политбюро повысить уровень работы НКВД. Однако большинство новых кадров были партийными бюрократами, не обладавшими профессиональным опытом или подготовкой в области разведки. Как только они ознакомились со своим новым ремеслом, помогая в подготовке второго раунда московских показательных судебных процессов, инсценированных в марте 1937 года, Ежов принял дальнейшие меры, чтобы продвинуть по службе своих приспешников. Бывшим заместителям и начальникам отделов Ягоды было сообщено, что Центральный Комитет поручает им лично проверить политическую благонадежность региональных и местных партийных работников и организаций по всему Советскому Союзу. Они покорно отправились из Москвы исполнять порученные персонально каждому задания, но ни один из них так и не добрался до места назначения. На первой же станции, где останавливался поезд, их арестовывали, привозили в Москву на машинах и бросали в тюрьму[625].

Прошло несколько недель, прежде чем сотрудники Центра начали что-то подозревать. Тем временем Ежов позаботился о том, чтобы сменить всю охрану Лубянки и и заменить офицеров, командовавших подразделениями войск НКВД в Москве. Этой участи избежали только четыре начальника отделов. Помимо Слуцкого, начальника Иностранного отдела, все трое остальных имели тесные связи с «Большим хозяином»: К. В. Паукер, глава Оперативного отдела НКВД, был верным телохранителем Сталина; Станислав Реденс, глава НКВД Московской области, был женат на свояченице Сталина, а Михаил Фриновский, еще один верный приятель, командовал пограничными войсками.

Слуцкого сначала пощадили, потому что Ежов не хотел нарушать ход работы иностранных агентурных сетей, хотя систематическая чистка рядов чекистов в штаб-квартире продолжалась. В то время как кровавая баня продолжалась и арестовывали старших офицеров, возглавлявших отделы НКВД, Ежов укрылся за спинами вооруженных до зубов охранников в своем кабинете на четвертом этаже. Сознавая, какая участь была им уготована в подвальных камерах Лубянки, некоторые старшие офицеры предпочитали покончить с жизнью, выбросившись из окна своего кабинета, чем подвергнуться тем же жестоким процедурам, которые применяли они сами, чтобы выбить «признание» из своих жертв. На московских улицах только что начали таять зимние снега 1937 года, когда кровь, пущенная сталинской вендеттой, принародно выплеснулась на тротуары вокруг здания на Лубянке. Феликс Гурский, старший сотрудник Иностранного отдела, только что награжденный орденом Красной Звезды, выбросился из окна своего кабинета. Этим же способом покончили с собой два следователя из секретного политического отдела[626]. Эти самоубийства, естественно, привлекли внимание простых людей, проходивших в тот момент мимо здания. Вскоре по Москве поползли слухи о неминуемом мятеже. Тем не менее, несмотря на слухи, за пределами Лубянки по-прежнему было спокойно. Внутри же царило смятение; продолжала литься кровь в подвальных камерах, где десятки офицеров, арестованных и обвиненных в шпионаже или троцкизме или и в том и в другом одновременно, расстреливались без официального суда.

«Офицеры Иностранного отдела НКВД, прибывавшие в Испанию или Францию, рассказывали невероятные истории о том, как вооруженные команды производили обыски в многоквартирных домах НКВД и как иногда стук в дверь одного дома становился причиной самоубийства в соседнем доме», — писал впоследствии Орлов, вспоминая, как «инквизиторы из НКВД, не так давно нагонявшие страх на сталинских пленников, теперь сами дрожали от неописуемого ужаса»[627].

«Высокопоставленные сотрудники и следователи НКВД уподобились гончим псам, слишком увлекшимся преследованием своей дичи, чтобы обратить внимание на самого охотника», — так объяснял Орлов тот факт, что его товарищи-чекисты не сумели предусмотреть ежовской чистки. Он был убежден, что Сталин имел намерение уничтожить всех тех, кто участвовал в организации московских показательных судебных процессов или знал о них правду. Однако документы показывают, что Ежов вскоре распространил чистку на провинциальные организации НКВД по всей территории Советского Союза. Эти злополучные сотрудники мало знали о предыдущих чистках бывших членов Политбюро и не принимали в них участия. Только в одном 1937 году, по оценкам, было ликвидировано более 3000 оперативных сотрудников НКВД[628].

Масштабы «ежовщины» страшно увеличились в 1938 году после вынесения обвинительных вердиктов на третьем московском показательном судебном процессе. Одним из расстрелянных был бывший начальник НКВД Ягода, который всего за два года до этого подготовил сцену для разгула сталинского террора на первом из этих судебных процессов. Из следователей НКВД, помогавших выбивать «признания», приведшие к вынесению целого ряда обвинительных вердиктов, только Георгий Люшков, заместитель начальника Политического отдела и помощник Молчанова на первом судебном процессе, избежал экзекуции. Он спас свою жизнь, бежав к японцам летом 1938 года, после того как получил назначение на пост начальника НКВД в дальневосточных провинциях Китая[629].

Последствия сталинской чистки рядов офицерского корпуса Красной Армии также ощущались в Испании. В феврале 1937 года генерал Клебер был снят с поста командующего интернациональными бригадами. По указаниям Москвы ему было поручено организовать оборону Малаги, однако он исчез вскоре после прибытия туда, и больше о нем никогда не слышали. По всей вероятности, он пал жертвой «эскадрона смерти» НКВД. Генерал Берзин также был отозван в Москву после критики Орлова за своевольное руководство аппаратом НКВД в Испании. Он пал жертвой мстительности Ежова, как и Сташевский, сталинский комиссар в Испании, который также осмелился критиковать НКВД[630].

Когда офицеры НКВД, работавшие за границей, стали отзыйаться и исчезать без следа, страх, порожденный подобными вызовами из Центра, вызвал необходимость выманимать некоторых из них в Советский Союз с помощью хитроумных уловок. Одним из первых был Смирнов, парижский резидент, который выполнял роль связного с Филби. Это был не Дмитрий Смирнов, а В.В. Смирнов, носивший псевдоним «Петр», но настоящая фамилия которого была Глинский. Он проработал во Франции четыре года, а поэтому ни он, ни его жена не нашли ничего необычного в том, что его отзывали в июле 1937 года. Если бы жена другого работавшего в Париже офицера НКВД не стала свидетельницей ареста г-жи Смирновой в Москве, его бывшие коллеги во Франции считали бы, что ее муж просто получил назначение на другой пост за границей. Когда стало известно, что его расстреляли за государственную измену, Ежов приказал своим подчиненным распустить слух, будто Смирнов признался в том, что он польский шпион. Его парижские товарищи прекрасно понимали, что это нелепая ложь, потому что Центр продолжал использовать те же самые коды и ни один из их агентов или источников не был выдан[631].

Малли был еще одним «нелегалом», который, как Орлов узнал в 1938 году, оказался в числе сорока офицеров НКВД отозванных в предыдущем году, а затем обвиненных и расстрелянных якобы за измену. Все, за исключением пятерых, подчинились приказу Москвы и вернулись, несмотря на растущее предчувствие того, какая участь их ожидает. Некоторые, вроде Малли, хладнокровно взирали на перспективу мученической смерти; другие считали, что смогут доказать свою невиновность, какие бы обвинения им ни предъявлялись. Большинство из них сбежало бы за границу, чтобы спасти свою жизнь, если бы не мощные препятствия для бегства, воздвигнутые чрезвычайным законом, опубликованным за подписью Сталина 8 июня 1938 г. Согласно ему, семьи офицеров НКВД становились заложниками, поскольку предусматривалось, что ближайшие родственники сотрудников советских служб, бежавших за границу, подлежали высылке в Сибирь. Каждый офицер НКВД был осведомлен о секретном приложении к этому закону, автоматически предусматривающем тюремное заключение сроком на 10 лет для жен и ближайших родственников бежавших, а в случае выдачи государственных секретов им грозила смерть.

Сталин также дал Ежову указания принять все необходимые меры, чтобы бороться с бегством за границу офицеров НКВД, которые могли бы раскрыть вражеским контрразведкам советские секретные операции. «Летучие группы» Отдела специальных заданий охотились за перебежчиками, осмелившимися не подчиниться приказам Москвы.

Кривицкий (настоящая фамилия Гинзбург), «нелегальный» резидент НКВД в Нидерландах, обеспечивавший доставку оружия в Испанию, и Игнаций Рейсе (настоящая фамилия Порецкий), «нелегал» в Бельгии, относились к числу тех, кто рискнул бросить вызов Москве и остаться за границей. Впоследствии Орлов утверждал, что знал также еще двух сотрудников НКВД, бежавших в том же году; он назвал их псевдонимы: «Пауль» и «Бруно»[632]. Самым старшим по званию был Игнаций Рейсе, бежавший в июле 1937 года со своей женой и ребенком в Швейцарию после получения рокового вызова из Москвы. Прежде чем покинуть резидентуру, он оставил в советском посольстве в Париже письмо, в котором сообщал Центральному Комитету причину своего разрыва со Сталиным и заявлял, что он «возвращается на свободу — назад к Ленину, к его учению и к его делу». Сталин ответил на этот возмутительный акт неповиновения, приказав Ежову стереть с лица земли и Рейсса, и его семью, чтобы другим было неповадно. «Летучая группа» боевиков из НКВД в конце концов настигла Рейсса 4 сентября в Швейцарии, всадив в него целую обойму из пулемета и бросив труп у обочины безлюдной дороги неподалеку от Женевы[633].

Два месяца спустя Кривицкий решился бежать, узнав о ликвидации своего друга Рейсса. Покинув резидентуру в Гааге, он прибыл с женой и сыном в Париж и попросил защиты и убежища у французской полиции. Он тоже почти наверняка был бы уничтожен одной из «летучих групп» Ежова, не будь французское правительство обеспокоено скандальным похищением генерала Миллера. Средь бела дня 23 сентября 1937 г. Миллер, преемник Кутепова на посту руководителя белогвардейской организации РОВС, был схвачен группой захвата на перекрестке парижских улиц. Французское правительство приказало организовать самый тщательный розыск Миллера. Но генерала так и не нашли — ни живым, ни мертвым[634]. Впоследстии Орлов доверительно рассказывал Феоктистову, что он принимал участие в похищении Миллера, хотя и поссорился с Ежовым, так как, по его словам, не одобрял всю операцию в целом. В одном письме среди корреспонденции испанской резидентуры НКВД напоминает Шпигельглассу, что они в свое время нанимали самолет, «в котором вывозили „Фермера"». «Фермер» был псевдонимом генерала Скоблина, одного из видных деятелей РОВС. Он был главным действующим лицом (по словам Орлова) в операции И НО по [похищению Миллера, имевшей целью поставить его во [главе всей этой организации[635].

Операция провалилась, и Скоблин бежал только благодаря Орлову, хотя об этом факте тот не сообщил ЦРУ двадцать семь лет спустя, когда объяснял, каким; образом жена генерала осталась в Париже и была арестована французской полицией. Французское правительство предупредило Москву, что порвет дипломатические отношения с СССР, если советские агенты совершат еще одно убийство на французской земле. В то время, когда Гитлер предъявлял все более грозные требования на европейскую территорию, Сталину не хотелось портить отношения с Францией. Реальная политика, возможно, оказалась спасителем Кривицкого. Во время пребывания во Франции, по его словам, было совершено два покушения на его жизнь, что, однако, не подтверждается материалами дела в НКВД, но ему удалось благополучно добраться до Америки. Три года спустя, в 1941 году, Кривицкий совершил самоубийство при загадочных обстоятельствах в вашингтонском отеле. Многие, включая Орлова, считали его смерть доказательством того, что в конце концов ему не удалось укрыться от сталинской мести[636]. Но это также не подтверждается документами разведки. Согласно им, НКВД сняло наблюдение за Кривицким в 1939 году. Оно узнало о его самоубийстве из сообщений телеграфных агентств. Вернее было бы предположить, что Кривицкий, предав несколько известных ему агентов, покончил с собой в состоянии психической неуравновешенности.

«Летучие группы», которые базировались в Европе и Мексике, оставили после себя в 1937 году по обе стороны Атлантики вереницу нераскрытых покушений на лиц, которые, по всей видимости, стали жертвами ежовского расстрельного списка. Коновалец, один из лидеров украинского националистического подполья, был смертельно ранен взрывом бомбы перед кафе в Роттердаме, куда его пригласил на встречу сотрудник НКВД Судоплатов. Еще одной вероятной жертвой НКВД была Джульетта Стюарт Пойнц, бывшая активистка американской компартии, бесследно исчезнувшая в Нью-Йорке в июне 1937 года. Наверняка стал жертвой ликвидации бывший резидент ОГПУ в Турции Георгий Агабеков, который бежал к англичанам в Константинополе в 1931 году, а в июле 1937 года исчез по пути из Парижа на Пиренейский полуостров. Рудольф Клемент, бывший секретарь Четвертого интернационала Троцкого, исчез 12 июля 1938 г.[637] Вскоре после этого парижская полиция нашла, то, что, по их мнению, было его обезглавленным трупом, плывущим по течению Сены.

Первый намек на то, что роковая «чистка», которой руководили из Москвы, возможно, будет нацелена на него, Орлов получил в Испании еще в августе 1937 года в виде телеграммы от Слуцкого. В ней его предупреждали, что германская и франкистская разведслужбы, возможно, планируют его похищение, чтобы вырвать у него информацию о советской помощи республиканцам. Начальник Иностранного отдела сообщал, что Центр вышлет группу личных охранников для Орлова в составе двенадцати человек для обеспечения его безопасности. «Мне сразу же подумалось, что эти телохранители, возможно, получили приказ ликвидировать меня», — вспоминал Орлов. Он рассказывал, что телеграфировал в ответ Слуцкому: «Я не нуждаюсь в телохранителях, потому что мой штаб двадцать четыре часа в сутки охраняет испанская гражданская охрана и что вооруженные агенты испанской тайной полиции сопровождают меня во всех моих поездках»[638].

Отклонив предложение Центра, Орлов в качестве меры предосторожности отправил своего помощника Эйтингона в немецкую Интернациональную бригаду для отбора десятка самых надежных немецких коммунистов для своей личной охраны. «Эти люди стали моими постоянными компаньонами», — писал Орлов, отмечая, что они «следовали за мной повсюду, вооруженные автоматами и связками ручных гранат у пояса»[639].

Орлов, подозревавший, что его фамилия продвигается к началу ежовского списка кандидатов на ликвидацию, еще более укрепился в этом подозрении в октябре 1937 года, когда его неожиданно посетил Михаил Шпигельгласс, заместитель начальника Иностранного отдела НКВД. Орлов утверждал, что он прибыл из Парижа, куда был направлен Ежовым, чтобы лично руководить охотой на Рейсса. Документы НКВД показывают, что Орлов скрывал истинные обстоятельства, поскольку Шпигельгласс был направлен в Испанию[640] Слуцким, чтобы организовать побег Скоблина из Франции на самолете.

Беспокойство Орлова за собственную безопасность возросло, когда он, по его словам, обнаружил, что Шпи-гельгласс встречался в Мадриде с агентом НКВД по фамилии Болодин, который, как его предупреждали, был направлен Ежовым для руководства «летучей группой» в Испании. Эта новость вызвала у него опасения в том, что, возможно, планируется похищение его жены и дочери в качестве заложников, чтобы гарантировать его возвращение в Москву, когда придет время для его отзыва[641].

«Когда в двенадцать часов ночи эта мысль пришла мне в голову, я поехал на виллу и разбудил их, — писал Орлов. — Я отвез их во Францию, нанял для них виллу и оставил с одним агентом из испанской секретной полиции, который знал Францию, потому что в прежние времена работал водителем такси в Париже». В своих показаниях американцам Орлов утверждал, что в 1937 году он сам подумывал о том, чтобы бежать, однако, взвесив все варианты, решил, что время еще не настало. «Я ждал, оттягивая свой разрыв с Москвой, потому что чувствовал, что тем самым продлеваю жизнь своей матери и теще, — объяснял Орлов. — В глубине души все еще теплился слабый огонек надежды на то, что что-нибудь помешает этому, что что-нибудь произойдет в Москве и положит конец этому кошмару, этой нескончаемой цепи расправ»[642].

Кошмар не кончился и в 1938 году. Он стал более кровавым. Как только Ежов завершил ликвидацию большинства офицеров НКВД, принадлежавших к старой гвардии, он перестал нуждаться в символической фигуре Слуцкого. 17 февраля 1938 г. начальника Иностранного отдела вызвали в кабинет Фриновского, недавно повышенного в должности и ставшего одним из заместителей главы НКВД, куда полчаса спустя был вызван Шпигельгласс. Войдя в кабинет, он обнаружил своего начальника неуклюже лежащим поперек кресла, а рядом стоял пустой чайный стакан. Фриновский доверительно объяснил, что врач уже установил, что Слуцкий умер от сердечного приступа. Несколько офицеров НКВД, которым приходилось сталкиваться с симптомами отравления цианистым калием, обратили внимание на предательские синие пятна на лице покойного начальника Иностранного отдела, когда его открытый гроб стоял на постаменте в офицерском клубе НКВД. В связи Со смертью Слуцкого, известие о которой Орлов получил не по телеграфу, а по диппочте, его подозрения усилились. Весь этот период времени он продолжал посылать сообщения мертвецу[643].

Ежов, как знал об этом Орлов, не был хорошо расположен к нему. Возвышение Шпигельгласса, занявшего место Слуцкого в Иностранном отделе, также увеличивало его уязвимость. Тем не менее, как показывают документы того времени, Орлов, по-видимому, всячески старался вызвать раздражение нового руководства с Лубянки. Он дал в руки своих недругов в Москве долгожданный повод для того, чтобы предпринять против него действия весной 1938 года, когда от него был получен целый ряд неосторожных сообщений. В одном он особенно критически отзывался о СИМ, испанской республиканской тайной полиции, созданию которой по образу и подобию НКВД Орлов способствовал. Тот факт, что он рискнул критиковать организацию, террористическую деятельность которой сам направлял против троцкистов в Испании, был плохо воспринят Ежовым. Но будучи бескомпромиссным, пусть даже и жестоким профессионалом, Орлов, по-видимому, счел своим долгом указать, что СИМ выходит из повиновения. Сыграв ведущую роль в операциях против ПОУМ, испанская тайная полиция стала выходить из-под контроля, когда ее старшие офицеры начали свою собственную смертоносную вендетту, которая привела к пролитию крови членов компартии, лояльно относившихся к Москве.

«В Испании существует произвол, не имеющий прецедента в Европе (исключая фашистские страны)», — писал Орлов Центру, поясняя при этом, что «любой агент Особого отдела имеет право арестовать любого без специального разрешения, даже целый штаб». Он жаловался, что «вместо подлинной борьбы со шпионами и фашистами создаются „липовые дела"». В частности, он отмечал, что заместитель начальника СИМ даже ввел в обиход электрический стул, «на котором арестованные подвергаются пыткам»[644].

Сообщение Орлова о том, что власть террора в Испании, которую он помогал создать, принимает тревожное направление, пришлось не по нраву Лубянке, где приспешники Ежова проводили допросы методами, почти не отличавшимися от тех крайностей, которые в тюрьмах СИМ. Ежов поджидал удобного случая, чтобы расплатиться с Орловым, поскольку затаил на него злобу из-за невыполнения им операции по выводу высокопоставленного коминтерновского деятеля, в которой Сталин был лично заинтересован. Пресловутая мстительность «Карлика» (так за глаза называли Ежова) разгорелась еще больше, когда Орлов вступился за командира Красной Армии, уроженца Польши, которому предстояло предстать перед судом по обвинению в якобы троцкистских симпатиях.

Генерал Сверчевский, известный испанским коммунистам и членам интернациональных бригад, сражавшихся под его командованием, под именем генерала Вальтера, был неожиданно отозван в Москву в начале 1938 года. В попытке спасти одного из подлинных советских героев испанской гражданской войны Орлов написал Ежову личное ходатайство, которое подписали все пятеро его заместителей. Он утверждал, что Сверчевский был не только безупречно преданным коммунистом, но также что он пользовался огромной популярностью среди испанского населения. В подтверждение прилагалась серебряная шкатулка, подаренная генералу союзом испанских комсомольцев. На ее крышке была выгравирована карта Испании с рубинами, обозначающими места военных побед, одержанных Сверчевским. Внутри Ежов обнаружил письма, удостоверяющие храбрость и мастерство, проявленные генералом на поле боя. Это был один из редчайших в истории случаев, когда начальника НКВД удалось убедить пощадить одну из его жертв. Сверчевский был реабилитирован, но мстительность Ежова перекинулась на Орлова, отмечавшего, что именно вскоре после этого случая, 9 июля 1938 г., он сам получил послание из Москвы[645].

«Когда я получил телеграмму, предписывающую мне отправиться в Бельгию и прибыть на борт парохода якобы на секретное совещание, где меня будет ждать один из членов партии, двое из моих заместителей имели со мной разговор в частном порядке, — писал Орлов. — Один предупредил: „Мне не нравится эта телеграмма"».

Орлов вспомнил, как за несколько месяцев до этого ему было приказано отослать в Москву одного из заместителей, предположительно для получения награды и личного доклада Сталину о войне в Испании. Когда заместитель не возвратился через месяц, личный состав штаба Орлова пришел к печальному выводу, что их товарищ стал еще одной жертвой ежовской кампании ликвидации[646].

«Как вы думаете, что это может быть за совещание?», — спросил Орлов своего встревоженного заместителя. По его словам, ответа не было, он просто отвел взгляд. «Он боялся говорить», — писал Орлов о реакции этого человека, который в конце концов ответил с запинкой: «Почему бы этому человеку самому не приехать в Испанию, чтобы поговорить с вами?»[647].

«Каждый чувствовал опасность, каждый буквально дрожал», — вот как описывал Орлов реакцию своего персонала. Эйтингон, отмечал он, сразу же понял значение телеграммы, заметив, что Москва даже не обозначила псевдонимом предположительно известного человека, с которым Орлов должен был встретиться в Антверпене на борту судна «Свирь».

«Ежов и люди, которых он притащил с собой в НКВД из аппарата Центрального Комитета, не обладали таким опытом, какой имели старые руководители НКВД, которых они ликвидировали», — писал Орлов. Даже его персонал сразу же «раскусил» значение телеграммы, которая должна была развеять подозрения, но делала это «так неуклюже», что выдавала подлинные намерения Ежова[648]. Это особенно ясно проявляется в инструкциях, которые были даны Орлову: если по какой-либо причине он сочтет неудобным прибыть на борт судна, то должен ждать перед зданием «Америкен экспресс компани» в Антверпене в течение пяти минут каждые два часа с двух часов дня до восьми часов вечера. «Меня застрелят так же, как застрелили нескольких моих коллег, — предполагал Орлов. — Котов [Эйтингон], которому я показал телеграмму, понял, что это была ловушка»[649].

Орлов предвидел, что если он встретится с сотрудником советского консульства, то тот превратится в вооруженного охранника и проследит, чтобы Орлов взошел на борт русского судна в Антверпене. Поэтому он решил, что важно ничем не показать Москве или Эйтингону и членам своего персонала, что он намеревается избежать ловушки, если она действительно была. Орлов телеграфировал в Центр: «Подтверждаю получение вашей телеграммы за № 1743. Чтобы быть в Антверпене 14 июля, я должен отсюда выехать 11 июля или не позднее 12 июля. Поэтому прошу к этому времени сообщить: 1) Условия моей встречи с нашим товарищем в Антверпене. 2) Должны ли люди 5, 10, 26, 27, 29 к 14-му находиться уже в Европе или они могут пока в состоянии готовности находиться в Испании»[650]. Москва ответила утвердительно относительно необходимости продолжать выполнение агентами заданий, но не сообщила никакой дополнительной информации о его встрече.

Орлов послал обычный ответ, ничем не выдав, что у него возникли подозрения. Чтобы скрыть свое намерение не ехать в Париж, он запросил у Центра указания относительно отправки в столицу Бельгии четырех людей НКВД и одного агента — женщину, действующую в качестве журналиста под руководством Орлова:

«Получение телеграммы за № 1750 подтверждаю. 12 июля оформляю выезд и вышлю «Журналистку» в Брюссель, а брата — в город «Фина». 12 или 13 июля перебрасывается туда один из пяти человек, указанных в телеграмме № 1743. Со всеми будет обусловлена связь. Телеграфируйте, должен ли брат захватить с собой радиоаппарат. Нужно ли его запаковывать, уничтожить данные, взять дип-листы. Буду в Антверпене 14 июля»[651].

Это должно было стать последним сообщением Орлова в Центр в его качестве резидента НКВД в Испании. На следующий день Орлов зашел, как это знали и он, и его сотрудники, в последний раз в свою штаб-квартиру. «Когда я покинул свой кабинет в Барселоне, мои офицеры вышли из особняка, который мы занимали: все были мрачны, потому что чувствовали, что я отправляюсь в ловушку», — вспоминал Орлов о своем отъезде 12 июля. Однако его поездка приняла не то направление, которого они опасались и на которое рассчитывала Москва: «Вместо этого я позвонил жене, договорился встретиться с ними в определенном отеле в Перпиньяне и бежал»[652].

Расставшись с верными немецкими телохранителями на границе, он со своим испанским шофером пересек в машине французскую границу и направился в «Гранд-отель» в Перпиньяне. Там он забрал жену и дочь и сел в ночной поезд на Париж. Они прибыли туда 13 июля, накануне празднования Дня Бастилии, однако настроение Орлова отнюдь не соответствовало предпраздничному настроению парижан.

«Я чувствовал себя человеком, который покинул корабль и сел в спасательную шлюпку, не имея ни планов, ни надежды, — вспоминал Орлов. — Мне было известно, что НКВД имеет мощные связи во Франции и что не пройдет и двух суток, как террористы Ежова сядут мне на хвост. Мне нужно было как можно скорее уехать из Франции, где меня могли без труда загнать в угол и убить»[653].

Наличие у Орлова многочисленных родственников в Америке, многих из которых он позаботился навестить во время своей поездки в 1932 году, делало для него Соединенные Штаты очевидным надежным убежищем. Но его план сразу поехать туда рухнул, когда он, позвонив в посольство США, обнаружил, что посла Уильяма С. Буллита нет в городе. Он чувствовал, что не сможет довериться младшему по чину сотруднику, и ему для быстрого бегства была необходима какая-нибудь другая страна. «Поэтому я по совету жены пошел в канадское посольство, которое, к счастью, не было закрыто», — так описывал Орлов свой удачный выбор. Посольство, по счастью, находилось неподалеку от их гостиницы, и вскоре Орлову удалось добиться личной встречи с генеральным консулом. Он знал, что в то время Канада не поддерживала дипломатических отношений с Советским Союзом, а поэтому не могла предоставить ему официальную въездную визу. Но канадский консул, по словам Орлова, был «человеком дружелюбным», а по счастливой случайности, оказался также бывшим канадским комиссаром по вопросам иммиграции. Поэтому он смог написать рекомендательное письмо иммиграционным властям своей страны. В нем указывалось, что советский генерал, направляясь в Соединенные Штаты по дипломатическому паспорту, попросил разрешения свозить свою жену и больную дочь в Квебек для отдыха перед удушающей летней жарой Вашингтона, куда он получил назначение на новый пост[654].

Теперь Орловым необходимо было, не задерживаясь, добраться до Канады, поскольку на следующий день, когда он не появится в советском посольстве, чтобы ехать оттуда на машине в Антверпен, поднимется тревога. Пройдет немного времени, и НКВД СССР аннулирует паспорт, обеспечивавший Орлову дипломатический статус, необходимый, чтобы попасть в Америку. Судьба продолжала улыбаться семье беглецов. Пока они ожидали в посольстве, Орлов узнал от священника, который разговорился с его женой, что в тот самый день вечером канадский пароход «Монклэр» отплывает из Шербура в Монреаль.

Орлов поспешил разыскать бюро путешествий и взять билеты, жена его бросилась в гостиницу, чтобы забрать чемоданы и дочь Веру. Интенсивное уличное движение во время праздника превратило их поездки по Парижу в безумное состязание наперегонки с часовой стрелкой, и когда они встретились на вокзале, до отхода поезда на Шербур оставались считанные минуты. Через час после прибытия в порт к вечеру того дня Орловы были на борту «Монклэр». Вскоре после заката солнца, дав два прощальных гудка, пароход, на борту которого находился самый высокопоставленный офицер советской разведки, из всех когда-либо пытавшихся бежать от Сталина, вышел в потемневшие воды Ла-Манша и взял курс на запад, через Атлантику, в Канаду.

Так начался четырнадцатилетний период жизни Орлова в качестве беглеца. Центр, очевидно, не имел понятия о том, что бывший начальник советской тайной полиции в Испании был уже на борту судна в Атлантическом океане, когда в Москву на следующий день сообщили, что «Швед» не появился, как планировалось, в парижском посольстве. Согласно документам НКВД, двое суток спустя Ежов лично занялся этим делом. 21 июля, когда «Монклэр» пришвартовался в Монреале и Орловы сошли по трапу на канадскую землю, Ежов готовился отправить «летучие эскадроны» на поиски пропавшего.

Канадские власти оказали Орлову дружеский прием. Проверив его дипломатический паспорт и прочитав рекомендательное письмо от главы их консульства в Париже, офицер иммиграционной службы выдал генералу удостоверение личности, позволяющее ему пребывание в Канаде в течение двух месяцев в качестве иностранца, получившего визу на временное пребывание в стране. Орловы привезли с собой припрятанную в ручном багаже крупную сумму в валюте США. Впоследствии советские власти будут утверждать, что это были оперативные фонды НКВД, украденные из сейфа в служебном

347

помещении барселонской резидентуры. Подтверждающее доказательство находится на странице 170 первого тома досье Орлова, где содержится заключение по обследованию сейфа барселонской резидентуры, сделанному после его исчезновения. Там сообщается, что недостача составляла около 60 ООО долларов, предположительно взятых Орловым. Эта сумма была значительно больше той, которая, по свидетельству Орлова, была при нем, когда он прибыл в Северную Америку. Он так и не объяснил расхождение в цифрах, и из документов НКВД тоже неясно, было ли какое-либо другое объяснение исчезновению столь значительной суммы[655].

«Когда я вступил на территорию Соединенных Штатов, у меня было 22 800 долларов», — позднее свидетельствовал Орлов, настаивая на том, что все это до последнего гроша составляло его «сбережения». В 1955 году он заверял Службу иммиграции и натурализации США, что он был «высокооплачиваемым должностным лицом», чей «оклад в последние годы составлял 900 долларов в месяц, а заработок жены — 350 долларов в месяц». Утверждая, что деньги всегда выплачивались ему в долларах, когда он работал за границей, Орлов говорил, что при этом не было никаких вычетов. В результате оказывалось, что общая сумма, которую Орловы привезли с собой, составляла несколько более суммы их общих заработков за два года их пребывания в Испании. Однако, поскольку сюда не могли быть включены расходы на жизненные нужды или оплата счетов за лечение их дочери, Орлов заявил, что в эту сумму входили наличные деньги из фонда, которые они копили, чтобы послать Веру в «школу-санаторий» в Швейцарии, когда ей исполнится шестнадцать лет[656]. Как бы ни получил он эти деньги, это была крупная сумма; в нынешних ценах более 250 000 долларов. Символично, что одно из первых действий г-жи Орловой в Канаде заключалось в том, чтобы, воспользовавшись преимуществами капиталистической системы, заставить свое состояние работать на них, принося проценты: она открыла сберегательный счет в Монреальском банке за № 300937 на имя Берг[657].

Банковская расчетная книжка была открыта на имя Марии, с тем чтобы она могла прожить независимо и заботиться о дочери в том случае, если ежовские «летучие эскадроны» расправятся с ее мужем. При тех обстоятельствах это была вполне оправданная мера предосторожности, поскольку, как оказалось, запись, сделанная в его личном досье в августе 1938 года, хотя и не намечала его кандидатуру для немедленной ликвидации, но рассматривала эту возможность. В записи отмечалось, что его «бегство рассматриваем как результат испуга и недоразумения», однако занимаемое Орловым положение было настолько высоким, что «сам факт побега является антипартийным поступком, граничащим с предательством»[658].

«Это была опасная игра, — впоследствии вспоминал Орлов. — Я понимал, что кремлевские террористы уже в пути, чтобы отыскать и ликвидировать меня». Орлов решил, что кроме защиты себя и своей семьи необходимо принять подобные меры в отношении своей матери и тещи, которые в то время были живы. Он предпринял шантаж, угрожая Сталину: «Я написал письма Сталину и начальнику НКВД Ежову, предупреждая, что если они попытаются отыграться на моей матери или теще или если им удастся убить меня, мой адвокат опубликует все известные мне сведения о преступлениях Сталина, которые я перечислил в этих двух письмах»[659].

Орлов отмечает, что дублирующие друг друга письма на тридцати семи страницах были написаны им вскоре после прибытия в Канаду. Согласно его письменному отчету и последующим показаниям перед сенатом США, в них содержался длинный перечень преступлений советского диктатора. Начиная с убийства Кирова и не скупясь на ужасные подробности, он, по его словам, составил список преступлений Сталина, включавший использование НКВД для получения признаний и фабрикации обвинений для сфальсифицированных московских судебных процессов и «чисток» маршала Тухачевского и других командиров Красной Армии. Чтобы посчитаться с Ежовым, Орлов сообщил «Большому Хозяину» о том, как Скоблин, один из похитителей генерала Миллера, игнорировал строгие указания Кремля и укрылся в советском посольстве в Париже в сентябре 1937 года.

«Я предупредил его самым решительным образом, что если он осмелится отыграться на наших матерях, я опубликую все, что знаю, — писал Орлов, драматизируя события таким образом, что это сделало бы честь любому голливудскому сценаристу. — Я был уверен, что Сталину придется отложить свою месть до тех пор, пока не удастся похитить меня и заставить отдать мои спрятанные записки, чтобы не допустить публикации секретов его преступлении»[660].

Это был грандиозный шантаж, и для его осуществления Орлову пришлось найти способ доставить по адресу свои требования, не раскрывая своего местопребывания. Ему удалось это сделать, заручившись помощью двух своих русских двоюродных братьев, эмигрировавших в Америку.

«По прибытии в Канаду из Европы я позвонил своему двоюродному брату Исааку Рабиновичу, — свидетельствовал впоследствии Орлов. — Я попросил его связаться с Натаном Курником и прислать его ко мне в Монреаль. Мне было нужно, чтобы Натан доставил мои письма в Париж»[661].

Орлов встречался с несколькими членами семьи Курников, когда навещал Рабиновича во время своего пребывания в Соединенных Штатах осенью 1932 года. Он знал их еще в детстве, когда братья Натан, Макс, Исидор и их сестра Флоренс жили в Погорске, расположенном примерно в восьмидесяти пяти милях от дома семейства Фельдбиных в Бобруйске. Поездка даже на такое короткое расстояние была для еврейской семьи в царской России на переломе века не таким простым делом. По воспоминаниям Исидора, до того как Курники эмигрировали в Америку в 1905 году, обе семьи были едва знакомы между собой[662]. Поэтому они едва ли были близкими друзьями, и, как вспоминал Натан, сам он никогда не общался с Орловым до того, как он в один прекрасный день не приехал в дом их двоюродного брата Рабиновича в Бронксе в сентябре 1932 года. Там был Орлов, и они тогда проболтали о России в течение примерно полутора часов. Курник рассказал ФБР в 1954 году, что он не установил точно, что делал Орлов в Соединенных Штатах. Он лишь знал, что Орлов направлялся в Детройт для «покупки автомобильных деталей». Поэтому, по словам Натана Курника, он был удивлен, когда в июле 1938 года позвонил Орлов, сообщил, что попал в беду, и спросил его, не сможет ли он сразу же приехать в Монреаль[663].

«Я был не вполне уверен, что он сможет оказать мне эту услугу», — впоследствии говорил Орлов представителям иммиграционных властей, въедливо допрашивавших его, почему столь дальний родственник, с которым он не виделся много лет, по первому слову своего двоюродного брата всецело предоставил себя в его распоряжение. Он ответил, что Курник был «очень хорошим и близким родственником»; в детские годы Орлова в России он был «лучшим другом моих родителей»[664]. Он сказал, что его двоюродный брат, который был двадцатью годами старше, помог его отцу в финансовом отношении. Если бы Натан не согласился, сказал Орлов, то я «попросил бы какого-нибудь другого родственника приехать ко мне». Услуга, которую он просил оказать своего двоюродного брата, была обременительной, признавал он. Но такая взаимопомощь была традицией среди сплоченных еврейских семей, которые в России объединялись, чтобы пережить погромы. Это осталось сильной традицией и среди еврейской эмигрантской общины в Нью-Йорке. Поэтому трудно было бы отказать в помощи такому влиятельному члену общины, как Рабинович, когда он обратился с просьбой от имени Орлова.

Сам Натан Курник рассказал ФБР, что «знал и любил отца Орлова». Это было еще одной причиной того, что он сразу же отправился в Монреаль. Там он поселился в отеле «Виндзор». Согласно инструкциям Рабиновича, он встретился с Орловым в вестибюле, и тот попросил Курника поехать во Францию и передать два письма в советское посольство в Париже. Курник согласился, но он сначала должен был съездить в Нью-Йорк, чтобы получить паспорт. Он возвратился в Канаду к началу августа, и, по его словам, одолжил Орлову 2000 долларов. О том, чтобы он дал в долг, его не просили, рассказывал Курник, и ему казалось, что его двоюродный брат «живет хорошо и, по-видимому, не нуждается в деньгах»[665].

Курник рассказал ФБР в 1954 году, как он отбыл из Монреаля на пароходе, принадлежавшем «Канадиен Пасифик Лайн», и через пять дней был в Париже. Там он взял такси до советского посольства на улице Гренель; поскольку был праздничный день, «там, по-видимому, дежурил всего один сотрудник». Следуя инструкциям своего кузена, он приказал таксисту ждать его, доставил два запечатанных письма и затем быстро уехал от посольства. Потом он отправился на почту, откуда послал открытку, заранее написанную Орловым и адресованную советскому послу, в которой сообщалось о доставке ему двух писем. Курник вспоминал, что он также отправил тогда в Москву отдельную телеграмму, подготовленную Орловым, где сообщалось властям, что в советском посольстве в Париже получены два запечатанных письма: «одно предназначалось начальнику НКВД, а другое — личному другу Сталина для передачи самому Сталину». На двух конвертах, доставленных в посольство, имелся в качестве опознавательного знака отпечаток большого пальца Орлова и, как сказал Курник, хотя сам он не знал содержание писем, Орлов дал ему понять, что в них содержится объяснение причин его бегства[666].

Такова была данная Орловым версия спланированного им шантажа, которой он придерживался во всех опубликованных записках и которая была повторена следователям ФБР и Службы иммиграции. Поскольку его план явно увенчался успехом, заставив Сталина отозвать убийц, Орлова никогда не спрашивали о том, почему Сталин отступил под натиском именно этих угроз или почему угроза разоблачений с его стороны стала для него «золотым полисом страхования жизни». Если бы речь шла только о так называемых «ужасных преступлениях» Сталина, «Большой Хозяин», несомненно, с насмешкой отмел бы их как не подтвержденные документами наветы озлобленного троцкистского предателя.

Теперь на основе его досье из архивов КГБ можно понять, в какой степени Орлову удалось обмануть американцев относительно того, как он заставил советского диктатора и начальника его секретной службы отказаться от выслеживания его самого и принятия репрессивных мер против его родственников в СССР. Сохранилось подлинное письмо, для обеспечения передачи которого в Москву кузен Орлова Натан Курник не остановился ни перед чем. Оно написано на одиннадцати, а не на тридцати семи страницах с приложением на двух страницах. Не было обнаружено никаких следов копии, которую, как утверждал Орлов, он направил Сталину. Однако, хотя на надписанном от руки конверте ежовского экземпляра и не имеется отпечатка большого пальца Орлова, на нем все еще сохранились остатки коричневого сургуча, прилипшие к пожелтевшей бумаге повыше четко выведенной по-русски надписи: «Только лично. Николаю Ивановичу Ежову. Никому другому не вскрывать»[667]. Подписанное «Швед» (псевдоним Орлова), его письмо было почти полностью рассекречено российской разведслужбой, за исключением двух-трех незначительных вымарок. Написанное отчетливым почерком Орлова, оно красноречиво объясняет и обосновывает мотивы его бегства. Однако в письме не содержится никаких упоминаний о сталинских преступлениях. Тем не менее оно проливает свет на суть угрозы Орлова, которая оказалась столь эффективной для успешного шантажа:

«Николаю Ивановичу Ежову

Я хочу объяснить Вам в этом письме, как могло случиться, чтобы я, — после 19 лет безупречной службы Партии и Советской власти, после тяжелых лет подполья, после моей активнейшей и полной самопожертвования борьбы последних 2-х лет в условиях ожесточенной войны, после того как Партия и Правительство наградило меня за боевую работу орденами Ленина и Кр. знамени, — ушел от Вас.

Вся моя безупречная жизнь, полная служениям интересам пролетариата и Сов. власти, прошла перед глазами партии и коллектива работников н/наркомата…

9-го июля я получил телеграмму, лишенную всякого оперативного смысла, в которой я ясно прочел, что мне по диким и совершенно непонятным мотивам устраивается ловушка на специально посланном для захвата меня пароходе «Свирь».

В телеграмме предлагалось мне явиться в Антверпен 14 июля, куда на этом пароходе прибудет «товарищ, которого я знаю лично». «Желательно», — гласила телеграмма, — чтобы первая встреча произошла на пароходе». Для «обеспечения конспиративности встреч» телеграмма предлагала мне поехать на дипломатической машине н/посольства во Франции в сопровождении ген. консула…

Я анализировал телеграмму: почему первая встреча должна произойти именно на пароходе? Зачем, если не для того, чтобы оглушить меня и увезти уже как заведомого врага. Почему меня должен сопровождать ген. консул в дипломатической машине, если не для того, чтобы не спускать с меня глаз по пути и, в случае заминки у парохода, засвидетельствовать властью консула, что я — сумасшедший, контуженный в Испании, которого заботливо везут в СССР. Сопровождение меня в дип. машине объяснялось в телеграмме интересами обеспечения конспиративности встреч…

Эта бездарная в оперативном отношении телеграмма просто являлась плохой дымовой завесой для заготовленной для меня, человека ни в чем не повинного, коварной ловушки. Для меня стало ясно, что руководитель отдела переусердствовал в «чистке» аппарата и пытался укрепить свою карьеру намерением выдать меня… за преступника, которого необходимо ухищрениями, кстати, очень безграмотными, заманить на пароход, как «врага народа», и потом кричать «ура» и ждать награждения, как за хорошо проведенную операцию. Таким образом, я знал, что моя судьба предрешена и что меня ждет смерть.

Я перед собой ставил вопрос: имею ли я право, как партиец, даже перед угрозой неминуемой смерти отказаться от поездки домой. Товарищи, работавшие со мной, хорошо знают, что я неоднократно рисковал жизнью, когда это требовалось для дела, для партии.

Я систематически находился под ожесточенными бомбардировками. Вместе с морским атташе я в течение 2-х недель под бомбами фашистской авиации разгружал пароходы с боеприпасами (хотя это не входило в мою обязанность). Я неоднократно жертвовал своей жизнью при выполнении известных Вам боевых заданий. На расстоянии трех шагов в меня стрелял известный Вам белогвардеец, как в ненавистного большевика. Когда в результате автомобильного крушения у меня был сломан позвоночный столб (2 позвонка), я, будучи наглухо залит гипсом, вопреки запрету врачей не бросил работы, а систематически разъезжал по фронтам и городам, куда меня звали интересы борьбы с врагом…

Никогда партия не требовала от своих членов бессмысленной смерти, к тому же еще в угоду преступным карьеристам.

Но даже не это, не угроза беззаконной и несправедливой расправы остановила меня от поездки на пароход… Сознание, что после расстрела меня, ссылки или расстрела моей жены, моя 14-летняя больная девочка окажется на улице, преследуемая детьми и взрослыми как дочь «врага народа», как дочь отца, которым она гордилась, как честным коммунистом и борцом, — выше моих сил.

Я не трус. Я бы принял и ошибочный, несправедливый приговор, сделав последний, даже никому не нужный, жертвенный шаг для партии, но умереть с сознанием того, что мой больной ребенок обречен на такие жуткие муки и терзания, — выше моих сил.

Мог ли я рассчитывать по прибытии в СССР на справедливое разбирательство моего дела? — Нет и еще раз нет! Вот мотивы:

1) Факт не открытого вызова меня домой, а организация западни на пароходе уже предопределила все. Я уже был занесен в список «врагов народа» еще до того, как моя нога вступила бы на пароход.

2) Я оказался бы в руках преступника Дугласа (псевдоним арестованного в 1938 г. бывшего заместителя начальника Иностранного отдела ОГПУ С. М. Шпигельгласа, расстрелян в 1941 г.), который из низменных личных побуждений уничтожил 2-х честнейших коммунистов.

Этого мало. Мне известно, что Дуглас дал распоряжение об уничтожении героя войны Вальтера, добровольно проведшего 16 месяцев на передовой линии огня. Имя этого Вальтера является одним из нескольких популярнейших имен, известных каждому солдату. Это распоряжение было отдано Дугласом на основании необоснованных слухов, что у него, мол, «нездоровые настроения, могущие привести к невозвращенчеству»…

Честные люди не пошли на исполнение этого преступного приказа. Вальтер вскоре добровольно поехал домой с радостным чувством выполненного задания партии. Есть много других примеров, характеризующих преступность этого человека (Д.), готового из карьеристических мотивов погубить десятки заведомо честных людей и партийцев, лишь бы создать видимость оперативной работы и успешной борьбы с врагами.

В поисках популярности этот карьерист Дуглас в присутствии большинства моих работников выбалтывал ряд важнейших ведомственных тайн. Он терроризировал моих сотрудников перечислением десятков фамилий н/бывших работников, расстрелянных без суда (в освещении достойном «Нового времени»).

Сам Дуглас, да и кроме него даже честные работники, приезжавшие из дому, терялись в догадках: на основании чего были признаны шпионами и расстреляны без суда даже такие н/работники, которые пользовались полным доверием, в то время как с их быв. сетью продолжают работать и поныне? И, действительно, если П., например, был шпион, то как же продолжают работать с таким человеком, как «Тюльпан», которого он создал. Как он не предал «Тюльпана»? Или, если М. был шпион, то как же он не предал «Вайзе», «Зенхена» и других, с которыми продолжают работать до сих пор.

Вот вкратце причины, заставившие меня, человека преданного партии и СССР, не идти в заготовленную мне карьеристом и преступником Дугласом ловушку на пароходе.

Я хочу, чтобы Вы по-человечески поняли всю глубину переживаемой мною трагедии преданного партийца, лишенного партии, и честного гражданина, лишенного своей родины.

Моя цель — довести своего ребенка до совершеннолетия.

Помните всегда, что я не изменник партии и своей стране/Никто и ничто не заставит меня никогда изменить делу пролетариата и Сов. власти. Я не хотел уйти из н/страны, как не хочет рыба уйти из воды. Но преступные деяния преступных людей выбросили меня, как рыбу на лед… По опыту других дел знаю, что Ваш аппарат бросил все свои силы на мое физическое уничтожение. Остановите своих людей! Достаточно, что они ввергли меня в глубочайшее несчастье, лишив меня завоеванного моей долголетней самоотверженной работой права жить и бороться в рядах партии, лишив меня родины и права жить и дышать одним воздухом совместно с советским народом.

Если Вы меня оставите в покое, я никогда не стану на путь, вредный партии и Сов. Союзу. Я не совершил и не совершу ничего против партии и н/страны.

Я даю торжественную клятву: до конца моих дней не проронить ни единого слова, могущего повредить партии, воспитавшей меня, и стране, взрастившей меня.

ШВЕД.

Пр. Вас отдать распоряжение не трогать моей старухи-матери. Ей 70 лет. Она ни в чем не повинна. Я последний из 4-х детей, которых она потеряла. Это больное, несчастное существо»[668].

Судя по всему тому, что нам известно, Ежов не относился к числу людей, которых могли бы тронуть человеческие чувства, как бы красноречиво они ни были изложены. Ярость начальника НКВД и его заместителя Берии, когда они прочитали письмо, была тем более неистовой, что между его строк они разглядели подразумевающуюся в нем угрозу шантажа. П. означало «Петр», псевдоним С. М. Глинского, друга Орлова, который был некогда парижским резидентом НКВД, известным как В. В. Смирнов. М. означало «Манн», псевдоним Теодора Малли. Оба они к 1938 году были отозваны и обвинены в предательстве по приказу Ежова. Упоминание псевдонимов двух членов кембриджской группы — «Вайзе» (Маклейна) и «Зенхена» (Филби) — было для Москвы сигналом, оповещающим, что если он будет схвачен «эскадроном смерти» НКВД, это повлечет страшные последствия для агентурной сети, которую Орлов создал своими руками. Он понимал, что, называя имя «Тюльпана» (псевдоним Марка Зборовского), агента НКВД, который внедрился в окружение сына Троцкого, Льва Седова, он привлечет внимание начальника НКВД. «Его так высоко ценили, что о нем знал даже Сталин», — впоследствии говорил Орлов. Это свидетельствовало о том, что Сталину было известно о внедрении «Тюльпана» с целью в любое время организовать убийство Троцкого или его сына. Поскольку Троцкий (псевдоним которого был «Старик») и его сын (которого, как и Филби, обозначали псевдонимом «Сынок» или «Зенхен») очень доверяли Зборовскому, НКВД планировал использовать его для того, чтобы «помочь убийце проникнуть в домашний круг Троцкого в Мексике»[669]. Ссылка на «Тюльпана» в письме Орлова была рассчитана на увеличение угрозы шантажа Орловым, поскольку ему было известно, сколь сильно желали Сталин и Ежов свести счеты с Троцким.

Орлов явно намеревался шантажировать советскую разведслужбу, и это весьма ясно выражено в приложении на двух страницах. Для этого он упомянул об операции с испанским золотом, о «всей его значительной работе» в связи с Троцким и его сыном, о своей роли в организации политического террора в Испании. Он также напомнил обо всех операциях, проведенных им «в стране Графлена» (тогдашнего резидента в Лондоне, и, следовательно, так обозначали в НКВД Великобританию) и «в стране „Фина"» (Франция), с которой он поддерживал тесную оперативную связь. Затронул Орлов и другие случаи и операции, обозначая их условными названиями, которые еще предстоит проследить в советских документах того времени. Но сам факт, что они оказались столь не поддающимися расшифровке, говорит об их секретном характере и последующих усилиях убрать ссылки на них из архивов НКВД.

Эти агенты представляли собой «бриллианты из сокровищницы» советских разведывательных сетей. И не требуется много ума, столь патологически настроенного на подозрительность, как у «Карлика» и его «Большого Хозяина», чтобы понять, что такой опытный офицер разведки, как Орлов, должен был из предосторожности сохранить копию этого имеющего своей целью шантаж списка. Они, конечно, были уверены, что Орлов положил копию на хранение в банковский сейф и дал инструкции своему адвокату вскрыть его в случае его исчезновения или внезапной смерти. Этот список был напоминанием Орлова Ежову и предположительно Сталину, которому его покажут, о том, что, предпринимая против него репрессивные действия, они рисковали не менее, чем разоблачением самых важных зарубежных агентурных сетей советской разведки. В то же время он содержал указание на то, что Орлов обещал держать свой рот на замке в обмен на гарантию, что не будет причинено никакого вреда его родственникам в России и что НКВД прекратит охоту за ним и его семьей.

Это был договор, продуманный с дьявольской изобретательностью, и он не оставлял советскому диктатору и его приспешникам никакого иного выбора в сложившихся обстоятельствах, кроме как согласиться на условия Орлова и поверить, что он выполнит свою часть сделки. Архивные документы ясно показывают, что когда письмо Орлова добралось до Москвы в середине августа, в Центре уже был составлен словесный портрет беглеца для организаций глобальной охоты за ним. Однако этой операций так никогда и не был дан сигнал к старту. Она была отменена по указанию «сверху»[670].

В архивах НКВД есть документальное подтверждение того, насколько быстро Ежов и, предположительно, Сталин поддались на шантаж Орлова. Оно содержится в досье Шпигельгласса, в его очень подробном признании, которое он сделал через шесть месяцев после своего ареста за «предательство» в ноябре 1938 года: «Когда Никольский (Орлов) стал невозвращенцем, он написал письмо Ежову, в котором заявил, что, если только заметит малейший намек на слежку за собой, он раскроет компрометирующие документы. После этого Ежов дал указание не трогать Никольского»[671].

Ставки в опасной игре, которую вел Орлов, были высоки, и, по-видимому, Ежову и Сталину было ясно, что это не было пустой угрозой. Как показывает досье Орлова, к моменту своего бегства в 1938 году он знал подробности крупнейших операций, в которых были задействованы агенты большинства тайных агентурных сетей в Европе, Великобритании и Соединенных Штатах. Предполагалось, что «оксбриджская» сеть в Великобритании и берлинская сеть в Германии будут приобретать все большее значение, а поэтому у Сталина тем более была причина выполнять свою часть условий сделки. Орлов не мог знать, насколько увеличилась с годами ценность его «страхового полиса». Но важно то, что он умышленно скрыл от американских следователей подлинное содержание письма, которое он написал в Центр; он позволил Филби, Бланту и оксфордским «кротам» продолжать работать на Москву в высших эшелонах британского правительства.

Важно также и то, что, несмотря на утверждение Орлова о предоставлении Сталину информации, доказывавшей, что Ежов не подчинился его четким указаниям во время похищения генерала Миллера, об этом вообще не упоминается в письме, хранящемся в архивах КГБ. Это, как оказывается, было еще одним элементом поразительного обмана Орлова. Его решение выполнить со своей стороны условия этого дьявольского договоpa — не выдавать Филби и других перечисленных им агентов — составляло часть роковой иллюзии, которая делала тайные агентурные сети КГБ в Великобритании такой могущественной силой в годы «холодной войны».

Глава 13

В СТРАХЕ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ

Когда во вторую неделю августа 1938 года Натан Курник вернулся в Монреаль на борту «Эмпресс оф Остралиа», доставив письмо Орлова с угрозой разоблачения, он уже не застал своего кузена в Канаде. Пока Курник был во Франции, Орлов приступил к осуществлению второго этапа своего плана выживания. Он посетил американскую дипломатическую миссию в Оттаве и самым естественным образом попросил разрешения на въезд в Соединенные Штаты, представив свой советский дипломатический паспорт за № 3632 и паспорт своей жены за № 3633 и утверждая, что он аккредитован в штате советского полпреда Трояновского в Вашингтоне. Американцы удовлетворили его просьбу в заведенном порядке. Они выдали ему визу А2 472 620, разрешив ему и его семье въезд в США для пребывания в течение неограниченного времени в качестве дипломата иностранного государства в соответствии с разделом 3–1 Закона об иммиграции 1924 года. Когда поезд из Оттавы остановился в Раузес-Пойнт в штате Нью-Йорк 13 августа 1938 г., ровно через месяц после отъезда Орлова из Парижа, его документы были проштампованы пограничной службой США[672].

«Я воспользовался этим паспортом для поездки», — сказал Орлов следователям из Службы иммиграции и натурализации пятнадцать лет спустя. Однако, поскольку он утверждал, что является аккредитованным дипломатом, он въехал в США незаконно. Орлов тем не менее настаивал на том, что он «отказался от предоставленных мне прав представлять советское правительство, но мой дипломатический паспорт оставался действительным, поскольку заявление об отставке было получено в Москве позднее». По его словам, его обман был обусловлен желанием защитить свою жизнь и жизнь Марии и дочери Веры[673],

Когда семья прибыла в Нью-Йорк, Орлов использовал фамилию своего кузена, зарегистрировавшись как г-н и г-жа Леон Курник в отеле «Веллингтон», расположенном на пересечении 55-й улицы с Бродвеем. Возможно, высокое здание красного кирпича и не принадлежало к числу самых шикарных отелей в городе, но оно было достаточно большим, чтобы обеспечить анонимность, к которой стремился бежавший генерал НКВД, поскольку среди его постояльцев было немало иностранцев. Орлов сообщил свой адрес только Исааку Рабиновичу, и именно через него Курнику, наконец, удалось устроить встречу с Орловым после своего возвращения в Нью-Йорк. Она состоялась не в «Веллингтоне», а в гостинице «Сент-Джордж», как рассказывал Курник ФБР. Он вспоминал, как после подробного рассказа Орлову о поездке в Париж тот сказал ему, что «он очень хорошо знал Сталина и что Сталин — это человек, движимый чувством мести и что он никогда не забывает своих врагов». По словам Курника, у него сложилось сильное впечатление, что его кузен «в общем боялся Сталина»[674].

Курник рассказал следователям из ФБР в 1954 году, что он сам оплатил расходы, связанные с его двумя поездками в Канаду, все счета за проживание в гостинице и проезд через Атлантику во Францию и обратно[675] Тот факт, что он пошел на столь значительные расходы, озадачил аналитиков из Бюро, поскольку это сильно не соответствовало тому, что рассказывал Орлов. В своем заявлении под присягой, сделанном Службе иммиграции и натурализации в июне 1955 года, каждая страница которого подписана инициалами Орлова, он сообщил «с абсолютной уверенностью», что возместил Курнику все его расходы в 1938 году. Память Орлова, как сообщил ФБР еще один из его приятелей детства, была «острой, как бритва». ФБР показалось странным, что, как сказал Орлов, он не может точно вспомнить общую сумму расходов[676].

«Должно быть, это составляло в сумме где-то около 400 долларов», — сказал Орлов следователю, поставив под сомнение правдивость заявления Курника о том, что он не возместил своему кузену расходы, связанные с поездкой. «Этому человеку восемьдесят один год и память у него ослабла, тогда как я обладаю очень хорошей памятью». Учитывая, какую услугу оказал ему Натан, а также то, что он пользовался его фамилией и обращался к нему снова в 1941 году, попросив еще 1000 долларов, чтобы открыть счет в «Нэшнл Сити Банк оф Нью-Йорк», столь сухие высказывания Орлова являются удивительными. Однако, как показывают протоколы ФБР, когда речь шла о том, чтобы обеспечить свое собственное выживание, Орлов без колебания искажал факты для сокрытия правды от американских следователей. Как оказывается, его еврейские родственники из Бобруйска, со своей стороны, сознательно помогали Орлову в этих его усилиях. Они не задавали никаких вопросов, но, поскольку он был «членом семьи», продолжали помогать ему, даже когда узнали впоследствии, что он был высокопоставленным лицом в сталинской секретной полиции.

Георгий Сокольский был еще одним другом детства Орлова из Бобруйска, который эмигрировал в США. В свое время они вместе изучали иврит, и он рассказал ФБР, что не виделся с Орловым с 1917 года, пока они неожиданно не встретились в синагоге в Куинзе (район Нью-Йорка), в День искупления в сентябре 1938 года. В тот вечер они проболтали до двух часов ночи, вспоминая старые времена. Но Орлов, по словам Сокольского, сказал ему только, что приехал «по торговым делам». Сокольский в то время даже не знал, что Фельдбин теперь называл себя Орловым. Ему лишь запомнилось, что его друг казался «чрезвычайно испуганным» и «не мог усидеть на месте ни минуты, а вскакивал и начинал ходить по комнате»[677].

Орлов намеренно не оставил Сокольскому ни адреса, ни номера телефона, и в следующий раз, как Сокольский рассказал ФБР, он увиделся с ним через пятнадцать лет. Посещение службы в синагоге по церковным праздникам, как показывает объемистое досье Орлова в ФБР, было одним из способов осторожно встречаться с жившими в районе Нью-Йорка кузенами и бобруйскими друзьями после его прибытия в Соединенные Штаты. Пользуясь теми же приемами, благодаря которым он стал мастером шпионажа, беглый генерал и его семья провели следующие три месяца в переездах с места на место от Нью-Йорка до Филадельфии, где жил его кузен Курник. К числу отелей, в которых они останавливались в течение первых шести месяцев своего пребывания в США, относились «Бенджамин Франклин», «Страт-форд» и «Плаза» в Филадельфии и «Веллингтон» и «Сент-Джордж» в Нью-Йорке. Все они обслуживали менее состоятельных иностранцев и коммерсантов, и Орловы взяли за правило никогда не задерживаться в одном отеле более чем на несколько недель, причем они каждый раз меняли свои вымышленные имена, отдавая предпочтение фамилиям Курник и Берг[678].

Помимо собственной безопасности Орловых беспокоила психологическая травма, причиненная их дочери, состояние здоровья которой существенно ухудшилось из-за стрессов, связанных с постоянными переездами. «Моя жена и я никогда не пытались разрушить ее иллюзии, — писал Орлов о Вере. — Она питала глубокое отвращение к любому насилию и бесконечное сочувствие к тем, кто страдал». Зная, что она, возможно, проживет недолго, родители решили, что было бы нечестно скрывать от нее причину их бегства от тирании Сталина. По словам Орлова, Вера слушала рассказ своих родителей об ужасных страданиях ее соотечественников со слезами на глазах. «Мир, который она знала, вдруг обратился в вымысел, — писал он. — У нее отняли все ее большие и маленькие мечты». Вере было известно, что ее отец и мать сражались в революцию, и теперь ей было очень больно за них и за то, что их мечты были так жестоко разбиты, трогательно писал Орлов, утверждая, что они находили некоторое утешение в том, что их больная дочь стала взрослой к тому времени, как они прибыли в Америку[679].

Жизненные невзгоды еще больше сплотили семью Орловых. Все они знали, что по прошествии какого-то времени их дипломатические паспорта будут аннулированы и, хотя у них была выданная на неопределенное время виза США, ее аннулируют тоже, как только госдепартамент обнаружит, что она была получена обманным путем. Орлов понимал, что настанет момент, когда у них не останется выбора и придется просить убежища, чтобы не быть депортированными. Обращение за статусом постоянного жителя неизбежно привлекло бы к ним внимание американских властей. Орлов слишком хорошо знал еще со времен работы в Иностранном отделе, что НКВД считает бюрократический аппарат США весьма доступным для внедрения в него агентов из агентурной сети, базирующейся в Америке. Поэтому любая официальная регистрация в Бюро по вопросам иммиграции и натурализации многократно увеличила бы риск того, что местопребывание его семьи будет известно Москве.

Официальная просьба о предоставлении убежища, несомненно, привлекла бы внимание ФБР, которое стало бы настаивать на проведении всестороннего допроса бывшего высокопоставленного работника сталинской тайной полиции. Это поставило бы под угрозу раскрытия его тайны. Поэтому стратегия выживания Орлова зависела от того, удастся ли заручиться помощью сочувствующих правительственных чиновников США, которые позволили бы ему подать, не привлекая к себе внимания, заявление о предоставлении статуса постоянного жителя без указания своего адреса. Для этого, в свою очередь, потребуется адвокат, причем предпочтительно такой, у которого имеются связи в высоких политических кругах, чтобы можно было манипулировать в его интересах вашингтонским бюрократическим аппаратом. Он посоветовался со своим кузеном Рабиновичем, у которого были многочисленные связи в Вашингтоне среди друзей, которыми он обзавелся в совете Американского общества Красного Креста. С помощью Генри Фельда, мужа одной из родившихся в России тетушек из семьи Курник, Орлова представили Джону Ф. Финерти из расположенной на Парк-авеню юридической фирмы «Олвин, Конолли и Чейз»[680].

Финерти был известным адвокатом по гражданским делам и выступал защитником в нашумевшем в 1921 году процессе по делу Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти, двух анархистов итальянского происхождения из Массачусетса. Они впоследствии были казнены за вооруженный грабеж и убийство, несмотря на проявленное во всем мире беспокойство по поводу заявления об их невиновности. Финерти был также одним из юристов в комиссии по делу Троцкого, организованной профессором Джоном Дьюи. Последний в своей опубликованной в 1937 году книге «Не виновен» сделал заключение, что обвинения, выдвинутые против Троцкого на московских показательных судебных процессах, были полностью необоснованными[681].

Если бы Орлов честно рассказал о своей роли в охоте на членов ПОУМ в Испании, маловероятно, чтобы Финерти согласился на такого клиента. Однако он стал адвокатом Орлова и, будучи человеком с хорошими связями в демократической партии, вскоре получил возможность представить его Джеймсу Л. Хаутелингу, комиссару Службы иммиграции, и натурализации[682]. В сентябре 1938 года Орловы уехали из Филадельфии, где проживали в отеле «Бенджамин Франклин», и отправились поездом в Вашингтон в сопровождении Финерти. Они встретились с комиссаром в его кабинете в министерстве труда, и Хаутелинг направил их к своему помощнику г-ну Шумейкеру. Услышав, что у Орловых имеются более чем достаточные средства в размере 22 800 долларов и американские родственники, готовые их финансировать, Шумейкер согласился с Финерти, что «Орлову было бы лучше всего избежать огласки и сохранять свое прибытие в тайне»[683], так как его жизни явно угрожает опасность.

Шумейкер принял меры, чтобы решение Орлова постоянно проживать в США не было нигде официально зарегистрировано. Впоследствии Финерти будет утверждать, что поездка его клиента в Вашингтон является доказательством получения Орловым официального разрешения не регистрироваться в качестве иностранца. Теперь для семьи Орловых был открыт путь, чтобы по-настоящему уйти в подполье. Это они и сделали в начале 1939 года, отправившись на западное побережье. В Калифорнии Орлов еще более увеличил расстояние между собой и своими преследователями, направленными из Москвы. Врачи, с которыми они консультировались по поводу ревмокардита дочери, тоже утверждали, что мягкий климат этого штата будет для нее благоприятен. Но прежде чем сесть в трансконтинентальный экспресс, следующий на Запад, Орлову предстояло еще одно дело: связаться с Троцким, чтобы предупредить его о готовящейся операции по его уничтожению[684].

Орлов впоследствии будет свидетельствовать, что решил предупредить самого главного врага Сталина о планах его убийства одним из членов его окружения по имени «Марк», после того как он узнал о зловещей роли Зборовского в семье Седова. Весьма любопытно, что Орлов, будучи в Испании соучастником сталинской кровавой мести троцкистам по всему миру, подверг себя некоторому риску, пытаясь предупредить Троцкого о заговоре против него. Это было бы сочтено Москвой прямым нарушением условий заключенного с ним договора. Именно это соображение заставило Орлова замаскировать источник предупреждения, придумав новую «легенду». Назвавшись русским эмигрантом, дядей сбежавшего советского генерала Люшкова, он сообщил Троцкому, что его племянник написал ему из Японии о «важном и опасном агенте-провокаторе, который уже давно является помощником вашего сына Седова в Париже». Дав лишь физическое описание Зборовского и упомянув его имя — «Марк», «доброжелатель», назвавшийся «Штейном», предупредил Троцкого, что этот опасный агент НКВД организовал кражу его архивов из института Николаевского. Он намекнул также, что тот, возможно, был причастен к смерти его сына Седова. Люшков, говорилось в письме, «выразил обеспокоенность попыткой Москвы внедрить в окружение Троцкого убийц с помощью этого агента-провокатора или через агентов из Испании, прикидывающихся испанскими троцкистами»[685].

«Берегитесь, — писал в заключение Орлов. — Не доверяйте никому — ни мужчине, ни женщине, — кто, возможно, придет к вам с рекомендациями от этого провокатора». Письмо от «Штейна», написанное в русской транскрипции на машинке с латинским шрифтом, было без подписи. Идентичные копии его были отправлены Орловым Троцкому и его жене на адрес их убежища на вилле в Койокане неподалеку от Мехико. «Штейн» предлагал Троцкому связаться с ним, чтобы получить дополнительную информацию, поместив объявление в январском или февральском выпуске «Socialist Appeal», троцкистской газеты, издаваемой в Нью-Йорке[686].

Согласно близким к Троцкому источникам, он счел письмо «Штейна» преднамеренной мистификацией НКВД, имеющей целью вызвать у него панику и развалить его организацию[687]. Тем не менее он распорядился, чтобы в «Socialist Appeal» поместили объявление, в котором говорилось: «Я настаиваю на том, чтобы вы пришли в редакцию и поговорили об этом с товарищем Мартином». Орлов впоследствии утверждал, что он последовал этим указаниям без ведома жены, которая считала себя главным стражем безопасности своего мужа. Он рассказывал, что зашел в редакцию этой газеты и, когда спросил товарища Мартина, ему указали на него; его смуглость давала основания предполагать не русское, а венгерское происхождение. «Он не вызвал у меня большого доверия», — вспоминал Орлов, рассказывая, что решил не входить в кабинет Мартина и не говорить, что он «Штейн». Вместо этого он попытался связаться с Троцким по телефону, когда в феврале приехал в Сан- Франциско. Один раз ему удалось дозвониться до секретаря, но, как сказал Орлов, Троцкий, по-видимому, не хотел подходить к телефону, потому что думал, что это звонит очередной журналист в надежде «поэксплуатировать» его[688].

Тем и закончилась попытка Орлова предупредить Троцкого о нависшей над ним угрозе убийства. Подтверждение этому можно найти в архивах НКВД, показывающих, что весть об этом предупреждении действительно достигла Москвы через одного агента НКВД, внедрившегося в окружение ссыльного советского лидера на вилле в Койокане. Центр, по-видимому, попался на обман Орлова, поверив, что источником предупреждения был генерал Люшков, когда весть о письме «Штейна» почти год спустя была передана через Зборовского в Москву в шифрованной телеграмме из парижской резидентуры от 25 июня 1939 г. В ней говорилось:

«21 июня 1939 года «Соседка» [псевдоним НКВД для обозначения Лилии Эстриной из окружения Троцкого] возвратилась из Америки. В тот же день «Тюльпан» [Зборовский] встретился с ней в присутствии Эльзы и Гершуни [еще двух членов его окружения]. Она рассказала, что «Старик» [Троцкий] прежде всего расспрашивал ее о «Тюльпане». Он сообщил ей, что на «Тюльпана» получен донос, написанный в двух экземплярах: один получен заказным, другой — простым письмом. Автор доноса якобы родственник Люшкова, живет в Сан-Франциско, подписался фамилией «Штейн». Штейн имел якобы свидание с Люшковым, когда тот сбежал в Японию. Люшков передал Штейну ряд данных о работе советской разведки за границей и просил Штейна предупредить «Старика» о том, что среди них сидит предатель по кличке «Марк», ходит в очках и имеет ребенка одного года. До 1938 года «Марк» работал с Николаевым и появился неизвестно откуда. Штейн сообщил, что «Марк» будто бы был членом Польской КП, но это непроверено. Фамилии «Марка» Люшков не помнит. «Марк» был тенью «Сынка» [Лев Седов], сообщал в ГПУ материалы, крал троцкистский архив. Штейн просил «Старика» не доверять никому, кто явится к нему с рекомендациями «Марка»[689].

Штейн просил также, чтобы «Старик» поместил ответ в газете «Socialist Appeal», что «Старик» и сделал, однако автор [письма с предупреждением] не появился.

«Соседка» заявляет, что «Старик» не поверил доносу и считает письмо провокацией ГПУ. Эльза подтвердила, что это провокация ГПУ. «Соседка» сказала, что и на нее имеется донос. Это письмо В[иктора] Сержа, в котором она фигурирует как агент ГПУ»[690].

В ответ на это сообщение Центр сначала решил, что Зборовскому следует написать письмо Троцкому, объяснив предупреждение относительно него злонамеренной клеветой. Однако «Тюльпан» отклонил этот вариант в своем ответе от 15 июля 1939 г. Он утверждал, что это только ухудшит ситуацию, указав, что «ни один член организации» никогда не обвинял его и что Троцкий сам считает данное предупреждение «провокацией». Поскольку Троцкий использовал Эстрину для передачи ему секретных инструкций, он, очевидно, все еще ему доверяет. Кроме того, «„Гроль" [Кривицкий] в своих показаниях относительно агента, затесавшегося в среду троцкистов, не сказал ни слова против него, а только выдвинул обвинения против Сержа». Эльза, которая у Троцкого была «экспертом» по НКВД, сняла с него всякое подозрение и по-прежнему благоприятно отзывалась о нем, писал Зборовский. Рассмотрев эти доводы, Центр согласился, что агент «Тюльпан», должно быть, действительно вне подозрений и что сам Троцкий отмел письмо «Штейна» как провокацию НКВД[691].

Орлов, конечно, ничего не знал об этом, но он больше не предпринимал попытки предупредить Троцкого о надвигающейся угрозе, хотя архивы Центра показывают, что он должен был знать гораздо больше об операциях против Троцкого, чем он предпочел сообщить в своих двух письмах, адресованных на виллу в Койокане. Впоследствии он расскажет ФБР и следователям сенатского подкомитета по внутренней безопасности, что, хотя он и не знал Зборовского, у него были сведения, что тот «получал около 4000 франков в месяц в 1937 году». Ему также приходилось читать некоторые сообщения «Тюльпана» из Парижа[692].

Вполне вероятно, что Орлов, будучи в Москве, мот узнать из досье Зборовского, что тот был завербован в 1933 году агентом НКВД «Б-138» под псевдонимом «Юнкер»[693]. Документы НКВД подводят к предположению, что Орлов знал все о Зборовском. Ясно, что Орлов не сообщил все, что мог бы сообщить о зловещей деятельности «Марка». Но если бы он передал более определенное предупреждение, то рисковал бы тем, что Центр определит его как источник и поймет, что он нарушает условия договора, достигнутого им с помощью шантажа. Первостепенная цель Орлова заключалась, по-видимому, не в том, чтобы спасти Троцкого, но в том, чтобы обеспечить собственное выживание и безопасное будущее для своей жены и больной дочери в Америке.

Вскоре после посещения редакции «Socialist Appeal» Орлов с семьей отправился поездом в Калифорнию. Важно заметить также, что из рассказа Лилии Эстриной Марку Зборовскому НКВД узнал о том, что на письмах Штейна стоял штамп Сан-Франциско, а не Филадельфии, как впоследствии утверждал Орлов в письме в подкомитет по внутренней безопасности от 10 октября 1955 г.[694] Это дает основания предполагать, что Орлов откладывал отправку предупреждения дольше, чем утверждал, потому что он прибыл в Сан-Франциско в начале 1939 года. Затем к концу февраля он с семьей двинулся на юг, в Лос-Анджелес, где им пришлось прожить следующие восемнадцать месяцев.

Когда в августе 1939 года Сталин заключил постыдный пакт с Гитлером и на следующий месяц огонь войны охватил Европу, Орловы под фамилией Берг жили в многоквартирном доме Мэйэн по адресу: Западная 8-я улица, дом № 3049. После падения Польши они перебрались в дом по адресу: Уилшир бульвар, дом № 2600, откуда переехали по адресу: Западная 6-я улица, дом № 2205. На следующее лето, когда газетные заголовки оповестили об эвакуации Дюнкерка и падении Франции, Орловы жили по адресу: Западная 9-я улица, дом № 3360[695].

Когда Европа пала под напором нацистского «блицкрига», странствующее семейство переживало огромную личную трагедию. К смятению родителей, калифорнийское солнце появилось слишком поздно, чтобы остановить быстрое ухудшение состояния здоровья их обожаемой дочери. Вирус ревматической лихорадки, ослабивший сердце Веры после простуды десять лет назад, вызвал необходимость ее госпитализаций 22 мая 1940 г. В больнице «Добрых самаритян» ее лечил д-р Рассел У. Лайстер, который признал случай безнадежным и выписал ее 7 июня. Именно он по просьбе ФБР вспомнил, что вскоре после возвращения своей шестнадцатилетней пациентки домой, 15 июля 1940 г., он получил срочный вызов от ее родителей — они просили его прийти к ним, так как у их дочери неожиданно ухудшилось состояние здоровья. Когда д-р Лайстер прибыл, там уже находился другой врач, который только что сделал девочке укол, хотя был уверен, что она уже умерла. Поскольку, по словам д-ра Лайстера, он был уверен в том, что дочь Орловых никогда не выздоровеет, он без колебаний подписал свидетельство о смерти Вероники Берг. Оно было Зарегистрировано под № 9452 в Бюро регистрации рождения и смерти в Лос-Анджелесе[696].

Смерть Веры была страшным ударом для Орловых, посвятивших значительную часть своей жизни бесплодным усилиям поддержать ее здоровье. Тем не менее их никогда не покидала надежда на чудесное исцеление. Утрата единственного ребенка лишь усугубила неустроенность их жизни. Теперь им было невыносимо оставаться в Калифорнии, и через несколько недель Орловы упаковали свои немногочисленные пожитки и снова отправились на восток. На сей раз они поехали в Массачусетс, зарегистрировавшись 5 сентября 1940 г. в отеле «Эссекс» в Бостоне как г-н и г-жа Берг. Они пробыли там недолго, а затем сняли комнаты в гостинице за рекой Чарльз на Хайленд-авеню, 36, расположенной в пятнадцати минутах ходьбы от территории Гарвардского университета[697].

Орловы привезли с собой самое драгоценное для них имущество. Урна с прахом дочери была помещена в склеп на местном кембриджском кладбище. Но еще более ценный предмет, который гарантировал их собственную безопасность, они поместили в сейф бостонского банка. Согласно сведениям, полученным от фирмы «Пилгрим сейф депозит волтс», некие г-н и г-жа Берг прибыли в банк на Милк-стрит, 31, 7 сентября 1940 г. Они назвали свой адрес: отель «Эссекс», Атлантик-авеню, и им был предоставлен личный сейф № 7165, аренда которого за год обходилась 7,5 доллара. Как показывает регистрационный формуляр сейфа, в течение последующих двенадцати месяцев Берги открывали его восемь раз[698].

По словам клерка, который в 1942 году видел содержимое этого сейфа, они хранили там банковскую сберегательную книжку и некоторое количество пленки в катушках и в конверте[699]. Тот факт, что двое иностранцев почему-то хранят в строгой секретности пленки, вызвал у чиновника подозрение, что Берги являются немецкими шпионами. По действовавшим тогда законам военного времени он был обязан сообщить обо всем в ФБР. Четырнадцать лет спустя большое жюри заставило Орлова представить пленки суду. Катушки 35-мм пленки оказались фильмом об их дочери и ее гувернантке, снятом в Испании. Однако его так и не допрашивали и не требовали, чтобы он продемонстрировал пленку, содержащуюся в конверте. О том, что на самом деле содержалось в сейфе, можно лишь строить догадки. Однако предположение о том, что пленка представляла собой негативы фотографий письма Ежову вместе с перечнем 62 секретных агентов и важнейших операций, полностью соответствовало бы обычной практике НКВД, которую применял Орлов, передавая в Москву конфиденциальные сообщения через курьера[700].

Протоколы ФБР подтверждают предположение, что письма с перечислением преступлений Сталина, которые, как неоднократно свидетельствовал Орлов, он оставил у своего адвоката с условием вскрыть их в случае его смерти, были не чем иным, как фикцией, и что его настоящим «страховым полисом» была пленка, хранящаяся в конверте в сейфе бостонского банка. Эта важная деталь так никогда и не была бы обнаружена, если бы не пересмотр правил министерства финансов США относительно использования иностранцами сейфов для хранения, чего Орловы никак не могли предвидеть. Чтобы оставить как можно меньше следов своего присутствия, они тщательно избегали открывать текущий счет в США, и Мария продолжала снимать наличные деньги со своей канадской банковской сберегательной книжки.

Привычка оставлять включенным свет в квартире по соображениям безопасности была единственной расточительностью, которую себе позволяли Орловы после смерти дочери, освободившей их от обременительных расходов на лечение. С характерным вниманием к мелочам при составлении сметы расходов они настроились жить экономно[701]. Супруги подсчитали, что, если учесть счета за коммунальные услуги, но отказаться от всего, кроме самого необходимого в еде и одежде, при арендной плате в Бостоне в 45–50 долларов в месяц они смогут прожить примерно на 1500 долларов в год. Это позволило бы им растянуть свои денежные сбережения более чем на десяток лет, и лишь потом Орлову пришлось бы искать какую-нибудь работу. Записи о трудовой деятельности увеличили бы риск обнаружения их местонахождения[702].

Проблемы официальной регистрации возникли у Орловых осенью 1940 года, когда конгресс принял закон о регистрации иностранцев. Законопроект, который был реакцией на начало войны в Европе и поток беженцев, хлынувший в США, требовал, чтобы все иностранцы регистрировались и ежегодно проходили перерегистрацию, предупреждая за десять дней о любых изменениях адреса. Опасаясь, что открытая регистрация может подвергнуть его дополнительному риску и что, если он этого не сделает, его подвергнут депортации в Советский Союз, Орлов отправился поездом в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться со своим адвокатом[703]. Финерти начал работать в этом направлении в самых верхах министерства юстиции. Он встретился с Фрэнсисом Бидлом, генеральным прокурором США, который, как оказалось, был его старым приятелем. Именно Бидл снабдил Орловых рекомендательным письмом к Эрлу Г. Гаррисону, директору бюро регистрации иностранцев, который получил указание лично заняться этим связанным с секретностью делом[704].

По прибытии в Вашингтон 19 декабря 1940 г. Финерти взял с собой Орловых на неофициальную встречу с Гаррисоном. Объяснив необычное затруднительное положение, в котором находится его клиент, и угрозу убийства, Финерти упомянул, что генеральный прокурор согласился с тем, что было бы целесообразнее всего найти какую-то возможность зарегистрировать Орловых без указания их местопребывания. Тот факт, что сам Бидл лично заинтересовался этим делом, заставил Гаррисона быть сговорчивым, и он на словах согласился отбросить в виде исключения условие, установленное законом. Он сказал Орловым, что им нет необходимости информировать иммиграционную службу о своем адресе, при условии, что с ними можно будет связаться через Финерти[705].

Чтобы в этой необычной договоренности не было ни сучка ни задоринки, Гаррисон дал подробное указание своему личному помощнику Сюэллу проводить Орловых и их адвоката в здание почтамта на Пенсильвания-авеню. Там Ричард Э. Эглстон, инспектор, занимающийся регистрацией иностранцев, оформил документы Орловых и взял у них отпечатки пальцев. В графе «гражданство» Орлов указал: «Никакого; последнее — гражданин России» и написал свои псевдонимы — Леон Фельдбин и Леон Курник. Он указал адрес отеля «Веллингтон», Бродвей, Нью-Йорк, и манхаттанский адрес своего друга детства Розовского — для связи в чрезвычайных обстоятельствах[706]. Тринадцать лет спустя Эглстон вспомнит по просьбе ФБР, как его удивило, что г-жа Орлова во время этой встречи достала из сумочки собственную промокательную бумагу, чтобы вытереть пальцы; он сказал ФБР, что с Орловыми «обошлись по-особому вследствие телефонного звонка, полученного им» от директора бюро регистрации иностранцев. Он сказал, что у него сложилось впечатление, что все эти особые привилегии были предоставлены Орловым потому, что «они были дальними родственниками кого-нибудь из русского дворянства»[707]. Финерти выразил признательность за необычное внимание к своим клиентам в письмах генеральному прокурору и комиссару службы иммиграции. Гаррисон ответил теплым посланием: «Ваши друзья так серьезно относятся к соблюдению законов, что самое меньшее, что мы могли сделать, это обеспечить все возможное в смысле защиты». Это письменное подтверждение того, что в иммиграционных законах США было сделано исключение по усмотрению высокопоставленных чиновников из Вашингтона. Впоследствии это спасет Орлова от депортации, когда в 1953 году его вызовут для объяснения необычных обстоятельств его регистрации[708].

Затем Орловы возвратились в Бостон к своей спартанской замкнутой жизни в пятидесятидолларовых комнатах дома г-жи Коннелл в Кембридже. Они прожили там еще полтора года, поскольку у Марии установились с хозяйкой дружеские отношения. Г-жа Коннелл впоследствии рассказывала в ФБР, что г-жа Берг говорила ей, что раньше они с мужем жили в Лос-Анджелесе, где у ее мужа была книжная лавка. Она вспоминала также, что за два года, которые Берги прожили в ее доме, они почти все время находились в квартире, выходя из дому лишь изредка[709].

Как раз во время одного из своих редких выездов в Бостон, 16 августа 1941 г., Орловы испытали неприятное потрясение. Когда они пришли в банк, чтобы открыть свой сейф, их пригласили в кабинет управляющего банковскими сейфами. Прошло уже около шести месяцев с тех пор, как они в последний раз открывали свой сейф. Между тем президент Рузвельт издал указ, согласно которому замораживалась вся собственность стран «оси» в Соединенных Штатах, что было предпринято в ответ на агрессию Японии в Индокитае. Для ужесточения этих мер требовалось также, чтобы лица, имеющие личные сейфы в банках, предъявляли удостоверения о натурализации или предоставляли банку подробную опись содержимого их сейфов. Когда Орловым сообщили о новых правилах, они были вынуждены признать, что не были натурализованы. У банковского служащего сразу же возникли подозрения, когда мужчина сказал, что у него нет времени сделать это тотчас же, поскольку «он спешит». Однако, когда Орлов пообещал вернуться через десять дней, ему разрешили изъять два паспорта и сберегательную книжку канадского банка. За тем, как они открывали сейф, наблюдал клерк, впоследствии рассказавший ФБР о пленках. Он добавил, что Бергам очень хотелось изъять и пленки, но он не разрешил им сделать это[710].

Прошло десять дней, но Берги так и не вернулись, чтобы выполнить требуемые законом формальности. Г-н Берг сказал банковскому служащему, что он и его жена русские. Они производили впечатление «вполне воспитанных людей», но у клерка, как он рассказал ФБР, осталось «весьма отчетливое впечатление, что они немцы». Его уверенность, что они, возможно, являются вражескими агентами и что пленка, которую им так хотелось изъять, использовалась для шпионажа за расположенными неподалеку морскими оборонительными сооружениями, получила подтверждение, когда банковский сентябрьский счет за второй год аренды сейфа возвратился из отеля «Эссекс» со штампом «Адресат не обнаружен». Г-н Берг сообщил клерку, что на крышке сейфа он оставил 20-долларовую купюру на покрытие арендной платы в случае просрочки, однако потребность в этом отпала, когда 4 сентября «Пилгрим траст компа-ни» получила денежный перевод на 8,33 доллара[711]. Прошло пять месяцев, а Берги так и не появились. Когда Соединенные Штаты вступили во вторую мировую войну, чувство патриотического долга подтолкнуло старшего клерка этой компании связаться 24 января 1942 г. с бостонским отделением ФБР.

Это сообщение заставило ФБР завести первое досье на Орловых под именами «Александр Л. Берг и Мария Орлов Берг», дело которых подлежало «расследованию G [германским] направлением внутренней безопасности». В этом сообщении указывалось, что помимо того, что эта пара зарегистрировалась в отеле «Эссекс», указав домашний адрес: Лос-Анджелес, Западная 9-я улица, дом № 3360, «в отношении них почти не имеется никакой информации». След потерялся, когда отделение ФБР в Лос-Анджелесе сообщило, что не имеется регистрационных записей за период до 1941 года относительно бывших жильцов этого дома. В результате поиска документации в муниципалитете оказалось, что «в регистрационных записях города не обнаружено, что эти люди проживают там в настоящее время». Исследование документов отдела регистрации иностранцев показало, что имеются девять Александров Бергов и шестнадцать Марий Берг, но никто из них не зарегистрирован в районе Бостона. После того как «Пилгрим траст компани» сообщила о получении денежного перевода от Александра Берга 25 июня 1942 г. из отеля «Сент-Джордж» на Манхаттане, ФБР расширило диапазон поиска, включив в него Нью-Йорк. Однако и на сей раз банковская квитанция о получении денежного перевода была возвращена с пометкой, что данное лицо больше там не проживает и выехало, не оставив адреса[712].

К тому времени Орловых уже не было в Бостоне. Одной из причин, заставивших Их снова сменить место жительства, были сообщения в газетах о смерти Кривиц-кого. 11 февраля 1942 г. горничная отеля «Бельвю» в Вашингтоне обнаружила тело советского перебежчика с пулевой раной в голове, рядом С которым лежал пистолет. Записки, оставленные самоубийцей около постели в комнате 532, позволили заключить в результате полицейского расследования, что смерть Кривицкого действительно была результатом самоубийства[713].

Согласно афоризму, приписываемому НКВД, «любой может совершить убийство, но требуется быть мастером, чтобы совершить самоубийство», Орлов наверняка счел это «самоубийство» мастерски исполненной работой убийц из отряда НКВД. Почти одновременно г с известием о смерти Кривицкого появилась еще одна угроза тайне убежища Орлова, когда в апреле 1942 года он попал под объявленный военным ведомством США призыв, который распространялся на всех годных к военной службе мужчин в возрасте старше сорока пяти лет. Опасаясь, что если он не зарегистрируется в связи с этой воинской повинностью, то какая-нибудь патриотически настроенная кумушка из дома на Хайленд-авеню может донести на него властям как на человека, уклоняющегося от воинской повинности, бывший советский генерал решил соблюсти закон. 26 апреля «Александр Орлов Берг» зарегистрировался в связи с воинской повинностью в бюро на Бойлстон-стрит, 419, оставив адрес отеля «Эллиот» и указав, что не имеет места работы. Соблюдя требования закона, Орловы две недели спустя уехали из Бостона, вновь «забыв» оставить в отеле свой новый адрес[714].

На сей раз Орловы направились через Нью-Йорк в штат Огайо, где наняли за 65 долларов в месяц квартиру на восточной окраине Кливленда. Не вполне понятно, почему Орловы выбрали для проживания именно этот промышленный город, раскинувшийся вдоль побережья озера Эри. Разве только, что здесь обеспечивалась анонимность проживания, поскольку приток рабочих на военные заводы позволял затеряться вновь прибывшим? Снежные зимы, характерные для Огайо, возможно, были также для двух русских ссыльных напоминанием о родине, и на последующие тридцать лет Кливленд стал для них родным городом.

Владелец многоквартирного дома Бертленд впоследствии вспоминал Бергов как «очень тихих людей, которые были необщительны и которых никто не посещал». Казалось, что «они жили в постоянном страхе за свою жизнь», рассказывал он ФБР. Они «всегда держали свои двери на замке и не пускали никого в квартиру, если это был незнакомый им человек». Решение владельца занять их просторную квартиру на втором этаже для Собственных нужд в 1943 году, по его словам, заставило Орловых переехать на другую сторону Кливленда, где они сняли квартиру на Лейк-авеню, 12040. Там они прожили в уединении следующие десять лет. Соседи по дому на Лейк-авеню вспоминали Бергов как «очень спокойных жильцов, которые мало общались с окружающими». Однако с годами они даже разоткровенничались и рассказали одной из своих соседок, что приехали из России. Эта женщина рассказала ФБР, что супружеская пара часто выражала неприязнь к советскому правительству, поскольку они тревожились за безопасность своих родственников. У другой соседки была маленькая девочка, которую очень полюбила г-жа Берг, говорившая с сильным иностранным акцентом. Она часто угощала девочку конфетами или дарила ей подарки и рассказала матери, что любит детей и что ее собственная дочь умерла[715].

Все соседи Орловых находили странным, что у г-на Берга, утверждавшего, что он переводчик, по-видимому, не было определенных часов работы. Однако к 21 декабря 1942 г. Орлов достаточно уверился в своей безопасности и в интересах будущей карьеры записался на курсы коммерческой администрации в «Дайк энд Спенсериан колледж». ФБР стало также известно, что он предлагал свои услуги местной школе «Берлица» в качестве переводчика русского и немецкого языков, однако там ему так и не предложили работу[716].

Единственными людьми, с которыми когда-либо общались Орловы, были их ближайшие соседи по многоквартирному дому, которые вспоминали, как недружелюбно встречали Берги незнакомых посетителей. В одном случае они сделали исключение и чуть было не попали под внимание ФБР. 23 марта 1943 г. они впустили в квартиру продавца облигаций военного займа и купили у него 50-долларовую облигацию. Это была такая большая сумма для явно бедной четы, что продавец сразу же, выполняя свой гражданский долг, донес на них в местное отделение ФБР. По его словам, подозрения возникли у него потому, что их гостиная была очень бедно меблирована, а г-н Берг, расплачиваясь за облигацию наличными, достал их из шкафа, тщательно прикрыв двери в другие комнаты[717].

Кливлендское отделение ФБР не сочло информацию достаточно тревожной, чтобы провести расследование. Если бы они это сделали и довели расследование до конца, это могло бы иметь существенные последствия для приостановленного дела «Внутренняя безопасность — G» (германское направление), заведенного в бостонском отделении. В течение полутора лет никаких других наводящих данных не появлялось, а затем досье Бергов привлекло внимание особого агента Эдуарда А. Соуси, когда «Пилгрим траст компании сообщила о получении письма от г-жи Берг 4 сентября 1943 г. В конверте с почтовым штемпелем «Питсбург, Пенсильвания, 2 сентября» находились чек и напечатанная на машинке записка: «Джентльмены, я прилагаю (денежный перевод на сумму) 10,5 доллара за аренду сейфа № 7165 в течение следующего года. Сейф снят на имя моего мужа Александра Берга и мое. С уважением Мария Берг»[718].

Банковский чек № А-18250 был выписан «Поттер тайтл энд траст компани» в Питсбурге, но ни на конверте, в котором он был отправлен, ни в сопроводительной записке не был указан обратный адрес. Выведенная детским почерком подпись г-жи Берг точно соответствовала ее подписи на соглашении об аренде сейфа в «Мэйфлауэр банк», и Соуси отдал и то и другое в лабораторию ФБР для анализа. По его просьбе питсбургское отделение направило одного из агентов в банк, выписавший чек. Тот сообщил, что кассир «Поттер тайтл энд траст компани» вспомнил, как выписывал банковский чек для г-жи Берг, которую никогда раньше не видел. Кассир сказал, что она упоминала об оплате сейфа, но у него это не связалось с банковским личным сейфом для хранения и он предположил, что она вносила оплату за пользование склепом для хранения урны с прахом[719].

После того как Соуси потребовал, чтобы штаб-квартира ФБР провела в своих реестрах тщательный поиск лиц под именем «Берг Александр», были опрошены следующие лица: Александр Берг, почетный норвежский вице-консул в Сан-Франциско; моряк по имени Адольф Берг; некая г-жа Осбьерн Берг и супружеская пара из Нью-Джерси, носящая то же имя. Никто из них не был связан с подозрительной немецкой четой, арендовавшей сейф в бостонском банке. Обследование регистрационных записей всех отелей Питсбурга также не позволило обнаружить никаких следов неуловимых Бергов[720]. Однако Соуси по-прежнему считал это дело настолько важным, что привлек к нему внимание директора ФБР, написав письмо Дж. Эдгару Гуверу 14 февраля 1944 г.[721]

После продолжительного исследования лабораторий бюро сообщила 27 июли 1944 г., что не удалось идентифицировать почерк Александра Берга с почерком ни одного из известных подозреваемых, на которых у них имеютси досье. Все это не успокоило подозрения Соуси, считавшего, что должна же быть какая-то причина, заставлявшая исчезнувшую пару принимать такие изощренные меры, чтобы скрыть свое местонахождение и в то же время продолжать держать под контролем содержимое своего сейфа. Как показывают архивные документы ФБР, в августе 1944 года он вновь занялся этим делом вместе с Эдуардом Д. Гассаном, помощником прокурора США в Бостоне, с целью получения законного разрешения вскрыть сейф Бергов, чтобы точно установить, что записано на пленке[722].

Однако федеральный прокурор решил, что, возможно, не удастся получить судебный ордер на вскрытие сейфа, «учитывая скудность имеющейся в настоящее время информации относительно как содержимого сейфа, так и происхождения, особенно национальности, обоих субъектов». Поэтому он рекомендовал Соуси прекратить дальнейшее расследование по этому делу «с тем, что оно будет вновь открыто, как только «Пилгрим траст компа-ни» уведомит бостонское отделение о присутствии кого-либо из этих лиц в банке или как только будет известен адрес кого-нибудь из них»[723]. Орлов и не подозревал, что в какой-то момент был на волоске от разоблачения, но теперь его секреты оставались в безопасности в банковском сейфе в самом сердце финансового района Бостона.

Расследование по делу Орловых как — подозреваемых немецких агентов оставалось закрытым до конца войны, поскольку никаких дополнительных наводящих сведений не поступало. «Пилгрим траст компани» сообщала в августе 1944 года, а затем в следующем году о получении чеков в счет оплаты аренды на год от Александра Берга, причем в обоих случаях это были чеки, выписанные «Юнион траст компани» в Питсбурге[724].

Окончание войны в 1945 году положило конец действию правил, регламентирующих использование личных банковских сейфов иностранцами, и ФБР больше не интересовалось продолжением этого дела и не имело на это законного права. В течение последующих пяти лет ежегодные чеки в счет оплаты аренды от Бергов продолжали поступать в адрес банка, и сейф № 7165 оставался не вскрытым. Только 9 мая 1950 г. г-н Берг прибыл лично, чтобы изъять содержимое сейфа. Он рассчитался с банком, возвратил свои два ключа и, объясняя причину прекращения аренды, сказал, что он и его жена «больше не проживают в Бостоне»[725].

Орловы не проживали в штате Массачусетс с 1943 года, но тот факт, что он предпринял дальнюю поездку поездом из Кливленда для изъятия содержимого из сейфа, доказывает важность содержимого. Вполне вероятно, что пленка содержала копию письма Ежову. Орлову было необходимо забрать ее, так как он намеревался осуществить еще одну сенсационную перемену в своей жизни.

Глава 14

ТАЙНЫ ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ

После долгах лет тайного изгнания в Соединенных Штатах Орлов намеревался выйти из укрытия и опубликовать обвинительный акт против советского террора, вынудившего его бежать для спасения своей жизни. Книга, представляющая собой автобиографию и историю сталинских чисток, должна была служить двойной цели. Помимо сенсационных разоблачений относительно зверской жестокости советского диктатора она была написана таким образом, чтобы подкрепить «легенду» Орлова о своей, карьере, которую он намеревался представить американским властям. Изображая себя скорее жертвой, чем соучастником сталинских насилий, он хотел отвлечь внимание от его собственной роли в руководстве террором НКВД в Испании.

«Тайная история преступлений Сталина» («The Secret History of Stalin's Crimes») была представлена в предисловии как расширенный вариант содержания письма с угрозой разоблачения, которое, как утверждал Орлов, ой написал Сталину в 1938 году, подробно перечислив в нем его преступления. Хотя представленный им материал носит достаточно изобличительный характер, предполагаемое его воздействие на советского диктатора является еще одним обманом Орлова. Однако, чтобы поддержать иллюзию, требовалось до публикации книги вернуть себе копию своего письма Ежову. Если предположить, что на пленке, хранящейся в его сейфе, содержалась копия письма, Орлов, несомненно, понимал, что это могло подвергнуть риску разоблачения перечисленных в нем советских агентов, включая Филби и Маклейна, а также других, возможно все еще активно действующих. Хотя шестьдесят два агента и операции перечислены в списке только под псевдонимами, над расшифровкой которых ФБР пришлось бы здорово попотеть, обнаружение оригинала письма и списка поставило бы под сомнение правдивость Орлова, его утверждение, что он действительно перебежчик, и его столь искусно разработанную легенду, которая объясняла, почему он смог шантажировать Сталина[726].

Подобно любой другой крупной операции, инициатором которой был Орлов, его появление на сцене из тайного американского убежища было спланировано и осуществлено с точным соблюдением всех деталей. На самом деле выбор времени для его появления на свет был обусловлен финансовыми соображениями. Эти соображения он начал учитывать еще задолго до 1950 года, поскольку, несмотря на экономное ведение хозяйства его женой Марией, их денежный резерв в 22 800 долларов сократился к концу 40-х годов до нескольких тысяч долларов. Орлов к тому времени был слишком стар, чтобы начать делать вторую карьеру. Его прежние надежды найти работу в коммерческой администрации после окончания 15 июня 1945 г. «Дайк энд Спенсериан колледжа» в Кливленде разбились после окончания войны. Переход от военной службы к гражданской работе был нелегким делом даже для демобилизованного американского офицера, не говоря уже о пятидесятилетнем бывшем советском генерале, которому пришлось бы конкурировать с массой более молодых мужчин, возвращающихся из армии и претендующих на рабочие места на гражданской службе.

В 1945 году Орловы подсчитали, что денег им хватит всего на пять лет с небольшим, а за это время они должны были найти какой-то другой источник дохода. Обеспечить себе пенсию, став платным осведомителем ФБР, Орлову было не по его характеру. Он оставался преданным делу революции и сохранял лояльность по отношению к своим агентам, которых завербовал и которыми руководил. Правда, ему были известны и не столь серьезные секреты, которые можно было превратить в звонкую монету, обратившись к писательскому делу, не поступаясь при этом своими принципами и не подвергая риску разоблачения созданные им шпионские сети, которые, как он предполагал, возможно, еще продолжали функционировать. Но Орлов никогда не имел намерения с полной откровенностью раскрывать свою роль в советских шпионских операциях, как это сделал Кривицкий в своей книге «Я был агентом Сталина» («I was Stalin's Agent»), поскольку это нарушило бы договор, который он заключил в 1938 году.

Вскоре после окончания войны Орлов начал собирать воедино свои собственные воспоминания о том, что он узнал о «великой чистке». В них он тщательно избегал упоминания о своем собственном вкладе в превращение аппарата советской тайной полиций в грозное орудие внутреннего подавления и международного шпионажа. Целью его труда, как он ее сформулировал в предисловии к книге, было разоблачение Сталина и создание для истории документа «о преступлениях, совершенных им ради приобретения личной власти, о сфальсифицированных судебных процессах, организованных им против лидеров революции, и о его отношениях с ближайшими друзьями, уничтожить которых он замышлял»[727].

Опираясь на свою поразительную, «острую как лезвие бритвы», память, Орлов намеревался создать изобличительный документ, являющийся обвинительным актом против Сталина. Он должен был быть достаточно детализированным и скандальным, с целью придания большей достоверности его утверждению, что Сталин предпочел отступить перед его шантажом, чем позволить ему разоблачить столь ужасные тайны. Хотя Орлов бегло говорил по-английски, он предпочитал писать черновую рукопись своим размашистым почерком по-русски. В своей лейквудской квартире и в библиотеке «Уайт Мемориал» в Кливленде он трудился месяцами, делая выписки и анализируя опубликованные труды по советской истории, чтобы придать достоверность собственной работе. Все написанное Орловым за день каждую ночь перепечатывалось преданной женой Марией на специально приобретенной для этой цели пишущей машинке с русским шрифтом. Начав с истории убийства Кирова в 1934 году, Орлов намеревался объяснить, каким образом Сталин спровоцировал убийство потенциального соперника, чтобы получить предлог для начала «чистки» своих противников. Он описывал, как из большевистских лидеров старой гвардии выбивали ложные признания для того, чтобы сделать их центральными фигурами в целой серии показательных судебных процессов. В свою очередь, эти процессы служили оправданием для «охоты на ведьм», начавшейся в отношении предателей и троцкистов, которая привела к ликвидации тысяч людей. В предисловии и на протяжении всей книги Орлов изо всех сил старался подчеркнуть достоверность обвинения, которое основывалось на его собственных знаниях и на рассказах очевидцев из числа его товарищей из НКВД, но не было подкреплено никакими документами.

«Я записывал указания, которые Сталин лично давал начальникам НКВД на совещаниях в Кремле, — писал Орлов, подчеркивая подлинность и точность написанного. — Я записал личные переговоры Сталина с некоторыми из его жертв и слова, действительно сказанные обреченными людьми в Лубянской тюрьме. Я узнал эти тщательно охраняемые секреты от самих следователей НКВД; некоторые из них в прошлом были моими подчиненными»[728].

«Тайная история сталинских преступлений», содержащая внушающий ужас перечень страшных подробностей, рассказывает, как коварный и безжалостный тиран использовал НКВД в качестве орудия укрепления все расширяющегося царства террора. Он показал, как Сталин осуществлял чистку рядов сначала Политбюро, потом Красной Армии, а затем аппарата тайной полиции. «Для совершения этих ужасных преступлений Сталину требовались верные пособники из числа офицеров НКВД, — писал Орлов. — Число его соучастников продолжало увеличиваться, и Сталин, заботясь о своем имени в истории и стремясь скрыть от мира свои преступления, решил в 1937 году уничтожить всех своих верных помощников, чтобы никто из них, пережив его, не смог свидетельствовать против него»[729].

Орлов позаботился о том, чтобы изобразить себя не как соучастника, а как одну из намеченных Сталиным жертв, но жертвой, которая осталась в живых, чтобы запечатлеть на скрижалях истории свои мрачные свидетельские показания. Сам Орлов избежал расправы летом 1938 года, когда Сталин через своего приспешника Ежова организовал ликвидацию «почти всего командного состава НКВД», а также тысяч его товарищей-офицеров, которые, «возможно, могли узнать тайны его преступлений». Отвести себе роль скорее пассивного свидетеля чудовищной тирании Сталина, чем активного участника, было необходимо для той цели, которую преследовал Орлов. Для этого требовалось соблюсти тонкое равновесие между правдой и вымыслом, поскольку достоверность его собственного повествования основывалась на знании изнутри аппарата советской тайной полиции, которое он мог бы иметь лишь в том случае, если бы сам играл существенную роль в его операциях. Будучи высокопоставленным офицером НКВД, знавшим Сталина с 1924 года, он был его личным консультантом по вопросам разведки в 1935–1936 годах, а также послушно и безжалостно осуществлял чистку троцкистской оппозиции в Испании. Поэтому Орлову пришлось скрывать степень своего соучастия как пособника тирании советского диктатора.

Ему пришлось также скрыть важную роль в руководстве советскими агентами внедрения, действовавшими за границей, которые приобретали все более важное значение в период послевоенной конфронтации с Соединенными Штатами. В конце 40-х годов стали нарастать идеологическая борьба и ядерное противостояние между Западом и СССР. Орлов не мог не осознать того, что если бы он решился раскрыть свои секреты, то он, возможно, смог бы существенно изменить ход «холодной войны». Орлов наверняка понял важность своих собственных секретов, когда прочел в газетах о том, как информация, предоставленная шифровальщиком ГРУ Игорем Гузенко, бежавшим из советского посольства в Оттаве в 1945 году, привела год спустя к аресту британского ученого-атомщика Алана Нанна Мэя[730].

Орлов, конечно же, следил по газетным заголовкам и сообщениям по радио за развернутой ФБР кампанией борьбы с коммунистической подрывной деятельностью. Под авторитарным руководством директора Дж. Эдгара Гувера ФБР после окончательного разгрома Германии и Японии обратило свои усилия на борьбу с подрывными операциями нового врага США — их бывшего союзника Советского Союза. Первая реальная информация о степени советского внедрения в аппарат правительства США была предоставлена в 1945 году Луисом Буденсом и Элизабет Террил Бентли. За их признаниями последовали признания Дэвида Уиттейкера Чемберса. Эти коммунисты-перебежчики подробно рассказали, в какой степени НКВД использовал американских членов партии для создания агентурных сетей в среде вашингтонской бюрократии военного времени. Их тревожные разоблачения подтвердили показания Гузенко, снятые в ноябре отделом контрразведки Канадской королевской конной полиции[731].

Орлов не мог знать, насколько глубоко докопалось в ходе расследований ФБР до корней советских шпионских операций или до того, насколько важную роль играла в «холодной войне» шпионская деятельность агентов, которых он знал или которые были им завербованы. Даже если Орлов и не узнал из газет, что Маклейн с 1944 года занимал пост первого секретаря в британском посольстве в Вашингтоне, все равно он мог бы догадаться, что по крайней мере один из завербованных им «трех мушкетеров» все еще передавал в Москву важные секреты после того, как Советский Союз опустил «железный занавес» вдоль границы Восточной Европы и началась «холодная война».

Знал Орлов или нет о карьере Маклейна и других оксбриджских агентов внедрения, но остается фактом, что он не пошел в ФБР и не раскрыл чистосердечно секреты, что помогло бы ФБР в расследованиях. Десяток лет спустя он признался, что был лично знаком с рядом высокопоставленных офицеров НКВД, действовавших в США во время и сразу же после войны, включая резидента в Вашингтоне Василия Зубилина, который вместе со своей женой Лизой руководил некоторыми из важнейших советских агентурных сетей. К 1945 году, когда побег Гузенко ускорил расследование ФБР, прошло всего семь лет с тех пор, как у Орлова прекратилась связь с Москвой. Информация, которой он мог бы снабдить ФБР относительно внутреннего функционирования советской разведки, была бы бесценной для Гувера, который после войны обрушился на агентов, внедренных коммунистами в бюрократический аппарат США.

Расширяющиеся масштабы расследования ФБР дали его директору основание считать, что в Северной Америке действует весьма разветвленная сеть советских агентов, получающих информацию от высокопоставленных чиновников в администрации демократов. Среди более тридцати подозреваемых в составленном им списке были Элджер Хисс, директор отдела по особым политическим делам в госдепартаменте, и Гарри Декстер Уайт, помощник министра финансов. 26 ноября 1945 г. Гувер направил список в Белый дом, сопроводив его памятной запиской с предупреждением президенту Трумэну: «Ряд лиц, работающих в правительстве, снабжают информацией людей за пределами федерального правительства, которые, в свою очередь, передают ее советским агентам»[732].

Гарри Трумэн, который пришел в Белый дом после смерти Рузвельта, последовавшей полгода назад, был слишком озабочен глобальными проблемами президентства, чтобы уделить большое внимание мнимым коммунистическим заговорам в администрации, которую он унаследовал. Хисса энергично защищал государственный секретарь Дин Ачесон, к мнению которого прислушивался Трумэн. Тогда президент заявил, что он «очень большой противник создания гестапо». Получив отпор, директор ФБР на следующий год поднял этот вопрос публично, выступив с речью о «красном фашизме». Он предупреждал об угрозе, которую несут в себе 100 ООО американских коммунистов, выполняющих приказы Москвы. После коммунистического переворота в Чехословакии и советской блокады Берлина следующий год ознаменовался активизацией «холодной войны», и президент решил продемонстрировать, что он не столь снисходителен к коммунистам, как это считают республиканцы в конгрессе. Провозгласив в 1947 году «доктрину Трумэна», он пообещал американскую помощь и военную поддержку, чтобы воспрепятствовать советскому продвижению за рубежом. Касаясь внутреннего положения, он заявил, что в целях борьбы с подрывной деятельностью будет проводиться проверка благонадежности всех федеральных служащих[733].

Теперь были созданы все предпосылки для массового «красного психоза» в значительно больших масштабах, чем в 20-е годы, что тогда так сильно взволновало американцев. Кампания началась в 1948 году с обвинений против лидеров компартии США и с появления на сцене Элизабет Бентли, когда она давала свидетельские показания на Капитолийском холме в 1948 году. Пресса называла ее «королевой красных шпионов». Утверждения Бентли о широком советском внедрении в правительственные учреждения США лиц, сочувствующих коммунистам, таких как Декстер Уайт, подкреплялись обвинениями Уиттейкера Чемберса, выдвинутыми против Хисса. Вдохновленные предупреждениями Гувера, республиканские законодатели, включая Ричарда М. Никсона, быстро воспользовались ситуацией, чтобы завоевать известность в масштабах всей страны, возглавив атаку на администрацию демократов в комитете конгресса по расследованию антиамериканской деятельности. Уайт умер от сердечного приступа после показаний в комитете в свою защиту. Хисс с горячностью отвергал все обвинения в шпионаже. Срок исковой давности по преступлениям, связанным со шпионской деятельностью во время войны, истек. Тем не менее он был в конечном счете обвинен по двум пунктам в лжесвидетельстве и на втором судебном процессе осужден на основе свидетельских показаний советской знакомой Чемберса, родившейся в Австрии, Хеде Массинг. Она бежала в 1938 году в Соединенные Штаты, и ее допрашивали в ФБР в 1945 году[734].

В обществе уже разгорелись страсти по поводу «красной опасности», когда в сентябре 1949 года появилось сенсационное сообщение о том, что Советский Союз взорвал свою собственную атомную бомбу. Американцы были потрясены тем, что их страна неожиданно утратила военное превосходство, полученное Соединенными Штатами в наследство от второй мировой войны. Не прошло и месяца, как престижу США был нанесен еще один тяжелый удар, когда Мао Цзэдун провозгласил окончательную победу вследствие коммунистического переворота в Китае. Семь месяцев спустя попытки свалить вину за потерю Китая на советскую подрывную деятельность в демократической администрации стали еще настойчивее, так как «холодная война» в Корее переросла в «горячую». Сенатор от республиканцев Джозеф Маккарти быстро выдвинулся на передний план в жизни страны, начав свой демагогический крестовый поход против коммунизма, изобилующий сенсационными заявлениями. Он утверждал, что госдепартамент все еще является прибежищем для пятидесяти советских агентов. В то время, когда солдаты гибли под пулями китайских коммунистов, свидетельские показания Бентли и Чемберса на Капитолийском холме дали в руки молодого сенатора от штата Висконсин искомую спичку, чтобы зажечь пламя священной войны против красной опасности, которая сделала его имя синонимом политической «охоты на ведьм».

Именно в то время, когда Маккарти писал одну из самых отвратительных глав в современной политической истории Америки, Орлов завершил работу над русским вариантом своей рукописи. Затем он столкнулся с проблемой, с которой сталкивается каждый начинающий автор: найти издателя. Совершенно очевидно, что рассылать мемуары по собственной инициативе было бы слишком рискованно, и поэтому он решил посоветоваться с Максом Истманом, чьи работы по истории русской революции Орлов изучал в Кливлендской библиотеке. В конце 1950 года он отправился в Нью-Йорк, чтобы проконсультироваться с Истманом, который когда-то сам был последователем Троцкого в Советском Союзе и там женился на сестре Николая Крыленко, начальника Орлова в период его работы в Москве в Верховном суде. Впоследствии Истман стал одним из самых открытых американских критиков сталинизма и выдвинулся в кругах интеллектуалов правого крыла. Поэтому бывший генерал НКВД проявил осторожность, представившись не как автор, а как его доверенное лицо. Прочитав рукопись, Истман провозгласил ее «великолепной» и предложил свои услуги в качестве переводчика и редактора за треть авторского гонорара[735]. В то время финансовое положение Орловых становилось ненадежным, но, поразмыслив в течение двух дней, они отклонили предложение Истмана из-за слишком высокой цены. Вместо этого Орловы решили перевести книгу своими силами. Возвратившись в Кливленд, он решил ускорить этот процесс, занявшись изучением машинописи и записавшись на годичные секретарские курсы в марте 1951 года в «Дайк энд Спенсериан колледж»[736]. Пока они совместными усилиями перерабатывали рукопись в гладкий текст на английском языке, у них оставалось все меньше и меньше денег. Впоследствии они будут рассказывать ФБР, что часто их ежедневный рацион состоял из кукурузных хлопьев, самого дешевого продукта питания, и что они вынуждены были добывать деньги, закладывая одну за другой самые ценные из немногих своих вещей. Последней была отдана в залог фотокамера, принадлежавшая их дочери. Когда летом 1952 года у них не осталось ничего, что можно было бы заложить, Орлов поехал в Нью-Йорк, чтобы повидаться со своей кузиной из семейства Курников, г-жой Флоренс Келлерман, у нее дома на Джерард-авеню, в Бронксе. Она дала ему 1000 долларов, которые, как позднее сообщила ФБР, одолжила ему, потому что «он был ее родственником и сказал, что деньги нужны ему на расходы». Г-жа Келлерман добавила, что он возвратил ей всю сумму после публикации книги[737].

В то время как Орлов посещал в дневное время курсы машинописи, а по ночам помогал жене перепечатывать перевод рукописи, Маккарти, выдвинув новые обвинения, подлил масла в огонь антикоммунистической кампании в США. Дополнительный импульс этой кам-| пании придала ошеломляющая серия судебных процессов над шпионами. Маккарти предупредил о массированных шпионских операциях против Соединенных Штатов под руководством МГБ (министерство государственной безопасности), которое в 1946 году приняло: на себя обязанности НКВД. Оно превратилось в КГБ только после смерти Сталина в 1953 году. «Красная шпиономания» началась в 1950 году, когда британский физик немецкого происхождения Клаус Фукс признался в том, что передавал в Москву секреты атомной бомбы. Он указал на химика из Филадельфии, Гарри Голда, как на одного из американцев, используемых советскими для связи. Расследование по делу Голда вывело ФБР на Дэвида Грингласса, бывшего механика армии США из лаборатории ядерного оружия в Лос-Аламосе. Он, в свою очередь, назвал своего зятя Джулиуса Розенберга и его жену центральными фигурами в шпионской сети, передававшей Москве ядерные секреты. Еще одним из дюжины подозреваемых советских агентов в связи с делом Розенберга был Мортон Собелл, но его соучастник, Моррис Коэн (который, как показывают архивы НКВД, был завербован Орловым в Испании), бежал из страны вместе со своей женой Лоной, прежде чем его успели допросить в ФБР[738].

Суд над Розенбергами и их последующее осуждение по обвинению в шпионаже вызвали возмущение общественности, когда этой еврейской супружеской паре из Манхаттана был вынесен смертный приговор. Когда три года спустя их последняя апелляция была отклонена, эта пара стала первыми гражданскими лицами Америки, казненными за шпионаж. Для многих американцев Розенберги были невинными мучениками, которых принесли в жертву на алтарь маккартизма. Это впечатление подогревалось возмущенными голосами левых, ведь основное доказательство их вины не могло быть представлено в суде, поскольку было в высшей степени засекречено и получено в 1944 году из перехваченных разведкой США телеграмм НКВД, которыми Москва обменивалась со своим консульством в Нью-Йорке. Советские шифры, использовавшиеся для этих передач, удалось раскрыть лишь в 1949 году. Эта операций, получившая у американцев название «Венона», по версии ФБР, вывела следователей на Розенбергов и их близких помощников Альфреда Саванта и Джоела Барра — оба они, не дожидаясь ареста, бежали в Чехословакию. 1500 страничек с обуглившимися краями были обнаружены немцами в 1940 году при захвате советского консульства в финском городе Петсамо. Они, вероятно, представляли собой те самые шифровальные книги, которые, как об этом предупреждал Москву Харнак в 1941 году, попали в руки врага[739].

Учитывая, что Орлов был подробно осведомлен о работе группы Харнака в рамках берлинской «Красной капеллы», тот факт, что Москва игнорировала предупреждения «Корсиканца», оказался ироничным поворотом судьбы. Расшифровка информации в ходе операции «Венона» привела к раскрытию Маклейна. Его разоблачение как советского агента под псевдонимом «Гомер» стало возможным только после того, как в телеграммах были обнаружены приведенные дословно сообщения об англо-американских секретах в области ядерной энергетики. Упоминания о привычке «Гомера» путешествовать и о беременной жене позволили британцам проследить утечку информации до ее источника в лице первого секретаря их посольства в Вашингтоне. Однако, как видно из архивов НКВД, прежде чем Маклейна смогли допросить, 17 мая 1951 г. из Москвы в Лондон ему были посланы инструкции о необходимости совершить побег вместе с Бёрджессом. Это случилось за восемь дней до того, как министерство иностранных дел Великобритании решило санкционировать проведение его допроса в МИ-5. Ночью 25 мая Маклейн и Бёрджесс бежали из Англии. Хотя правительство Его Величества неоднократно опровергало то, что они являются советскими агентами, английские и американские газеты уверенно сообщали, что исчезнувшие британские дипломаты уже находятся в Москве[740].

Директор ФБР Гувер немедленно приказал предпринять широкое расследование деятельности Бёрджесса и Маклейна во время их пребывания в США. Агенты ФБР из кливлендского местного отделения, получившие по телетайпу этот приказ, едва ли подозревали, что в том же здании, этажом ниже, в помещении, которое занимал «Дайк энд Спенсериан колледж», находился невысокий седовласый человек пятидесяти восьми лет, обучавшийся там машинописи, — он мог бы ответить на все вопросы. Однако Орлов отнюдь не выложил всю правду о Бёрджессе и Маклейне и даже никак не намекнул, что когда-либо бывал в Англии. Газетные заголовки, появившиеся после исчезновения двух из его трех кембриджских «мушкетеров», очевидно, укрепили их бывшего наставника в намерении сделать все, что в его силах, для защиты Филби и других членов кембриджской агентурной сети в ходе последующих допросов в ФБР.

Рукопись «Тайной истории сталинских преступлений» на английском языке была завершена к концу 1952 года, через шесть месяцев после побега Бёрджесса и Маклейна, и в феврале следующего года Орлов повез ее в Нью-Йорк. Он отыскал Георгия Сокольского, рассчитывая, что тот поможет ему найти издателя, и приехал к нему однажды вечером в Куинз, где тот проживал. Его одноклассник из Бобруйска, с которым они вместе изучали иврит, в последний раз видевшийся с Орловым на празднике «Йом Киппур» пятнадцать лет тому назад, был теперь видным американским журналистом, выходцем из России, который сотрудничал в «Вашингтон тайме гералд» и одновременно писал фельетоны для газет Херста. Орлов сказал ему, что пришел посоветоваться относительно публикации своей книги[741]. На собеседовании в ФБР Сокольский рассказал, что, по словам Орлова, тот теперь носил фамилию Фельд-бин, что он был бывшим сотрудником НКВД и что в течение четырнадцати лет скрывался в Соединенных Штатах. Он не сообщил Сокольскому никаких подробностей о своей деятельности за этот период и не сказал, где жили он и его жена. Орлов показался ему чрезмерно нервным и отказался дать ему свой нью-йоркский адрес или номер телефона. Сокольский пообещал ему связаться со своим приятелем Уильямом Л. Уайтом, известным писателем, который, возможно, смог бы помочь ему опубликовать книгу[742].

Результатом разговора Орлова с Уайтом была встреча с Джоном Шоу Биллингсом, директором по редакторской работе журнала «Лайф». Его тонкое понимание: ситуации в Советском Союзе подсказало ему, насколько важна эта книга[743]. Орлов не мог бы более удачно выбрать для этого время, поскольку, пока его книгу читали в редакции «Лайф», известие о смерти Сталина два дня назад заняло газеты всего мира.

Смерть советского диктатора, который стал известен миллионам американских ветеранов второй мировой войны как «дядя Джо», придала мемуарам Орлова актуальность, которая сулила превратить их в бестселлер. Однако, прежде чем принять книгу для публикации отдельными частями с продолжением, Биллингс хотел получить позитивное подтверждение того, что Орлов на самом деле является бывшим генералом НКВД. Для подтверждения своей личности Орлов обратился к Луису Фишеру, американскому журналисту, с которым он встречался в Москве, а затем в Мадриде во время гражданской войны в Испании. Впоследствии в ходе расследования Фишер будет рассказывать ФБР, как 17 марта ему, как гром среди ясного неба, позвонил Орлов и «спросил, помню ли я его». Когда Фишер ответил, что помнит, его пригласили присутствовать на встрече в кабинете Биллингса, где он и подтвердил, что Орлов действительно является бывшим представителем НКВД в Испании[744]. Сделка была заключена, и журнал «Лайф» заплатил кругленькую сумму за право публикации серии больших отрывков из книги, что положило конец финансовым проблемам Орлова.

«Страшные тайны сталинской власти» — под таким заголовком «Лайф» опубликовал четыре статьи, первая из которых появилась 6 апреля. Иллюстрированные графическим изображением некоторых из наиболее мерзких эпизодов московских показательных судебных процессов, отрывки из книги произвели сенсацию, обнажив глубины вероломства человека, одержимого манией величия, и злобную жестокость, в которой проявилась извращенность Сталина. Едва успели появиться статьи в «Лайф», как издательство «Рэндом» подписало с Орловым контракт на издание его мемуаров в виде книги. Книга вышла из печати той же осенью и посвящалась памяти дочери Орловых Веры.

«Моя единственная цель, — писал Орлов в предисловии к книге, — заключается в том, чтобы представить широкой общественности скрытые факты о сталинских преступлениях и тем самым добавить недостающие звенья, без которых трагические события, происшедшие в России, не поддаются пониманию и приобретают характер неразгаданной тайны»[745]. Однако, поскольку Орлов тщательно обходил молчанием свою собственную роль в экспорте сталинской чистки в Испанию, это было самооправданием. Центральный тезис Орлова тоже построен таким образом, чтобы не только дать историческое объяснение «великого террора», но и искупить свою вину за преданную службу НКВД и содействие тем самым воцарению сталинского террора. Более того, Орлов до 1952 года продолжал быть пассивным соучастником механизма советского шпионажа периода «холодной войны», в колеса которого он мог бы вставить немало палок, если бы раньше решил рассказать все, что знал.

По словам Орлова, он не сделал этого потому, что Сталин обладал «колоссальным политическим влиянием и сворой тайных агентов, готовых броситься по моему следу». Хотя это и не объясняло причину его долгого молчания, он приписывал свою способность избежать судьбы, постигшей других перебежчиков из НКВД, таких как Рейсс и Кривицкий, «умению предугадывать и видеть насквозь их трюки, а также преданности и мужеству моих жены и дочери». По его словам, главным фактором, позволившим ему избежать гибели от руки убийц, было письмо с угрозой разоблачения, написанное им Сталину в 1938 году. «Я предупредил его, что если он осмелится отыграться на наших матерях, я опубликую все, что мне о нем известно». Только в начале 1953 года они с женой пришли к выводу, «что наши матери едва ли живы до сих пор и что теперь можно, не опасаясь, сразу же опубликовать мои мемуары». Не ясно, каким образом могли Орловы узнать, предпринял ли НКВД какие-либо действия против их престарелых родителей, особенно если учесть, как он подчеркивал, что они полностью изолировали себя от любых контактов с Советским Союзом в течение четырнадцати лет, вплоть до публикации его мемуаров. «Все эти годы мы не писали нашим матерям или своим друзьям в России, не желая ставить под угрозу их жизни, — писал Орлов, добавляя при этом: — Мы тоже не получали никаких сообщений»[746].

Противоречия в истории с его якобы отправленным письмом с угрозой разоблачения дополняются еще одним явным несоответствием в его повествовании. Если, как утверждал Орлов, он в течение четырнадцати лет находился под прицелом советских отрядов тайных убийц, то почему тогда он рискнул начать подготовку к опубликованию своего обвинительного акта против Сталина, который был еще жив? Орлов, знавший, по его словам, Сталина с 1924 года, не мог недооценивать известную всем мстительность «Хозяина». Поэтому он должен был предполагать, что Сталин удвоит свои усилия, чтобы отыскать его сразу же после публикации информации, которая, как он утверждал, была его «страховым полисом сохранения жизни». Орлов, разумеется, не мог предвидеть, что через месяц после начала переговоров с редакторами журнала «Лайф» о публикации книги у Сталина произойдет удар.

Его решение издать книгу — и пропади все пропадом, — как теперь можно видеть, объяснялось тем, что в действительности письмо с угрозой разоблачения не имело никакого отношения к преступлениям Сталина. Он ничем не рисковал, заявляя о своем «сильном разочаровании», что советский диктатор «не прожил еще немного, чтобы увидеть, как тайны его преступлений были выставлены на обозрение всего мира, и понять, что его усилия сохранить их в секрете оказались бесполезными»[747]. Угроза разоблачения секретов разведки — вот что делало золотым его «страховой полис», который оставался бы в силе, даже если бы Сталин прожил несколько дольше и увидел собственными глазами апрельский номер журнала «Лайф». Ликвидация генерала НКВД — отступника, несомненно, была бы менее важна для кремлевских правителей, чем сохранение в целости тех оставшихся членов оксбриджских сетей, которые, подобно Бланту и Филби, продолжали быть потенциально ценными для Советского Союза.

«Смерть Сталина не уменьшила угрозу для моей жизни, — продолжает тем не менее настаивать Орлов в своей книге, пытаясь усилить впечатление, что ему по-прежнему угрожает реальная опасность. — Кремль ревниво охраняет свои секреты и сделает все, чтобы уничтожить меня и поселить страх в сердцах других высокопоставленных официальных лиц, которые, возможно, испытают искушение последовать моему примеру»[748]. Страх перед покушением на его жизнь, о котором Орлов неоднократно говорил следователям, служил для него и оправданием, и прикрытием. После смерти Сталина, как он, несомненно, знал, его оставят в покое, если он сохранит в тайне имена советских агентов, выполнив свою часть условий соглашения. Орлов, однако, продолжал настаивать, что жизнь его в опасности, утверждая, что заметил на одном из перекрестков Манхаттана советскую группу боевиков во главе с Константином Владимировым[749]. Самая большая опасность теперь угрожала ему, как он вскоре обнаружил, не из Москвы, а из Вашингтона; она исходила не от КГБ, а от ФБР. Как только журнал «Лайф» со своим сенсационным материалом появился на стендах газетных киосков 6 апреля, дело Орлова попало на письменный стол Эдгара Гувера.

В Вашингтоне немедленно началось разбирательство. Комиссар Службы иммиграции и натурализации на следующий же день запросил информацию об Орлове из архивов Бюро. Он сообщил директору (Гуверу), что начинается расследование, так как из их документов следовало, что Орлову не было на законных основаниях предоставлено политическое убежище и поэтому он, очевидно, подлежит депортации[750]. Это было малым утешением для Гувера, который пребывал в ярости от того, что он только из печати узнал, что в течение восьми лет, когда он изо всех сил старался разоблачить и выкорчевать внедрившихся советских агентов, один из сталинских главных мастеров шпионажа проживал в Америке под носом у его якобы бдительных агентов. Способ, который выбрал Орлов для выхода из укрытия, выставил директора ФБР и его организацию на посмешище, и Гувер никогда не простил ему этого. По словам одного американского правительственного чиновника, реакция директора была «смесью недоверия, ужаса и гнева»[751].

«Что это еще за генерал НКВД пишет для журнала «Лайф»?», — сердито написал Гувер поперек первого пришедшего к нему сообщения по этому вопросу[752]. Поскольку Капитолий требовал ответа, почему ФБР не было известно о том, что такой важный перебежчик так долго скрывался в Соединенных Штатах, директор приказал провести полное расследование по Орлову, установить, кто он на самом деле и какие скрывает секреты относительно советской разведслужбы.

Гувер был более всего озабочен тем, чтобы осуществить свое твердое намерение восстановить репутаций ФБР в глазах общества и конгресса. Директора также приводил в ярость тот факт, что Центральное разведывательное управление раньше ФБР узнало о бывшем советском генерале. Документы показывают, что адмирал Хилленкоттер, первый директор ЦРУ, который был в плохих отношениях с Гувером до того, как появилась статья в журнале «Лайф», узнал об Орлове от Сокольского, судя по показаниям под присягой, которые этот журналист давал ФБР. Адмирал, по-видимому, вежливо отказался от предложенной встречи с Орловым, заявив, что тот является таким высокопоставленным лицом, что обращаться с ним следует осторожно. Хилленкоттер сказал Сокольскому, что необходимо «не торопить Орлова с дальнейшей информацией, учитывая его чрезвычайную настороженность и страх»[753].

Однако Гувер и его следователи из ФБР не учли разумный совет бывшего руководителя ЦРУ. Торопясь выполнить приказ своего директора и в минимальные сроки установить все факты, следователи из ФБР забыли об осторожности во время решающего первого собеседования с Орловым. Вместо попытки завоевать его доверие мягкостью следователи Гувера во время допроса шли, как быки, напролом. После появления статей в «Лайфе» вереница упрямых агентов бюро в течение нескольких недель протаптывала официальную дорожку к роскошным нью-йоркским апартаментам, только что снятым Орловыми. Бывший генерал и оберегающая его покой жена надеялись насладиться некоторым комфортом, в котором так долго себе отказывали, но их вновь обретенные финансовые средства не могли обеспечить им уединения. Они подвергались безжалостным допросам, и никакие психологические тонкости или демонстрируемая ими боязнь возмездия из Москвы не принимались во внимание.

Агенты Гувера начали оказывать давление на Орлова, чтобы немедленно получить ответы на тысячи вопросов. Сам директор сразу же невзлюбил Орлова за то, что он не пришел к ним раньше. Приступ уязвленного самолюбия только усилился, когда Гувер узнал, что бостонское отделение ФБР еще одиннадцать лет назад завело на Орлова, тогда проживавшего под именем Александр Берг, досье под грифом «Внутренняя безопасность — G» (германское направление). В надписи слово «германское» было немедленно заменено на «русское», и агенты Гувера рассыпались во все стороны, чтобы найти и расспросить тех, кто был в контакте с бывшим генералом за все пятнадцать лет его подпольной ссылки.

Вскоре были получены смущенные признания от бывшего генерального прокурора Фрэнсиса Бидла и от Эрла Г. Гаррисона, директора Бюро регистрации иностранцев. Они признали, что санкционировали регистрацию Орлова с отклонением от правил. Десятилетней давности регистрационные книги отелей в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии внимательно просматривались, чтобы обнаружить следы супружеской пары, останавливавшейся в них под фамилиями Берг или Курник. В Лос-Анджелесе было затребовано медицинское свидетельство о смерти Вероники Орловой, и был подробно допрошен лечивший ее врач. В Филадельфии, Бостоне и Питсбурге проверили банковские ведомости и повторно опросили служащих, выписывавших супругам в течение всех этих лет счета об уплате за пользование личным сейфом в банке. Местные агенты в Кливленде, Бостоне и Лос-Анджелесе отыскивали управляющих домами и соседей Орловых, чтобы воссоздать картину их спартанского образа жизни и поведения. Затем расследование застопорилось, поскольку Орловы категорически отказались разглашать имена своих кузенов, помогавших им, поскольку, по их словам, это могло бы поставить под угрозу родственников, все еще проживавших в Советском Союзе.

Досье Орлова, заведенное в ФБР, быстро растолстело за два года, последовавшие за его публичным появлением на сцене; это говорит как о масштабах расследования, так и о крушении надежд бюро. Несмотря на все усилия, трофеев, которых требовал Гувер, взять не удалось. Ссылаясь на свою неосведомленность, Орлов не выдал ни одной крупной советской агентурной сети. Отказ властей разрешить обнародовать хотя бы один протокол допроса Орлова (они составляют 800 страниц Документации, рассекреченных в соответствии с законом о свободе информации) можно объяснить провалом в методах работы ФБР в этом деле. Почти половину страниц составляют пробелы или вымарки под предлогом того, что этот материал якобы должен «сохраняться в тайне в интересах национальной безопасности и внешней политики»[754]. Другие документы не рассекречиваются, по-видимому, потому, что ФБР было бы нежелательно раскрывать свои методы допросов. Открытый доступ был получен лишь к протоколам допросов Орлова, проведенных Службой иммиграции и натурализации.

Несмотря на вымарки в документах ФБР по этому делу, диапазон и объем информации, полученной от бывшего высокопоставленного работника НКВД, можно вычислить на основе списка фамилий, составленного военной разведкой США по краткому анализу досье Орлова, проведенному ФБР в 1954 году. Рассекреченный в соответствии с другими статьями закона о свободе информации, этот список включает шестьдесят четыре фамилии, ни одна из которых не являлась чем-то новым для следователей ФБР[755]. Личности большинства из них можно установить на основании ответов допрашиваемых, содержащихся в рассекреченных разделах досье ФБР, и последующих свидетельских показаниях Орлова, которые он давал на двух заседаниях сенатского подкомитета по внутренней безопасности. Однако, если судить по некоторым упоминаниям, не подвергшимся цензуре, ФБР, по-видимому, считало, что, если на Орлова как следует надавить, он даст информацию о советских операциях, которая помогла бы прояснить нераскрытые дела под грифом «Внутренняя безопасность — R» (русское направление), хранящиеся в архивах бюро. Орлов, со своей стороны, также подкинул кое-какие ложные следы, чтобы отвлечь следователей. Он рассказал ФБР, что перед осенью 1935 года, когда был в Москве, он видел копии секретных докладов госдепартамента, которые, возможно, были переданы НКВД одним неопознанным шифровальщиком из посольства США в Москве[756].

На многие конкретные вопросы, задававшиеся ФБР, Орлов просто говорил, что не может ответить, потому что они относятся к случаям, происшедшим после того, как он разорвал связи с Москвой летом 1938 года. Гуверу явно было трудно поверить, что бывший генерал НКВД не обладает энциклопедическими знаниями о советских разведывательных операциях, о которых он предполагал. Подобно всем перебежчикам, Орлов имел свое расписание выдачи капли за каплей «секретов», чтобы обеспечить непрекращающееся получение «талончиков на питание». Но он знал также, какие именно секреты он не намерен выдавать, и, в отличие от большинства других бежавших офицеров советской разведки, в распоряжении Орлова было много лет для подготовки своей «легенды» и оправдания. У него было достаточно времени, чтобы запомнить свою версию и выработать наилучший способ, как изложить свою историю, не раскрывая подробностей, которые он решил скрыть, и в то же время создав впечатление, что он общителен и честен.

«Я никогда не надеялся, что близок к тому, чтобы получить от него всю информацию, которую я хотел бы получить» — так говорил Эдвард Маккарти. Будучи одним из первых следователей ФБР, назначенных на это дело, он обнаружил, что имеет дело с «очень сильной личностью», чьи «вымыслы» добавляли еще больше внушительности его манере держаться. Он вспоминал, что г-жа Орлова изредка присутствовала во время длительных собеседований с ее мужем летом 1953 года. «Я никогда не сомневался, что он впечатляющая личность», — говорил Маккарти, вспоминая, что обстоятельства были против ФБР, так как они не имели никакой информации об Орлове, кроме той, о которой он написал в своей книге. Он сказал, что ему и в голову не пришло спрашивать Орлова о недавно бежавших Бёрджессе и Маклейне, так как ФБР не имело ни малейшего понятия о том, что он когда-либо был в Англии. По словам Маккарти, который работал в нью-йоркском отделении ФБР, в штаб-квартире бюро главное место отводилось попыткам узнать, что мог рассказать им бывший офицер НКВД о советских агентурных сетях в Америке. «Не забывайте, что в то время не считалось, что он так важен», — говорил Маккарти, объяснив, что внимание ФБР было тогда сконцентрировано на деле Розенбергов и оно не имело понятия о значении Орлова. Орлов, который никогда не показывал, какой информацией на самом деле обладает, также очень искусно создавал впечатление, будто он рассказывает все, что знает[757].

Гувер и его следователи из ФБР жестоко просчитались, недооценив трудность получения информации от допрашиваемого, который продемонстрировал свое мастерство, ускользая от их внимания в течение стольких лет. У ФБР также в то время почти не было практического опыта допроса перебежчиков, и Орлов был самым важным советским официальным лицом из всех, которых они когда-либо пытались «расколоть». Понимая, что Гувер с нетерпением ждет результатов, следователи ФБР, сменившие Маккарти, ошиблись, избрав метод, опиравшийся на запугивание. Он показал свою полную несостоятельность при допросе опытного разведчика, написавшего в СССР пособие по контрразведке и обучавшего технике стойкости на допросах. Сам он был мастером обмана и, как мы теперь видим, умел обратить себе на пользу грубые методы допроса, чтобы скрыть секреты, которые он не хотел раскрывать. Тем не менее ФБР у него вызывало глубокое возмущение. По словам одного из бывших офицеров контрразведки ЦРУ, который впоследствии узнал Орлова так хорошо, как никто и никогда в Америке, «каждый раз, когда я упоминал этот эпизод или когда он об этом думал, у него чуть ли не пена шла изо рта от негодования»[758].

Орлов тоже заставил Гувера и его агентов негодовать из-за крушения их планов. Та немногая информация о советских операциях и агентурных сетях, которую в конце концов удалось получить от Орлова, не дала никаких новых ключей к разгадке тайн, причем добывать ее приходилось с той болезненной медлительностью, которая бывает при извлечении зуба с глубоким корнем. Это показывают рассекреченные разделы его досье, и это подтверждают воспоминания Маккарти и офицеров-контрразведчиков из ЦРУ.

Если не считать сенсационных разоблачений закулисной стороны сталинских «чисток», ФБР было ясно, что от Орлова не удалось получить сведений о его собственной карьере, кроме биографии, в сжатой форме изложенной на половине страницы предисловия к его книге. Там указывалось, что он начал свою карьеру в Экономическом отделе НКВД и работал в советских торгпредствах во Франции и Германии. Работая в Экономическом отделе, он в 1932 году ненадолго посетил США. Орлов не указывал конкретно, чем он занимался на этом посту, кроме того, что работа была связана с поездками по всей Европе в качестве контролера, после чего в 1936 году он получил назначение в Испанию. Там, как он настойчиво утверждал, его деятельность ограничивалась консультированием республиканского правительства по вопросам контршпионажа и партизанских операций, а затем он бежал в 1938 году, спасаясь от мести Сталина.

За давностью времени и ввиду отсутствия у ФБР подробных сведений о внутренних делах Лубянки Орлову было относительно просто скрыть свою роль в создании советских агентурных сетей в Европе. Он даже не намекнул на то, в чем заключалась его секретная работа, и это осталось неразгаданной тайной. Более того, у ФБР не было оснований, чтобы как-нибудь связать Орлова с недавним сенсационным делом Бёрджесса — Маклейна, в котором, как они считали, в отличие от британцев, был замешан и Филби. Впоследствии Филби будет с удовлетворением рассказывать: «Он так и не сказал обо мне ни слова, хотя ФБР и ЦРУ допрашивали его с применением жестких методов»[759].

Орлову удалось скрыть свою центральную роль в предвоенных агентурных операциях за рубежом в определенной степени благодаря своему опыту контрразведчика и способности давать оценку осведомленности следователей по направленности их вопросов. Соответственно он подготавливал и свои ответы. В школе НКВД он обучал слушателей технике «признания» только в том, что известно следователю, а затем изменять направление допроса ложной информацией, которую невозможно проверить. Поэтому Орлову удалось защитить те области своей карьеры, которые он страстно желал скрыть. Прошло так много лет со времени его последней поездки в Москву, что он мог убедительно отрицать всякую осведомленность об операциях, связанных с атомным шпионажем, которые ФБР интересовали в первую очередь. Орлов выразил сожаление, что не мог ничего рассказать о советских агентурных сетях, действовавших в то время в США, хотя и подтвердил, что знал Василия Зубилина, настоящее имя которого было Зарубин. Последний, как уже установило ФБР, был резидентом НКВД в Вашингтоне до 1944 года. Он также рассказал им, что предшественник Зубилина, Петр Гусев (Гутцайт), некогда был его помощником. Хотя Орлов прекрасно знал, что это не соответствует истинной структуре, он тем не менее согласился с ФБР, что в 30-х годах резидент НКВД в Соединенных Штатах обычно действовал через шестерых подчиненных, которым, в свою очередь, помотали трое помощников из компартии США, выступающие в роли связных. Таким образом, в то время, когда он бежал из Испании, по подсчетам ФБР, существовало не менее восемнадцати отдельных шпионских сетей. Орлов допустил также, что эти операции НКВД проводились независимо от операций, как он догадывался, такого же количества шпионских сетей ГРУ, из которых только сеть Уиттейкера Чемберса была к тому моменту разоблачена ФБР.

Усвоив классическую стратегию дезинформации, Орлов старался преуменьшить значение своей собственной устаревшей информации. Для этого он воспользовался прочитанными им тревожными отчетами о послевоенных советских перебежчиках, вроде Ига, которые, давая показания в сенате, говорили, что в Соединенных Штатах продолжают действовать двадцать шпионских сетей ГРУ[760]. Орлов указывал, что советская разведка, несомненно, воспользуется в своих интересах союзническими отношениями военного времени, чтобы увеличить численность своих агентурных сетей в Америке, и что они, должно быть, росли как грибы после дождя в период «холодной войны» благодаря вспомогательным операциям сталинских восточноевропейских сателлитов.

«Должен вам сказать, что советская разведслужба является самой искусной в мире», — говорил Орлов сенатскому подкомитету по внутренней безопасности в 1957 году. Если бы стало известно, сколько всего скрывал Орлов о своем собственном вкладе в это достижение, сенаторы не расточали бы преувеличенных похвал его очевидной откровенности. Хотя Орлов и не мог знать, что Филби, работая офицером связи МИ-6 в Вашингтоне, получил доступ к секретам «холодной войны» ЦРУ или что Блант и другие завербованные им «окс-бриджцы» глубоко внедрились в МИ-5, он предсказал, что КГБ добился своей цели «проникновения в органы безопасности США и других стран»[761].

Такой отвлекающей тактикой не вполне удалось ввести в заблуждение агентов ФБР, глубоко раскапывавших биографию Орлова. Одной из подозрительных областей, которую они обнаружили, были заявления относительно его роли в антитроцкистских чистках в Испании. Их внимание особенно привлекло публичное обвинение, выдвинутое против Орлова бывшим министром информации каталонского правительства. В письме, опубликованном в номере от 11 мая журнала «Лайф», Хайме Миравиталес потребовал, чтобы ему ответили, был ли бывший советский генерал, написавший статьи о Сталине, представителем НКВД в Испании. Бывший министр республиканского правительства Хосе Эрнандес в своих недавно опубликованных мемуарах также обвинил Орлова в том, что он планировал покушение на Индалесио Прието, военного министра республиканского правительства, и осуществил убийство Андрэу Нина «в соответствии с указаниями ликвидировать троцкистов в иностранных государствах»[762].

В тщательно продуманном ответе Орлов признал, что он действительно был представителем НКВД в Испании, но не принимал никакого участия в убийстве Нина или в покушении на жизнь Прието. В отрицании, в котором чувствовался некоторый перебор с протестами, он утверждал, что Сталин никогда не доверил бы ему такую секретную операцию, поскольку он сам уже был намечен для ликвидации. Даже если бы он и получил такой приказ, заявил Орлов, его дипломатический статус и роль консультанта по вопросам разведки и партизанской деятельности воспрепятствовали бы его участию в этой акции. Для того чтобы рассеять любые остающиеся сомнения, Орлов заявил, что убийства в Испании осуществлялись не под его руководством, а «оперативной группой тайных убийц, направленных из Москвы, один из которых, Болодин, был, по всей вероятности, тем, кто убил Нина»[763].

Именно так Орлов впоследствии отвечал с упорным постоянством ФБР, Службе иммиграции, сенатскому подкомитету и ЦРУ, когда вновь возникал вопрос об обвинениях, выдвинутых против него в мемуарах Эрнандеса. Однако ему оказалось гораздо труднее отмести весьма конкретные обвинения, выдвинутые против него его старым товарищем по НКВД Кривицким в своих мемуарах. Когда ему предъявили эти обвинения, Орлов представил построчное опровержение «абсолютно глупых» утверждений Кривицкого, что НКВД в Испании якобы «использовал все известные в Москве методы получения признаний и казней на основании упрощенной судебной процедуры». «Просто выдумкой» назвал Орлов воспоминание Кривицкого о том, что тот видел письмо от генерала Берзина с требованием отзыва Орлова, так как он вел себя в Испании жестоко, как в «колонии». «Абсолютная выдумка» — этими словами Орлов отмел обвинение в его причастности к исчезновению лидера ПОУМ. «Если бы я убил Нина, — писал Орлов в аннотации текста Кривицкого, которую тот приготовил для ФБР, — это дискредитировало бы Россию в глазах всего мира». Он продолжал утверждать, что «не имеет никакого отношения ни к их исчезновению, ни к убийству в Испании»[764].

Продуманно сформулированные опровержения Орлова представляют собой умышленный обман, который теперь обнаруживается в результате ознакомления с его подлинными сообщениями относительно похищения Нина и других так называемых «литерных дел» в архивах НКВД. ФБР неоднократно пыталось прорваться сквозь этот барьер лицемерия, но оно терпело поражение всякий раз, когда в ходе двухлетнего расследования пыталось добиться от Орлова правды. Были найдены несколько человек, подтвердивших обвинения в том, что и убийство, и террор тайной полиции в Испании осуществлялись под его руководством. Однако никто из них не смог представить неопровержимые доказательства. Их утверждения были основаны лишь на слухах. Характерным для подобных обвинений был неназванный источник в Майами. Он рассказал ФБР, что Орлов как представитель НКВД в Испании пользовался «плохой репутацией», так как контролировал испанскую тайную полицию, которая, в свою очередь, систематически производила чистки и «приговаривала к смерти лиц, противящихся деятельности республиканского правительства»[765].

Подтверждение таких заявлений поступило также от американских журналистов-ветеранов, освещавших гражданскую войну в Испании, в том числе от Луиса Фишера из «Нью-Йорк тайме» и Пола Уола, помощника редактора «Крисчен сайенс монитор». Даже Сокольский, который помог Орлову с публикацией «Сталинских преступлений», высказал подозрения относительно более темной стороны деятельности бывшего генерала в Испании. Сокольский был допрошен в ФБР после своего заявления о том, что он лично знал Орлова. Это заявление появилось в его обзоре мемуаров Орлова, опубликованном в газете «Вашингтон тайме геральд» в октябре 1953 года. Сокольский назвал мемуары «очень ценной книгой» за достоверное изображение характера Сталина, который, писал он, «встает перед нами как ужасный пугающий кошмар: этот человек был лишен всяких моральных качеств». Однако в своем обзоре Сокольский побуждал также Орлова написать о своей роли в испанской гражданской войне, чтобы «заполнить некоторые пробелы в этом разгуле убийства»[766]. В частной беседе он рассказал следователям ФБР, что он, например, «не доверяет полностью людям, подобным Орлову». Сокольский сказал, что предложил Орлову написать книгу, которая показала бы, как коммунисты манипулировали американскими добровольцами из бригады Линкольна. Как говорилось в сообщении особого агента ФБР об этом разговоре, Сокольский усиленно критиковал Орлова за то, что тот не написал автобиографии, а спрятал свои собственные дела за делами Сталина[767].

«Было бы важнее узнать, — говорил Сокольский, — что делал сам Орлов». Он считал, что его приятель из Бобруйска скрывает настоящую правду о себе, «поскольку, если бы он рассказал все до конца, Орлов, возможно, предстал бы перед нами как преступник»[768]. Документы НКВД того времени подтверждают, что Сокольский не только был прав, но что этот журналист-эмигрант догадался о стратегической цели своего друга детства. Архивы НКВД действительно показывают, что Орлов был ответствен за планирование и осуществление сталинской чистки рядов ПОУМ в Испании, в результате которой был убит Нин и отправлены в тюрьмы десятки испанских последователей Троцкого и других противников поддерживаемого Москвой республиканского правительства. Но без документальных подтверждений, которые всплывут на поверхность в архивах НКВД только сорок лет спустя, ФБР в 1952 году, несмотря на свою убежденность в причастности Орлова к испанским чисткам, не имело никакой возможности прорваться через воздвигнутый им барьер обмана. Гувер был тем более раздосадован, что он ревниво настоял на монополизации допросов Орлова, отвечая отказом на все просьбы Службы иммиграции и натурализации и ЦРУ, которым лишь рассылались резюме результатов медленной работы бюро[769].

Орлов напечатал статью о Берии в журнале «Лайф» от 20 июля 1953 г., явно желая натянуть нос ФБР, обратившись со своими разоблачениями напрямую к публике. Это вызвало еще большее раздражение у Гувера, который пытался создать впечатление, что его бюро является настоящим кладезем точной информации о советской разведслужбе. Сокольский поделился с ФБР мыслью о том, что, поскольку Орлов высказал намерение просить гражданства США, он считает, что «если бы найти какой-то способ гарантировать Орлову возможность остаться в этой стране, то можно было бы получить от него всю историю»[770]. Бюро игнорировало его совет и продолжало неуклюже наращивать давление. Поскольку, как показывают регистрационные зашей, Орлов не указал, что является членом коммунистической партии, в своих заявлениях, сделанных во время регистрации как иностранец в 1940 году, он технически подлежал депортации. В попытке найти способ надавить на Орлова ФБР теперь разрешило Службе иммиграции и натурализации начать свои расследования, и в октябре 1953 года адвокату Орлова сообщили, что его клиента ожидают в нью-йоркском офисе. Согласно закону, если ведущий расследование сотрудник службы придет к выводу, что имеются основания для дела о депортации, «должен быть немедленно выдан ордер на арест и Орлов будет взят под стражу»[771].

Встревоженные вызовом из Бюро иммиграции и сознавая свою незащищенность перед депортацией, Орловы прибыли 13 ноября 1953 г. в офис Службы иммиграции и натурализации на Колумбус-авеню, 70, с заявлением о предоставлении американского гражданства. Их документы были составлены их новым адвокатом Хьюго С. Поллоком. На сей раз Орловым не было необходимости умолять, чтобы им оказали любезность, поскольку они наняли одного из самых известных нью-йоркских адвокатов по вопросам иммиграции благодаря полученным в качестве аванса 44 500 долларам. Статьи и книга сделали Орлова в некотором роде знаменитостью, но, как он объяснил сотруднику Службы иммиграции, он все еще боялся раскрыть свой нынешний адрес, опасаясь мести со стороны Москвы[772].

Несмотря на то что Орлов претендовал на особое обращение со стороны иммиграционных властей, поскольку его жизнь подвергалась опасности, в архивах Центра не имеется каких-либо указаний на возобновление действий против Орлова после опубликования его статей и книги о Сталине. Хотя это, конечно, вызывало раздражение, однако совершенно очевидно, что КГБ, подобно Филби, сохранял уверенность в том, что, несмотря на газетные заголовки, их бывший генерал сдержит слово и не сделает никаких причиняющих ущерб разоблачений относительно агентов или операций, перечисленных в его письме 1938 года.

Ранг Орлова придавал достоверность его разоблачениям относительно Сталина, которыми воспользовался в своих интересах «Голос Америки» для пропагандистского радиовещания на страны советского блока. На следующий, 1954 год Си-би-эс уже показывала яркую телеэкранизацию под названием «Террор начинается» на основе версии Орлова об убийстве Кирова.

Вся гласность, которую получило его бегство, означала, что у Орлова не было недостатка в знаменитостях, которые были готовы поддержать его заявление о предоставлении гражданства. В январе 1954 года он поехал в Вашингтон на первую ежегодную регистрацию, как это требовалось в соответствии с законом об иммиграции и гражданстве. Он указал в качестве своего адреса адрес нью-йоркской квартиры своего бобруйского одноклассника Бориса Розовского, который вспоминал, как ему начали приходить письма из конгресса Соединенных Штатов на имя Орлова относительно его статуса иммигранта[773].

Друзья Орлова в Нью-Йорке заручились поддержкой конгрессмена от штата Пенсильвания Фрэнсиса И. Уолтера, влиятельного демократа из комитета конгресса по юридическим вопросам, который должен был внести частный законопроект о гражданстве Орловых. То, что Уолтер затем попытался получить одобрение директора ФБР, несомненно, говорит о влиянии Гувера на законодателей в конгрессе. Частное и конфиденциальное, с обращением «дорогой Джон», письмо Уолтера от 6 января информировало директора ФБР о том, что «группа писателей, сотрудничающих в журнале „Лайф" и „Ридерс Дайджест"», обратилась к нему с просьбой внести индивидуальный законопроект о гражданстве Орловых. Он объяснил, что во время регистрации Орлова в 1940 году в соответствии с законом о регистрации иностранцев ему было сказано «не беспокоиться» о строгом соблюдении буквы закона, а «стоять на своем». Как теперь выясняется, иммиграционные чиновники стали подвергать супружескую чету гонениям, и Уолтер сообщил Гуверу, что «вполне готов помочь им, если вы мне скажете, что у них безупречное прошлое и что вы лично (просто для моего сведения) считаете, что мне следует продолжить это дело с индивидуальным законопроектом»[774].

«К сожалению, я не имею возможности дать вам рекомендацию относительно Орлова и его жены», — ответил директор ФБР. Он заявил конгрессмену, что у него связаны руки, поскольку на Орлова, как бывшего офицера НКВД, распространяется действие закона о регистрации иностранных агентов от 1938 года. Когда помощник директора ФБР Николе заметил, что «наше письмо может быть истолковано как грубость», Гувер отправил его в конгресс, чтобы лично объяснить Уолтеру, почему ФБР «не может ни дать рекомендации, ни высказаться против». Конгрессмен воспринял это как намек на то, что ФБР не возражает против того, чтобы он приступил к делу, и 20 января 1954 г. Уолтер внес законопроект номер HR 7427, чтобы узаконить проживание Орловых в Соединенных Штатах. Впечатляющая вереница поручителей в связи с гражданством Орлова включала помощника редактора «Ридерс дайджест», его издателя из издательства «Рэндом-хаус» и представителей ряда русских эмигрантских организаций в США, не считая поддержки со стороны главы Фонда Толстого и редактора журнала «Лайф»[775].

Тем не менее внесение законопроекта о гражданстве Орлова автоматически повлекло за собой расследование Службой иммиграции, и в марте Орлов получил уведомление о том, что ему необходимо явиться в нью-йоркский офис службы для еще одного допроса. До окончания этого расследования законопроект не мог рассматриваться комитетом конгресса по юридическим вопросам. Поддержка конгрессом законопроекта HR 7427 также ослабла после того, как выступили свидетели с возражениями против предоставления Орлову гражданства из-за его деятельности как представителя НКВД в Испании. Наиболее влиятельным из тех, кто выступил с возражениями, был Пол Уол, помощник редактора «Крисчен сайенс монитор»[776].

Следователь Дентон Дж. Керне из Службы иммиграции получил подробные инструкции до того, как Орловы прибыли в его нью-йоркский офис 29 апреля 1954 г. для подробных ответов на ряд вопросов. Как показывает стенограмма этой беседы, Орлов скрыл важную информацию по некоторым вопросам. Он признал, однако, что дал ложные сведения относительно своего членства в коммунистической партии, чтобы получить визу для поездки в США в 1932 году, но отрицал, что использовал эту поездку для установления контактов со своими американскими родственниками. Он также признался, что не выполнял строгие требования в отношении регистрации в соответствии с законом о регистрации иностранцев в период с 1940 по 1952 год, поскольку опасался, что это поставит под угрозу его жизнь. Но когда Орлов отказался назвать фамилию и адрес своего восьмидесятилетнего кузена, который отвозил его письмо с угрозами в Париж в 1938 году, следователь Службы иммиграции убедился, что Орлов старается воспрепятствовать расследованию. Из неоднократно повторявшихся вопросов Кернса об обвинениях, выдвинутых против него в Испании, видно, что следователь разделял подозрение ФБР относительно того, что бывший генерал НКВД сильно замешан в похищении и убийстве Нина[777].

То, что у ФБР было нечто большее, чем просто подозрения, подтверждается инструкцией от апреля 1954 года, которую получило их отделение в Майами: «Вы должны помнить о том, что Орлов, будучи главным представителем НКВД в Испании, был, по всей вероятности, прямо или косвенно сопричастен к большинству из этих действий»[778]. Тем временем Служба иммиграции и натурализации выпустила исполнительный акт о начале в суде дела о депортации Орловых, как это предусмотрено законом о регистрации иностранцев. 16 июля, когда Орлов получил повестку, предписывающую ему предстать перед федеральным Большим жюри, поскольку он не проявил стремления к «сотрудничеству», отказавшись назвать имена своих американских кузенов, ответить в письменном виде на вопросы относительно своего членства в коммунистической партии, разрешить просмотр катушки 35-мм пленки и идентифицировать американского журналиста, который, по его словам, был советским агентом в Европе в 30-х годах[779].

Вопросы, которые задавались федеральным Большим жюри, показывали, насколько прочно связаны между собой были расследования, проводимые Службой иммиграции и ФБР, и за Орловым было установлено наблюдение с 17 по 20 июля. Агент, который вел наружное наблюдение, сообщал, что в течение двух дней, пока Орлова допрашивали в Судебной палате США на Фоли-сквер на Манхаттане, «не было замечено ничего существенного относительно его деятельности». Орлов в конце концов согласился сотрудничать и дать ответы на четыре оставшихся неразрешенными вопроса, но не скрывал своего возмущения расследованием, проводимым бюро, заявив, что решил «дать ответы под присягой, а не просто ответить агенту ФБР, который бегло записывал детали по-своему»[780].

Когда содержимое рулонов пленки было продемонстрировано на экране, ее персонажи оказались не какими-то темными личностями, а всего-навсего его дочерью Верой, играющей со своей гувернанткой в Испании.

Раньше Орлов разрешал сотрудникам ФБР лишь посмотреть на свет отдельные кадры, утверждая, что он не хотел бы травмировать жену показом фильма о ее умершем ребенке. Его упрямство, по-видимому, было рассчитано на то, чтобы сосредоточить внимание сотрудников ФБР на ролике фильма, о котором им изначально сообщил банковский служащий в Бостоне. В результате следователи, очевидно, не проявили интереса к коробкам с пленками, которые также находились в банковском сейфе, и никогда не рассматривали возможность того, что в них находилась пленка с переснятым письмом с угрозой разоблачения, написанным Орловым Ежову[781].

Орлов подчинился требованиям суда, ответив на список вопросов о коммунизме, указав адреса своих кузенов Курников и назвав имя Луиса Фишера, американского журналиста, о котором он утверждал, что тот занимался шпионажем. В архивах НКВД не содержится никаких доказательств того, что Фишер был когда-либо чем-нибудь большим, чем человеком, сочувствующим Коминтерну. Поскольку ФБР не предприняло никаких мер против Фишера, он, по-видимому, был обвинен Орловым ложно, с тем чтобы поставить под сомнение достоверность заявлений, которые он делал в своих мемуарах «Люди и политика» относительно причастности Орлова к ликвидации испанских марксистов[782].

Вслед за рассмотрением дела Большим жюри Служба иммиграции назначила на 26 июля повторный допрос Орлова, однако слушание было отложено после телефонного звонка адвоката Орлова о случившемся в то утро сердечном приступе у жены Орлова[783]. Когда конгресс решил отложить слушание, Поллок сказал, что не видит необходимости настаивать на еще одном допросе. К октябрю 1954 года, когда ни Орлов, ни его адвокат не позвонили, чтобы перенести дату допроса, Служба иммиграции решила, как она сообщила ФБР, что, учитывая состояние здоровья г-жи Орловой, «она считает, что не следовало бы слишком настаивать на допросе». По-видимому, к такому же решению пришло ФБР. Людям Гувера потребовалось дополнительное время, чтобы допросить Курников и отыскать людей, которые могли бы согласиться дать свидетельские показания относительно деятельности Орлова в период гражданской войны в Испании.

22 сентября 1954 г. особый агент из лос-анджелесского отделения ФБР допросил Натана Курника. Несмотря на свои восемьдесят два года, он немедленно вызвался приехать в Нью-Йорк для дачи показаний в пользу своего кузена, если дело о депортации дойдет до суда. Он подтвердил все подробности того, что рассказал Орлов, но отрицал, что его кузен возместил ему расходы, связанные с поездкой во Францию, и то, что он вернул данные ему в долг деньги. Он сказал в ФБР, что больше не виделся со своим кузеном до марта текущего года, когда оказался в Нью-Йорке, чтобы сделать заявление под присягой о своей поездке в Париж в 1938 году, поскольку Орлов сказал, что это «помогло бы ему получить гражданство»[784].

Сестра Курника Флоренс Келлерман, которую ФБР допрашивало в январе 1955 года, сказала, что Орловы навещали ее каждые два или три года с тех пор, как приехали в Соединенные Штаты в 1938 году[785]. Два месяца спустя удалось связаться с ее братом Максом (сменившим фамилию Курник на Кей). Оба они казались настороженными по отношению к ФБР и настойчиво утверждали, что Орловы со времени их прибытия в Соединенные Штаты не обращались ни к кому другому из членов их семьи[786].

Пока ФБР сопоставляло показания Орлова с показаниями Курников, сам он предпринял еще два шага в целях защиты от депортаций. Для устранения еще одного правового препятствия просьбе своего клиента о предоставлении права на постоянное проживание его адвокат Поллок, хотя и с опозданием на семнадцать лет, представил его документы в министерство юстиции в соответствии с требованиями закона о регистрации иностранных агентов от 1938 года[787]. Официальный вопросник был заполнен краткими биографическими сведениями об Орлове как о советском офицере разведки в такой же отрывочной и уклончивой форме, в какой они были изложены в предисловии к его книге, с перечислением тех начальников из аппарата сталинской тайной полиции, кто руководил его деятельностью.

Затем, три месяца спустя, 10 марта 1955 г., законопроект в защиту Орлова был представлен сенату сенатором Джорджем X. Бендером. Предыдущим летом, накануне его вызова Службой иммиграции и натурализации, Орлов предпринял один шаг, чтобы заручиться поддержкой в конгрессе. Связавшись с судьей Робертом Моррисом, бывшим советником комитета по юридическим вопросам, игравшим ведущую роль в сенатских расследованиях коммунистического внедрения, Орлов предложил дать показания перед комитетом сенатора Дженнера относительно Фишера и других лиц, подозреваемых в том, что они являлись агентами Москвы. В то время в этом комитете проходили слушания по делу о советском шпионаже. Обстоятельства сложились так, что в этот же день Орлов был обязан предстать перед Большим жюри, что не позволило ему поехать в Вашингтон для показаний, но его готовность сотрудничать с сенатскими следователями явно произвела впечатление на сенатора Бендера[788].

Если ФБР правильно оценило циничность мотивировки поступка Орлова, то у Гувера были все основания встревожиться, когда Орлову удалось убедить Бендера внести в сенат благоприятный для него законопроект. Однако предложенный в сенате законопроект отличался от того, который уже более года «мариновали» в палате представителей. Вместо предоставления гражданства США он требовал только, чтобы Орлов и его жена «считались допущенными на законных основаниях в Соединенные Штаты для постоянного проживания»[789]. Тем не менее окончательное решение судьбы Орлова по-прежнему зависело от следователей Службы иммиграции, поскольку именно по их рекомендации комитетам по юридическим вопросам обеих палат предстояло голосовать относительно передачи на рассмотрение соответствующих законопроектов. В связи с предстоящим рассмотрением законопроекта Служба иммиграции назначила возобновление отложенного второго допроса Орловых на 23 июня 1955 г.

Когда в то утро Орлов и его жена прибыли в бюро Службы иммиграции в Нью-Йорке, их ожидал неприятный сюрприз в виде уведомления об обычной предварительной мере перед началом судебного рассмотрения вопроса о депортации. Она ограничивала возможность их передвижения и запрещала общаться с членами коммунистической партии. Оскорбленный тем, что с ними обращаются как с нежелательными иностранцами, Орлов немедленно парировал уведомление своим собственным письменным заявлением. Если им вручат ордера на арест, то он будет просить убежища в другой стране, вероятно, в Швейцарии, «в течение девяноста дней»[790].

Поступок Орлова оказался, по-видимому, тонко рассчитанным ходом, чтобы получить поддержку его законопроекту в сенате, поскольку он изъявил готовность предстать перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности в сентябре 1955 года, то есть 60 дней спустя. Зная, что на Капитолии есть влиятельные сенаторы, рассчитывавшие на его свидетельские показания, бывший генерал НКВД дал понять, что его окончательное решение уехать из США зависит от внесения законопроекта в сенате. Орлов заявил, что, если проект будет принят, он и его жена не уедут, а «будут счастливы жить в этой стране»[791].

В сложившихся обстоятельствах бюрократическому произволу не удалось вытрясти из Орлова никаких дальнейших признаний во время продолжавшегося два дня допроса двумя следователями Службы иммиграции, которые старались докопаться до причин несоответствий, обнаруженных ФБР в ответах Орлова. Как показывают протоколы, им особенно хотелось узнать, почему его кузен Натан Курник столь решительно противоречил данному Орловым под присягой в ходе его предыдущего допроса показанию о том, что он компенсировал затраты кузена на его поездку во Францию в 1938 году. Орлов отрицал, что не заплатил своему кузену, а также что он умышленно не раскрывал имени своего кузена, чтобы не допустить допроса Курника в ФБР. Он отклонил обвинение службы иммиграции в том, что он устроил прилет Курника в Нью-Йорк (на сей раз за счет Орлова), чтобы получить инструкции для дачи письменного показания под присягой в поддержку показаний Орлова[792]. Служба иммиграции выразила сомнение относительно того, что Орлов и его жена в течение более чем двенадцати лет существовали на 1500 долларов в год. Они скептически отнеслись также и к рассказу о телеграмме из Москвы, которая побудила его к бегству. Почему, спрашивали Орлова, проверка регистрационных документов антверпенского порта не показала, что какое-нибудь советское судно заходило в антверпенский порт в июле 1938 года, то есть в том месяце, когда, по словам Орлова, ему было приказано явиться на борт «Свири»? Орлов смог лишь ответить своим следователям, что его друг Росовский, находившийся в то время в Бельгии, сообщил ему, что ему говорили, что видели главного механика «Свири», одноклассника из Бобруйска, когда тот заходил в порт тем летом по пути в Москву[793].

Двое следователей приберегли для Орлова свои самые каверзные вопросы относительно обвинений в причастности к операциям по ликвидации в его бытность представителем НКВД в Испании, свое руководство которыми он отрицал. Служба иммиграции направила также письмо сенатору Бендеру, предлагая рекомендовать сенатскому комитету по юридическим вопросам расследовать обвинения, выдвинутые против Орлова, направив сотрудника в Мехико для беседы, с бывшими министрами республиканского правительства Эрнанде-сом и Видарте. В ходе своих допросов Служба иммиграции намеревалась поставить бывшего представителя НКВД в Испании в затруднительное положение вопросом о роли, которую, как она думала, он играл в сталинской чистке руководства ПОУМ. Однако Орлов был опытным тактиком. Сознавая, что испанская «легенда» является самым слабым местом в его обороне, он, как это и положено любому хорошему генералу, упредил нападение, перейдя в наступление. Представив длинное отпечатанное на машинке заявление с приложением фотокопии соответствующих страниц книг, которые возлагали на него ответственность за убийство Нина, он отмел обвинения Эрнандеса как «клевету». Ставя под сомнение достоверность сведений бывшего испанского министра, Орлов, применив классический сталинский тактический ход, попытался дискредитировать своего обвинителя, утверждая, что Эрнандес является коммунистическим агентом, выполнявшим приказ из Москвы оклеветать его[794].

«Незначительная дополнительная информация» — так Служба иммиграции, которой не удалось вытрясти правду из Орлова, охарактеризовала ФБР результаты двухдневной баталии умов, в которой, несмотря на численное превосходство противника, победил бывший генерал НКВД[795]. Орлов также ввел в бой своих сторонников в конгрессе, которые обрушили свое политическое раздражение на ФБР и Службу иммиграции, написав министру юстиции. Среди этих сторонников был Норман Томас, председатель Американской социалистической партии, который на собственном опыте испытал «красную травлю». Движимый сочувствием, он сказал министру юстиции, что ему следовало бы положить конец существующей в ФБР и Службе иммиграции практике «применять различные законы строго и бюрократически в надежде добиться чего-то от своей жертвы». Томас не только настаивал на скорейшем принятии законопроекта Бендера, но и внушал мысль, что, «по-видимому, есть основания считать, что ФБР и агенты Службы иммиграции фактически отговаривают членов конгресса от проявления заинтересованности в этом деле»[796]. Хотя на основе информации, содержащейся в досье в ФБР, есть все основания считать, что Гувер был бы очень рад, если бы упрямого Орлова депортировали, Служба иммиграции в конце концов сдалась. Один из ее старших должностных лиц поспешил заверить Томаса: «Никаких действий, противоречащих закону США, не предпринималось и не планируется предпринять в дальнейшем в отношении вышеуказанных иностранцев»[797].

Служба иммиграции прекратила расследование, а дело о депортации Орлова было приостановлено до получения результатов обсуждения частных законопроектов в конгрессе. В отличие от ФБР и Службы иммиграции, Орлов был принят с сочувствием и членами палаты представителей, и сенаторами. Для политиков, привыкших опираться на политическое значение символов, поддержка советского перебежчика была политической демонстрацией в угоду общественному мнению. Сенсационные разоблачения советского диктатора Орловым говорили, по-видимому, о его готовности взять в руки оружие в интересах Соединенных Штатов в «холодной войне». Следователи сената тоже считали, что у Орлова имеется секретная информация, которая подлила бы масла в политический огонь антикоммунизма, который все еще горел у американских избирателей на исходе периода маккартизма. Сенаторы, оказывающие поддержку Орлову в его деле, хотели получить от него не что иное, как какое-нибудь показание, чтобы зажечь костер под подозреваемыми советскими агентами вроде Марка Зборовского, которого намеревались вызвать в сенатский подкомитет по внутренней безопасности. Орлов достаточно хорошо разбирался в политике, чтобы понять, что его сотрудничество на предстоящих слушаниях поможет стряхнуть со своего загривка ФБР и Службу иммиграций и одновременно ускорит принятие законопроекта Бендера, а это позволило бы ему остаться в США.

Дача свидетельских показаний Орловым была назначена на сентябрь 1955 года, когда в подкомитете будут проходить слушания по вопросу о применении закона о внутренней безопасности. В ходе предварительных обсуждений с главным адвокатом подкомитета Дж. Г. Сауруайном Орлов отработал показание, которое он даст против Марка Зборовского, агента НКВД, действовавшего в Париже в ближайшем окружении сына Троцкого Седова в 30-х годах[798]. Навязчивый страх Орлова перед убийством поутих, поскольку его свидетельское показание относилось к рассматриваемому в федеральном суде уголовному делу. Поэтому он будет давать показания на закрытом заседании, тайна его показаний будет сохранена, а протоколы не будут опубликованы в течение семи лет.

Во второй половине дня- 25 сентября 1955 г. бывший генерал НКВД в сопровождении жены вошел в кабинет 411 здания сената, чтобы предстать перед подкомитетом по внутренней безопасности. Председательствовал сенатор Джеймс О. Истленд. Орлов повторил свой рассказ о том, что он не мог до своего побега в 1938 году установить личность Зборовского, который проходил под псевдонимом «Этьен». В своих показаниях Орлов заявил, что, когда его допрашивали в предыдущем году в ФБР, он знал Зборовского только под именем «Марк». Он помнил, как тот выглядел, поскольку был свидетелем его встречи с офицером-куратором Алексеевым в одном из парижских парков в 1937 году. Орлов сказал, что уже давал эту информацию, когда беседовал с сотрудниками ФБР. «Я назвал тогда несколько шпионов и рассказал о работе НКВД. Я не знал, что его фамилия Зборовский, и его, вероятно, внесли в картотеку под именем „Марк"», — проявив изворотливость, сказал Орлов[799].

Он утверждал, что не слышал имени Зборовского до лета 1954 года, когда 6 июля он встретился с Дэвидом Дж. Даллином, писателем, видным специалистом по Советскому Союзу, жена которого работала вместе со Зборовским в Париже до смерти Седова. Орлов сказал, что, поскольку он знал, что г-жа Даллин, тогда Лилия Эстрина, была близким другом «Марка», он отнесся к встрече с осторожностью. Поэтому он не связал с «Марком» вопрос Даллина о том, знал ли он агента Зборовского, который, как ему казалось, вернулся в свою родную Польшу. Только во время второй встречи с Даллином и его женой, на Рождество того года, они рассказали, что помогли Марку Зборовскому переехать в Соединенные Штаты в 1941 году и что он теперь является американским гражданином[800].

Лидия Даллин сначала настойчиво утверждала, что Орлов ошибается, считая ее друга Марка сталинским агентом, который организовал кражу архивов Троцкого, сообщил Москве о местонахождении Рейсса и, возможно, приложил руку к загадочной смерти Седова в парижской клинике. Г-жа Даллин признала, что Орлов прав, только после того, как он вспомнил два конкретных эпизода, касающихся Седова, о которых Зборовский доложил в Москву. Сообщение об этих эпизодах Орлов видел в его досье.

На следующий день после встречи с Даллинами Орлов побывал в кабинете министра юстиции, чтобы сообщить, что Марк Зборовский, ныне натурализованный американский гражданин, является опасным советским агентом. Позже он получил возможность опознать Марка по фотографиям из архивов бюро. В ФБР он выразил обеспокоенность, что г-жа Даллин предупредит Зборовского о его намерении разоблачить его. Орле» сделал все, чтобы убедить ФБР и сенатский подкомитет в том, что советский шпион, которого, по его словам, он разоблачил, является одним из «самых ценных» советских агентов, которого заслали в 1941 году в Соединенные Штаты, чтобы действовать против него[801].

«Я твердо убежден, что этот самый Зборовский все эти годы находился в Соединенных Штатах в качестве агента НКВД, осуществляющего крупномасштабную Шпионскую деятельность, — заявил Орлов. — Я доложил сотруднику ФБР, который обычно приходил ко мне за Информацией, о своем беспокойстве, что русские могут убить меня». Он сказал, что разделяет мнение Даллина, что Зборовский информировал НКВД о местонахождении Рейсса накануне его убийства. Тем не менее сотрудники ФБР сказали Орлову, чтобы он не боялся, поскольку Зборовский теперь сотрудничает с ними[802].

Свидетельские показания, которые дал Орлов, были Последствии использованы против Зборовского, когда пять месяцев спустя, 29 февраля 1956 г., он предстал перед сенатским подкомитетом по внутренней бездарности. Однако имеющиеся документы КГБ и ФБР дают основания предполагать, что Зборовский «погорел» не благодаря Орлову, а что он попал в поле зрения ФБР задолго до того, как бывший генерал НКВД предупредил о нем ФБР в декабре 1954 года[803].

Факты, которые теперь можно установить, показывают, что Зборовский прибыл в Соединенные Штаты в 1941 году, получив от Москвы инструкцию поддерживать связь с Центром через братьев Соб, которые были больше известны под именами Джек Собл и Роберт Соблен. Раньше эта пара руководила операциями Против последователей Троцкого в Германии, и Зборовский стал членом этой сети с прицелом, среди прочих, на Даллинов и Виктора Кравченко, советского дипломата, бежавшего в 1944 году. Зборовский продолжал поддерживать контакты и после войны, когда ни один человек в этой шпионской сети не догадывался, что один из ее членов, Борис Моррос, жизнерадостный голливудский кинопродюсер, был «перевербован» ФБР и стал осведомителем в 1947 году.

Моррос попал в поле зрения агентов ФБР, когда в 1943 году встречался с Василием Зубилиным, резидентом НКВД, работавшим в советском посольстве в Вашингтоне[804]. ФБР держало Морроса под наблюдением в течение четырех лет, а затем вызвало его на допрос в июле 1947 года. После того как он признался, что работал на советских и руководил «Музыкальной компанией Бориса Морроса», которая имела отделения в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе и служила «крышей» для разведывательных операций, Моррос согласился стать двойным агентом. Поэтому ФБР в течение последующих десяти лет имело возможность контролировать все операции групцы Собла через Морроса, пока в конце концов участники этой агентурной сети не были арестованы в 1957 году. По свидетельству Роберта Ламфира, то, что Зборовский является участником этой шпионской сети, было установлено в 1955 году. Ламфир, высокопоставленный офицер ФБР, занимавшийся контрразведкой, утверждал, что интерес к Зборовскому усилился после того, как у него возникло подозрение, что именно его называют оперативным псевдонимом, принадлежавшим агенту КГБ, который посылал в Москву отчеты о наблюдении за колонией русских белоэмигрантов в Нью-Йорке. Зборовский действовал в США под псевдонимом «Кант», который фигурировал, по-видимому, в отчетах о наблюдении. Эти шифрограммы передавались советским консульством в Нью-Йорке в Москву и перехватывались по проекту «Венона». Ламфир утверждал, что их подозрения подтвердились на допросе Эльзы Верно в нью-йоркском отделении ФБР. Вдову убитого агента НКВД Игнация Рейсса затем проследили до безлюдной дороги в Коннектикуте, где на встрече с Зборовским она предупредила его, что ФБР расспрашивало о нем[805].

Если Орлов был тем лицом, которое разоблачило Зборовского, то, по словам Ламфира, ему было в то время об этом ничего не известно. Это не ясно из рассекреченных досье ФБР, в которых отмечается лишь, что Зборовский «предоставил информацию о своем участии в советских шпионских операциях» в ходе «допросов, проведенных 2, 6 и 10 декабря 1954 года и 14 и 27 января 1955 года». Орлову было не известно, что ФБР уже трижды допрашивало Зборовского до того, как он сообщил 27 декабря его имя прокурору США в Нью-Йорке после второй встречи с Даллинами. Эта встреча состоялась за два дня до того, когда они, наконец, раскрыли ему имя Зборовского[806].

Из разговоров с Даллинами Орлов мог понять, что Зборовский уже находится под подозрением, и использовать этот факт, с тем чтобы войти в доверие к прокурору. Возможно, Орлов хотел, чтобы все выглядело так, будто он разоблачает Зборовского, но из заявлений Ламфира и документов ФБР явствует, что он был не первым, кто раскрыл фамилию «Марка». И не Орлов был человеком, из-за которого последовали допросы Зборовского, имевшие результатом его частичное признание в шпионской деятельности против Седова во Франции. Это произошло в январе 1957 года, когда удалось получить неопровержимые доказательства участия Зборовского в шпионской деятельности в США в составе агентурной сети Собла. Тогда Моррос передал письмо, написанное Джеком Соблом Зубилину (Зарубину). В письме Собл привлекал внимание Центра к тому факту, что Зборовского допрашивал сенатский подкомитет по внутренней безопасности, и, обеспокоенный тем, что его признание поставило бы под угрозу его агентурную сеть, он сообщал, что ФБР с 1954 года «обрабатывает Зборовского» с целью получения признания[807]. Опасаясь, что его сеть находится под угрозой разоблачения, Собл настоятельно просил Центр «принять самые срочные меры». Москва, очевидно, решила, что ни Собл, ни его сеть не стоят усилий для обеспечения их бегства, и несколько месяцев спустя он был арестован. В марте 1957 года «маяки» этой давно находившейся под наблюдением советской шпионской сети в США предстали перед федеральным Большим жюри.

Однако в досье Зборовского, хранящемся в архивах КГБ, не содержится никаких сведений об этом письме, зато имеется предупреждение Московскому центру, полученное через парижскую резидентуру за год до этого. Из него видно, что к 1954 году он уже находился под подозрением у ФБР. В Москве, по-видимому, не придали этому особого значения, поскольку, как показывает его досье, Зборовский не поддерживал с ними прямей связи с 1945 года. Не имеется там и никаких указаний на то, что Зборовский был для Собла такой важной фигурой, как это полагало ФБР. Это подтверждается отсутствием каких-либо сведений в его досье после 1945 года, когда, как указывает одна запись, «Кант» был «заморожен». К 1945 году в КГБ считали, что Зборовский исчерпал себя[808].

Однако Орлов во время своих показаний в подкомитете по внутренней безопасности возвел Зборовского в ранг ведущего советского шпиона и «руководителя нескольких шпионских сетей» в США. Когда Зборовский предстал в феврале 1957 года перед Большим жюри, он решительно отрицал, что знаком с Соблом, который уже назвал его, а также имена других членов сети, включая своего брата Роберта вместе с его женой Майрой и другими главными членами советской агентурной сети. Всех их судили и приговорили за шпионаж; Роберт Соблен впоследствии бежал в Израиль, а в 1962 году покончил жизнь самоубийством в Лондоне на пути в Нью-Йорк после того, как был выдан американцам[809].

Против Зборовского не было вынесено обвинения в шпионаже, поскольку не было никакой возможности возбудить против него судебное преследование в соответствии с законами США за довоенную деятельность во Франции. Однако впоследствии, в ноябре 1958 года, он был осужден за дачу ложных показаний, когда отрицал под присягой перед Большим жюри, что знал Собла. Собл показал, что он платил Зборовскому 150 долларов в месяц за предоставление информации о «троцкистах и меньшевиках», о Даллинах и перебежчике Кравченко. Год спустя приговор Зборовского был опровергнут апелляционным судом США на основе несоблюдения одной формальности, связанной с отказом его адвокату: в доступе к некоторым сделанным против него до суда заявлениям Собла. Когда Зборовский повторно предстал перед судом в 1962 году, Орлов, в темных очках, был под рукой у суда, чтобы дать свидетельские показания. Однако ему запретили сделать это на том основании, что его информация, полученная из вторых рук, относительно деятельности Зборовского во Франции не имеет никакого отношения к обвинению в лжесвидетельстве, вынесенному в США. В ответ на это сенат опубликовал свидетельские показания, которые бывший генерал НКВД дал перед подкомитетом по внутренней безопасности семь лет тому назад. Сторонники Зборовского утверждали, что их публикация повлияла на вынесение вердикта виновности вторым жюри после заслушивания изобличающих и подробных показаний Собла. Бывший агент НКВД, человек с мягкими манерами, выглядевший скорее не как шпион, а как крот в очках, был приговорен к сорока семи месяцам заключения. После освобождения из тюрьмы «Тюльпан» уехал на Западное побережье, где женился во второй раз и возобновил свою карьеру респектабельного антрополога. Он умер в 1990 году[810].

Мрачные заявления, сделанные Орловым перед сенатом два года назад, относительно возможной причастности Зборовского к смерти Седова и ликвидации Рейсса, не сыграли решающей роли для обвинения Зборовского в лжесвидетельстве. Нельзя также, как полагают некоторые, приписывать Орлову предоставление информации, которая помогла ФБР свернуть работу агентурной сети Собла. Однако, как теперь стало ясно, завышенная оценка Орловым значимости Зборовского, которую он дал сенатскому подкомитету, возможно, мотивировалась необходимостью удовлетворить надежды сената, предвкушавшего его «сенсационные свидетельские показания». Роль, которую сыграл Орлов, должна была снискать ему расположение самых влиятельных членов сената и председателя подкомитета Джеймса О. Истленда вместе со своим персоналом. Это подтверждается письмом Орлова, хранящимся в документах подкомитета, которое показывает, что он воспользовался своим свидетельстве против «советского агента-провокатора Марка Зборовского», чтобы напомнить Джею Сауруйану, влиятельному адвокату комитета, о его собственной «проблеме, связанной с иммиграцией». «Нерешенный вопрос о его статусе» и «тяготы», которые были вынуждены переносить он и его жена, будут существовать в течение всего времени, пока законопроект, внесенный от их имени сенатором Бендером, «ждет рассмотрения», жаловался Орлов.

«Я не прошу какого-то особого обращения», — подчеркивал Орлов, напоминая о себе Сауруайну, когда со времени его показаний прошло четыре месяца. Со всей откровенностью он выразил свою мысль следующим образом: «Единственное, что я хотел бы, чтобы было сделано в моих интересах, это как можно скорее назначить слушание моего законопроекта сенатским комитетом по вопросам иммиграции»[811].

Наконец Орлов получил свою компенсацию за сотрудничество с подкомитетом по внутренней безопасности, когда 20 июля 1956 г. законопроект, дающий ему право на постоянное проживание, был подписан президентом Эйзенхауэром и стал законом. Орловы так никогда и не стали американскими гражданами, но они победили в затяжной борьбе с ФБР, и самые важные секреты генерала по-прежнему остались неразглашенными. Не раскрыл он их и в ходе второго своего появления перед подкомитетом по внутренней безопасности в феврале 1957 года, где привел в возбуждение сенаторов, рассказав историю о том, как он тайно вывез в Россию весь золотой запас Испании. И в этом случае это вновь позволило отвлечь внимание от его роли в сталинской чистке рядов испанских марксистов. Допрос проходил по-джентльменски, что дало возможность Орлову отрицать обвинения в связи с его деятельностью в Испании[812].

Как Орлов впоследствии будет заверять Феоктистова, ничто из того, что он раскрыл американцам, не могло причинить какой-либо ущерб оперативной деятельности советской разведки. Даже если и подозревали, что Орлов приложил руку к разоблачению Зборовского, это не было бы сочтено сокрушительным ударом для советских агентурных сетей, поскольку к 1945 году его перестали считать активным агентом. В своих показаниях перед сенатским подкомитетом, как и в ходе допросов следователями ФБР и Службы иммиграции, Орлов скрыл действительно важные секреты за мастерски возведенной стеной полуправды и полулжи. Он еще раз доказал свое прежнее мастерство в искусстве использования дезинформации в качестве и оружия, и щита. Орлов скажет впоследствии Феоктистову, что было сравнительно нетрудно обмануть американцев относительно деталей его собственной карьеры, поскольку они поверили сенсационной истории, которую он рассказал им о Сталине[813].

Орлов преувеличил значимость Зборовского, хотя на самом деле, как показывают советские документы, она была не столь высока. Этим он способствовал созданию уверенности в том, что он сделал важнейшее разоблачение и тем самым внес вклад в расследования конгресса. Как показывают протоколы его допроса в ЦРУ, проведенного для французской службы безопасности в 1965 году, Орлов даже десять лет спустя все еще был способен ввести в заблуждение, выдвинув дискредитирующие обвинения против Даллинов, предупредив, что профессором «без его ведома могла управлять в своих интересах и контролировать его советская служба». Более того, он даже заявил, что Даллин и его жена принадлежали к «троцкистским элементам», которые «делали вид, что помогают» властям США, однако в их ряды «глубоко внедрились, а может быть, и сейчас внедрены советские агенты»[814] (см. Приложение III).

Насколько удалось Орлову ввести в заблуждение следователей, видно из того факта, что один из них по фамилии Рамсей, автор отчета о допросе, отмечал, что «Орлов считает, что Зборовский продолжает участвовать в советских операциях в Соединенных Штатах и что отношения между Зборовским и Даллинами представляют из себя взаимосвязанность и продолжают оставаться важными»[815].

Как ясно показывают советские документы, Орлов «делал вид, что помогает» властям США, преувеличивая значение Зборовского и вводя их в заблуждение своим ловко закрученным объяснением того, как он узнал о зловещей деятельности Марка. Письмо с угрозой разоблачения, написанное им в 1938 году Ежову, где упоминается «Тюльпан», ясно показывает, что он знал о Зборовском все. В приложении к письму он угрожал разоблачить «всю работу, проделанную «Тюльпаном» и «Гаммой» [Борис Афанасьев, куратор Зборовского в Париже]». То, что он лгал, утверждая, что не знал, кем был Зборовский, подтверждается еще одним письмом того времени, хранящимся в досье Орлова[816]. Письмо было от «Фина» (псевдоним Георгия Николаевича Косенко, который был резидентом в Париже в 1938 году под фамилией Кислов). В сообщении Центру от 19 августа, то есть через месяц после исчезновения Орлова из Испании, Косенко, называя Орлова «Беглец» (псевдоним, использовавшийся НКВД до того, как от плана его поиска отказались), пишет: «Как объяснить тот факт, что две страницы рапорта «Тюльпана» оказались в руках у «Беглеца»? Он [Орлов] был в контакте с ним примерно в течение полутора месяцев в конце 1937 года»[817].

Другие документы показывают, что Орлов, будучи главным представителем НКВД в Испании, также контролировал каналы связи, установленные между ПОУМ и троцкистами в Париже. Это осуществлялось агентом под псевдонимом «Стед», выступавшим в роли курьера между Барселоной и штаб-квартирой Седова во французской столице[818]. Это подтверждает, что Орлов принимал активное участие в деятельности и знал не только Зборовского, но и других агентов, задействованных в операции по внедрению в троцкистскую организацию. Отвечая на вопросы ЦРУ в 1965 году, Орлов, в дополнение к тому, что он рассказывал ФБР и сенатскому подкомитету, утверждает, что, после того как он стал свидетелем встречи в 1937 году между Афанасьевым и Зборовским в парижском парке, он предпринял первую попытку предупредить Троцкого, написав «письмо печатными буквами на его имя в Мехико, без указания точного адреса, в котором предупреждал, что в его парижскую организацию внедрился советский агент-провокатор»[819].

Это показалось Рамсею, следователю ЦРУ, весьма важным, поскольку было «за десять месяцев до того, как Орлов окончательно обрезал все концы в Испании». В ответ на вопрос, «не слишком ли он рисковал, совершая подобный поступок», Орлов сказал, что «так действительно может показаться», но что он написал письмо, «изменив почерк», и «признал, что ему так и не удалось выяснить, дошло ли до Троцкого его первое предупреждение». Поскольку, по словам Орлова, у него в то время не было никаких сведений относительно точного адреса Троцкого, он просто адресовал его «Леону Троцкому, Мехико»[820].

Учитывая то, что нам известно теперь о самом активном участии Орлова в антитроцкистских операциях НКВД, его утверждение, что он не знал точного адреса самого главного врага Сталина, выглядит столь же подозрительно, как и его утверждение, что он не знал настоящее имя Зборовского. Как и его последующая попытка предупредить Троцкого, это представляло собой не более чем символический жест, имеющий целью оградить себя от критики и подозрений в будущем. Если бы он рассказал ФБР и ЦРУ то, что знал на самом деле, или если бы было обнаружено, что во время бегства из Испании он имел при себе рапорт Зборовского на двух страницах, то весь рассказ Орлова был бы разоблачен как обман, чем он, как теперь оказывается, и был на самом деле.

Возможно, Орлов и задумывался о том, что мог бы отомстить Сталину, назвав имя Зборовского или послав сообщение «Тюльпана» в Мексику, что открыло бы Троцкому глаза на угрожающую ему опасность. Но если бы он поступил таким образом, его можно было бы назвать предателем, а такую роль Александр Орлов был твердо намерен не играть никогда.

Глава 15

ПРОФЕССИОНАЛ

«У нас нет оснований для возбуждения судебного дела против Орлова» — к такому выводу пришел в декабре 1955 года начальник Следственного отдела КГБ. Как показывает докладная записка на четырех страницах, поясняющая это заключение, пересмотр дела был предпринят в спешном порядке, когда Центр получил информацию из неуказанного источника о том, что их бывший генерал в конце сентября дал свидетельские показания на закрытом заседании сенатского подкомитета США. Расследование было предпринято Следственным отделом во исполнение запроса от 1 ноября, полученного от заместителя начальника 1-го Главного управления[821].

Потребовалось более месяца, чтобы завершить проверку и анализ соответствующих архивных документов, а затем 6 декабря Михаил Маляров возвратил досье, приложив свое заключение, что «Следственный отдел КГБ не считает целесообразным возбуждать судебное преследование против А. М. Орлова». Следственному отделу не удалось обнаружить никаких доказательств «преступной деятельности» Орлова после его бегства из Испании семнадцать лет тому назад. Бывший генерал не подчинился приказаниям, он оставил свой пост, но за семнадцать лет Центр не получил никаких сведений о том, что хотя бы один из шестидесяти агентов и хотя бы одна из операций, о которых ему было известно в 1938 году, были выданы. Смысл слова «целесообразно» дает основания предполагать, что КГБ сознавал, какой ущерб мог причинить Орлов, если бы раскрыл имена некоторых из тех агентов, которые пока не были разоблачены западными контрразведками. К их числу относились Филби и Блант, которые оставались неразоблаченными, пока Филби не бежал в Москву в 1963 году.

Архивные документы КГБ показывают также, что дело против Орлова было, наконец, отложено не кем иным, как А. М. Коротковым, который к тому времени стал заместителем начальника 1-го Главного управления. Бывший протеже Орлова и его коллега по секретным операциям НКВД во Франции 21 год тому назад, Короткое, возможно, испытывал личное удовлетворение. Но он был достаточно опытным разведчиком, чтобы не позволить личным соображениям повлиять на свое профессиональное суждение, когда отдавал приказ о прекращении расследования по делу о лояльности бывшего наставника.

Анализ, проведенный в КГБ, имел целью найти любое доказательство того, что Орлов, возможно, выдал какую-либо советскую операцию или кого-либо из тайных агентов за 17 лет, истекших со времени его побега из Испании. Однако такого доказательства не было найдено. Непрерывный поток информации от Филби, Маклейна, Бёрджесса и других кембриджских и оксфордских агентов был самым ясным доказательством того, что Орлов сдержал свое слово. Но приходилось также учитывать, что Орлов мог способствовать разоблачению некоторых менее важных агентов, пытаясь завоевать доверие американской службы контрразведки. Хотя КГБ не удалось обнаружить никаких доказательств этого в своих документах, они не могли иметь стопроцентной уверенности в том, что тут не ведется какая-то хитрая игра, когда Орлов предстал в сентябре того года перед сенатским подкомитетом и показал, что, как только он «вышел из укрытия», он назвал ФБР «ряд шпионов»[822].

Кроме Зборовского, никаких имен агентов, которых, по его утверждению, он «выдал», не было обнаружено в самым тщательным образом подвергнутых цензуре документах ФБР. Можно сделать вывод, что, если бы Орлов действительно выдал оперативных советских агентов в мае 1953 года, даже если бы ФБР повело обычную игру в кошки-мышки, КГБ обнаружил бы, кого именно он предал. Возможно, КГБ и пришлось прождать до 1962 года, чтобы, прочитав показания Орлова сенату, увидеть, какую роль сыграл он в деле Зборовского. Однако к 1957 году наверняка было ясно, что в его разоблачении Орлов сыграл не центральную, а лишь эпизодическую роль. К 1945 году Зборовский уже «исчерпал себя», и Орлов просто преувеличил его значимость для того, чтобы придать большую ценность тому вкладу, который он якобы внес, разоблачив его. Если только не был пущен в ход какой-то хитроумный заговор, их собственные архивные документы подтверждали, что Орлов не раскрыл всего, что знал об операциях Зборовского[823].

23 апреля 1956 г. имя Орлова снова появилось в газетах, когда в журнале «Лайф» была опубликована его статья «Сенсационная тайна проклятия Сталина» («The Sensational Secret Behind the Damnation of Stalin»). И в этом случае он с точностью выбрал нужный момент. Менее чем за месяц до этого Хрущев выступил с резкой критикой бывшего советского диктатора на XX съезде КПСС. Его ставшая известной речь, озаглавленная «Культ личности и его последствия», затрагивала некоторые преступные действия, о которых Орлов сам упоминал в своей первой книге, задолго до разоблачения сталинского мифа новым советским руководителем.

Подстегиваемый сенсационными разоблачениями Хрущева, Орлов вскоре вновь появился в печати, чтобы объявить, что пришло время раскрыть такую темную тайну о бывшем советском вожде, которую даже Хрущев не разоблачил. Она заключалась в том, что Сталин был осведомителем Охранного отделения и перед революцией выдавал своих товарищей-большевиков. В другой статье, напечатанной в журнале «Лайф», Орлов утверждал, что он узнал о сенсационных доказательствах, подтверждающих это, от Зиновия Кацнёльсона. Он рассказывал, что его кузен специально приехал в Париж, чтобы рассказать ему об этом в феврале 1937 года, когда Орлов лежал в гипсе в клинике после автокатастрофы. В то время Кацнёльсон был не только заместителем начальника НКВД Украины, но и влиятельным членом ЦК Коммунистической партии[824]. «Я содрогался от ужаса на своей больничной койке, — писал Орлов, — когда слушал историю, которую Зиновий осмелился рассказать мне лишь потому, что между нами всю жизнь существовали взаимное доверие и привязанность».

Однако следователи КГБ в 1955 году, по-видимому, были больше заинтересованы не этими обвинениями в адрес Сталина, а поиском какого-нибудь доказательства того, что Орлов, возможна, выдал советские операции или тайных агентов. Они пришли к выводу, что помощь Орлова была минимальной и ограничивалась главным образом подтверждением личностей уже выявленных ФБР советских агентов.

Орлов не вызвал подозрений у КГБ и в 1957 году в деле советского «нелегала», который, несмотря на наличие у него паспортов США на имя Мартина Коллинса и Эмиля Роберта Голфуса, назвался Рудольфом Ивановичем Абелем. Микропленки с сообщениями, найденные ФБР среди его вещей, свидетельствовали о том, что он был важным сотрудником КГБ и являлся одним из звеньев, связывающих Москву с агентурной сетью, занимающейся атомным шпионажем. В аресте Абеля в нью-йоркском отеле «Лэнтэм» 21 июня был повинен его помощник. Это был недовольный советский «нелегальный» агент с финской «легендой», злоупотреблявший спиртным, которого звали Рейно Хайханен. Он явился в посольство США в Париже, чтобы донести на своего начальника, которого знал только как «полковника Марка»[825]. В течение двух месяцев его содержали как подлежащего депортации в центре предварительного заключения для иностранцев в Техасе, а ФБР тем временем безуспешно пыталось убедить его работать против КГБ в обмен на освобождение. Только после того как его доставили назад в Нью-Йорк, чтобы предать суду по обвинению в шпионаже, имя полковника Абеля появилось в газетах, и Орлов связался по этому поводу с ЦРУ. 7 августа 1957 г. в «Нью-Йорк тайме» появилась фотография высокой, похожей на монаха фигуры советского шпиона, которого федеральные судебные исполнители сопровождали в здание бруклинского суда для предъявления ему обвинения. Увидев фотографию, Орлов позвонил в ЦРУ по телефону, оставленному ему для связи, чтобы подтвердить, что Абель действительно является агентом КГБ. Он сказал, что припоминает, как видел его в здании на Лубянке незадолго до 1937 года[826]. Нельзя установить, сообщил ли Орлов еще какую-нибудь информацию об этом шпионе, поскольку его не приглашали для дачи свидетельских показаний во время суда над Абелем, который начался 14 октября.

Шпионские принадлежности в его личных вещах и показания Хайханена были более чем достаточным доказательством, чтобы одиннадцать дней спустя убедить присяжных заседателей в виновности Абеля. Он был приговорен к тридцати годам заключения, из которых отбыл всего пять лет в федеральной тюрьме Атланты.

В феврале 1962 года Абель был доставлен самолетом в Берлин для возвращения на родину в порядке обмена шпионами, в результате которого получал свободу Фрэнсис Гэри Пауэре, американский пилот. Его самолет «У-2» был сбит над территорией Советского Союза, когда совершал злополучный разведывательный полет в мае 1960 года.

Похоже, Орлов снова воспользовался подвернувшимся случаем для укрепления своей репутации «честного» перебежчика, подтвердив, что арестованный Абель является советским агентом. Но согласно документам НКВД, бывший генерал знал об Абеле значительно больше, включая тот факт, что он был британским подданным и что настоящее имя его было Уильям Генри Фишер. В переписке «Шведа» (Орлова), в бытность его резидентом-«нелегалом» в Лондоне, с Центром есть письмо, написанное им собственноручно, из которого следует, что не кто иной, как Фишер, прибыл в Англию в качестве радиста нелегальной группы «Шведа». Но Орлов свято хранил эту тайну от американцев. Настоящее имя Абеля стало известно западным разведслужбам только в 1972 году, когда американский журналист обнаружил на одном московском кладбище надгробную плиту на могиле Абеля, на которой была написана и его подлинная фамилия — Фишер[827].

По словам Кирилла Хенкина, автора книги «Охотник вверх ногами», Фишер взял имя «Абель» для проверки «Шведа», как он называл Орлова. Абель/Фишер так никогда и не рассказал Хенкину подробно, в чем заключалась эта проверка, упомянув только, что она подтвердила, что Орлов «оказался абсолютно порядочным человеком». Возможно, Фишер опасался, что его бывший товарищ — «Швед» — мог раскрыть американцам его настоящее имя и британское гражданство?

Как утверждает Хенкин, Фишер узнал примерно пять лет спустя после исчезновения Орлова, что матери последнего удалось избежать сталинского гнева благодаря письму, в котором он «угрожал разоблачить агентурную сеть» и нанести «сокрушительный удар по советской разведке»[828].

Сведения, подтверждающие содержание угрожающего письма Орлова, стали известны и другим его бывшим коллегам на Лубянке. Об этом сообщил Владимир Петров, сотрудник советского посольства в Австралии, бежавший в 1954 году, когда он исполнял там обязанности резидента КГБ. В своем опубликованном отчете Петров вспомнил, как в июле 1938 года, когда он был дежурным шифровальщиком в Центре, из Парижа была получена телеграмма о сенсационном бегстве Орлова. По словам Петрова, там сообщалось, что бежавший генерал предупредил, что если его убьют, то адвокат предаст гласности сведения о «всех его агентах и контактах в Испании, а также описание его важной и в высшей степени секретной работы, выполнявшейся по поручению Советского правительства»[829]. Отчет Петрова должен был насторожить ФБР относительно истинного характера успешного шантажа Орловым Сталина, хотя Петров явно поддался искушению приукрасить действительность. В досье Орлова не содержится подобных телеграмм, а только написанные от руки письма, в которых сообщалось о том, как была реорганизована резидентура после его исчезновения. Не мог также Петров получить доступ к письму с угрозой разоблачения, адресованному лично Ежову. Возможно, однако, что Петров узнал о его содержании из весьма неопределенных слухов, передававшихся шепотом в коридорах Лубянки.

У КГБ, несмотря на пересмотр дела Орлова в 1955 году, не могло быть абсолютной уверенности в лояльности Орлова, пока не удалось побеседовать с ним лично. Каждый раз, когда он давал показания перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности, в КГБ неизбежно возникало некоторое беспокойство. Несмотря на то что протоколы допроса Орлова в ЦРУ не были раскрыты, его ответы на вопросы в 1965 году для французской службы безопасности и информация, полученная от тех, кто допрашивал его, указывают, что он никоим образом не выдал свои самые важные секреты.

Как показывает досье Орлова в ФБР, Гувер не подпускал ЦРУ близко к этому делу примерно до конца 1956 года. Сотрудники управления, которые затем беседовали с ним, не делали секрета из того, что их шансам получить информацию от Орлова был нанесен серьезный ущерб беспардонным обращением с ним следователями ФБР. Это и явилось причиной враждебности Орлова. Поэтому сотрудники контрразведки ЦРУ начали работу с Орловым в самых для себя неблагоприятных условиях. В течение последующих лет они пытались устранить недоверие с его стороны и наладить доверительные отношения. Однако им так и не удалось добиться от него сотрудничества и информации, которую, как они подозревали, Орлов утаивал. С самого начала сотрудники ЦРУ обнаружили, что имеют дело с весьма сложной личностью, чье чувство преданности делу революции и своим агентам всегда скрывалось за его глубокой преданностью жене и памяти умершей дочери.

«Возможно, у него сохранилась лояльность по отношению к своим друзьям и коллегам, которых он все еще боялся поставить под угрозу и в 70-х годах, — отмечал один из сотрудников ЦРУ, который поддерживал самую тесную связь с бывшим генералом. — Возможно, после того, что случилось с Кривицким, он опасался за свою жизнь, если раскроет некоторые из своих шкатулок с секретами. Кто знает».

Вспоминая одну беседу с Орловым под конец его жизни, этот сотрудник ЦРУ, по его словам, узнал, наконец, что псевдоним Орлова был «Швед». Вспоминая период пребывания в Испании, генерал припомнил также, что встретился со своим близким другом, резидентом НКВД в Париже, псевдоним которого был «Фин». По словам Орлова, «Фин», настоящее имя которого он не назвал, рассказал ему об одном советском агенте в окружении Франко, который был британским журналистом и немного заикался. Сотруднику ЦРУ показалось, что Орлов намекал на то, что он знал Филби, который к тому времени уже находился в Москве. Об этом можно было узнать по заголовкам газет за 1963 год, в которых говорилось о его побеге из Бейрута. Это был единственный намек, который когда-либо сделал Орлов американцам о том, что он знал кого-то из членов кембриджской сети.

«Кто знает, — глубокомысленно заметил сотрудник ЦРУ, поддерживавший связь с Орловым. — Были темы, которые он обходил молчанием»[830].

Насколько же этот непостижимый старый генерал был способен обходить молчанием свои самые важные секреты, беспокоило также и КГБ. Их опасения вновь возникли в 1963 году, когда вышла в свет вторая книга Орлова «Пособие по контрразведке и ведению партизанской войны» («А Handbook of Counter-Intelligence and Guerilla Warfare»). В результате проверки выяснилось, что все случаи и примеры, которые он приводил при попытке воссоздать свое «Пособие» 1935 года, составленное им для Военной школы, были либо хорошо известны, либо тщательно завуалированы и едва ли могли нанести ущерб текущим операциям КГБ. В досье Орлова содержится лишь аннотированный перевод его «Пособия» без какой-либо оценки его достоинств. Но оно не рассматривалось как нечто отрицательное, поскольку о нем не упоминается ни в одной из «оценок ущерба», относящихся к нему. Каждая из них была сделана в положительном для Орлова смысле. Его досье показывает даже, что настоящих «оценок ущерба» Орлова не производилось до 1964 года, когда Центр получил первую информацию о его местонахождении в США. Тогда она была произведена в связи с необходимостью принять решение о том, следует ли направить кого-нибудь из сотрудников, чтобы попытаться восстановить контакт с «Левоном» (этим псевдонимом его стали называть в переписке КГБ, хранящейся в архивных документах того времени). Как показывают ее выводы, даже по прошествии целого года с момента успешного вывода Филби в Москву старый генерал все еще хранил гробовое молчание относительно одного из самых ценных советских агентов из всех, в чьей вербовке он участвовал.

«По работе на руководящих постах в Центре и резидентурах «Левону» была известна закордонная ценная агентура. Он был также хорошо осведомлен о спецмероприятиях, отдельные из которых проводились с его участием или под его непосредственным руководством в Англии, Франции и Испании. В общей сложности он знал около 60 агентов и оперработников резидентур, включая «нелегалов». Оснований утверждать, что «Левон», став «невозвращенцем», выдал противнику указанную выше агентуру или сообщил о спецмероприятиях, проведенных в то время нашими органами, не имеется. Отдельные агенты, вербовку которых он осуществлял и о которых хорошо знал, успешно работали до 1952–1963 годов, то есть до момента их вывода в СССР»[831].

Использование местоимения «их» символично, поскольку оно показывает, что Филби был не единственным агентом, завербованным Орловым, который «вернулся с колода» в 1963 году. В последний десяток лет своей жизни он не допустил также никакого намека американцам относительно имени до сих пор не названного советского «крота». Это подтверждается заключительной оценкой ущерба, подготовленной для председателя КГБ в 1969 году после того, как в Москве был получен отчет Феоктистова о его первой встрече с Орловым. Отчет, датированный 9 декабря, содержит следующий вывод: «Анализ спецмероприятий, проведенных нашими органами за рубежом с его участием, показывает, что он не выдал врагу ценную иностранную агентуру и не дал им сведений о спецмероприятиях, проводимых нашими агентами за границей»[832].

До тех пор пока с Орловым не связался один из агентов КГБ, штаб-квартиру не покидало чувство мучительной неопределенности. Только когда в 1964 году КГБ стало известно, где он находится, появилась практическая возможность связаться с ним и убедить его возвратиться в Советский Союз. Но даже располагая теми большими возможностями, которые имел КГБ, осуществить эту операцию было совсем не просто. Орлов сохранял свой адрес в тайне. Номер его телефона не был указан в списке абонентов, и его издатели пересылали почту его адвокату, который посылал ее на несколько абонементных почтовых ящиков.

Орловы в 1962 году снова переехали[833]. После завершения работы над «Пособием» они перебрались из Нью-Йорка в Мичиган. Вполне вероятно, что ЦРУ оказало Орлову добрую услугу, организовав публикацию его книги в университете Мичигана, где он получил место преподавателя в колледже Анн-Арбора. Во время работы над рукописью он получал моральную поддержку от сотрудников ЦРУ, имевших с ним контакты, для которых он по-прежнему выполнял функцию консультанта. Его преподавательские обязанности на юридическом факультете были не слишком обременительными и оставляли ему время для исследования советской правовой системы, которая, как он решил, станет темой его следующей книги.

Орлов и его жена поселились в декабре того года в квартире на седьмом этаже в многоквартирном Мэйнард-хаусе, которая считалась весьма недурной по стандартам коллег-преподавателей. Свой адрес супруги сообщили детройтскому отделению ФБР, поскольку 67-летний бывший генерал НКВД и его 59-летняя жена по-прежнему беспокоились о безопасности. Однако теперь они стали свободнее общаться с преподавателями колледжа. Именно на одной из факультетских вечеринок, состоявшейся 23 сентября 1963 г., вскоре после выхода в свет его «Пособия», судя по сообщению, по которому хорошо погуляло перо цензора, хозяин попросил Орлова проводить домой профессора [имя вычеркнуто] и его жену[834].

Впоследствии неопознанный профессор сообщил ФБР, что то, что началось как обычное знакомство, превратилось в допрос «третьей степени» со стороны Орлова и его жены в течение последующих недель. Профессор, который дал благоприятный отзыв о «Пособии» Орлова, говорил, что этим нельзя объяснить тот факт, что жена Орлова стала докучать его жене приглашениями на обеды, не обращая внимания на ее вежливые отказы. Орлов также настойчиво преследовал его в колледже, и, хотя профессор не считал, что может представлять интерес для разведки, он заподозрил, что Орлов его преследует потому, что ему что-то от него нужно. Поскольку он тоже проходил проверку на доступ к секретам, когда служил на флоте во время войны, а его шурин был старшим офицером группы адмирала Рико-вера в командовании ядерными подводными лодками, профессор счел своим долгом сообщить об этом ФБР, поскольку ему было известно, что его преследователь был раньше генералом НКВД. Настойчивость Орлова, заявил он, была тем более удивительна, что «они существенно расходились во взглядах, беседуя во время нечастых встреч в обществе»[835].

Сообщение, которое детройтское местное отделение переслало директору ФБР, знаменательно тем, что профессор был убежден в том, что, хотя Орлов был безусловным антисталинистом, он «все еще оставался коммунистом» и, по меньшей мере, «убежденным ленинистом». Это стало ему понятно, когда Орлов стал «яростно возражать» в ответ на его небрежное замечание, что, мол, Ленин и Сталин — одного поля ягода. Это впечатление усилилось после заявления Орлова о том, что профессор «оскорбляет революцию и неподкупность Ленина», когда тот сказал ему, что некоторые документы из захваченных архивов министерства иностранных дел Германии подтверждают, что Ленин получал финансовую. поддержку из Берлина на осуществление русской революции в 1917 году[836].

ФБР просто «приняло к сведению» сообщение из Детройта и сделало вывод, что поскольку у Орлова имеются «сильные убеждения в некоторых вопросах, то, по-видимому, между этими двумя людьми произошел личный конфликт»[837]. Однако неназванный профессор понял, что Орлов — глубокий приверженец ленинизма. Появилось еще одно подтверждение того, что бывший советский генерал сохранил верность коммунизму.

Если бы этот факт стал известен КГБ, то многие бы успокоились в штаб-квартире, где год спустя руководство решило предпринять его розыск. В 1964 году единственная информация, которой, располагала Москва относительно его местонахождения, сводилась к тому, что супруги проживают где-то на северо-востоке Соединенных Штатов. Успех розыска любого человека в Соединенных Штатах маловероятен. В отличие от Советского Союза, там не требуется регистрация по месту жительства, и отсутствие центральной регистратуры делает поиск трудной и требующей много времени задачей. Как показывает досье Орловых, только в 1969 году КГБ получил информацию из «надежного источника» (в досье имя указано, но русская разведка предпочитает не называть его) с указанием адреса и номера телефона в Анн-Арборе, где Орлов открыто жил под своим собственным именем[838].

Теперь Центру предстояло решить, кому поручить деликатную миссию поехать в Соединенные Штаты для встречи с Орловым. Вставал также вопрос о том, каким образом этот агент сможет преодолеть заслон наблюдения, который предположительно воздвигло ФБР, тщательно следя за их ценным перебежчиком. Больше всего беспокоило то, что любое обращение к нему со стороны КГБ вызвало бы у него подозрения и враждебность, поскольку вполне возможно, что его преследовала мысль о том, что перебежчики все еще автоматически получают смертный приговор. Было решено, что при установлении с ним контакта следует проявить большую осторожность, поскольку Орлов наверняка не знал, что после расследования, проведенного в 1955 году, КГБ пришел к выводу, что нет никаких оснований для возбуждения против него преследования в советском суде.

Поэтому предпосылка успеха этой деликатной миссии заключалась в том, чтобы найти человека, которого бы Орлов знал по Испании и которому бы доверял. Очевидной кандидатурой был Николай Архипович Прокопюк, бывший офицер НКВД в барселонской резидентуре, с которым Орлов был очень хорошо знаком. В качестве альтернативного варианта рассматривалась кандидатура Федора Зиновьевича Химочко, советского летчика, который спас Орлову жизнь, когда белогвардеец стрелял в него с близкого расстояния. Прокопюк, на которого пал первый выбор Центра, к тому времени давно был в отставке и писал книги, но как только ему сообщили, с кем ему предстоит установить контакт, он с энтузиазмом вызвался выполнить это поручение[839].

Итак, в США было решено направить Прокопюка, ветерана разведки, награжденного во время второй мировой войны звездой Героя Советского Союза. 1-е Главное управление уже выработало оперативный план переброски его в Соединенные Штаты, когда пришла мысль о том, что, если бы Прокопюк был арестован ФБР, слишком многое было бы поставлено на карту. После войны он участвовал во многих секретных операциях и для такого поручения был сочтен несколько староватым. Вместо этого Центр решил отправить от него письмо через другого офицера, Михаила Александровича Феоктистова, который уже находился в Соединенных Штатах и работал под псевдонимом «Георг».

«Именно меня выбрали для встречи с Орловым с помощью рекомендательного письма от Прокопюка, — рассказывал Феоктистов. — Я был самой подходящей кандидатурой — юрист и следователь по образованию и подготовке». Для того чтобы подготовить его к деликатной встрече с бывшим сталинским мастером шпионажа, от которого можно было ожидать на первых порах весьма враждебного отношения, Феоктистов получил в Москве подробную информацию о деле Орлова, изучил все детали его досье, а затем возвратился в представительство СССР при ООН, размещавшееся в жилом здании из серого кирпича на 67-й улице северо-восточной части Манхаттана[840].

Впоследствии Феоктистов вспоминал, что первое знакомство с Орловым в Анн-Арборе в ноябре 1969 года не увенчалось успехом. Несмотря на тщательно разработанные планы, Центр, как оказалось, совершенно не учел присутствия фанатично оберегающей его жены Марии. В тот момент, когда она вышла защищать мужа, размахивая пистолетом, г-жа Орлова полностью соответствовала оценке, которую дал ей один бывший оперативный работник ЦРУ, назвавший ее «лучшим телохранителем» Орлова[841]. В то же время Феоктистов сообщил, что сам бывший генерал НКВД не проявил никаких признаков личной враждебности во время их краткой встречи и продолжительного телефонного разговора. Хотя это не давало Центру никакого основания усомниться в выводе расследования о том, что Орлов не является предателем, все еще существовала некоторая неуверенность относительно объема информации, которую он раскрыл американцам. Поэтому «Георгу» поручили три месяца спустя съездить в Анн-Арбор еще раз. Сообщение Феоктистова после поездки в университет Мичигана в начале 1970 года, подтвердившее, что Орлова тайно увезли в новое убежище, было сочтено явным доказательством того, что он почти наверняка рассказал о неожиданном визите ФБР. Центр, выждав в течение полутора лет, пока осядет пыль, поручил Феоктистову в третий раз съездить в Мичиган летом 1971 года[842]. На сей раз Феоктистов предпринял продолжительную поездку в машине, совместив работу с семейным посещением Ниагарского водопада. Оставив позади удушающую жару Манхаттана, он направился на север через весь штат Нью-Йорк за рулем своего «плимут-валианта». Его сопровождали жена, которая была на последних месяцах беременности, и пятилетняя дочь Лена.

«Я намеревался разыскивать Орловых, начав с поиска библиотеки в Анн-Арборе, где они брали советские газеты и журналы», рассказывал Феоктистов. Он вспоминал, как по приезде в Анн-Арбор сначала удостоверился в том, что Орловы не возвратились в университетский городок, проверив список лекторов, вывешенный на доске отделения физики. Затем он начал обходить все библиотеки университетского городка и его, ближайших окрестностей, пока его усердие не было вознаграждено счастливым случаем[843].

«В одной из библиотек я обнаружил советский журнал «Коммунист», № 11 за 1969 год, — объяснил Феоктистов. — Это был тот самый журнал, который я видел в квартире Орлова, потому что на его обложке было то же самое чернильное пятно». Когда он попросил библиотекаря проверить регистрационные записи, она обнаружила, что пожилая русская пара уехала из города более года назад. Однако, по ее мнению, они уехали не очень далеко, поскольку, как она помнит, они ей говорили, что не хотели бы уезжать от могилы любимой дочери. Библиотекарю не был известен их новый адрес, но она любезно посоветовала Феоктистову, который выдал себя за старого друга семьи, поискать в Детройте, Толедо или Кливленде — в трех ближайших городах на берегах озера Эри.

Феоктистов, будучи методичным следователем и одним из самых опытных в КГБ «охотников за людьми», решил проехать 160 миль до Кливленда, поскольку из трех городов это был самый отдаленный от Анн-Арбора. Приехав в город и не найдя Орловых в списке местных телефонных абонентов ни под одним из известных псевдонимов, он направился в центральную библиотеку. Он знал, что единственным верным способом быстро установить, проживают ли они в городе, было получение доступа к адресным книгам пригородов Кливленда. Он сделал вид, что разыскивает своих давно пропавших родственников. Офицера КГБ направили на третий этаж, в отделение, где хранились адресные книги[844].

«Мне повезло, что дверь этого отдела была не заперта», — рассказывал Феоктистов, вспоминая, что когда он заглянул внутрь, там никого не было, но из-за занавески в углу комнаты, заполненной стеллажами с книгами, доносились звуки, не оставлявшие сомнения, что какая-то парочка занимается там любовью.

«Занавеска не доходила до пола, и я разглядел две черные ноги, принадлежавшие мужчине, и две белые, явно женские», — так описывал Феоктистов необычные обстоятельства, когда он проскользнул в комнату, бесшумно прикрыв дверь натренированной рукой. Была пятница, конец рабочего дня, и он, не теряя времени, отыскал стеллаж с требуемыми ему адресными книгами. Интуиция подсказала ему, что Орловы проживали теперь под собственной фамилией, и он вытащил сначала том на букву «О». Феоктистов без труда отыскал их адрес, запомнил его, а заодно и номер телефона, и направился к двери. Он не успел выйти, как из-за занавески появился чернокожий мужчина. Служащий, очевидно, был слишком поглощен своими любовными делами и не заметил, что Феоктистов уже выходит из комнаты, а не входит в нее. Заправляя рубашку в брюки, он явно был слишком возбужден и мог лишь спросить, чем он может помочь. Феоктистов ответил, что у него вопрос сложный и что он лучше заглянет снова на будущей неделе[845].

«Это было как раз то, что хотел услышать служащий, — заметил Феоктистов, вспоминая, как он затем вернулся в машину и проехал около одиннадцати миль за город, чтобы найти мотель, где можно было бы переночевать. Он знал по опыту, что по пятницам управляющие мотелей уезжают с работы пораньше на уик-энд, оставляя свои заведения на попечение обслуживающего персонала. В скромном, неприглядном мотеле на берегу озера, который он выбрал, дежурил лишь один молодой портье. Поэтому, когда он попросил его заполнить бланк регистрации, Феоктистов, воспользовавшись обычным приемом КГБ, протянул ему десятидолларовую банкноту в счет оплаты постоя и сказал, что поскольку уедет рано утром, то Оставит заполненный бланк в номере.

«Нет необходимости говорить, что я не заполнил бланк, но я действительно выехал назавтра в 5 часов утра, когда никого вокруг еще не было, — рассказывал Феоктистов. — Портье прикарманил 10 долларов, на что он и рассчитывал, а я не оставил никаких следов своего пребывания в районе Кливленда, на что рассчитывал я»[846].

Было чуть больше шести часов утра 10 августа 1971 г., когда Феоктистов в своем «плимут-валианте» проехал мимо дома, в котором жили Орловы, на Клифтон-роуд на окраине Кливленда. Объехав вокруг квартала, Феоктистов остановил машину около расположенного поблизости парка, где его жена и дочь могли поразмяться, вместо того чтобы сидеть в душной машине.

«Я предупредил жену, что, если не вернусь через три часа, она должна позвонить Орловым и попросить меня к телефону. Если ей откажут, она должна пригрозить им, что их квартира будет взорвана. Потом он перешел на другую сторону к кирпичному жилому дому. На сей раз ему не пришлось ждать, пока удастся войти, поскольку там как раз в это время разгружался грузовичок, доставлявший белье из прачечной. Проверив номер квартиры Орловых, он поднялся в лифте до шестого этажа и позвонил в дверь квартиры № 507.

«Дверь открыла г-жа Орлова, но она меня не узнала, даже когда я представился», — сказал Феоктистов. Ее замешательство, по словам Феоктистова, объяснялось тем, что он выглядел «как хиппи». Небритый, в шортах, сандалиях и спортивной рубашке с короткими рукавами, он снова был вынужден предъявить паспорт. «Когда вы порвали с вашим правительством?», — спросила г-жа Орлова, предположив, что он тоже стал перебежчиком[847]. Когда Феоктистов заверил ее, что продолжает работать на советское правительство, она настойчиво потребовала, чтобы он повернулся и встал лицом к стенке, подвергла его тщательному обыску, осмотрев даже его часы и внутреннюю часть обуви, и лишь потом позволила войти в квартиру. Там он увидел Орлова, который был уже одет в светлые брюки и спортивный свитер. По словам Феоктистова, он был ничуть не встревожен, но очень заинтересовался, как его удалось найти на сей раз.

«У нас что, везде есть свои люди?», — спросил Орлов офицера КГБ, широко улыбнувшись с понимающим видом. Он предложил Феоктистову присесть на диван, а сам стянул с себя свитер и завернул в него телефонный аппарат. Однако, не будучи уверен, что полностью обезопасил себя и гостя от подслушивания, он предложил перейти на кухню для того, чтобы поговорить с глазу на глаз.

Согласно версии Орлова, которую он впоследствии дал ФБР, офицер КГБ во время второго посещения «продолжил свою льстивую литанию с того места, на котором вынужден был прерваться в Анн-Арборе два года тому назад»[848]. Феоктистов заверил супругов, что Орлова считают героем в Советском Союзе и восхищаются его преданностью. Цель этого второго посещения заключалась в том, чтобы получить разрешение на публикацию монографии, прославляющей его великие деяния. Феоктистов, по словам Орлова, перечислил имена старых друзей, которые были бы рады его возвращению в Москву. Орлов впоследствии заверил ФБР, что, насколько ему известно, все эти люди были ликвидированы. Он сказал также, что отказался дать посетителю список друзей, которые, возможно, еще живы, и что Мария тоже отказалась от предложения связаться с ее сестрами[849].

ФБР было рассказано о том, как престарелая супружеская чета храбро отражала все заигрывания Феоктистова, включая предложение познакомиться с его женой и дочерью. Это, по словам Орловых, была отвратительная попытка усыпить их бдительность и застигнуть врасплох. Они утверждали, что сказали Феоктистову, что он делает все только по приказу своих хозяев и что их калачом не заманишь в Россию. Встреча не только была короткой, но Мария сама положила ей конец, указав агенту КГБ на дверь и пригрозив позвать полицию. Оба они решительно повторяли, что не хотели бы когда-либо увидеть снова ни КГБ, ни какого-нибудь советского чиновника[850].

Феоктистов как в своем отчете, написанном в то время, так и в воспоминаниях, которыми он поделился в ходе интервью двадцать лет спустя, рисует совершенно иную картину. Он рассказывал, как Орлов заговорщически улыбался, когда они пошли на кухню, чтобы быть на безопасном расстоянии от того, что он назвал «современной подслушивающей аппаратурой», указав рукой на радио и телефон. По словам Феоктистова, их долгий подробный разговор продолжался почти пять часов. Он вспоминал, как в начале разговора Орлов упомянул, что когда-то жил на Кашенкином Лугу, а Феоктистов заметил, что сам хорошо знал эти места. Он рассказал Орлову, как в юности, еще перед войной, был завзятым поклонником физкультуры и в порядке разминки делал пробежки в этой округе мимо старого колодца с «журавлем», а потом освежался холодной водой, которую доставали из колодца ведром, прикрепленным к длинному деревянному шесту. Эти воспоминания, по словам Феоктистова, рассеяли у Орлова последние подозрения относительно него[851].

После этого Орлов разоткровенничался и признался, что во время первого посещения Феоктистовым его квартиры в Анн-Арборе они с Марией думали, что тот, возможно, провокатор, что, может быть, он — сотрудник ФБР, явившийся под видом агента КГБ, чтобы выманить у него секреты советской разведки, которые он так и не выдал американцам. Их беспокойство немного развеялось, когда Феоктистов правильно назвал имена его дядюшки и сестер Марии, но у них все-таки не было уверенности, что их не заманивают в ловушку.

«Американская разведка знает многое, но не все», — сказал Орлов Феоктистову, заверив его, что, после того как он упомянул о колодце на Кашенкином Лугу, у него «не осталось никаких сомнений», поскольку ни ФБР, ни ЦРУ никак не могло быть известно таких исторических и ныне уже не существующих деталей о старой Москве[852].

Как только последний лед недоверия со стороны Орлова, наконец, растаял, Феоктистов услышал от него подробности обо всех событиях, которые хотелось узнать Центру. Орлов рассказал ему о главных операциях, в которых он участвовал в Европе, назвав Филби и четырех других кембриджских агентов, которые были завербованы до того, как он получил назначение в Испанию в 1936 году. По словам Феоктистова, Орлов в течение нескольких часов подробнейшим образом рассказывал ему обо всем, что произошло с ним и его семьей после получения им той злополучной телеграммы из Москвы в июле 1938 года.

Орлов рассказал Феоктистову, что одним из факторов, приведших к отзыву из Барселоны в 1938 году, было его растущее несогласие с методами, применявшимися Ежовым. В частности, по крайней мере в трех случаях, возникли проблемы с проведением секретных операций НКВД в Испании после появления там Шпигельгласса и его «летучих групп» боевиков. Он вспоминал, как посылал в Москву протесты против осуждения по упрощенной процедуре и расстрела двоих из его бывших коллег и как высказывал возражения, с точки зрения профессионала, против операции похищения во Франции белогвардейского генерала Миллера[853].

Орлов был убежден в том, что такая резкая критика была причиной того, что его кандидатура была намечена для ликвидации, потому что он уже скрестил шпаги с Ежовым. Этот случай, рассказывал Орлов Феоктистову, касался непосредственно Сталина, с которым он познакомился еще в период 1921–1924 годов, когда тот был партийным секретарем, а Орлов — следователем в Верховном трибунале Всероссийского центрального исполнительного комитета. Очевидно, на Сталина произвел впечатление его профессионализм при ведении нескольких важных дел, поскольку, когда он стал верховным правителем Советского Союза, он нередко приглашал Орлова в свой кремлевский кабинет, чтобы посоветоваться с ним относительно деталей оперативной развед-работы. По словам Орлова, именно Сталин решил, что ему следует перед назначением в Испанию сменить старый псевдоним «Никольский» на «Александр Михайлович Орлов».

Близкие отношения, завязавшиеся на профессиональной почве у него с «Большим Хозяином», рассказывал он, явно вызывали раздражение у Ежова после его назначения Сталиным начальником НКВД. По словам Орлова, Сталин часто проявлял личный интерес к операциям НКВД и однажды попросил у Орлова совета относительно ежовского плана тайного вывоза в Москву видного европейского члена Коминтерна и его семьи. Выслушав варианты проведения предполагаемой опера-щи, предложенные Орловым и Ежовым, Сталин решил, что план Орлова более безопасен. Не успели они выйти из кабинета «Большого Хозяина», как начальник НКВД, со злостью обернувшись к Орлову, сказал ему, что это ему «не будет поставлено в заслугу», поскольку операция все равно будет проводиться по его собственному плану, иначе Орлову придется «поплатиться за это»[854].

Орлов сказал, что у него не оставалось выбора, кроме как подчиниться начальнику НКВД. Операция провалилась, и лидер Коминтерна был схвачен при попытке нелегального перехода границы и впоследствии умер в тюрьме. Сталин, естественно, пришел в ярость и, подстрекаемый Ежовым, во всем обвинял Орлова, который, как он рассказал Феоктистову, решил написать ему, чтобы снять с себя ответственность за неудачу. Как он впоследствии узнал, его письмо так и не попало в руки «Большого Хозяина». Ежов перехватил его и тут же решил приказать ликвидировать Орлова при первом же удобном случае. Когда в июле 1938 года была получена та роковая телеграмма, приказывающая ему явиться на борт «Свири», рассказывал Орлов Феоктистову, он стал в отчаянии взвешивать все «за» и «против» своего бегства в Соединенные Штаты. Он заявил, что, хотя сам он был готов возвратиться и предстать перед Ежовым, подчинившись, подобно Малли, своей судьбе, но страх за жизнь больной дочери заставил его принять решение не возвращаться на верную смерть.

Орлов рассказал, что его дипломатический паспорт облегчил переезд из Канады в Соединенные Штаты. Благодаря своему богатому, обладающему хорошими связями в политических кругах родственнику ему удалось заручиться помощью одного влиятельного вашингтонского друга и получить право на постоянное проживание в Соединенных Штатах. Это был тот самый родственник, который организовал доставку его письма Ежову в советское посольство в Париже, не привлекая внимания французской полиции. Феоктистов сообщил дополнительно, что Орлов сказал ему также, что никогда не просил разрешения на политическое убежище. Никогда также не хотели Орловы стать американскими гражданами; им лишь разрешили проживать на законных основаниях в Америке, когда конгресс принял особый законопроект о гражданстве, отказаться от которого он не мог, не вызвав подозрений относительно подлинных мотивов.

«Мы так увлеклись нашим разговором, — вспоминал Феоктистов, — что не заметили, как пролетело более трех часов». Давно прошло время для телефонного звонка, о котором была предварительная договоренность с женой. Он выглянул из кухонного окна и увидел свою машину. Неподалеку от машины на траве лежала жена, а рядом была дочь. Г-жа Феоктистова, которая была на восьмом месяце беременности, не могла больше выносить жару[855].

Когда Феоктистов сказал Орлову о состоянии жены, он немедленно позвал Марию. Оба они настаивали на том, чтобы жена и дочь поднялись к ним, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Феоктистов объяснил, что это противоречит разумной оперативной практике, и Орлов согласился с ним без возражений, чего нельзя было сказать о его жене. Феоктистов вспоминал, что ему было нелегко уговорить Марию не спускаться к его машине и что в это самое время раздался звонок в дверь. Это доставили торт, заказанный Орловыми. Мария принесла его в кухню и заявила, что Феоктистов должен немедленно отнести торт своей жене и дочери, а также захватить пакетик молока и немного яблок. Феоктистов провел в обществе Орловых еще два часа. В ходе этой части беседы они рассказали Феоктистову о каждом этапе своей жизни в Соединенных Штатах и точно перечислили, что они раскрыли и что не раскрыли ФБР и ЦРУ. Все эти подробности Феоктистов передал в Центр в отчете на семнадцати страницах, который составляет последний раздел дела Орлова.

По словам Феоктистова, Орлов, с любовью вспоминавший Эйтингона, своего заместителя в Испании, спросил также о Льве Миронове, бывшем коллеге по Экономическому отделу, который, как он утверждал в своей книге, пал жертвой сталинской чистки. Поэтому он был очень удивлен, узнав, что Миронов не только выжил, но и до 1964 года возглавлял Административный отдел ЦК КПСС.

«Не может быть, чтобы его не расстреляли, — прервал Феоктистова Орлов, воздев руки в полном замешательстве. — Не верю, что его не ликвидировали. Я был уверен, что его расстреляли. Он, вроде меня, слишком любил говорить правду. А Ежов любил льстить Сталину и сообщал ему только то, что «Хозяин» хотел услышать»[856].

Орлов признался, что с момента своего разрыва с Москвой и до первого посещения Феоктистовым они с женой жили в страхе, что когда-нибудь КГБ отыщет их для того лишь, чтобы ликвидировать. Именно по этой причине они никогда не покупали машину, поскольку ее регистрация позволяла обнаружить хозяина, к тому же, как сказал Орлов, он боялся, что в нее можно было бы без труда подложить бомбу.

Орлов обратился к Феоктистову с просьбой попытаться найти и прислать ему экземпляр фотографии, которая была напечатана на обложке журнала Института права Академии наук, выпущенного к пятой годовщине Верховного суда СССР. Орлов объяснил, что на групповой фотографии был и он и что ему хотелось бы иметь ее на память о былых временах. Он несколько раз заверил Феоктистова, что ни ФБР, ни ЦРУ так и не удалось получить от него никакой существенной информации о советских «нелегальных» агентурных сетях, хотя ему было невозможно показаться им совершенно не желающим сотрудничать. Орлов сказал, что дал следователям только безобидную историческую информацию, чтобы показать, что ничего намеренно не скрывал от них. Ничего из того, что он мог неумышленно раскрыть, заверил Орлов, не могло бы нанести ущерб оперативной стороне советской разведывательной деятельности. Он стремился ограничить свою информацию теми аспектами, которые имеют чисто историческую ценность, как это было в случае его показаний перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности в 1955 и 1956 годах.

Орлов с гордостью заявил, что овладел искусством ловко соединять факты с вводящим в заблуждение вымыслом. Этот способ он усвоил еще в самом начале своей карьеры, когда узнал, что дезинформация может быть весьма эффективным оружием — как наступательным, так и оборонительным. По словам Орлова, ему было сравнительно легко провести ФБР и сенат, поскольку его американских следователей, по-видимому, больше интересовало получение общей картины, чем подробный анализ. По этой причине, как он понял, следователи ФБР и ЦРУ были заранее настроены верить ему на слово из-за того, что он написал о Сталине.

Если у Центра оставались какие-нибудь сомнения по этому поводу, сказал Орлов Феоктистову, то лакмусовой бумажкой при проверке его лояльности наверняка является тот факт, что он не сделал ни единого намека и не раскрыл ничего относительно своей роли в создании «нелегальных» сетей НКВД в Европе и Великобритании перед второй мировой войной. На оборотной стороне своего официального отчета Центру Феоктистов от руки написал, что Орлов назвал ему пять британских агентов из кембриджской группы, и это доказывает, что он продолжал следить за расширением сети после того, как уехал из Лондона в 1935 году.

Феоктистов в своих первоначальных отчетах и в ходе беседы с авторами настоящей книги утверждал, что он был полностью убежден в том, что Орлов сохранил верность клятве, которую он дал как советский офицер разведки и которую, как показывают записи в его деле, он подписал 1 апреля 1924 г.:

«Я, нижеподписавшийся сотрудник Экономического управления ГПУ Никольский Лев Лазаревич, состоя на службе или будучи уволен, обязуюсь хранить в строжайшем секрете все сведения и данные о работе ГПУ и его органов, и ни под каким видом их не разглашать и не делиться даже со своими ближайшими родственниками и друзьями. Неисполнение настоящего грозит мне ответственностью по 117 статье Уголовного кодекса.

(Подпись) Л. Никольский

1 апреля 1924 года»[857].

В отношении КГБ Орлов никогда не нарушил своей клятвы и не предал своей родины во время своей продолжительной «битвы умов» с ФБР, а затем и с ЦРУ. Старый генерал неоднократно напоминал Феоктистову, что, будь он настоящим перебежчиком, каким его считали американцы, и выдай он все свои секреты об аппарате советской разведки сразу же по прибытии в Соединенные Штаты, с ним обошлись бы гораздо лучше[858].

Профессиональный разведчик, сказал Орлов Феоктистову во время одного из своих эмоциональных всплесков, случавшихся несколько раз во время их длительного разговора, имеет священную обязанность молчать, для того чтобы защитить тех, кто доверил ему свою жизнь. Услышав это, Феоктистов понял, что перед ним находится один из замечательных представителей большевистской старой гвардии, который сохранил верность своим убеждениям, выкованным в горниле ленинской революций. Но Орлов также не оставил сомнений в том, что он никогда не смог бы возвратиться в СССР, поскольку Сталин предал идеалы, за которые он боролся и за которые многие из его близких товарищей по НКВД поплатились жизнью во время чисток. К концу их продолжительной беседы Орлов с сожалением заметил, что, читая советскую печать, он обратил внимание, что государство после Сталина управлялось его бывшими приверженцами, людьми с нечистой совестью. Их поддержало поколение партаппаратчиков, которые играли вспомогательные роли в больших преступлениях, предавших революцию. Теперь сама судьба требует, чтобы он лучше уж прожил свои последние годы в ссылке, чем рискнул утратить иллюзии относительно Советского Союза, не сохранившего верность тем идеалам, служению которым он посвятил свою жизнь.

«В конце нашей встречи Орлов дал мне экземпляры своих книг и спросил, следует ли ему их подписать», — вспоминал Феоктистов, добавив, что они решили в интересах безопасности не делать этого. Они договорились также, что посещение Феоктистова не следует держать в тайне от ФБР, если вдруг окажется, что это могло бы скомпрометировать Орлова, но что необходимо скрыть истинное содержание их беседы, придумав для прикрытия какую-нибудь подходящую историю. Перед уходом Феоктистов сказал, что он уполномочен Центром спросить Орлова относительно документа, который предположительно все еще находится у него. Речь, очевидно, шла о списке агентов и операций, который Орлов приложил к своему письму с угрозой разоблачения, написанному им в 1938 году Ежову[859].

Орлов сказал, что у него нет такого документа, а есть только зашифрованные заметки, которые человек непосвященный не сможет понять и которые к тому же хранятся в безопасном тайнике. «Вам нечего бояться в этом отношении», — сказал Орлов Феоктистову, добавив в доказательство своей истинной преданности, что он «приготовил кое-что интересное» для Центра. Он сделал кое-какие записи, а также продиктовал агенту КГБ длинный список фамилий и должностей американских официальных лиц, которые, по его словам, «могли бы представлять интерес для советской разведслужбы»[860].

Прежде чем уйти от Орловых, вспоминал Феоктистов, он еще раз предложил организовать их безопасное возвращение в Советский Союз. Он официально передал предложение Центра принять их назад, если потребуется, сохранив это в тайне. Он сказал, что «суть предложения» сводится к тому, что Орловы вернутся к генеральской пенсии в размере 300 рублей в месяц и просторной двухкомнатной квартире в Москве. Предложение включало гарантию их возвращения в Соединенные Штаты в том случае, если супруги передумают. Орловы ответили, что очень признательны за это предложение, но что принять его им мешает целый ряд факторов. Во-первых, их дочь похоронена в Соединенных Штатах, а они будут слишком стары, чтобы когда-нибудь навестить ее могилу. Во-вторых, они считают, что им слишком поздно начинать новую жизнь, а именно это им придется делать, если они вернутся в Россию[861]. «Я сказал им, что выбор за ними, но что предложение остается в силе», — рассказывал Феоктистов. Он заверил Орлова, что «ему нечего бояться, поскольку он все еще является советским гражданином и больше не считается перебежчиком».

«Наше расставание было трогательным», — утверждал Феоктистов, вспоминая, как разволновались супруги, когда он прощался с ними в надежде скоро снова увидеть их. Мария, провожая его до лифта, вдруг сжала его руку. «Будьте верны себе и никогда, ни за какие миллионы, не предавайте свою страну. Родина — это все», — сказала она, и глаза ее наполнились слезами[862].

Феоктистов не знал в то время, что, закрывая дверь лифта, он прерывал последнюю связь КГБ с этой супружеской четой. С неподдельной скорбью узнал он через три месяца после своего посещения, что Мария Орлова умерла от сердечного приступа 16 ноября 1971 г Лишившись своего преданного друга, Александр Орлов продолжал работу над книгой личных воспоминаний, когда 25 марта 1973 г. у него случился сердечный приступ. Его увезли в кливлендскую благотворительную больницу Сент-Винсент, где он в течение двух недель поражал врача упорством, с которым боролся за жизнь и которое проявлял в течение всех семидесяти восьми лет своей жизни[863].

Последние страницы дела Орлова, хранящегося в КГБ, содержат письмо, написанное им одной из своих родственниц, — первое и последнее письмо, написанное им в Советский Союз за тридцать пять лет. Это письмо, датированное 2 декабря 1972 г., он написал Вере Владиславовне, младшей сестре своей покойной жены Марии. Это был первый и последний его контакт с кем-либо из родственников в СССР после бегства из Испании в 1938 году. Он рассказывал ей, что недавно его посетил один советский дипломат, который дал ему ее адрес. Письмо было личное: он вспоминал в нем, как виделся в последний раз в 1920 году со своими свояченицами, когда служил в 12-й армии в городе Ровно. Он представился ей как Лев Никольский, «писатель», использовавший имя Александр Орлов. Расспрашивая о жизни в Советском Союзе, он попросил родственницу сообщить ему, как поживают те из его родных, кто еще жив, и дал ей адрес своего адвоката на Мэдисон-авеню, куда она могла прислать ответ. Он хотел знать, в частности, хорошо ли ухаживают за могилой матери Марии, Екатерины Ивановны, и предлагал заказать и послать в СССР «могильную плиту из польского гранита» с соответствующей надписью[864]. Даже если он когда-либо получил ответ, в архивных документах КГБ об Этом нет сведений. Маловероятно, что ответ на эту его последнюю попытку связаться со своими родственниками в Советском Союзе обнаружится где-нибудь среди личных бумаг Орлова. Личные документы, так же как и некоторые другие неоконченные записи, были опечатаны после его смерти по постановлению федерального суда и отправлены на хранение в национальные архивы с указанием не предавать их гласности до 1999 года. Но даже когда они будут открыты, весьма сомнительно, что они должным образом объяснят, чем оправдывал сам Орлов свою загадочную роль, или ответят на вопрос: почему Александр Орлов остался преданным слугой революции, как считали в КГБ, и так и не стал самым высокопоставленным офицером из всех когда-либо бежавших из рядов советской разведки, как это долго утверждали его американские хозяева?

Нет сомнения в том, что до 1938 года Орлов верно служил интересам своих хозяев в Кремле. Он сыграл известную роль в разработке как теории, так и практики создания тайных агентурных сетей, подобных кембриджской. Он во многом способствовал тому, что за КГБ упрочилась репутация органа, настойчиво внедряющего своих агентов в правительства западных стран. Документы из архивов российской разведки разоблачают миф о том, что Орлов, сбежав на Запад для спасения своей жизни, передал американцам «бесценное наследство», вооружившее их в борьбе с коммунизмом.

Как теперь выяснилось, Орлов скрывал самую ценную часть своего наследства, отказавшись разоблачить Филби и других членов оскбриджской сети. Таким образом, хотя активная карьера Орлова как оперативного офицера советской разведки, возможно, и закончилась в 1938 году, он продолжал вносить реальный, пусть даже и пассивный, вклад в операции КГБ периода «холодной войны», не раскрывая американцам всего, что было ему известно. Именно поэтому то, что приспешники Сталина попытались бы ликвидировать Орлова, если бы не его успешный шантаж, представляет собой нечто вроде исторического парадокса. В то же самое время сам успех его шантажа стал основанием для того, чтобы этот сложный человек не выдал советские агентурные сети, которые он помог создать.

Если бы Орлов нарушил верность долгу перед ленинской революцией и выдал ФБР секретный список тайных советских агентов, вместо того чтобы скрывать информацию, он, возможно, в одиночку изменил бы ход истории. Если бы он разоблачил «нелегальные» агентурные сети в 1938 году, он лишил бы Сталина жизненно важной информации, получаемой от таких агентов, как Филби, и от членов «Красной капеллы», которая играла важную роль во время второй мировой войны. Если бы он выдал эти секретные советские сети, агенты КГБ, возможно, никогда не добыли бы секреты атомной бомбы. Роль Орлова в советской разведке была столь велика, что один бывший старший офицер ЦРУ называет его «единственным в своем роде, самым разносторонним, мощным и результативным офицером за семьдесят три года существования советской разведывательной службы».

«Орлов остался профессионалом до конца своих дней, — так высказался о нем сотрудник ЦРУ, который знал его лучше всех и был убежден, что он так и не рассказал всего, что ему было известно. — Он раскрывал только то, что хотел раскрыть, и, как правило, в ответ на наши факты приводил собственные»[865].

До своего смертного часа Александр Орлов был замкнутым человеком, который стал одной из многих жертв глубокой человеческой трагедии. Его встреча с Феоктистовым и его первое и последнее письмо домой за более чем тридцать лет показывают, что он умер одиноким изгнанником, предпочтя остаться непоколебимым приверженцем ленинского коммунистического мировоззрения. Одаренный высоким интеллектом и огромной практической сметкой, мастер обмана никогда бы не признал, что пал жертвой роковой иллюзии, что марксистская утопия была неосуществимой мечтой, которая к моменту его смерти уже была закована в янтарь времени.

ПРИЛОЖЕНИЕ I

«Красная капелла»

Выдержки из донесений в Москву «Корсиканца» и «Старшины» за шесть месяцев до нападения Германии на Советский Союз

Январь 1941 года:

«В кругах, группирующихся вокруг «Херрен-клуба», нарастает мнение, что Германия проиграет войну (на западном фронте. — О. Ц.) и в связи с этим нужно договориться с Англией и Америкой, с тем чтобы повернуть оружие на Восток»[866].

«В штабе авиации Германии дано распоряжение начать в широком масштабе разведывательные полеты над советской территорией с целью фотосъемки всей пограничной полосы. В сферу разведывательных полетов включается также и Ленинград»[867].

«Позиции Геринга все больше и больше склоняются к заключению соглашения с Америкой и Англией[868]. Геринг дал распоряжение о переводе «русского реферата» министерства авиации в так называемую активную часть штаба авиации, разрабатывающую и подготовляющую военные операции»[869].

«Военно-хозяйственный отдел Имперского статистического управления получил от Верховного командования вооруженных сил (OKW) распоряжение о составлении карт промышленности СССР»[870].

Март 1941 года:

«Реальность антисоветских планов серьезно обсуждается в руководящих немецких инстанциях. Подтверждением является концентрация германских войск на восточной границе»[871].

«Операции германской авиации по аэрофотосъемкам советской территории проводятся полным ходом. Немецкие самолеты действуют с аэродромов в Бухаресте, Кенигсберге и из Северной Норвегии — Киркенес. Съемки производятся с высоты 6000 метров. В частности, немцами заснят Кронштадт»[872].

«Геринг является главной движущей силой в разработке и подготовке действий против Советского Союза»[873].

«Решен вопрос о военном выступлении против Советского Союза весной этого года с расчетом на то, что русские не смогут поджечь при отступлении еще зеленый хлеб и немцы воспользуются этим урожаем. Цехлину (профессор высшей политичен ской школы в Берлине. — О. Ц.) от двух германских генерал-фельдмаршалов известно, что выступление намечено на 1 мая»[874].

«По мнению германского штаба, Красная Армия будет в состоянии оказывать сопротивление только в течение первых 8 дней, после чего она будет разгромлена[875]. Оккупацией Украины немцы предполагают лишить Советский Союз его основной промышленной базы. Затем немцы продвигаются на восток и отторгнут Кавказ от Советского Союза. Урал, по их расчетам, может быть достигнут в течение 25 дней»[876].

«Нападение на Советский Союз диктуется соображениями военного преимущества Германии над СССР в настоящее время. Работы по вычислению экономической эффективности антисоветской акции продолжаются. Особое внимание уделяется вопросу о мощности нефтяных промыслов в Галиции»[877].

«В Бельгии помимо оккупационных войск находится только одна активная дивизия, что является подтверждением того, что военные действия против Британских островов отложены. Немецкие войска концентрируются на востоке и юго-востоке»[878].

«Подготовка удара против СССР стала очевидностью. Об этом свидетельствует расположение сконцентрированных на границе Советского Союза немецких войск. Немцев очень интересует железная дорога Львов — Одесса, имеющая западноевропейскую колею»[879].

«Германский генеральный штаб авиации ведет интенсивную подготовку против СССР. Составляются планы бомбардировки важнейших объектов. Разработан план бомбардировки Ленинграда, Выборга, Киева. В штаб авиации регулярно поступают фотоснимки городов и промышленных объектов. Германский авиационный атташе в Москве выясняет расположение советских электростанций, лично объезжает на машине районы расположения электростанций»[880].

Апрель 1941 года:

«Штаб германской авиации полностью разработал и подготовил план нападения на Советский Союз. Авиация концентрирует свой удар на железнодорожные узловые пункты центральной и западной части СССР, электростанции Донецкого бассейна, предприятия авиационной промышленности г. Москвы. Авиационные базы под Краковом являются основным исходным пунктом для нападения на СССР»[881].

«Референт Розенберга по СССР — Лейбрандт заявил Цехлину, что вопрос о вооруженном выступлении против СССР решен. Тотальная война Германии против Англии и США не может быть выиграна, и поэтому необходимо заключение мира с ними. Чтобы сделать Англию более сговорчивой, необходимо отторгнуть Украину от Советского Союза. Захват Украины принудит Англию пойти на уступки»[882].

Май 1941 года:

«Необходимо серьезно предупредить Москву, что вопрос о нападении на Советский Союз является решенным, выступление намечено на ближайшее время. В штабе германской авиации подготовка операций против СССР проводится самым усиленным темпом. В разговорах среди офицеров штаба часто называется 20 мая как дата начала войны. Другие полагают, что выступление намечено на июнь»[883].

«Несмотря на ноту советского правительства, германские самолеты продолжают полеты на советскую сторону с целью аэрофотосъемки. Теперь фотографирование происходит с высоты 11 тысяч метров, а сами полеты производятся с большой осторожностью»[884].

«В штабе авиации опубликован приказ верховного командования вооруженными силами, датированный 7 мая. В приказе говорится, что германские стратегические планы и предварительные разведывательные мероприятия стали известны врагу»[885].

Июнь 1941 года:

«Все подготовительные военные мероприятия, составление карт расположения советских аэродромов, сосредоточение на балканских аэродромах германской авиации должны быть закончены к середине июня»[886].

«Все начальники аэродромов в генерал-губернаторстве и в Восточной Пруссии получили задания подготовиться к принятию самолетов. Спешно оборудуется большой аэродром в Инстербурге»[887].

«Произведено назначение начальников военно-хозяйственных управлений будущих округов оккупированной территории СССР. Для Кавказа — Амонн, один из руководящих работников национал-социалистической партии в Дюссельдорфе; для Киева — Бурандт, бывший сотрудник министерства хозяйства; для Москвы — Бургер, руководитель хозяйственной палаты в Штуттгарте. Для общего руководства хозяйственным управлением оккупированных территорий СССР назначен Шлоттер, начальник иностранного отдела министерства хозяйства»[888].

И, наконец, 16 июня 1941 г. поступила последняя информация от «Корсиканца» и «Старшины»:

«Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удар можно ожидать в любое время».

ПРИЛОЖЕНИЕ II

Сети «Корсиканца» и «Старшины» после июня 1941 года

За два месяца до того, как Германия напала на Советский Союз 22 июня 1941 г., были составлены планы на случай непредвиденных обстоятельств, в соответствии с которыми Москва должна была получить возможность поддерживать прямую радио» связь с группами Харнака и Шульце-Бойзена. Указания, данные Короткову Центром 12 апреля, гласили:

«Степанов на своей следующей встрече с «Корсиканцем» должен обсудить этот вопрос и заручиться полным согласием «Корсиканца» на перевод его на прямую радиосвязь с Москвой. После этого «Корсиканец» станет нашим «нелегальным» резидентом и он же радистом. Задание срочное. Мы предоставим вам аппаратуру и средства. Следует разъяснить «Корсиканцу», что это настоятельно необходимо с учетом развивающейся ситуации»[889].

Когда Короткое сообщил Харнаку об этом плане, согласно которому он в случае войны должен был стать настоящим «нелегальным» резидентом советской разведки в Берлине, Харнак высказал некоторые оговорки. В Москву было сообщено: «„Корсиканец" будет заниматься сбором информации и управлять радиосвязью, но отказывается быть ответственным за ведение радиопередач. Поэтому эта часть операции будет осуществляться через „Старшину"»[890].

Харнаку была присуща природная осторожность, которая еще более усилилась после расследования, которое проводило гестапо в предыдущем году. Шульце-Бойзен, напротив, больше стремился к сотрудничеству. По словам Короткова, он был «более энергичной личностью» и немедленно согласился взять на себя риск, с которым была связана организация системы связи для обеих групп. Это не стало сюрпризом, поскольку Короткое только что обнаружил, что лейтенант «люфтваффе» и без этого подвергал себя риску, поддерживая регулярные контакты с коммунистами-подпольщиками.

«Мы обнаружили партийную линию и спрашиваем вашего мнения», — передал Короткое в Москву 18 апреля 1941 г. Это было серьезное отступление от правил работы,

установленных НКВД, и нарушало принятые методы работы, действовавшие с конца 20-х годов, когда их установил Артузов[891]. Теперь Центр стоял перед дилеммой: Короткое не считал возможным расспрашивать Шульце-Бойзена о его партийной деятельности, поскольку пришлось бы непосредственно вмешаться в дела Коминтерна. «Что делать?» — спрашивал Короткое, поясняя, что, заняв жесткую позицию, он нанес бы ущерб своим отношениям со «Старшиной» в критический момент и отбил бы у него желание вербовать новые источники информации[892]. В ответе от 25 апреля Центр дал указание Короткову «как-нибудь попытаться повлиять на их деятельность», заботясь о том, чтобы «не вмешиваться в партийные дела». Однако ему было дано указание «обеспечить изоляцию «Корсиканца», «Старшины» и «Старика» от всякой партийной работы»[893].

Если под «партийной работой» Центр понимал подпольную антифашистскую деятельность, то это распоряжение было легче отдать, нежели выполнить. Но материалы НКВД свидетельствуют о том, что начальство было достаточно сильно заинтриговано меморандумом «Старшины» и поэтому рассмотрело возможность использования его для получения информации об антифашистской оппозиции. По словам Шульце-Бойзена, среди старших офицеров «люфтваффе» существовала «достаточно сильная неприязнь к Гитлеру», которая была видна по тому, как они иронически называли фюрера «Адольфом» и утрированно выкрикивали «Зиг хай ль!». Как сообщалось в меморандуме «Старшины», после того как не удалось разгромить Британию в 1940 году, в некоторых военных кругах возросло недовольство. Сомневаясь в том, что такое недовольство было достаточно глубоким, чтобы вылиться в путч, «Старшина» в то же время считал, что его время настанет «в случае, если Гитлер не сможет выиграть войну с Советским Союзом»[894]

В деле «Корсиканца» есть схема берлинской сети «Красной капеллы», составленная в 1941 году; из нее видно, что Москва действительно планировала внедриться в антигитлеровскую оппозицию и использовать ее. Она сосредоточила свое внимание на сети Кукхоффа, и впоследствии — в мае 1941 года, после того как берлинская резидентура прислала в Москву досье на правящие круги нацистов, составленное начальником полиции Хелльдорфом, — был разработан план. Адольф Гримме — еще один член сети «Старика» — был назначен Москвой на роль потенциального связника для установления контактов между Москвой и группами антигитлеровского подполья, которые возглавляли Лейхнер и Гёрделер. Были подготовлены соответствующие задания для Кукхоффа, но осуществление плана пришлось отложить, после того как связь между Москвой и ее берлинской подпольной сетью была нарушена в результате немецкого вторжения в Советский Союз.

Перерыв в связи продолжался более четырех месяцев. Здесь не было вины Короткова, организовавшего доставку группе «Старшины» двух передатчиков (точные даты не установлены). Один из них был маленьким, с батарейным питанием, а другой — более крупным аппаратом с питанием от сети, но и он в разобранном виде умещался в чемодан и становился переносным. Аппаратура была доставлена из Москвы в Берлин в конце мая дипломатической почтой вместе с новой системой шифрования, которую предстояло использовать.

Короткое сообщил Шульце-Бойзену, что очень важно не хранить никаких шифрованных сообщений. Для дополнительного повышения безопасности предусматривалось, что ключи от шифров будут запоминаться, а само шифрование будет выполняться с помощью внешне вполне безобидных книг немецкой прозы[895]. Берлинские группы подобрали несколько безопасных мест на верхних этажах домов надежных товарищей, живших за городом, где можно было собирать передатчики и выводить их антенны на чердак для связи с Москвой. Центр сообщил, что он будет ждать радиограмм в заданные часы и по заданным числам, кратным числам четыре и семь[896].

На роль радиста в группе Харнака подобрали инженера фирмы «АЭГ» Карла Беренса; ему присвоили позывной D5 и дали оперативный псевдоним «Штральман». Шульце-Бойзен выбрал скульптора и резчика по дереву Курта Шумахера для работы радистом на передатчике с позывным D6, под оперативным псевдонимом «Тенор». Однако Шумахера призвали в армию, и Шульце-Бойзен заменил его молодым техником с фабрики по имени Ханс Коппи; ему был дан оперативный псевдоним «Кляйн». Получив в мае инструктаж от опытного радиста из «легальной» берлинской резидентуры НКВД, Коппи стал квалифицированным «музыкантом», как называли радистов, работавших с азбукой Морзе, на жаргоне разведчиков. С 7 по 16 июня 1941 г. Коппи проводил успешные испытания передатчика D6, передавая сообщение «Ein tausend Griisse an alle Freunde», которое в Москве успешно приняли и расшифровали[897].

После этой экспериментальной передачи радиоотдел Специального управления НКВД не услышал ничего ни от D5, ни от D6. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, но с передатчиков «Корсиканца» и «Старшины» не приходило никаких вестей, хотя советским станциям прослушивания в посольствах в Лондоне и Стокгольме было дано указание настраиваться на заданную частоту. По прошествии более чем трех месяцев руководство НКВД отчаялось и решило обратиться за помощью в восстановлении связи к коллегам из ГРУ.

«В сентябре 1941 года в ответ на нашу просьбу о помощи в восстановлении связи через разведывательное управление Красной Армии управление согласилось помочь восстановить связь с нашими ценными агентами в Берлине, — написал Короткое в 1946 году в своей справке об истории сетей «Корсиканца» и «Старшины». — Разведывательное управление предложило устроить это через свою нелегальную сеть в Бельгии, под руководством «Кента», которого считали абсолютно надежным и достойным доверия офицером Красной Армии и у которого была возможность совершить поездку в Берлин»[898].

11 сентября 1941 г. в Москве были подписаны приказы об установлении такого сотрудничества, и ГРУ в Бельгии было приказано вступить в контакт с Куртом Шульце Агентом, которому было поручено осуществить эту операцию, стал «нелегал» ГРУ, использовавший в качестве прикрытия для своих операций бельгийскую фирму под названием «Симекско» Согласно материалам гестапо, это был Виктор Суколов, выдававший себя за уругвайца Винсенте Сьерру. Однако из документов НКВД явствует, что его подлинное имя было Анатолий Маркович Гуревич. С 1939 года он под оперативным псевдонимом «Кент» обслуживал нелегальной радиосвязью бельгийскую и французскую сети «Красной капеллы»[899]. Эти сети, созданные Красной Армией, работали под руководством Леопольда Треппера — коммуниста польского происхождения, который называл себя «Le grand chef» — «Большой шеф»[900].

До того как стали доступны документы НКВД, Треппер, который опубликовал в 1974 году мемуары о собственной деятельности, приписывал себе львиную долю заслуг идейного руководителя «Красной капеллы». Но эта система, которую ранее, основываясь на результатах гестаповского расследования военного времени, считали исключительно операцией ГРУ, теперь предстает перед нами как гораздо более широкая и сложная связка сетей, которая работала под руководством как Красной Армии, так и НКВД. Адресованный Гуревичу документ с указанием вступить в контакт с бездействующими агентами НКВД в Берлине был подписан генералом Панфиловым, начальником Разведывательного управления Красной Армии, и его комиссаром Ильичевым с одобрения начальника разведки Павла Фитина. Радиограмма (согласно послевоенному отчету ГРУ) была передана «Кенту» 10 октября 1941 г. вместе с дополнительной шифрограммой, гласившей:

«Во время Вашей уже запланированной поездки в Берлин зайдите к Адаму Кукхоффу или его жене по адресу: Вильгельмштрассе, дом 18, телефон 83-62-61, вторая лестница слева, на верхнем этаже, и сообщите, что Вас направил друг Арвида. Напомните Кукхоффу о книге, которую он подарил Эрдбергу незадолго до войны, и о его пьесе «Тиль Уленшпигель». Предложите Кукхоффу устроить Вам встречу с Арвидом и Харро, а если это окажется невозможным, спросите Кукхоффа:

1) Когда начнется связь и что случилось?

2) Где и в каком положении все друзья — в частности, известные Арвиду: «Итальянец», «Штральман», «Леон», «Каро» и другие?

3) Получите подробную информацию для передачи Эрдбергу.

4) Предложите направить человека для личного контакта в Стамбул или того, кто сможет лично установить контакт с торгпредом в Стокгольме в [советском] консульстве.

5) Подготовьте [конспиративную] квартиру для приема людей.

В случае отсутствия Кукхоффа пойдите к жене Харро, Либертас Шульце-Бойзен, по адресу Альтенбургер-аллее, 19, телефон 99-58-47 Сообщите, что Вы пришли от человека, с которым ее познакомила Элизабет, в Маркварте. Задание то же, что и для встречи с Кук хоффом»[901].

Предписание Гуревичу прийти на помощь товарищам из НКВД случайно совпало с уже полученным им приказом отправиться в Берлин. Согласно этому приказу, он должен был вступить в контакт с разведчиком-радистом ГРУ Куртом Шульце, оперативный псевдоним «Берг». Он служил каналом для связи с другим агентом ГРУ, псевдоним «Альта», — сотрудницей министерства иностранных дел Ильзе Штёбе, которая также передавала в Москву предупреждения о готовившемся нападении Германии на Россию. Штёбе, бывшая журналистка, была завербована советской военной разведкой в Варшаве в 1931 году. Получив в 1939 году указание возвратиться в Германию, она была назначена на должность в управлении информации германского министерства иностранных дел, где создала группу агентов, которые позднее — в 1942 году — были арестованы в ходе облавы гестапо[902].

По сообщению Гуревича, он прибыл в Берлин 26 октября и находился там две недели; за это время он успеЩно установил контакт с Шульце, а через Либертас встретился с Харро Шульце-Бойзеном. Он выяснил, что Шульце и Коп пи — радиста сети «Старшины» — уже свел их общий знакомый-коммунист по имени Вальтер Хуземанн. Они вместе пытались починить испортившиеся передатчики сети «Старшины» Когда это сделать не удалось, они безуспешно пытались установить связь с Москвой с помощью передатчика Шульце, пока он тоже не сломался.

Гуревич не смог оказать никакой технической помощи двум радистам, но передал Шульце новую систему шифрования. «Кент» находился в Берлине с 26 октября по 5 ноября, а затем вернулся в Брюссель и сообщил о неисправности берлинских раций. Он передал подробные разведывательные сведения, полученные им от сетей «Корсиканца» и «Старшины» в серии радиограмм, посланных 21, 23, 25, 26, 27 и 28 ноября 1941 г. Документы свидетельствуют о том, что именно от Разведывательного управления Красной Армии в центральном аппарате НКВД, который к этому времени был эвакуирован в Куйбышев в связи с приближением немцев к Москве, узнали, что за четыре месяца — с июня, когда были получены последние отчеты от Харнака и Шульце-Бойзена, — их сеть значительно расширилась[903].

«Харро намерен ответить на все заданные ему вопросы», — говорилось в шифрограмме «Кента», отправленной 28 ноября из Брюсселя. Он сообщал, что «Старшина» уже начал работу по сбору информации, но и те сведения, которые он уже передал, оказались бесценными. Они должны были воодушевить командиров Красной Армии, сражавшихся у ворот Москвы: стало известно, что «люфтваффе» уже понесло в русской кампании гораздо более тяжелые потери, чем ожидалось. Еще важнее была информация о том, что танковые дивизии вермахта, приближавшиеся к Москве, ощущали серьезную нехватку горючего и других материальных средств.

«Запасов горючего, имеющихся сейчас у немецкой армии, хватит только до февраля или марта будущего года. Те, кто отвечает за снабжение немецкой армии горючим, озабочены положением, которое может возникнуть в связи с этим после февраля — марта 1942 года, прежде чем немецкое наступление достигнет Кавказа, и прежде всего Майкопа, взять который предполагается в первую очередь. Немецкая авиация понесла серьезные потери и сейчас насчитывает только 2500 пригодных к использованию самолетов. Вера в быструю победу Германии испарилась. Эта потеря уверенности в наибольшей степени затронула высший состав офицерского корпуса»[904].

Среди других важных разведывательных сведений из доклада «Старшины», переданных «Кентом», была информация о том, что немцы могут прибегнуть к необычным способам ведения войны. В нем также содержались данные о точном местонахождении ставки фюрера на Восточном фронте и точные сведения о серьезных утечках информации в системе связи союзников:

«Несмотря на то что немцы еще не установили на своих самолетах приборы для ведения химической войны, крупные запасы показывают, что ведется подготовка к ведению химической войны.

Ставка Гитлера часто меняет свое местонахождение, и ее точное расположение известно лишь нескольким людям. Предположительно Гитлер сейчас находится в окрестностях Инстебурга. Ставка Геринга находится сейчас в районе Инстебурга.

У немцев есть дипломатический шифр СССР, который был захвачен в Петсамо; однако, по сообщениям, этот шифр не удалось разгадать настолько, чтобы это позволило расшифровать сколько-нибудь значительное количество советских документов. Начальник немецкой разведки адмирал Канарис за большую сумму денег завербовал французского офицера из штаба генерала де Голля для работы на немцев. [Его] вербовка была осуществлена в Португалии. [Он] был также в Берлине и в Париже, и с помощью немцев вскрыл сеть шпионов де Голля во Франции, где произведены серьезные аресты, главным образом среди офицерского корпуса.

Немцы расшифровывают большую часть телеграмм, посылаемых британским правительством американскому. Немцы также вскрыли всю британскую разведывательную сеть на Балканах. Поэтому «Старшина» предупреждает нас, что опасно вступать в контакт с британцами для совместной работы в балканских странах. Немцы имеют ключ ко всем шифрограммам, посланным в Лондон югославскими представителями в Москве»[905].

Что касается того, как НКВД использовал такие жизненно важные разведывательные данные, то существует красноречивая записка, написанная для архивного дела 25 ноября 1941 г. Геннадием Журавлевым — старшим офицером разведки, ответственным за руководство сетью «Корсиканца» в Центре, в которой он выражает свою очевидную озабоченность: «Все сообщения переданы Народному комиссару товарищу Берии по указанию тов. Фитина, указаний о реализации этих докладов не поступало[906] [курсив авторов. — Ред.].

Это высказывание является еще одним намеком на организационные недостатки' в деятельности НКВД, в том что касалось оценки полученной развединформации. Не имея подготовленных сотрудников, которые могли бы квалифицированно выполнить анализ, руководители НКВД, очевидно, беспокоились о том, сколько разведывательных данных пропадало оттого, что они передавались в Кремль в сыром виде, чтобы начальник НКВД Берия и «Большой Хозяин» могли по своему усмотрению отбирать важную, по их мнению, информацию. В отчете говорится, что только потому, что в передаче доклада «Старшины» участвовало разведывательное управление Красной Армии, его сведения дошли до соответствующего военного командования.

Поддержание радиосвязи с берлинскими сетями «Красной капеллы» оставалось проблемой для Москвы. В делах «Корсиканца» и «Старшины» записано, что до февраля 1942 года Специальное управление НКВД по связи только два раза приняло сигнал D6. К тому времени уже не было возможности восстановить связь через «Кента», так как гестапо запеленговало передатчик брюссельской сети.

Рано утром 13 декабря 1941 г. подразделение зовдерко-манды, которому было приказано выследить «Красную капеллу», под командованием штурмбанфюрера СС Фридриха Пан-цингера ворвалось в явочный дом «Кента» на рю-дез-Атребат, 101, в Эттербеке. Его радист Антон Данилов, оперативный псевдоним «Хемниц», был арестован вместе с шифро-валыцицей «Ферунден» и учеником-радистом «Деми», который работал на передатчике в тот самый момент, когда ворвались гестаповцы. Треппер, каким-то чудом задержавшись с приходом на встречу, назначенную в доме на рю-дез-Атребат, сумел уйти от немецкой облавы. Ему удалось предупредить Гуревича, и тот бежал во Францию. «Кент» скрывался от ареста до 12 ноября; менее чем через месяц — 5 декабря 1942 г. — схватили самого Треппера[907].

Ликвидацию резидентуры «Кента» немцы считали крупным успехом, так как ее «музыканты» давали о себе знать чаще, чем все другие советские подпольные радиостанции, составлявшие «красный оркестр». По данным послевоенного опроса Гуревича, проводившегося в КГБ, просчетом его группы было чрезмерное использование радиостанции. Они были так перегружены передачей дополнительных сообщений для других сетей, в том числе для берлинских групп НКВД, что их радистам не оставалось иного выбора, кроме как пренебречь строгими правилами безопасности, требующими ограничивать радиопередачи. В последние недели перед налетом гестапо радиостанция «Кента» работала на передачу по пять часов в сутки, становясь легкой добычей для немецких пеленгаторов. Гуревич сообщил также, что гестапо захватило шифрованные тексты передававшихся станцией сообщений, которые радисты не потрудились уничтожить. Именно это в конечном счете сыграло роковую роль для сетей «Корсиканца» и «Старшины», когда радистов заставили заговорить под пытками. Теперь лишь время требовалось для того, чтобы немецкие шифровальщики получили достаточно Информации о ключах к шифрам и выяснили имена и адреса, содержавшиеся в сообщении от 10 октября 1941 г., в котором «Кенту» предписывалось установить контакт с «Корсиканцем» и «Старшиной». Используя пленных радистов, гестапо привело в действие операцию по передаче в Москву дезинформации — начало сложную радиоигру — «функшпиль». Она велась при непосредственном участии Треппера. «Большой шеф» предал и членов своей сети (как он утверждал, по приказу Москвы), а затем в сентябре 1943 года бежал из-под стражи гестапо, когда он находился в парижской аптеке[908].

В марте 1942 года Центр прибег к другим способам для восстановления связи с «Корсиканцем» и «Старшиной» в Берлине. Первая попытка была сделана в апреле, когда в Берлин был послан агент стокгольмской резидентуры под оперативным псевдонимом «Адам». Ему было поручено передать Курту Шульце шифрованное сообщение и дополнительные средства — 500 рейхсмарок. «Адаму» удалось установить контакт, но по соображениям безопасности его не уполномочили встретиться ни со «Старшиной», ни с «Корсиканцем». В сообщении, которое он передал, возвратившись в Стокгольм, говорилось о том, как он спрятал деньги и как их следовало искать:

«Адам зарыл 500 марок в коричневой бутылке с черным пластмассовым колпачком в назначенном месте: если встать около Бранденбургских ворот лицом к Шарлоттенбургштрассе, то слева от ворот Видна дорожка, ведущая к Тиргартену. В десяти метрах от ворот стоит скульптура раненой львицы. С двух сторон от скульптуры находятся по четыре скамьи. За второй скамьей слева, если подходить от ворот, растет дерево, на которое смотрит вниз львица; бутылка зарыта неглубоко, в вертикальном положении у его основания, с внешней стороны от скамьи»[909].

«Заступаете утром», — такое сообщение о предстоящем «контакте» должны были опустить в почтовый ящик Шульце. Получив сигнал, в тот же день в 6 часов вечера на станций берлинского метро «Ам зоо», у входа с виадука, он должен был ожидать советского курьера. Кроме того, «Адам» сообщил Шульце, что зарыл деньги на случай непредвиденных расходов около Бранденбургских ворот под взглядом бронзовой львицы[910].

«У нас нет анодов. Пытаюсь достать батареи. Ханс [Коп-пи] вызывал вас — безуспешно. Стараемся сделать все возможное. Берг». Это сообщение Шульце вручил «Адаму» для передачи в Центр из Стокгольма[911]. В послании Москве сообщалось, что причиной отсутствия связи по-прежнему является неисправность рации Шульце, и в связи с этим выработаны планы, предусматривавшие доставку группам «Корсиканца» и «Старшины» новых, более мощных передатчиков. Это была сложная задача, которую, по мнению Москвы, лучше всего можно было выполнить, воспользовавшись предложением о сотрудничестве в проведении нелегальных операций, которое только что поступило от англичан. Разобранные передатчики предстояло доставить по воздуху из Англии и сбросить на парашюте вместе с двумя сотрудниками на севере Голландии откуда передатчики можно было бы доставить на восток — в Берлин. Для осуществления этой операции были отобраны двое немцев — опытные агенты НКВД. Их псевдонимы были «Бригадир» и «Вахе»; второй был специалистом по оружию, взрывчатым веществам и радиосвязи и выполнил множество опасных заданий в Испании по поручению Орлова. Документы НКВД свидетельствуют о том, что эти два сотрудника в конце ноября 1941 года были направлены в Лондон для обучения в Управлении специальных операций — организации по ведению подпольной войны, на которую в то время работал Филби. Первоначально их заброска в Голландию была намечена на декабрь 1941 года, но операцию пришлось отложить из-за плохой погоды. Пока ожидали улучшения погоды, «Вахе» получил травму при тренировочном прыжке, и всю операцию пришлось отменить[912].

Только к лету 1942 года Центр смог подготовить для выполнения этого задания еще двух агентов-парашютистов, говоривших по-немецки. На этот раз было принято решение сбросить их с самолета Красной Армии над советской территорией, оккупированной немцами, откуда они должны были направиться на запад, в Берлин, выдавая себя за немецких рабочих. Старшим в этой группе из двух человек был Альберт Хесслер — бывший член КПГ, член Интернациональной бригады, прошедший подготовку в секретной разведывательной школе Орлова в Испании. Хесслера, под оперативным псевдонимом «Франц», сопровождал Роберт Барт — другой агент НКВД немецкого происхождения, псевдоним которого был «Бек». Оказавшись на немецкой территории, они должны были раздельно направиться в Берлин, где Хесслеру предстояло вступить в контакт с Куртом Шульце или Шумахерами в сети «Старшины», а Барту было поручено войти в контакт с «Брайтенбахом» — офицером гестапо, много лет сотрудничавшим с НКВД[913].

Успешно приземлившись с парашютами 5 августа 1942 г. у города Брянска, недалеко от старой прусской границы, они уже через неделю были в Берлине. Хесслера укрыли в своей квартире Шумахеры, после чего он установил контакт с Шульце, а через него — с радистом Коппи. Они вместе собрали новую радиостанцию и безуспешно вызывали Москву — сначала из дома Эрики фон Брокдорф, а затем — из дома Оды Шоттмюллер. Изо всех сил стараясь привести в действие злополучные передатчики, ни они, ни Харнак, ни Шульце-Бойзен не подозревали, что гестапо уже сжимает вокруг них кольцо[914].

Лишь в конце августа 1942 года Шульце-Бойзен получил первое предупреждение об опасности от Хорста Хайльмана. Он пригласил Хайльмана прогуляться на яхте, с тем чтобы задать ему некоторые вопросы Наедине и завербовать в свою сеть. Когда они вышли на озеро Ваннзее, он сказал Хайльману, что ведет разведывательную работу в пользу Советского Союза, и спросил, не может ли тот помочь. Он знал этого человека с 1940 года, когда вел семинары по вопросам внешней политики в Берлинском университете, где Хайльман в то время учился. Под влиянием Шульце-Бойзена он тайно проникся идеями коммунизма, а в следующем году поступил на службу в вермахт. Там, на озере, среди сверкавшей на солнце водной глади, Хайльман уверил Шульце-Бойзена в своем страстном желании сотрудничать, а затем сообщил, что благодаря связям в шифровальном отделе Верховного главнокомандования армии (ОКН) уже узнал, что гестапо подобрало ключи к радиопередачам, которые вели советские подпольные агенты. Направив лодку к берегу, Шульце-Бойзен попросил Хайльмана срочно проверить эту информацию. Крайне важно было знать, не перехвачены ли какие-либо сообщения, ставящие под подозрение членов его группы[915].

Лишь сорок восемь часов потребовалось Хайльману для выполнения его первого и последнего задания Москвы: тщательно просмотрев папки в шифровальном отделе ОКН, он наткнулся на копию радиограммы, которую советская военная разведка передала «Кенту» в Брюссель одиннадцатью месяцами ранее. Расшифровка, помеченная грифом «секрет командования», была результатом многомесячной работы специальной зондеркоманды гестапо по борьбе с «Красной капеллой». Хайльман был потрясен, увидев в телеграмме фамилию и адрес своего друга Шульце-Бойзена, упоминание о его жене Либертас и о других членах их сети[916].

Будучи не в состоянии связаться с Харро, который в это время работал не в Берлине, а в Потсдаме, Хайльман в тот же вечер смог организовать тайную встречу, чтобы предупредить Либертас Шульце-Бойзен. На следующий день он передал предупреждение Иону Грауденцу — другому члену сети «Старшины» — и помог ему уничтожить компрометирующие документы. Но было поздно. Шульце-Бойзен, Харнак и Кукхофф уже были схвачены гестапо. Началась массовая облава на других членов их организации, вскоре был арестован и сам Хайльман.

Как ни странно, согласно материалам НКВД, первые сведения о раскрытии берлинской сети Москва получила от самого гестапо. Это произошло 8 октября 1942 г., когда в Москву поступила радиограмма с радиопередатчика Хесслера D6, который вдруг прорвался в эфир. В донесении, переданном на правильной частоте и в заданное время, говорилось, что он «установил контакт с группой», но что «наши люди в опасности», потому что «происходят аресты», отчего он вынужден «часто менять местонахождение»[917]. Лишь позднее советская разведка установила, что это сообщение послало гестапо в ходе «функшпиль» — своей операций по дезинформации. Беспокоясь о том, что Москва вскоре обнаружит раскрытие своей берлинской сети, начальник зондеркоманды Панцингер решил перехватить инициативу с помощью радиоигры. Таким образом, передача сигнала тревоги должна была прибавить достоверности немецким передачам с дезинформацией, которые должны были начаться.

Только в феврале 1944 года НКВД узнало, что его провели. Об этом сообщил племянник Харнака Вольфганг Хавеманн, псевдоним «Итальянец». Гестапо так и не обнаружило, что он в полной мере участвовал в работе сети «Корсиканца», но вины его дяди оказалось достаточно для того, чтобы его перевели с немецкого флота в пехотную дивизию, действовавшую на Восточном фронте. В ноябре 1943 года, когда подразделение Хавеманна оказалось в тылу у Красной Армии, он был взят в плен. После этого он смог рассказать, кто он такой, и передать НКВД из первых уст некоторые подробности того, как была разгромлена организация «Старшины». Хавеманн рассказал, как во время допроса его самого 5 или 6 октября гестапо показало ему фотографию советского агента, которого они называли Хесслер. Поскольку и после этого в Москве принимались передачи D6, стало ясно, что другой радист — Барт, очевидно, был перевербован немцами и стал пешкой в обманной игре. Это предположение подтвердилось в 1945 году, когда Барт попал в плен к американцам. В материалах НКВД указывается, что это был еще один пример существовавшего в годы войны сотрудничества этого органа с британской разведкой, поскольку именно она сообщила, что Барт работал на немцев на оккупированной территории в Европе. Его передали Советам захватившие его американцы. Из протоколов допросов, проводившихся в гестапо, видно, что после своего ареста Барт предал и Хесслера, и агента НКВД в гестапо «Брайтенбаха». Хесслер отказался сотрудничать и был казнен, но та же участь ждала и Барта: он был расстрелян советскими властями за предательство[918].

О размерах и масштабах советских разведывательных сетей, которые действовали в Берлине, красноречиво свидетельствует тот факт, что в 1942 году при облаве гестапо были арестованы 130 членов сетей «Красной капеллы». Шестерых замучили или довели до самоубийства в тюрьме. После скорого суда 71 человека бросили в тюрьму, 49 были казнены, в том числе Харнак, Шульце-Бойзен и их жены. По приказу Гитлера Либертас Шульце-Бойзен была предана суду повторно, и снова последовал смертный приговор. Она храбро встретила смерть, заявляя о своей ненависти к нацизму. В последнем письме из тюрьмы Плётцензее она писала, что подобно Христу, «умирает за людей»[919].

Советские документы свидетельствуют о том, что в ходе немецкой облавы было схвачено менее половины всех подпольщиков, входивших в состав сетей «Корсиканца», «Старшины» и «Старика». Как указывается в материалах НКВД, общее число членов сетей «Красной капеллы» достигало почти 400 человек, включая в сеть в Гамбурге, которую возглавляли немцы Роберт Абсхаген, Франц Якоб и Бернхард Бэстлейн[920].

ПРИЛОЖЕНИЕ III

Отрывок из материалов опроса Александра Орлова, проведенного в 1965 году

Ниже приводится одно из резюме ответов, которые дал Орлов во время опроса, проведенного в апреле 1965 года. Тема опроса — Даллины; документ является частью серии «меморандумов для личного дела» (на английском языке), не снабженных грифом секретности. Они касаются ряда тем, по которым проводились беседы с Орловым; параллельно приводятся его ответы на французском языке на подробные вопросы, касающиеся его «Пособия по контрразведке и ведению партизанской войны». В деле имеется напечатанный под копирку экземпляр письма с выражением благодарности, адресованного «Дорогому Джиму», из которого видно, что источником документации был, вероятно, Джеймс Энглтон, тогдашний начальник отдела контрразведки в ЦРУ. Французский источник, предоставивший папку с документами из французской службы контрразведки ДСТ, пожелал остаться неназванным. Документы цитируются под названием «Дело Орлова из досье ДСТ».

Важным указанием на их происхождение служит то обстоятельство, что в английских меморандумах имя источника, предоставившего информацию, вымарано цензурой. Из контекста и при сравнении с показаниями Орлова, данными в сенатском подкомитете по вопросам внутренней безопасности, ясно, что пропущено его имя; здесь оно вставлено в квадратных скобках. Текст приводится дословно, сохранены все синтаксические погрешности и орфографические ошибки, имеющиеся в первоначальной копии, которая принадлежит британскому автору.

ТЕМА: Давид и Лидия Даллин ИСТОЧНИК: [Орлов] ДАТА: 15–16 апреля 1965 года 1. [Орлов] вновь остановился на основных моментах своих показаний, касающихся Зборовского, он же «Этьенн», он же «Марк». Он отметил, что, по его мнению, недавно получил свидетельства того, что Зборовский освобожден по истечении срока тюремного заключения. [Орлов] считает, что и Давид, и Лидия Даллины были вольно или невольно замешаны в деятельности Зборовского, что они вольно или невольно способствовали переезду Зборовского в качестве советского агента из Европы в США, что они в течение ряда лет тормозили работу, с тем чтобы помешать его разоблачению, и что стимул к активному участию в разоблачении Зборовского появился у них только тогда, когда они поняли что Ясин имеет на него компрометирующий материал.

2. Суть обвинений [Орлова] против Даллинов в этой связи заключается в хронологии их поведения. Главное в его утверждениях — то, что лишь после положительной идентификаций [Орловым] Зборовского как «Марка» перед американским прокурором в Нью-Йорке Даллины выступили с разоблачениями в сенатском комитете. Он считает такую хронологию достаточным подтверждением их соучастия — прямого или косвенного.

3. [Орлов] подробно рассказал о том, как он получил информацию о «Марке» во время своего приезда из Испании в парижскую резидентуру как-то в 1937 году. Он прошел в кабинет Кислова и застал его читающим отчет о контакте одного из работавших в резидентуре офицеров-кураторов. Кислов передал ему для прочтения это дело, в котором сверху находился последний отчет. [Орлов] перелистал накопившиеся отчеты. Он вспомнил, что последний касался событий, происходивших в клинике, где от болезни живота лечился Седов — сын Троцкого. Он особо вспомнил о том, что среди других деталей указывалось, что Лидия Даллин принесла Седову апельсин. В материалах дела были и другие отчеты, которые свидетельствовали о том, что агент, упоминавшийся как «Марк», организовал операцию по похищению документов Троцкого.

4. Офицер-куратор вошел, чтобы забрать папку, и увидел, что [Орлов] читает ее. Позднее [Орлов] случайно встретил его в коридоре или вестибюле. [Орлову] нужно было сделать в Париже некоторые покупки личного характера для себя и своей группы в Испании. Кислов поручил офицеру, ответственному за дело «Марка», помочь ему сделать покупки. Когда они встретились в посольстве, офицер-куратор сказал, что ему предстоит войти в контакт с лицом, на которого было составлено это дело: не мог бы [Орлов] прийти на контакт вместе с ним, после чего они продолжили бы заниматься покупками? [Орлов] приветствовал это предложение, поскольку оно давало ему возможность увидеть «Марка». Он пошел и наблюдал контакт между офицером-куратором и «Марком», который состоялся в небольшом сквере. При этом [Орлов] смог получить очень точное зрительное представление о «Марке». Затем [Орлов] написал печатными буквами письмо Троцкому без точного адреса, просто в Мехико, предупреждая его, что в его парижской организации есть советский агент проникновения. (Комментарий: это событие важно, поскольку оно произошло в 1937 году, почти за целый год или за десять месяцев до того, как [Орлов] окончательно порвал с Советским Союзом в Испании.) Разве он не шел при этом на крайний риск? [Орлов] признал, что, на первый взгляд, так оно и было, но указал, что писал письмо, как он считал, не поддающимися опознанию буквами. Он также признал, что, возможно, поступил опрометчиво, послав письмо без точного адреса: «Леон Троцкий, Мехико» — и ожидая при этом, что послание дойдет до него, но в то время у него не было сведений об адресе Троцкого.

5. После своего побега он направил гораздо более подробное предупреждение: фактически он послал один экземпляр Троцкому, а другой — Седову. Он знает, что оба письма дошли, потому что оригиналы находятся в архиве Троцкого в Гарварде. И, конечно, Троцкий выполнил предложение поместить объявление в троцкистском издании в Нью-Йорке.

6. Будучи озабочен собственным положением, продолжал [Орлов], он не знал о «Марке» и его деятельности начиная с событий 1937–1938 годов и вплоть до Рождества 1953 года (sic, следует читать: 1955 года], когда в результате дискуссий, имевших место между ним и Левитасом из «Нью лидер», была организована встреча между [Орловым] и Даллином в вестибюле отеля «Веллингтон» на Манхаттане. Даллины беседовали с Левитасом в Бреттон-Вудсе после издания первой книги [Орлова]. Еще одним участником беседы с Левитасом был Абрамович — известный русский социал-демократ.

7. Выслушав мнение [Орлова] о «Марке» и работе «Марка» против Троцкого, Абрамович спросил, не слышал ли он о человеке по фамилии Зборовский, но вопрос был задан так, что ' не имел отношения к предыдущей беседе. Это имя ничего не говорило [Орлову]. Абрамович посоветовал [Орлову] представить подробный доклад федеральным властям и повторил фамилию «Зборовский» как вероятную фамилию «Марка». Впервые — в том что касается [Орлова] — была упомянута фамилия лица, которое он до того времени знал лишь по оперативному псевдониму НКВД.

8. На встрече в отеле «Веллингтон» [Орловы] принимали все меры предосторожности; жена, находившаяся в вестибюле непосредственно перед тем, как в отель через боковой вход вошел Давид Даллин, заметила незнакомого человека. Для обеспечения собственной безопасности [Орлов] после взаимного опознания не задерживался в отеле и вывел Даллина через другой вход к такси, которое держала наготове г-жа [Орлова], и они отвезли его к Шраффту, где они продолжили Евою дискуссию.

9. Даллин в ходе беседы вел себя сдержанно и осторожно, он не сообщил ей о том, что Зборовский находился в Соединенных Штатах, хотя [Орлов] пытался выяснить, куда Ьтправился «Марк» из Парижа. Когда он поставил этот вопрос косвенно, Даллин только заявил, что «Марк», несомненно,?ехал из Франции, но намекнул при этом, что он остался в Европе. Даллин пытался убедить [Орлова] в. том, что сущест-|гют два «Этьенна» и что, возможно, у них возникла путаница Зборовским и «Марком». [Орлов] был готов к этому, потому что, действительно, в советском штате в качестве агентов значились два «Этьенна». Но это совершенно не мешает отождествить Зборовского с «Марком», указал он Даллину. Даллин предложил [Орловым] прийти в его дом на Сентрал-Парк-Уэст для продолжения разговора. Он вызвался сделать так, чтобы его жена не присутствовала. [Орлов] отреагировал немедленно и заметил, что он не видит причин для того, чтобы г-жа Даллин не присутствовала.

10. Вскоре состоялась встреча в доме Даллинов. Была представлена г-жа Даллин, она тоже начала с попытки доказать, что есть два Этьенна и что в голове [Орлова], должно быть, возникла путаница по поводу имени «Марк». Сам Даллин попросил ее не вмешиваться, после того как [Орлов] указал, что это несущественно. Чтобы поставить на место г-жу Даллин после эпизода с «Этьеннами», [Орлов] сказал, что он расскажет об этом обстоятельстве, которое, по его словам, убедит ее в том, что его обвинения против «Марка» основаны на достоверной фактической информации. [Орлов] сообщил, что затем он рассказал об эпизоде с апельсином, который уже описан в отчете «Марка», совпавшем по времени с роковым пребыванием Седова в парижской клинике. Г-жа Даллин от этого совершенно окаменела, так как признавала, что речь идет о событии, в котором участвовала она сама. Ее непосредственная реакция была такой: «Теперь я вам полностью верю». Служба безопасности обладает сведениями, что жена брата г-жи Даллин (г-жа Даллин происходила из семьи Гинзбургов) была главным врачом этой клиники. Это было маленькое, грязное заведение, куда ни в коем случае нельзя было помещать для лечения человека в том состоянии, в котором находился Седов. По мнению [Орлова], Седова убрали.

11. Затем г-жа Даллин предложила выпить чаю, и г-жа [Орлова] прошла с ней на кухню, чтобы убедиться, что с напитком ничего не сделают. Во время беседы на кухне г-жа Даллин, очевидно, все еще находившаяся под влиянием рассказа о случае с апельсином, сказала, что ее муж взял на себя тяжелую ответственность, которая ложилась даже на нее. Зборовский, заявила она, в настоящее время находится в Соединенных Штатах и въехал в страну с помощью ее рекомендации, которую, заявила она, она дала по просьбе мужа. Г-жа [Орлова] немедленно вошла в гостиную и взволнованно сообщила, мужу о том, что, по заявлению г-жи Даллин, «Марк» на самом деле находится в США.

12. [Орлов] обращает особое внимание на время и последовательность событий. Это было первое из имевшихся у него свидетельств присутствия Зборовского, и в начале следующей недели он отправился к федеральному прокурору в Нью-Йорке, чтобы официально задокументировать свою информацию о Зборовском. Только после этого Даллины рассказали все, что знали, в сенатском комитете по внутренней безопасности. По мнению [Орлова], это представление было устроено с целью как можно скорее вывести их из-под удара, а сделали это социал-революционеры и троцкистские элементы, которые неизменно содействовали (или делали вид, что содействуют) властям США. Власти США не понимают, что в среду этих социал-революционеров и троцкистов глубоко проникли Советы, которые, возможно, присутствуют там и сейчас[921].

13. После этого события развивались стремительно, и вскоре [Орлов] выступил в сенатском комитете по внутренним делам, где вновь рассказал о том, что он передал федеральному прокурору в Нью-Йорке и ФБР и о состоявшемся суде над Зборовским.

14. По мнению [Орлова], г-жа Даллин знала все о подлинном статусе Зборовского как советского агента, и, по его мнению, она сама была советским агентом. Во время одной из их бесед [Орлов], по его словам, внезапно задал ей вопрос: «Вы знаете Брюнна?». Она тут же смутилась, пришла в замешательство и признала: «Да, я знаю его. Он из того же города, что и я». Брюнн, по словам [Орлова], был офицером НКВД по делам эмигрантов, и, по его мнению, он курировал Лидию Даллин.

15. Как заявил [Орлов], сам Даллин — по крайней мере в Берлине — был советским агентом. Его куратором был Базаров, и в то время Советы, возможно, не использовали его для работы против эмигрантов. Для Базарова Даллин поддерживал связь с источником в Первом отделе министерства иностранных дел Германии. [Орлов] говорит, что, возможно, Даллин порвал со службой, когда уехал из Берлина или прибыл в Соединенные Штаты; он не знает и не может судить об этом аспекте.

16. И, наконец, [Орлов] указал, что не может понять, как теперь Зборовский может оставаться в США после того, как он отбыл срок тюремного заключения, непосредственно связанный с его деятельностью в качестве советского агента. Почему его не выдворили из страны?[922] (Комментарий: у Рамсея сложилось впечатление, что [Орлов] рассматривает Зборовского как сохраняющийся элемент советских операций в Соединенных Штатах, а отношения между Зборовским и Даллинами — как по-прежнему важные отношения с точки зрения взаимодействия. Это предполагало, что Зборовский еще сохраняет некоторую ценность, если он остается в США. Это также предполагает, что работа Даллина и история советской шпионской деятельности на Западе в случаях, ставших достоянием гласности, могли быть частью процесса оценки ущерба, в которой была непосредственно заинтересована советская служба.)

17. Следует подчеркнуть, что [Орлов] провел четкое различие между Лидией Даллин и ее мужем. Он допускал, что профессор, возможно, порвал с советской службой, прежде чем приехать в США. Однако он не мог сказать этого о его жене. Далее, он допускал, что в своей деятельности в США профессор Даллин, возможно, находился под скрытым контролем советской службы, которая тайно им манипулировала.

18. Интересно поразмыслить над проблемой использования ученых фактически для выполнения оценки ущерба с использованием общедоступной информации и с учетом этого обратить внимание на усилия, которые недавно предприняли западные журналисты и ученые в связи с делом Зорге (Deakin, Johnson и др.), делом Ноэля Филда (Flora Lewis). Что касается г-жи Льюис (Lewis), то следует отметить, что недавно она заявила о своем намерении написать книгу о деле Кривицкого.

19. По мнению [Орлова], подлинная чистка в советской политике окажется возможной, когда наконец появятся свидетельства того, что Сталин был агентом царской полиции. [Орлов] очень твердо верит в достоверность этого обвинения. Он напомнил, что его двоюродный брат Кацнельсон сообщил ему подробности этого утверждения в начале 1937 года на их последней встрече в Париже, когда [Орлов] выздоравливал после травмы спины, полученной в автомобильной аварии. Следует напомнить, что [Орлов] считает тайную казнь Тухачевского и военных, организованную Сталиным через НКВД, непосредственно связанной с тем, что эти люди знали тайну Кацнельсона. Конечно, в это же время жертвой чистки стал и сам Кацнельсон. В их последнем разговоре двоюродный брат [Орлова] заверил его в том, что он оставляет в СССР официальные свидетельства, способные подкрепить это обвинение. [Орлов] сказал, что в течение многих лет думал над тем, как выйти на людей и места, которые Кацнельсон мог выбрать, чтобы оставить эти материалы. [Орлов] высказался в том смысле, что он сам думал сделать пластическую операцию, чтобы облегчить себе возвращение, но сказал, что не хочет, чтобы это занесли в отчет или чтобы какая-либо информация такого рода была распространена.

20. Вполне может оказаться, что ряд лиц, которых разрабатывали [Орлов] и его жена во время своего пребывания в Мичигане, которых г-жа [Орлова] учила русскому языку, призваны сыграть определенную роль в связи с глубоко прочувствованной уверенностью этого человека в возможности раскрытия элементов этой информации путем установления контактов и проведения разведки в самом СССР. Ясно, что [Орлов] лишь с презрением относится к так называемым документальным доказательствам Исаака Дон Левина, касающимся принадлежности Сталина к охранке. Он рассматривает материалы, опубликованные Левином, как грубую подделку. Материалы, о которых ему рассказывал Кацнельсон, он считает подлинными.

ПРИЛОЖЕНИЕ IV

Имена и названия

Последовательность названий, под которыми был известен советский аппарат безопасности и разведки, отражал его сложные взаимоотношения с Комиссариатом внутренних дел, существовавшие до 1954 года, когда был создан КГБ как отдельный комитет при Совете министров. Эти взаимоотношения были несколько упрощены путем использования в тексте — в хронологическом порядке — следующих названий:

ЧК: 20 декабря 1917 — февраль 1922 года (ВЧК, Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем). ГПУ: февраль 1922 — июль 1923 года (Государственное политическое управление).

ОГПУ: июль 1923 — июль 1934 года (Объединенное государственное политическое управление).

НКВД: июль 1934 — апрель 1943 года (Народный комиссариат внутренних дел, в рамках которого действовало ГУГБ — Главное управление государственной безопасности). НКГБ: апрель 1943 — март 1946 года (Народный комиссариат государственной безопасности).

МГБ: март 1946 — март 1953 года (Министерство государственной безопасности).

МВД: март 1953 — март 1954 года (Министерство внутренних дел).

КГБ: март 1954 — ноябрь 1991 года (Комитет государственной безопасности).

В ноябре 1991 года КГБ был распущен, а его внутренние и внешние функции были разделены. Ответственность за контрразведку и наблюдение за положением в стране была возложена на ФСК. Бывшее 1-е Главное управление КГБ стало Центральной службой разведки СССР, а затем — в январе 1992 года — СВРР (Службой внешней разведки России). В книге дается англизированное сокращение RIS (от Russian Intelligence Service).

Советская военная разведка претерпела аналогичные изменения и также переименовывалась. Вначале, в 1921 году, она называлась «РУ» — «Разведывательное управление 2-го управления Генерального штаба Красной Армии»; затем она входила в состав 5-го, а позднее — 7-го управления. Далее, после недолгого периода объединения с НКВД (апрель 1937 — ноябрь 1938 года), она подчинялась 5-му управлению, а с 1942 года стала называться «ГРУ» «Главное разведывательное управление» и вошла в состав 2-го Главного управления Красной Армии.

Резидент — начальник местного отделения советской разведки. Конспирация — название, данное стандартным методам, принятым в советской разведке в целях сохранения секретности и безопасности при проведении ею своих операций.

Начальники советского аппарата разведки и безопасности

Феликс Эдмундович Дзержинский (ЧК, ГПУ, ОГПУ) 1917—1926

Вячеслав Рудольфович Менжинский (ОГПУ) 1926—1934

Генрих Григорьевич Ягода (НКВД) 1934—1936

Николай Иванович Ежов (НКВД) 1936—1938

Лаврентий Павлович Берия (НКВД) 1938—1941

Всеволод Николаевич Меркулов (НКВД)? — 1941

Лаврентий Павлович Берия (НКВД) 1941 — 1943

Всеволод Николаевич Меркулов (НКВД — МГБ) 1943— 1946

Виктор Семенович Абакумов 1946—1951

Семен Денисович Игнатьев (МГБ) 1951—1953

Лаврентий Павлович Берия (МВД)? — 1953

Сергей Никифорович Круглов (МВД) 1953—1954

Иван Александрович Серов (КГБ) 1954—1958

Александр Николаевич Шелепин (КГБ) 1958—1961

Владимир Ефимович Семичастный (КГБ) 1961—1967

Юрий Владимирович Андропов (КГБ) 1967—1982

Виталий Васильевич Федорчук (КГБ)? — 1982

Виктор Михайлович Чебриков (КГБ) 1982—1988

Владимир Александрович Крючков (КГБ) 1988—1991

Начальники советской внешней разведки

Яков Христофорович Давтян (Давыдов) (ЧК) 1920—1921

Соломон Григорьевич Могилевский (ЧК) 1921–1922

Михаил Абрамович Триллизер (ЧК, ГПУ, ОГПУ) 1922—1930

Артур Кристианович Артузов (ОГПУ, НКВД) 1930—1936

Абрам Абрамович Слуцкий (НКВД) 1936—1938

Владимир Григорьевич Деканозов (НКВД) 1938—1939

Павел Михайлович Фитин (НКВД, НКГБ) 1939—1940

КИ — Комитет информации

Под председательством Вячеслава Молотова, советского министра иностранных дел, этот комитет курировал деятельность в области внешней разведки, которую осуществляли как военный аппарат, так и аппарат государственной безопасности, его заместителями были:

Петр Васильевич Федотов (МГБ) 1946–1949

Сергей Романович Савченко (МГБ, МВД) 1949–1953

Василий Степанович Рясной (МВД) 1953

Начальники 1-го Главного управления (разведки) МВД, КГБ

Александр Коротков (МВД) 1953

Александр Семенович Панюшкин (МВД, КГБ) 1953—1955

Александр Михайлович Сахаровский (КГБ) 1955—1971

Федор Константинович Мортин (КГБ) 1971 —1974

Владимир Александрович Крючков 1974—1988

Леонид Владимирович Шебаршин (КГБ) 1988—1991

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Доступ к архивным материалам КГБ, хотя он неизбежно оказался контролируемым и выборочным, позволяет теперь по-новому взглянуть на историю разведки, пользуясь разнообразными советскими первоисточниками. Впервые стало возможным через узкую щелку взглянуть на то, что происходило на самом деле в лагере противника в ходе тайной войны, которая велась беспрерывно на протяжении самых бурных десятилетий XX века. Поэтому теперь нам нет нужды гадать, что происходило в высших сферах на Лубянке, опираясь на реконструкции, выполненные по неполным воспоминаниям перебежчиков из КГБ, которые, возможно, очень стремились показаться всезнающими, чтобы заслужить благодарность западных хозяев.

Наша книга основана на дословных цитатах из материалов, которые имеются в настоящее время и существование которых раньше можно было лишь предполагать, исходя из отрывочных сведений — искаженного отражения событий в зеркале «официальной» советской истории. Что касается достоверности цитируемой документации, то сведения из некоторых архивных дел КГБ теперь удается проверить, сопоставляя их с информацией из рассекреченных документов британского правительства. К примеру, можно было проверить сообщения, которые Дональд Маклейн переснимал для Москвы, по материалам Министерства иностранных дел, хранящимся в Управлении государственной документации.

Разумеется, скептики опять будут утверждать, что любые добровольно предоставленные советские документы не содержат правдивой информации. Теперь можно доказать, что неразумно настаивать на таком мнении при наличии материалов, подтверждающих достоверность некоторых документов КГБ, например сообщений Маклейна о постановлениях британского кабинета, принятых в 1936 году, или переданного в 1941 году сообщения Мортона о Гессе, которому соответствует аналогичное сообщение из архива армейской разведки США. И все же в оценке событий, имеющих отношение к разведке, не может быть абсолюта — особенно если учесть, что британцы заявляют, что их документы должны остаться закрытыми навечно. В последнее десятилетие рассекречено большинство американских документов военного времени, а теперь появился и контролируемый доступ к архивам КГБ; все это приоткрывает двери перед историками и позволяет им составить более точное и целостное представление об истории разведки в XX веке.

Возможность «сказать, как было» стала одним из главных преимуществ идеи книги об Орлове, поскольку период его активной деятельности и его знания о советских операциях и агентах охватывали весь период, начиная с создания ЧК при Дзержинском и кончая первыми залпами второй мировой войны. Вот почему мы с Олегом решили, что можно лучше всего отдать дань истории, раздвинув жесткие рамки рассказа об Орлове и включив в книгу разделы, основанные на новых документальных материалах из советских архивов. Они касаются таких крупных операций, как формирование берлинской сети «Красной капеллы» (ранее считалось, что ею руководила разведка Красной Армии) и первые успехи, достигнутые в оперативной работе «тремя мушкетерами» из Кембриджа (за их вербовкой и первыми операциями Орлов наблюдал лично).

Историки, как правило, настаивают на неограниченном доступе к документальным архивам и на возможности беспрепятственно «просеивать» все их содержимое. Однако посторонним никогда не удастся получить свободный доступ к архивам СВР, равно как и к архивам ЦРУ, поскольку они считаются важным дополнением к оперативной базе данных. И все же, в то время как мне пришлось воспользоваться своими связями в разведывательных кругах США и сослаться на Закон о свободе информации, чтобы получить американские документы об Орлове, Олег как офицер разведки, находящийся на действительной службе, имел и возможность, и право знакомиться со всеми делами в архивах КГБ, которые нужны были ему для исследований. Поэтому, хотя мне разрешали просматривать не все документы из тех, которые изучал он, мы с самого начала договорились, что наша книга не будет рассказом «со слов», поскольку по крайней мере один из соавторов действительно видел все материалы.

В ходе работы возникало много вопросов, особенно когда при сравнении советских материале» с отчетами об опросах Орлова в Америке и с показаниями, которые он дал американцам, обнаруживались пробелы или противоречивые сведения. Для меня этот процесс представлял собой дистанционное исследование архива КГБ, наподобие исследования Луны с Земли путем обмена радиосигналами с луноходом. Курьезность ситуации состояла в том, что Хьюстонскому космическому центру уже двадцать лет назад было легче связаться с лунным роботом, чем мне — в 1992 году — почти ежедневно дозваниваться до Москвы. До появления телефакса и авиационной экспресс-почты написать такую книгу было бы невозможно, и не только по политическим причинам. За полтора года, которые ушли на написание этой книги, мы затратили сотни часов на телефонные переговоры и переслали в Соединенные Штаты и Россию многие килограммы бумаги. Наша совместная работа протекала на удивление гладко благодаря терпеливой работе Олега с архивистами, которые проявили горячее стремление помочь делу. Когда понадобились материалы об Орлове из архивов ФБР и ЦРУ, мне удалось получить только половину хранящихся там дел: остальные по-прежнему не выдают, хотя я неоднократно посылал запросы через FOIA. Однако в двух случаях научное везение помогло мне в общих чертах воссоздать содержимое недоступных дел из ФБР и ЦРУ.

Первая удача пришла, когда я обнаружил полное оглавление основного досье Орлова, которое прошло цензуру в варианте ФБР и полная копия которого находилась в Хранилище материалов армейской разведки в Форт-Миде. Второй раз мне повезло, когда в отчетах о беседах и в корреспонденции, которую вело управление с французской службой контрразведки (ДСТ) в 1965 году, обнаружилось много документов, которые проливали свет на содержимое дела Орлова в ЦРУ (оно так и не было рассекречено). Эти материалы предоставил мне надежный человек, который по понятным причинам хочет остаться неназванным. Ветераны управления, изучив материалы этих бесед" сотрудников ЦРУ с Орловым, подтвердили их подлинность. Во франко-американских материалах купюр не было; в других «официально» рассекреченных делах Орлова вырезались и вымарывались в основном те разделы, которые содержали информацию, полученную из секретных источников и секретными разведывательными методами. В бывших советских материалах купюр «по оперативным соображениям» сделано, по-видимому, значительно меньше, как можно видеть из примеров, приведенных в этой книге.

Всякий раз, когда мы встречались с такими купюрами или когда «по оперативным соображениям» не было возможности назвать источники или осветить те или иные события, мы оговаривали это в нашем совместно написанном тексте. Олег заверил меня, что купюры сделаны по необходимости — по тем же причинам, по которым то же делалось и с американскими материалами, — а не являются преднамеренными провокациями. Однако в случае с документами ФБР нередко можно было выяснить содержание вымаранных разделов, опираясь на внутреннюю логику и содержание соседних абзацев. Воспоминания ветеранов и параллельная информация из сообщений других агентств, которые были подвергнуты менее строгой цензуре, позволяют уверенно заполнить некоторые другие пробелы. Но при всей рациональности такой работы некоторые ключи, как и при решении какого-нибудь интригующего кроссворда, неизбежно приводят к логичным, но совершенно ложным выводам. В случае с архивами КГБ, напротив, мой соавтор знает, что именно его просили опустить. Поэтому, хотя Олег постоянно заботился о том, чтобы не выдать никаких секретных подробностей, он смог удержать своего соавтора от опрометчивых умозрительных выводов.

Поскольку определять, что имеет историческое значение, — дело историка, а не цензора, в этом разделе — его я писал один и поэтому чувствовал себя здесь более свободно — я позволю себе высказать ряд замечаний, которые возникли у меня при первом знакомстве с историческими материалами советской разведки. Прежде всего я должен подчеркнуть, что любые выводы, которые я делаю здесь, это мое личное мнение, на которое не влиял даже косвенно авторитет моего российского соавтора.

Ни я, ни те представители американских разведывательных кругов, с которыми я консультировался, в целом не сомневались в объективности, проявленной КГБ при рассекречивании материалов разведки. Не возникает впечатления, будто она предоставила лишь те материалы, которые характеризуют деятельность Орлова положительно. Лакмусовой бумажкой стало предоставление направленных Орловым в Москву донесений о проводившихся под его руководством операциях по ликвидации испанской троцкистской оппозиции. Столкнувшись с документальными свидетельствами того, что руки Орлова в- крови, КГБ все же согласился на обнародование документации, которая должна была наконец разрешить полувековой спор об обстоятельствах смерти Нина. Поскольку Орлов постоянно отрицал утверждения об убийстве как троцкистскую фальшивку и не раз показывал под присягой, что не участвовал в таких операциях по ликвидации, КГБ мог бы сохранить эту информацию в секрете. Но он не сделал этого, хотя такие сведения марали характер Орлова несмываемым пятном; так мир узнал еще об одном постыдном эпизоде сталинской эпохи.

Решение позволить Олегу собрать воедино неоспоримые свидетельства, которые он обнаружил в деле переписки с испанской резидентурой (доказательства участия Орлова в организации убийств), было наглядным признаком того, что российская разведывательная служба не будет утаивать исторические материалы лишь для того, чтобы скрыть неприятную правду. Для историка это решение исключительно важно. Оно позволяет верить в то, что критерии рассекречивания, которые установлены российской разведывательной службой, применяются неукоснительно. То же можно сказать и о решении предоставить значительное количество оперативных материалов, в которых имеется много рукописных донесений Орлова о вербовке кембриджской группы, а также психологические портреты ее членов и телеграммы, которыми обменивались Центр и его сотрудники, работавшие на местах. Кроме того, были предоставлены фотокопии всех страниц американского паспорта Орлова с красноречивыми штампами о въезде и выезде вместе с копиями видов на жительство и других «оперативных» документов, какие никогда не рассекретили бы американские учреждения. Также мы получили доступ к захватывающим личным воспоминаниям Филби и смогли сопоставить их с оперативными докладами из его дела, относящимися к тому же времени. Наличие столь широкого круга взаимосвязанных документов позволило провести такую перекрестную проверку, которой невозможно было подвергнуть дела из ФБР и ЦРУ.

Таким образом, российская разведывательная служба достигла нового уровня открытости и расширила горизонты историографии, в том что касается разведки и контрразведки. В самом деле, постраничный анализ документов ФБР и КГБ, составивших основу этой книги, показывает, что КГБ сделал значительно меньше купюр, чем ФБР. Изъятыми «по оперативным соображениям» оказались в основном имена людей и названия операций. Это соответствует официально объявленному решению не называть имена источников, которые еще живы и не выявлены западными контрразведывательными службами или не раскрыли себя сами. С целью защиты этих людей рассекречиваются только их псевдонимы.

Всегда есть соблазн усмотреть в изъятых или пропущенных свидетельствах особый смысл. Дверь с надписью «Входа нет» всегда привлекает к себе особое внимание, будь то при работе с американскими или советскими рассекреченными материалами. Поэтому изъятие ФБР всех протоколов допросов Орлова, за исключением заявлений, которые он сделал Службе иммиграции и натурализации, возможно, показывает, что эта мера была принята в связи с тем, что обнародование всей документации раскрыло бы методику ведения допросов, применяемую в ФБР, а также его неспособность «расколоть» Орлова.

На похожие размышления наводит и решение россиян не раскрывать никакой информации о существовавшей, как можно предположить теперь, обширной агентурной сети на правительственном военном заводе в Вуличском арсенале, которую Орлов курировал в 1935 году. Лично я из упоминаний о советских агентах в донесениях МИ-5, посылавшихся в то время в Соединенные Штаты, делаю вывод, что советское проникновение было гораздо глубже и шире, чем то, которое удалось обнаружить британцам или которое они готовы признать. Основные руководители разведгрупп не были пойманы при последней облаве, хотя обвинения в шпионаже, предъявленные британским рабочим, которые участвовали в передаче секретов изготовления оружия, преподносились как громадный успех британских спецслужб. В этой связи интересно отметить, что, как указывается в отчетах Орлова, отправленных из лондонской нелегальной резидентуры в июле 1935 года, одного из активных членов Вуличской сети называли «Нахфольгер» — «Преемник». Если учесть, что псевдонимы агентам сети, завербованным на месте, давались с учетом их личности, то кто же был «предшественником», «преемником» которого стал «Нахфольгер»? То обстоятельство, что Орлов курировал еще трех неустановленных британских агентов, известных под псевдонимами «Бэр», «Аттила» и «Профессор», наводит на мысль, что открытие полной информации о Вуличском арсенале позволило бы узнать еще об одной крупной советской операции по проникновению в британский правительственный аппарат.

Самым интригующим обстоятельством, о котором стало известно после рассекречивания дела Орлова, является существование доселе неизвестной оксфордской группы параллельно с известной кембриджской агентурной сетью. Кто были ее члены, передавали ли они столь же существенную информацию, что и Филби и его современники? Это вопросы, на которые еще предстоит ответить, изучая советские материалы. Но, по крайней мере, в одном отношении их деятельность оказалась еще более успешной, чем работа их кембриджских коллег: никто из выпускников Оксфорда, вступивших в ряды «англичан Сталина», не был официально разоблачен. Их имена и даты их вербовки содержатся в написанной Арнольдом Дейчем истории лондонской нелегальной резидентуры; для нее он завербовал ни много ни мало семнадцать британских агентов и сам же их курировал. Поскольку именно он был тем специалистом, который помог завербовать Филби, Маклейна, Бёрджесса, Бланта, Стрейта, Лонга, Кэрн-кросса и их пока не установленных товарищей по Кембриджскому университету под псевдонимами «Або» и «Мэр», логично будет предположить, что он использовал те же способы в качестве главного вербовщика оксфордской группы.

Согласно советским материалам, Дейч участвовал в вербовке десяти членов кембриджской группы и значительной части других британских агентов, которых он привел на службу Советскому Союзу и которые составляли ядро оксфордской группы, прежде чем он был вынужден покинуть Англию в 1937 году. В своей истории он указывает, что «Первому человеку» («Филби») оксфордской группы он дал оперативный псевдоним «Скотт». Если учесть склонность Дейча давать всем этим агентам псевдонимы, которые кое-что говорили об их владельцах, то два «т» в псевдониме этого советского разведчика с оксфордским образованием, который занимал все более высокие посты на британской государственной службе и не был разоблачен на протяжении всей своей карьеры, что-то значат. Поскольку главными кандидатами в кембриджскую группу были честолюбивые люди типа Маклейна и Кэрнкросса, которые должны были поступить на службу в Форин офис, можно сделать вывод, что нескольких человек из шести первоначальных членов оксфордского кружка ждала впереди дипломатическая карьера.

Оксфордские «кроты» Сталина, должно быть, прорыли такие же ходы в британское правительство, как и их кембриджские коллеги. Но, поскольку «охота на кротов» никогда не входила в задачи авторов книги об Орлове, я не стал делать даже краткой выписки из оксфордских регистров, чтобы попытаться вычислить имена «Скотта» и его товарищей. Большинство из них унесли в могилу тайну своей подпольной работы на Москву. Но я предсказываю, что, когда придет время и Служба внешней разведки России откроет свои архивы, ее задача- будет не в том, чтобы потревожить прах умерших обвинениями в предательстве. Нужно будет лишь написать документированный рассказ о том, как они способствовали изменению хода истории, на протяжении десятилетий передавая советской разведке информацию о политике Великобритании. К примеру, даже если бы не было известно, что Маклейн в 1936 году был советским агентом, можно было бы установить и его имя, и тот отдел в Форин офисе, где он работал, оттолкнувшись от донесений, которые хранятся в его агентурном деле в архиве российской разведслужбы, а затем изучив документы британского правительства — от более поздних к более ранним.

Одним из самых волнующих документов из дела КГБ на Орлова стал составленный в 1964 году доклад руководству КГБ, который наконец снял с беглого генерала все обвинения в предательстве. В нем отмечено, что агенты, имена которых Орлов «очень хорошо знал», продолжали работать после 1953 года, когда он объявился в Соединенных Штатах, вплоть до 1963 года, «то есть до их вывода в СССР». Поскольку единственным известным «выводом» был переход Филби в СССР, состоявшийся как раз в 1963 году, вполне возможно, что за ним последовали и другие его английские товарищи, имена которых значатся в оксфордском регистре за 1938 год.

Джон Костелло

БИБЛИОГРАФИЯ

Agabekov, G. G. P. U. (Zapiski chekista) Izdatel'stvo 'Strela', Berlin 1930.

Akhmedov, Ismail In and Out of Stalin's GRU: A Tartar's Escape from Red Army Intelligence. University Publications of America, MD. 1984.

Aleksandrovskaya, S. M. My Internationalisisty. Politizdat, Moscow 1975.

Alexeeva, Ludmilla Soviet Dissents: Contemporary Movements for National, Religious and Human Rights. Wesleyan University Press, Conn. 1985.

Alliluyeva, Svetlana Only One Year. Hutchinson, London 1969.

Andrew, Christopher and Gordievsky, Oleg KGB: The Inside Story. Hodder & Stoughton, London 1990.

Andrew, Christopher Secret Service: The Making of the British Intelligence Community. Heinemann, London 1985.

Antonov-Ovseyenko, Anton The Time of Stalin: Portrait of a Tyranny. Translated by George Saunders. Harper & Row, New York 1981.

Ardamatskiv V. I. Vozmezdiye. Molodaya Gvardiya, Moscow 1968.

Arich, Raul Kronstadt 1921. W. W. Norton, New York 1974.

Baczkowski, Wlodzimierz Toward an Understanding of Russia: A Study in Policy and Strategy. Lipshutz Press, Jerusalem 1947.

Bailey, Geoffrey The Conspirators. Harper Bros., New York 1960.

Bamford. James The Puzzle Palace. Houghton & Mifflin, Boston 1982.

Barron, John KGB: The Secret Work of Soviet Secret Agents. Readers Digest Press, New York 1974.

— KGB Today: The Hidden Hand. Readers Digest Press, New York 1983.

Bazhanov, Boris G Ave с Staline darts le Kremlin. Les Editions de France, Paris 1930.

Bentley, Elizabeth Ouf of Bondage. Ballantine Books, New York 1988.

Bethell, Nicholas The Great Betrayal. Hodder & Stoughton, London 1984.

Bittman, Ladislav The Deception Game. Ballantine Books, New York 1981.

Bor-Komorcwski, T. The Secret Army. Victor Gollancz, London 1950.

Boyle, Andrew The Fourth Man. Dial Press, New York 1979. Brook-Shepherd, Gordon The Storm Petrels. Collins, London 1977.

Brook-Shepherd, Gordon The Storm Birds. Weidenfeld & Nicolson, London 1988. Calvocoressi, Peter Top Secret Ultra. Cassell, London 1980. Canadian Royal Commission The Defection of Igor Gouzenko.

Report of 27 June 1946, 3 vols. Carr, E. N. The Bolshevir Revolution 1917–1923. Macmillan 1953.

Cecil, Robert A Divided Life: A Biography of Donald

Maclean. Wm. Morrow, New York 1989. Central Intelligence Agency The Rote Kapelle: The CIA's History of Soviet Intelligence and Espionage Networks in Western Europe, 1936–1945. University Publications of America, Washington D. C. 1974. Chamberlin, William Henry The Russian Revolution. Grosset

& Dunlap, New York 1965. Cohen, Stephen F. Bukharin and the Bolshevik Revolution

1888–1938. Oxford University Press, New York 1980. Conquest, Robert The Great Terror. Macmillian, New York 1973.

— The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror Famine. Oxford University Press, 1986.

— Inside Stalin's Secret Police: NKVD Politics, 1936–1939. Hoover Institutions Press, Stanford 1986.

— The Soviet Police System. Praeger, New York 1968. Cornelissen, Igor De GPOe op de Overtoom. Van Gennep, Amsterdam 1989.

Corson, W. and Crowley, R. The New KGB. Wm. Morrow, New York 1985.

Costello, John Mask Of Treachery. Wm. Morrow, New York 1988.

Costello, John Ten Days To Destiny. Wm. Morrow, New York 1991.

Costello, John Virtue Under Fire: How World War 11 Changed

Social and Sexual Attitudes. Little Brown, Boston 1985. Costello, John (with Admiral Edwin T. Layton and Captain Roger Pineau) «And I Was There» — Breaking the Secrets of Pearl Harbor and Midway. Wm. Morrow, New York 1985. Costello, John The Pacific War. Rawson Wade, New York 1981.

Dallin, David J. Soviet Espionage. Yale University Press, New Haven 1952.

Debo, Richard K. 'Lockhart Plot or Dzerzhinsky Plot?' Journal of Modern History 43, No. 3 (September 1971), pp. 413–439. de Jonge, Alex Stalin and the Shaping of the Soviet Union.

Collins, London 1986.-Denikin, Anton I. The White Army. Jonathan Cape, London 1930.

Deriabin, Peter Watchdogs of Terror. University Publications

of America, Frederick, Md. 1984. Deutscher, Isaac The Prophet Outcast: Trotsky, 1929–1940. Oxford University Press, New York 1963.

— Stalin: A Political Biography. Vintage Books, New York 1962.

Donovan, James В Strangers on a Bridge. Atheneum, New York 1964.

Donovan, Robert J Conflict and Crisis: The Presidenty

of Harry S. Truman 1945–1948. Norton, New York 1977.

Driberg, Tom Guy Burgess: A Portrait with a Background.

Weidenfeld & Nicolson, London 1956. Dziak, John J. A. History of the KGB. Ballantine, New York, 1988. Emelyanov, A. Sovietskiye podvodnye lodki v Velikoi Otechestven-

noi Voirte. Voyenizdat, Moscow, 1981. Epstein, Edward J. Deception: The Invisible War Between the KGB

and the CIA. Simon & Schuster, New York 1989. Erickson, John The Road to Stalingrad. Narper & Row, New York 1975.

— The Soviet HighCommand. St. Martin's Press, London 1962. Feliks Edmundovich Dzerzhinsky 1877–1926. Marx Engels Lenin

Institute, 1951. Finerty, John, et al. The Case of Leon Trotsky. Fischer, Louis Men and Politics: An Autobiography. Duell, Sloan & Pearce, New York 1941. Fischer, Louis, The War in Spain. New York 1941. Fomin, F. T. Zapiski starogo chekista. Politizdat, Moscow 1964. Gehlen, Reinhard The Service. World Publishing, New York 1972. Gerson, Leonard D. The Secret Police in Lenin's Russia. Temple University Press, Philadelphia 1976. Gilbert, Martin Winston Churchill. Vols iv; v; vi. Heinemann,

London 1976–1986. Gitlow, Benjamin The Whole of our Lives. Charles Scribner's Sons, New York 1948. Gladkov, Teodor and Zaytsev, Nikolay I ya enu ne mogu ne verif…

Politizdat, Moscow 1983, 1986. Gladkov, Teodor and Smirnov, Mikhail Menzhinsky. Molodaya

Gvardiya, Moscow 1969. Gless, Anthony The Secrets of the Service. Jonathan Cape, London 1987.

Gnedin, Evgeniy Iz istorii ostnosheniy mezhdu SRR i fashitkoy

Germaniey. Izdatelstvo «Khronika», New York 1977. Goerlitz, Walter Der Zweite Weltkrieg, 1939—45. Steingrubon-

Verlag, Stuttgart 1952. Golinkov, David L. Krah vrazheskogo podpoVya: Iz istorii bor'by s kontrevolyutsiyecy v sovetskoy Rossi v 1917–1924. Izdatel'stvo Politicheskoy Literatury, Moscow 1971.

Golinkov, David The Secret War Against Soviet Russia. Progress Publishers, Moscow 1981.

Golitsyn, Anatoly New Lies for Old: The Communist Strategy of Deception and Disinformation. Dodd, Mead & Co., New York 1984.

Gorodetsky, Gabriel Stafford Cripps" Mission to Moscow 1940—

1942. Cambridge University Press, 1984. Gouzenko, Igor The Iron Curtain. E. P. Dutton, New York 1948. Gramont, Sanche de The Secret War. G. P. Putnam's Sons, New York 1962.

Grant, Natalie Dezinformatsiya. Unpublished manuscript. Grigorenko, Petro G. Memoirs. Translated by Thomas P. Whitney.

W. W. Norton, New York 1982. Gromyko, Andrei and Ponomarev, B. N. (eds) Soviet Foreign

Policy 1917–1980. Progress publishers, Moscow 1981. Gross, Babette Munzenberg, A Political Biography. Michigan

University Press, Ann Arbor 1974. Gsovski, Vladimir Soviet Civil Law, Vol. i. University of Michigan

Law School, Ann Arbor 1948. Hanson, Philip Soviet Industrial Espionage: Some New Information. Royal Institute of International Affairs, London 1987. Haslam, Jonathan Soviet Foreign Policy 1930—3. Macmillan, London 1983.

— The Soviet Union and the Struggle for Collective Security 1933–1939. Macmillan, London 1984.

Heijenoort, Jean van With Trotsky in Exile. Harvard University

Press, Cambridge, Mass. 1978. Heller, Mikhail and Nekrich, Aleksandr M. Utopia in Power: The History of the Soviet Union from 1917 to the present. Summit Books, New York 1986. -Hernandez, Jose Yo Ministro de Stalin en Espana. Madrid 1954. Hilger, Gustav and Meyer, Alfred G. The Incompatible Allies.

Macmillan, New York 1953. Hill, George A. Go Spy Out the Land. Cassel, London 1932. Hingley, Ronald The Russian Mind. Charles Scribner's Sons, New York 1977.

— The Russian Secret Police: Muscovite, Imperial Russian, and Soviet Political Security Operations, 1565–1970. Simon & Schuster, New York 1971.

Hinsley, F. H., et al British Intelligence in the Second World War.

3 Vols. HMSO, London 1979. Hood, William Mole. W. W. Norton, New York 1982. Houghton, Harry Operation Portland: The Autobiography of

a Spy. Rupert Hart Davis, London 1972. Howarth, Т. E. B. Cambridge Between The Wars. Collins, London 1978.

Hunt, Carew The Theory and Practice of Communism. Geoffrey Bles, London 1950.

Johnson, Paul Modern Times: The World from the Twenties to the Eighties. Harper & Row, New York 1983.

Kahn, David The Codebreakers. Macmillan, New York 1967.

— Hitler's Spies. Macmillan, New York 1978.

Karski, Jan Story of a Secret State. Houghton Mifflin, Boston 1944.

Katkov, George „German Foreign Office Documents on Financial Support to the Bolsheviks in 1917." International Affairs 32 No. 2.

— Russia 1917: The February Revolution. Harper & Row, New York 1967.

Kessler, Ronald Moscow Station. Scribners, New York 1989.

Kettle, Michael Sidney Reilly: The True Story. Corgi, London 1983.

Khruschev, Nikita S. Khruschev Remembers. Introduction and Commentary by Edward Cranksfcaw, translated and edited by Strobe Talbott. Little Brown, Boston 1970.

Knight, Amy The KGB: Police and Politics in the Soviet Union. Unwin Hyman, London 1988.

Knightley, Philip Philby: KGB Master Spy. Andre Deutsch, London 1986.

Koch, Stephen, Double Lives: Espionage arid the War of Ideas. Free Press, New York 1993.

Koestler, Arthur The Invisible Writing. Hutshinson, London 1969.

Kozlov Yu M., et al Sovetskoye administrativnoye pravo. Izda-tel'stwo „Yuridicheskaya Literature" 1968.

Kravchenko, Victor I Chose Freedom. Scribners, New York 1946.

Krivitsky, Walter I Was Stalin's Agent. Hamish Hamilton, London 1939.

Krivitsky, Walter In Stalin's Secret Service. Reprint. University Publications of America, Frederick, MD 1985.

Lamphere, Robert J. and Shachtman, Tom The FBI-KGB War: A Special Agent's Story. Random House, New York 1986.

Langhorne, Richard, ed. Deplomacy and Intelligence During the Second World War: Essays in Honour of F. H. Hinsley. Cambridge University Press, 1985.

Lazich, Branko and Drachkovitch, Milorad M. Lenin adn the Comintern. Vol. i. Hoover Institution Press, Stanford 1972.

Leggett, George The Cheka: Lenin's Political Police. Oxford Unifersity Press, Oxford 1981.

Lenin V. I. Collected Works, Vols. 26, 27, 31, 45. Progress Publishers, Moscow 1964, 1966.

Lenin V. I. The Bolshevik Revolution 1917–1923. Allen & Unwin, London 1929.

Lenin, V. I. Selected Works, Vol. 3. Foreign Language Publishing House, Moscow 1961.

Levine, Isaac Don, Stalin's Great Secret. Coward MacCann, New York 1956.

Levytsky, Boris The Uses of Terror. Coward McCann, New York 1972.

Litvinov, Maxim Notes for a Journal. Introduction by E. H. Carr: prefatory note by General Walter Bedell Smith. William Morrow & Co., New York 1955. Lockhart, Robert H. Bruce, British Agent. G. P. Putnam's Sons,

New York 1933. Lockhart, Robin Bruce Reilly: The First Man. Penguin Books,

New York 1987. Lonsdale, Gordon Spy. Neville Spearman, London 1965. Lyons, Eugene Assignment in Utopia. Harcourt Brace & Co.,

New York 1937. McSherry, James E. Stalin, Hitler and Europe. Vol. 2. World

Publishing Co., New York 1970. Martin, David Wilderness of Mirrors. Ballantine Books, New York 1981.

Massing, Hede The Deception. Ivy Books, New York 1987. Masters, Anthony The Man Who Was M: The Life of Maxwell

Knight. Black we 11, Oxford 1982. Matthews, Mervyn, ed. Soviet Government: A Selection of Official Documents on Internal Politics. Taplinger Publishing Co. Inc., New York 1974. May, Ernest R., ed. Knowing One's Enemies. Princeton University Press, 1984.

Medvedev, Roy A. and Zhores A. Khruschev: The Years in Power. Columbia University Press, New York 1976.

— Khruschev. Anchor Press, 1983.

— „New Pages from teh Political Biography of Stalin." In Stalinism: Essays in Historical Interpretation. Edited by Robert C. Tucker. W. W. Norton, New York 1977.

— The October Revolution. Translated by George Saunders. Columbia University Press, New York 1976.

— Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism. Translated by Colleen Taylor. Alfred A. Knopf, New York 1972.

Melgounov, S. P. and Tsyavlovskiy, M. A., eds. Bol'shviki: Doku-menty po istorii bd'shevizma s 1903 po 1916 got byushego Moskovskogo Okhranngo Otdeleniya. Zadruga, Moscow 1918. Melgounov, S. P. The Red Terror in Russia. J. M. Dent & Sons

Ltd, London 1926. Mironov, Nikolay R. Ukrepleniye zakonnosti i pravoporyadaka v obschenoradnom gosudarstve: Programmnaya zadacha partii. Izdatel'stwo „Yuridicheskaya Literatura" Moscow 1964. Moravec, Frantisek Master of Spies. Bodley Head, London 1975. Morros, Boris My Ten Years as a Counterspy. Viking Press, New York 1959.

Nekrich, Aleksandr „Stalin and the Pact with Hitler" in Russia, No. 4 (1981), p. 48. Newton, Verne The Cambridge Spies. Madison Books, Washington-1991.

Orlov, Alexander The Secret History of Stalin's Crimes. Random House, New York 1952.

Orlov, Alehander A Handbook of Intelligence and Guerilla Warfare. University of Michigan Press, Ann Arbor 1962.

Rage, Bruce, Leitch, David and Knigtley, Philip Philby: The Spy who betrayed a Generation. Sphere Books, London 1977.

Philby, H. A. R. My Silent War. Panther Books, London 1969.

Pincher, Chapman Their Trade is Treachery. Sidgwick & Jackson, London 1981.

— Too Secret Too Long. St Martin's Press, New York 1984.

Pipes, Richard Russia Under the Old Regime. Scribners, New York 1974.

Poretsky, Elizabeth K. Our Own People: A Memoir of Ignace Reiss and His Friends. Unifersity of Michigan Press, Ann Arbor 1936.

Radosh, Ronald and Milton, Joyce The Rosenberg File. Weiden-feld & Nicolson, London 1983.

Rees, Goronwy Chapter of Accidents. Chatto & Windus, London 1971.

Reilly, S. G. The Adventures of Sidney Reilly, Britain's Master Spy. E. Matthews & Marrott, London 1931.

Rhoer, Edward Van Der The Shadow Network: Espionage as an instrument of Soviet Policy. Charles Scribner's Sons, New York 1983.

Romerstein, Herbert and Levchenko, Stanislav The KGB against the Main Enemy.

How the Soviet Intelligence Service Operates Against the United States. Lexington Books, Mass. 1989.

Rositzke, Harry The CIA's Secvet Operations. Readers Digest Press, New York 1977.

Sawatsky, George Gouzenko: The Untold Story. Macmillan, Toronto 1985.

Shultz, Richard H., and Godson, Roy Dzinformatsia. Pergamon-Brassey's, New York 1984.

Solovyov, Vladimir and Klepikova, Elena Behind the High Kremlin Walls. Translated by Guy Daniels. Berkley Books, New York 1987.

Solzhenitsyn, Alexander The Gulag Archipelago 1918–1956. Translated by Thomas P.

Whitney and Harry Willetts. Harper & Row, New York 1980.

Stafford, David Britain and European Resistance, 1940—45: A Survey of the Special Operations Executive With Documents. University of Toronto Press, Toronto 1980.

Straight, Michael After Long Silence. Collins, London 1983.

Steinberg, I. N. In the Workshop of Revolution. Victor Gollancz, London 1955.

Struve, G. V., Shulgin, V and Voytsckhovskiy V. «New About the Trust». Novyy Zhirnal, No, 125 (1975), pp. 194–214.

Suvorov, Viktor Soviet Military Intelligence. Hamish Hamilton, London 1984.

Tatu, Michael Power in the Kremlin. Translated by Helen Katel.

Viking Press, New York 1968.

Thomas, Hugh The Spanish Civil War. Harper & Row, New York 1961.

Tishkov, A. V. Perviy chekist. Voyenizdat, Moscow 1968.

Trepper, Leopold The Great Game Michael Joseph, London 1977.

Trotsky, Leon Stalin: An Appraisal of the Man and His Influence. Harpers, New York 1946.

Tsvigun, S. K., et al. V. I. Lenin i Vcheka: Sbornick documentov (1917–1922). Politizdat, Moscow 1975.

Tucker, R. C. and Cohen, S. P., eds. The Great Purge Trials. Grosset & Dunlap, New York 1965.

Ullman, Richard H. Anglo-Soviet Relations 1917–1921. Vols I–III Princeton

University Press, Princeton 1972.

Vereeken, Georges The GPU in the Trotskyist Movement. New Park Rublieations, London 1976.

Viktorov, I. V. Podpol'shchik, voin chekist. Molodaya Gvardiya, Moscow 1976.

Volensky, Michael Nomenklatura: The Soviet Ruling Class: An. Insider's Report.

Translated by Eric Mosbacher. Doubleday & Co., New York 1984.

Volkogonov, Dimitry Stalin: Triumph and Tragedy. Grove Weidenfeld, New York 1992.

Voytsekhovskiy, S. L. «Conversation with Opperput» in Vozzozhde-niye, No. 16 (July-August 1951), pp. 129–137.

— Trest Vospomininaniya i dokumenty. Zarya Publishers, London, Ontario 1974.

Watt, Donald Cameron How War Came: The Immediate Origins of the Second World War 1938–1939. Heinemann, London 1989.

Weinstein, Allan Perjury: The Hiss-Chambers Case. Knopf, New York 1978.

West, Nigel M15. Bodley Head, London 1981.

— A Matter of Trust. Weidenfeld & Nicolson, London 1982.

— M16. Weidenfeld & Nicolson, London 1983.

— GHCQ. Weidenfeld & Nicolson, London 1986.

— Molehunt. Weidenfeld & Nicolson, London 1987.

Williams, Robert Chadwell Klaus Fuchs, Atom Spy. Harvard University Press, Cambridge, Mass. 1987.

Wolfe, Bertram D., ed Khruschev and Stalin's Ghost: Text, Background and Meaning of Khruschev's Secret Report to the Twentieth Party Congress on the Night of February 24–25 1956. Atlantic Press, London 1957.

Wolin, Simon and Slusser, Robert, eds. The Soviet Secret Police. Praeger, New York 1957.

Wolton, Thierry Le KGB en France. Bernard Grassett, Paris 1986.

Wraga, Richard «Cloak and Dagger Politics» in Problems of Communism io, No. 2 1961.

Wright, Peter Spycatcher. Viking Penguin Inc., New York 1987.

Yakovlev, I. K., et al. Vnutrenniye voyskya sovetskoy republiki (1917–1922). Izdatel'stvo «Yuridicheskaya Literatura> Moscow 1973.

Zhukov, G. K. The Memoirs of Marshal Zhukov. Jonathan Cape, London 1971.

Zinoviev, Grigori History of the Bolshevik Party: A Popular Outline. Translated by R.

Chappell. New Park Rublications Ltd., London 1973.

Zubov, Nikolay I. F. E. Dzerzhinsky: Biografiya. 3rd ed., Politizdat, Moscow 1971.

Примечания и источники

1

Интервью, взятое Олегом Царевым у Михаила Александровича Феоктистова в Москве в феврале 1992 года. Феоктистов в настоящее время находится в отставке. В 60-х годах Феоктистов был одним из самых опытных в КГБ «охотников за людьми» — тайных агентов, специализирующихся на выслеживании лиц, с которыми утрачена связь.

2

Первоначально фотографии и описание Орлова были подготовлены для НКВД в июле 1938 года, до того, как его поиск был прекращен после бегства в Соединенные Штаты. Они находятся в деле № 76659 «Александр Орлов», т. 1, с. 2. Далее: дело Орлова, хранящееся в архиве службы внешней разведки России (АСВРР)

3

Николай Архипович Прокопюк — один из подчиненных Орлова в Испании. Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов он был выдающимся командиром партизанской бригады НКВД, награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза. Его портрет с описанием служебной карьеры находится в музее Федеральной службы контрразведки (бывшем Музее КГБ) на Лубянской улице в Москве. Тот факт, что — Орлов отрицал всякое знакомство с ним, объясняется скорее чрезвычайной осторожностью, чем забывчивостью Орлова. Дело Орлова № 103504, т. 1, с. 66, АСВРР.

4

Описание столкновения с Марией Орловой основывается на интервью с Феоктистовым, которое дополняет сообщение Феоктистова в штаб-квартиру КГБ от ноября 1969 года, подписанное его кодовым именем «Георг». Дело Орлова № 76659, т. 1, с. 2, АСВРР.

5

«The Legacy of Alexander Orlov» («Наследие Александра Орлова»). Подготовлено сенатским подкомитетом по расследованию исполнения закона о внутренней безопасности Комитетом по судопроизводству (далее СПВБ) в августе 1973 года. Это ценный источник сведений об Орлове, поскольку в его предисловии содержится информация, полученная от сотрудников ФБР и ЦРУ, беседовавших с Орловым после его встречи с Феоктистовым, а также воспроизводятся показания, данные им на закрытых заседаниях СПВБ в 1955 году, и его показания 1957 года. Далее: Orlov. «Legacy».

6

В интервью, данном Цареву в 1992 году, Феоктистов сказал, что не упоминал о револьвере и официальном докладе, направленном в Москву, с тем чтобы не встревожить чрезмерно осторожный Центр. Оценка Феоктистовым результатов первой встречи была отнюдь не пессимистичной, и он надеялся, что получит разрешение встретиться с Орловым еще раз. Именно поэтому эпизод с Марией, угрожавшей Феоктистову револьвером, не вошел в статью Царева об Орлове, появившуюся в газете «Труд» от 20 декабря 1990 г. Статья была написана на основе архивных документов КГБ, в которых этот эпизод не упоминается. Сам Царев не знал до конца этой истории, пока не взял интервью у Феоктистова в 1992 году. Сокрытие Феоктистовым эпизода с револьвером в официальном докладе было с его стороны нарушением дисциплины. Однако, полагаясь на свой опыт и зная, как работает бюрократический механизм, он был уверен, что профессиональная интуиция его не подведет, и был готов пойти на рассчитанный риск, который и принес ему успех. Эта ситуация служит иллюстрацией к извечному конфликту между практиком и бюрократией, психологически неспособных одинаково оценивать ситуацию. Такого рода противоречие часто используется в художественной литературе и шпионских боевиках.

7

Интервью Феоктистова.

8

Доклад Феоктистова, дело Орлова № 76659, т. 1, с. 1, АСВРР.

9

Интервью Феоктистова.

10

Orlov. «Legacy», p. 11.

11

Доклад госдепартамента ФБР от 16 декабря 1969 г. Феоктистов Михаил Александрович, переводчик Секретариата ООН. Дело Орлова, ФБР № 115-22869, получено в соответствии с Законом о свободе информации, далее ЗСИ.

12

Предисловие сенатора Джеймса О. Истленда к «Наследию Орлова», op. cit., р. 3.

13

Фактически дело Орлова, хранящееся в архиве СВРР, показывает, что те люди, которые были хорошо осведомлены об обстоятельствах бегства Орлова на Запад в 1938 году, никогда не называли его ни предателем, ни перебежчиком. Они использовали для этого русский термин «невозвращенец», что не подразумевает ни государственной измены, ни перехода на другую сторону. В его досье в одном или двух случаях он фактически характеризуется как предатель офицерами сталинского режима, которые были знакомы с его делом лишь поверхностно и имели по идеологическим соображениям весьма предвзятое мнение, присущее непрофессионалам.

14

По словам сотрудников ЦРУ, которые допрашивали Орлова и с которыми консультировался английский автор Гордон Брук-Шеперд, цитировавший их в своем исследовании «The Storm Petrels The First Soviet Defectors», Collins, London, 1977. Авторы консультировались с одним из источников Брук-Шеперда.

15

В целом досье Орлова состоит из девяти томов, включая его личное дело и документы, относящиеся к оперативной работе во Франции, Англии и Испании. Части, касающиеся Филби, Маклейна и Бёрджесса, также относятся к работе Орлова в Лондоне в 1934–1935 годах.

16

Псевдонимы перечислены в досье Орлова из архивов ФБР № 62-1246 FC, Internal Security — R. № 105-22869, ЗСИ, далее: Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ и дело Орлова № 76659, АСВРР.

17

Заявление Александра и Марии Орловых, сделанное под присягой 23 августа 1954 г. г-ну Джозефу Дж. Гаудино, инспектору Службы иммиграции и натурализации (СИН), Нью-Йорк. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

18

Свидетельские показания Исаака Рабиновича. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

19

Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

20

Orlov. «Legacy», p. 3.

21

Досье Орлова СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

22

Имя Бориса Розовского было вымарано из рассекреченного отчета об интервью, взятом у него в Нью-Йорке специальным агентом ФБР 10 января 1954 г. Однако его имя сохранилось в записи опроса Орлова Службой иммиграции и натурализации, проведенного 29 июня 1955 г., что, возможно, объясняется тем, что фотокопия в архивах оказалась непропечатанной. Орлов назвал имена своих друзей детских лет, с которыми он контактировал в Нью-Йорке. Розовский был единственным, с кем он контактировал в 1954 году, что точно соответствует данным, содержащимся в докладе ФБР, включая то, что он жил в Бельгии во время побега Орлова в 1938 году, когда, как он вспоминал, он встретил в Антверпене в июле 1938 года еще одного бобруйского одноклассника по фамилий Овцов, который работал инженером-механиком на советском грузовом судне «Свирь», прибыть на борт которого было приказано Орлову Москвой. Розовский рассказал в ФБР, что они были близкими друзьями в Бобруйске, и что, как ему кажется, Орлов, которого он знал под фамилией Фельдбин, родился не в самом городе. Семья Розовского, принадлежащая к классу богатых, поскольку его отец был владельцем нескольких крупных заводов, уехала из России в начале революции. Он рассказал, что не встречался с Орловым с 1917 года, пока тот не позвонил ему, предложив встретиться в вестибюле отеля «Парк Шератон» во второй половине дня 1 января 1954 г. В 1917 году он видел своего друга детских лет в форме старшего лейтенанта, когда они случайно столкнулись с ним у входа в один московский универмаг. Сообщение специального агента ФБР от 2 октября 1954 г. — Директору. Folio 163 «Alexander Orlov», досье ФБР, см. также заявление Орлова под присягой, Служба иммиграции и натурализации, министерство юстиции США, 23 июня 1955 г. Serial 305, р. 16. Досье Орлова, СИН, № 105-22869, ЗСИ.

23

Там же.

24

Интервью Бориса Розовского из досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

25

Orlov. «Legacy», p. 4; дело Орлова № 39476, т. 1, стр. 5, АСВРР.

26

Дело Орлова № 39476, т. 1, с. 5, АСВРР.

27

Доклад Феоктистова. Дело Орлова № 76659, т. 1, с. 2, АСВРР. См. также ответ неопознанного академика.

28

Заявление Орлова под присягой. Досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ.

29

Там же; дело Орлова 39476, т. 1, с. 5, АСВРР.

30

Дело Орлова в КГБ № 32476, т. 1, с. 2, АСВРР.

31

Orlov. «Handbook», pp. 171–172.

32

Добржинский был главой агентурной сети Второго отдела (военная разведка) Польского генерального штаба, до того как в мае 1920 года его и захватили люди Орлова. На допросе Артузов убедил его работать на ЧК в качестве тайного агента. Затем он был зачислен в штат в качестве сотрудника Особого отдела (военная контрразведка) и под именем С основе кий работал на важных постах в ОГПУ, а затем НКВД. Он стал жертвой сталинских чисток и был расстрелян 15 ноября 1937 г. по обвинению в государственной измене.

33

Повестка дня совещания 20 декабря 1917 г. Совета народных комиссаров, включая доклад Дзержинского о работе ЧК. Знаменательно, что Дзержинский также подписал в тот же самый день (но в 1920 году) приказ № 169 о создании ИНО (Иностранный отдел).

(«История советской разведывательной службы», официальная публикация КГБ, Москва, 1982, с. 18.) Традиция сохраняется, и сотрудники разведки продолжают получать зарплату в этот самый день.

34

Сделанное под присягой заявление Марии Орловой из досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ.

35

Orlov. «Legacy», p. 4 и Orlov, JNS, архивы ФБР.

36

Orlov. «Legacy», p. 4 и Orlov, JNS, архивы ФБР.

37

Ibid., подтверждается послужным списком Орлова на первых страницах его личного дела № 32476, т. 1, с. 2–3, АСВРР.

38

В деле Орлова не содержится подробностей о случае, о котором Орлов упоминал в ходе одного из собеседований и в «Legacy», р. 8, op. cit.

39

Orlov. «Legacy», p. 5, и личное дело Орлова № 32476, т. 1, с. 5, АСВРР.

40

Orlov. «Legacy», p. 5; показания Орлова, досье Орлова, СИН, ФБ1> № 105-22869, ЗСИ.

41

История о том, как Орлов считал, что его дочь простудилась, а оказалось, что у нее ревматизм, была рассказана Брук-Шепердом в «The Storm Perrels», p. 203. Он услышал ее от неназванных сотрудников ЦРУ.

42

В результате анализа «Пособия» Орлова ДСТ узнала о масштабах операций, в которых он, видимо, участвовал во Франции. Было решено, что ЦРУ расспросит его в подробностях о ссылках в его книге на предвоенные советские операции во Франции. Ответы Орлова в отношении примерно шестнадцати случаев, заинтересовавших французскую службу контрразведки, содержатся в докладе на 60 страницах на французском языке. Он был подготовлен для ДСТ и попал в руки авторов через источник, связанный с ДСТ. В досье оказалось также письмо от 7 июля с обращением «дорогой Джим» от тогдашнего начальника ДСТ Джеймсу Энглтону, который в 1965 году был начальником контрразведки в ЦРУ. Сам доклад не датирован, но сделанная на нем пометка показывает, что он был составлен в ноябре 1965 года на основе ответов самого Орлова на вопросы об операциях, которые он проводил в период своего пребывания во Франции в качестве «легального» резидента при советском торговом представительстве в 1927–1928 годах и в качестве «нелегала» в 1932 году. «Дело № 2», с. 28 в его «Пособии по контрразведке и ведению партизанской войны». В дальнейшем ссылки на «Досье ДСТ».

43

Там же.

44

Орлов, отвечая на вопросы в связи с «Делом № 5», с. 45 «Пособия», досье ДСТ, ввел ЦРУ в заблуждение относительно псевдонима Александра Карина.

45

Воссоздание картины деятельности «легальных» сотрудников во Франции со слов Орлова, «Информация по Лордкипанидзе и Загарелли» представлена Орловым 15–16 апреля 1965 г. досье ДСТ.

46

Orlov. «Handbook», p. 21

47

Ibid.

48

Ответы Орлова на вопросы в связи с «Делом № 1», с. 21 «Пособия», досье ДСТ.

49

Ответы Орлова на вопросы в связи с «Делом № 3», с. 28 «Пособия», досье ДСТ. Хотя и не удалось обнаружить никаких следов такого «скандального дела», из документов ДСТ видно, что они подозревали, что министром юстиции, о котором шла речь, возможно, был Марк Рукар. Он оказался особенно ловким членом многих кабинетов быстро сменяющихся правительств Французской республики периода, предшествовавшего второй мировой войне.

50

Примеры характерной разведывательной терминологии можно найти в выдержках из архивных документов НКВД. Сам Орлов в I главе «Тайные встречи» на стр. 110–125 своего «Пособия» перечислял некоторые из них.

51

Orlov. «Handbook», pp. 118–119.

52

Ответы Орлова на вопросы в связи с «Делом № 14», с. 118 «Пособия», досье ДСТ.

53

Там же.

54

Orlov. «Handbook», p. 119.

55

Orlov. «Handbook», p. 82.

56

Ответы Орлова на вопросы в связи с «Делом № 9», с. 69–70 «Пособия», досье ДСТ.

57

Анализ исторических документов НКВД дает возможность увидеть, что информация, которой он снабжал ЦРУ в качестве информатора, была тщательно продуманным очковтирательством, рассчитанным на ту аудиторию, с которой он имел дело. Орлов добавил некоторые детали к информации о делах, которые, как он признавался, умышленно вводили в заблуждение в его «Пособии», например, сообщил оперативные псевдонимы офицеров советской разведки и сроки их работы во Франции. Весьма знаменательно, что он не мог вспомнить фамилии ни одного из французов, работавших в качестве информаторов НКВД в парижской полиции, во Втором бюро, в генштабе французской армии и в палате депутатов. Как показывают доклады ДСТ (и это подтверждается советскими документами), Орлов не выдал имени ни одного из тех, кто работал на Москву, поставляя сведения изнутри этих организаций, несмотря даже на то, что установление их личности было темой специального вопросника, составленного ДСТ для ЦРУ. Ввиду отсутствия какой-либо информации, опровергающей это, можно предположить, что Орлов воспользовался теми же самыми методами, когда пришлось отвечать на другие вопросы, которые задавали ему следователи из ЦРУ.

58

Orlov. «Handbook», p. 8.

59

Отчет МИ-5 о рейде на помещения Аркоса, предоставленный Государственному департаменту США, 18 июля 1927 г. в посольстве США в Лондоне, 800В, RG 84 NAW.

60

Дело «Ворма» и новый паспорт Информация о Марии Орловой, полученная в ходе допроса Орлова в ЦРУ в 1965 году. Orlov. «Handbook».

61

«History of the Berlin Rezidentura», дело № 3588, т. I, с. 306, ACBPP.

62

Мировой экономический кризис в странах капитализма 1929–1931 гг. (Прим. ред.)

63

David Dallin. «Soviet Espionage», Yale, New Heaven, 1977, pp. 79–88, «The Handels vertretung as Cover». Даллин имел возможность знать об этом, судя по тому, что рассказал Орлов на допросе в ЦРУ в апреле 1965 года. Он сказал, что Даллин «по крайней мере в Берлине был советским агентом», а его офицером-куратором был Базаров. Эмигрировав в США, Даллин стал признанным — и хорошо информированным — авторитетом в области советского шпионажа. По словам Орлова, «это означает, что работа Даллина, а также другие известные случаи из истории советского шпионажа на Западе, возможно, являются частью процесса оценки ущерба, в котором советская служба непосредственно заинтересована». Документ на 13 страницах о Давиде и Лидии Даллин, о которых Орлов дал сведения французам в 1965 году, содержится в материалах его «Пособия».

Подробнее об операциях «Эрнелио/Вестйог» см. Corson and Crowley. «The New KGB», pp. 278–279.

64

Orlov. «Legacy», pp. 129–131 и Alexander Orlov. «The Secret History of Stalin's Crimes», Randon House, New York, 1952, p. 322.

65

Dallin, op. cit., p. 76.

66

Orlov. «Handbook», p. 30.

67

Ibid., p. 31

68

Dallin, op. cit., p. 79.

69

Orlov. «Handbook», p. 31.

70

Ibid

71

Ibid., p. 32.

72

Ibid.

73

Ibid., pp. 33–34.

74

Ibid., pp. 34–37.

75

Ibid., pp. 72–73.

76

По словам Орлова, имя фабриканта было выгравировано золотом на всех карандашах и широко известно по всей Российской империи, а поэтому его не составило бы труда вычислить. (Orlov «Handbook», pp. 98—100).

77

Рассказанные Орловым подробности указывают на то, что он был именно тем агентом ОГПУ, который участвовал в этих операциях, хотя прямых подтверждений этого в деле нет.

78

Ibid., р. 98. В данном случае также оказалось невозможным установить имя секретарши по документам дела Орлова. По-видимому, дела того периода велись не так тщательно, как это делалось впоследствии.

79

Orlov. «Legacy», p. 66. Показания от 15 февраля 1957 г.

80

Ibid., р. 67. Orlov. «Handbook», p. 20.

81

Цитируется Даллином в «Soviet Espionage», p. 76.

82

«Frankfurter Zeitung», 19 December 1931: Archives of the Security Service, J. G. Farben, Leverkusen, цитируется Даллином, op. cit., pp. 77, 106, 109

83

Ibid., p. 107.

84

Ibid., p. 109.

85

Ibid., p. 110.

86

«Vossische Zeitung», 28 July 1931, цитируется Даллином, op. cit, pp. 118–208.

87

Ibid.

88

«Berliner Tageblatt», January 1930.

89

Orlov. «Legacy», pp. 53–56. Показания от 28 сентября 1955 г.

90

Corson and Crowley. «The New KGB», pp. 318–328, Отдельные упоминания, pp. 453, 456, 457. Давая свидетельские показания в сенатском подкомитете в 1957 году, Орлов, как ни странно, сделал вид, что не может припомнить названия банкирского дома, несмотря на то что эта история перед войной появилась в печати США и была дополнена подробностями в 1949 году его бывшим коллегой. Walter Krivitsky. «I was Stalin's Agent», Foyles, London, 1940, pp. 135–158.

91

Подробнее о роли Дозенберга и Тильдена см. Corson and Crowley. «The New KGB», pp. 320–326.

92

Orlov. «Legacy», p. 53–56. Показания от 28 сентября 1955 г.

93

Ibid.

94

Краткое изложение дела о похищении Кутепова см. Dziak. «Chekisty», pp. 109–110

и Andrew and Gordievsky. «KGB: The Inside Story», pp. 116–117.

95

Orvov. «Legacy», p. 6.

96

Сербрянский, судя по тому, что Орлов рассказал ЦРУ в 1965 году, «не был штатным сотрудником госбезопасности», но был оперативным работником, которого «привлекали только для выполнения специальных заданий». Этот «внештатный боевик» был «хладнокровным и расчетливым человеком, знавшим свое дело», хотя обычно он работал в Москве в одном из министерств. Орлов рассказывал, что Кутепов «умер на руках своих похитителей от сердечного приступа» и что его тело было захоронено около посольства. (Заметка Орлова от 15–16 апреля 1965 г. в его «Handbook»).

97

Замечания Орлова о Григории Беседовском взяты из Orlov. «Handbook».

98

Orlov. «Handbook», p. 40.

99

Orlov. «Legacy», p. 6.

100

Dziak. «Chekisty», pp. 62–75; Robert Conquest. «The Great Terror; A Reassessment», New York: Oxford University Press, 1990, pp. 18–20.

101

Orlov. «Legacy», p. 65; сравните с более подробными данными, которые он дал СИН: «Record of sworn statement before the US Naturalization Service (INS), 29 June 1954», p. 49, FBS Files, Orlov, Internal Security, R. 105—6073.

102

Ibid.

103

Ibid.

104

Ibid.

105

Американский паспорт Орлова на имя Уильяма Голдина находится в архивах СВРР в его личном деле за № 32476, т. 1, с. 227. В распоряжение авторов была предоставлена цветная фотокопия каждой страницы.

106

Послужной список Орлова показывает, что после его возвращения из Англии в конце октября 1935 года (въездная виза от 29 октября 1935 г.) он действительно был назначен заместителем начальника Транспортного управления НКВД. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 3–5 АСВРР. Это можно объяснить общей практикой, принятой в то время в службе, согласно которой только что вернувшемуся офицеру предлагалась соразмерная должность в другом департаменте или управлении до следующего назначения за границу или пока не освободится более подходящее место в разведслужбе. Орлов фактически работал в разведслужбе. Он продолжал контролировать работу кембриджской группы и давать консультации по оперативным вопросам, хотя в 1936 году он также выезжал в краткосрочные командировки в Эстонию и Швецию, где в его задачу входила, по словам Шпигельгласса, вербовка посла одной из западных стран. Эту задачу он с успехом выполнил. Показания Шпигельгласса в 1939 году, дело № 21746, т. 1, с. 148, архив Министерства безопасности.

107

Как начальник VIII отделения (экономическая разведка) Орлов, несомненно, был проинформирован о визите группы АР-ПЛАН, даже если он об этом и не упоминал. Несмотря на то что визитом занимался оперативный отдел, информацию по соответствующим вопросам практиковалось доводить до сведения других заинтересованных подразделений разведслужбы.

108

«The Rote Kapelle: The CIA's History of Soviet Intelligence Networks in Western Europe, 1936–1945», University Publications of America, Maryland, 1979, pp. 288–290 (далее «CIA, Rote Kapelle»). Документация ЦРУ является источником самой полной информации о «Красной капелле» из всех существовавших на Западе, поскольку она основывалась как на документах гестапо, так и на результатах послевоенных расследований, проведенных военной разведкой США и ЦРУ. Дополнительная информация содержится и работе Каг! Heinz Bienal and Louise Krausher. «Die Schultze Boysen Harnaek organization in Antifascistischen Kampf», Dietz Verlag, Berlin, East Germany, 1975. Одним из источников этой книги были (.светские документы, предоставленные Восточной Германии.

109

Там же. Милдред Фиш не была еврейкой, как ошибочно утверждал позднее Вальтер Шелленберг, который впоследствии ввёл в заблуждение и других. К тому времени, когда она вступила в организацию «Дочери американской революции», ее родословная была прослежена начиная с 1776 года, и подлинность документов с подтверждением этого была удостоверена американским генеральным консулом- в Берлине. Авторы благодарны Шэрин Брайсек за эту и другую предоставленную ею информацию, которую она получила в ходе своих обширных исследований, служащих основой для ее будущей книги о Милдред Хариак.

110

Доклад Коминтерна — ОГПУ от 18 декабря 1940 г., содержащийся в деле Харнака («Корсиканца») № 34118, т. 1, с. 238, АСВРР После прихода Гитлера к власти проф. Фридрих Ленц ездил в Англию, а затем — в Соединенные Штаты, где учился в американском университете в Вашингтоне (Округ Колумбия), прежде чем вернулся в 1940 году в Берлин. Он стал связным агентом «Красной капеллы» _ и для прикрытия своих истинных политических взглядов писал пронацистские брошюры. Он пережил войну и стал известным немецким ученым, хотя результаты исследования ЦРУ членского состава «Красной капеллы» показывают, что Ленца сильно подозревали в- том, что он некогда работал под прямым советским руководством. «CIA, Rote Kapelle», p. 309.

111

Протоколы совещания Пятого отдела ГУГБ НКВД, 15 июля 1935 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 12, АСВРР.

112

Первый псевдоним Харнака — «Балтиец», поскольку он происходил из семьи прибалтийских немцев. Он был заменен в 1940 году псевдонимом «Корсиканец», который и указан на его деле. Сообщение Гершфельда в Центр от 9 сентября 1935 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 9—10, АСВРР.

113

В марте 1938 года, после прекращения контакта с Арвидом Харнаком («Корсиканцем») в результате неразберихи, начавшейся в связи со сталинскими чистками в ИНО, Центр принял решение возобновить отношения со своим немецким агентом. С этой целью в испанскую резидентуру была направлена телеграмма Александру Белкину («Кади»), заместителю Орлова, который был офицером-куратором Харнака в Берлине с 1935 по 1936 год, с просьбой помочь установить с ним контакт. В ответе от 10 апреля 1938 г. Белкин сообщил необходимую информацию и снабдил их письмом на немецком языке, в котором он рекомендовал Харнаку нового офицера НКВД. Он посоветовал также восстановить утраченный контакт со «Штральманом» (Карлом Беренсом), который работал в фирме «АЭГ». Орлов, как глава резидентуры, читал все входящие н исходящие телеграммы и почтовые отправления, как это предписывалось строгими правилами НКВД. Поэтому он, несомненно, обсуждал дело Харнака с Белкиным, Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 37, АСВРР.

114

Согласно агентурным данным американской разведки, подруга Милдред Харнак Марта Додд вскоре после этого также была завербована советской разведкой. Впоследствии ее имя упоминалось среди членов группы Собла/Соблена, действовавшей в Соединенных Штатах. (Подробнее см. главу 15.) Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 37, АСВРР.

115

Сообщение от 9 декабря 1940 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 77, АСВРР.

116

Как показывают документы гестапо, там считали, что агентурные сети «Красной капеллы» начали создаваться примерно на три года позже, накануне войны в Европе, разразившейся в 1939 году. Это нашло отражение и в докладе ЦРУ о «Красной капелле», хотя там и допускается возможность (стр. 289) того, что «Харнак и его сочувствующее коммунистам и левым окружение использовались Эрдбергом в интересах ГРУ за несколько лет до начала русско-германской войны. Эрдберг (который, как показывают советские архивные документы, являлся бывшим помощником Орлова Коротковым, офицером НКВД) принял на себя функции офицера-куратора берлинской агентурной сети только осенью 1940 года. Теперь выясняется, что «Красная капелла» начала работать на Москву почти на четыре года раньше, чем считалось первоначально. Тот факт, что Эрдберг (Короткое) не был офицером ГРУ, подтверждает, что «Красная капелла», которую ранее считали операцией советской военной разведки, имела в Берлине отделение, действовавшее под руководством НКВД.

117

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 77, АСВРР.

118

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 37, АСВРР.

119

Там же.

120

Дело «Брайтенбаха» № 2802, АСВРР.

121

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 37, АСВРР.

122

«CIA, Rote Kapelle», р. 275.

123

Герсон ранее был секретарем Дзержинского, ответственным за оперативную работу, и являлся одним из организаторов спортивных клубов ОГПУ. Дело Короткова № 32209, т. 1, с. 192, АСВРР.

124

Там же.

125

В сложной обстановке нередко практиковалось следующее: подхватить агента по дороге в машину и отвезти его в какое-нибудь спокойное место для разговора. «Корсиканца» не предупредили, что его отвезут в советское посольство, чтобы не вызвать у него подозрение, что Короткое — провокатор из гестапо. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 108, АСВРР.

126

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 57–61, АСВРР.

127

Там же, с. 108.

128

Центр — Короткову, 26 октября 1940 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 63, АСВРР.

129

Масштабы и серьезность десятка попыток прозондировать почву на предмет заключения мира, которые организовывались Гитлером и министром иностранных дел Германии до неудачной миссии Гесса в 1941 году, подробно рассматриваются и анализируются в книге Costello, «Теп Days to Destiny», Morrow, New York, 1991.

130

Шифртелеграмма Короткова из Берлина в Центр от 26 сентября 1940 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 62, АСВРР.

131

«СIА, Rote Kapelle», pp. 353–354.

132

Дело «Старшины» (Шульце-Бойзена) № 34122, т. 1, с. la. АСВРР.

133

Сообщение Короткова в Центр 31 марта 1941 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 217, АСВРР.

134

Там же.

135

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 327, АСВРР.

136

«Корсиканец», «Старшина» и «Старик» знали друг друга, и было бы невозможно изолировать работу каждого из них. О существовании этой агентурной сети знал еще только один человек в Берлине — резидент НКВД Амаяк Кобулов, который мог быть вторым человеком для связи с ней. Однако, согласно информации, полученной из гестапо, он находился под плотным наблюдением, и поэтому Центр запретил ему контактировать с кем-либо из этих трех агентов. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 347, АСВРР.

Кобулов стал резидентом в Берлине благодаря хорошим связям с руководством НКВД. Но старые разведчики, сразу же увидев, что ему недостает оперативного опыта и профессионализма, утратили к нему доверие. Это подтверждается замечанием, содержащимся в его личном деле: «Как только речь заходит о «Захаре» (псевдоним Кобулова), Судоплатов (заместитель начальника службы разведки) и Журавлев (начальник немецкого отдела) просто машут руками». Дело «Захара» № 15952, т. 1, с. 41, АСВРР.

137

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 183, АСВРР.

138

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 120, с. 183—184А, АСВРР.

139

Там же, т. 2, с. 23–30, АСВРР.

140

Там же.

141

Короткое — Центру, 16 июня 1942 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 223, АСВРР.

142

Опубликовано полностью с резолюцией Сталина в ежемесячном издании «Известия ЦК КПСС», апрель 1990 года.

143

Центр — Короткову, 5 апреля 1941 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1; с. 223, АСВРР.

144

Там же.

145

Протокол допроса Мюллера в деле «Захара» (Кобулова) № 15852, т. 1, с. 65–82, АСВРР.

146

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 247, АСВРР.

147

Короткое — Центру, апрель 1941 года. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 29, АСВРР.

148

Короткое— Центру, май 1941, там же.

149

Там же, с. 31.

150

Короткое — Центру, 14 мая 1941 г. Дело «Старшины» № 34122, т. 1, с. 145, АСВРР.

151

Короткое — Центру, июнь 1941 года. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 351, АСВРР.

152

Orlov. «Handbook», p. 10.

153

Orlov. «Handbook», p. 39.

154

Ibid., p. 40.

155

Британские власти так никогда и не опубликовали полный перечень документации, захваченной во время рейда на служебные помещения «Аркоса» в доме, где размещалось также и советское торгпредство. Однако о ее важности можно судить по тому, что американцам был передан список конспиративных квартир, почтовых адресов и имен советских курьеров, совершавших поездки в Соединенные Штаты и обратно. См. доклад МИ-5 от 18 июля 1927 г. из архива посольства США в Лондоне, 800 ВРС 84, Национальные архивы. См. также «Documents Illustrating the Hostile Activities of the Soviet Government and Third International Against Great Britain», HMSO 1927.

156

Orlov. «Handbook», p. 40.

157

Ibid., p. 41.

158

Ibid., p. 40.

159

Ibid., p. 43.

160

Официальная цель поездки в США, подтвержденная Орловым в его заявлении следователю СИН Дентону Дж. Кернсу, Нью-Йорк, 29 апреля 1954 г. Досье ФБР № 105-22369. Естественно, Орлов не рассказал, что в 1932 году он добыл американский паспорт на имя Уильяма Голдина. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 3–5, АСВРР. Подлинный американский паспорт Орлова хранится в его деле N8 32476, т. 1, с. 277, АСВРР.

161

Там же.

162

Там же.

163

Там же.

164

Там же.

165

Там же.

166

Краткое изложение дел Креме и Мюрейа и сведения о деятельности советской разведки во Франции в период ее пика в 1928–1933 годах см, Dallin, op. cit., pp. 39—47

167

Оперативный план работы группы «Экспресс» см. в деле Орлова № 32476, т. 2, с. 152, АСВРР.

168

Там же, с. 154.

169

Там же.

170

«Каду» участвовал в операции, связанной с итальянской разведслужбой, что создало угрозу его провала, и Центр был вынужден дать указание о его выводе. Дело «Каду» явилось еще одним примером того, как Орлов тщательно избегал выдачи ЦРУ имени советского агента во Втором бюро. «Дело Лагранжа» в Orlov. «Handbook».

171

Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 170, АСВРР.

172

Orlov. «Handbook», p. 52.

173

Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 172, АСВРР.

174

Там же.

175

Orlov. «Handbook», p. 111. Хотя Орлов и не говорит прямо, что это был он сам, этот анекдотичный случай произошел явно с ним. Это подтверждается его ответами на анкету французов. «Дело 13». Orlov. «Handbook».

176

Сообщение Орлова в Центр в деле Орлова № 32476, т. 2, с. 157, АСВРР.

177

Там же, с. 162.

178

Там же.

179

Там же.

180

Там же, с. 163.

181

Там же.

182

Там же, стр. 175.

183

Там же, с. 180–181. В первоначальном сообщении Орлова упоминалось об «объявлениях», но, поскольку в советской печати не было таких «атрибутов капитализма», слово «материалы», по видимому, является более подходящим термином. Вполне возможно, однако, что вся эта история с «объявлениями» была неуклюжей выдумкой «Шталя».

184

Дело Орлова NB 32476, т. 2. с. 164–165, АСВРР.

185

Там же, с. 255. Действительная дата ответа Центра не ясна, но в своем сообщении от 24 марта 1934 г. Орлов утверждает, что в соответствии с указанием Центра, которое он получил через «Джека», резидента НКВД в Париже, он принял под свое руководство «Джозефа» и «В-205».

186

Там же, с. 168. Из архивных документов невозможно установить национальность агента «В-205».

187

Там же, с. 169.

188

Там же. Записка Малли Слуцкому.

189

Там же, с. 193.

190

Пока на основании советских документов были выявлены три факта, подтверждающие непосредственную связь Орлова с делом генерала Миллера. Во-первых, во время второй встречи с Феоктистовым в 1971 году он сказал, что одной из причин того, что он впал в немилость у Ежова, было его несогласие с планом операции похищения. Во-вторых, в своем письме Ежову в августе 1938 года он заявил, что у него имеется кольцо «Фермера» («Фермер» — псевдоним генерала Скоблина, ключевой фигуры в этой операции). В-третьих, 10 мая 1938 г. Орлов написал Шпигельглассу из Барселоны о возможности покупки самолета: «За 15 ООО долларов мы могли бы купить самолет такого типа, на котором мы с вами вывозили «Фермера». Дело Орлова № 103509, т. 1, с. 13–25, 205–211, АСВРР, и «Переписка с испанской резидентурой», дело № 19897, т. 3, с. 121, АСВРР.

191

Дело Орлова № 32476, с. 193, АСВРР.

192

Там же.

193

Там же, с. 208–209, с. 245.

194

Там же, с. 210–212.

195

Орлов — Центру, там же, с. 245, 258.

196

Орлов — Центру, там же, с. 258–259.

197

Там же.

198

Архивные документы показывают, что в НКВД для обозначения особых операций по ликвидации был принят термин «литерное дело».

199

Орлов — Центру. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 263, АСВРР.

200

Орлов — Центру, там же, с. 264.

В своем «Пособии» («Handbook», pp. 102–105) Орлов описывает случай с советским агентом-женщиной во французском министерстве иностранных дел. Она сообщила, что заместитель министра иностранных дел предложил ее подруге стать его личным секретарем. Орлов сообщал, что прозондировать ее было поручено молодому британскому писателю из Уэльса, утверждавшему, что он работает над книгой, посвященной европейским проблемам. Орлов рассказал ЦРУ в 1965 году, что описанный случай произошел в 1936 году и что руководил операцией его друг Смирнов, «нелегальный» резидент НКВД в Париже, настоящая фамилия которого была Глинский. Орлов рассказывал, что подробности он узнал от Смирнова, в том числе и о первой встрече в «Комеди Франсез», с двумя «бойкими молодыми англичанами, бегло говорившими по-французски». Один из них, по-видимому, был пианистом, а второй — жителем Уэльса. Orlov. «Handbook».

201

Орлов — Центру. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 264, АСВРР.

202

Там же, с. 265.

203

Orlov. «Legacy», pp. 6–9. Показание, данное 14 сентября 1957 г сенатскому подкомитету по внутренней безопасности, и Орлов, досье ДСТ.

Точные данные о сроках этой операции, упомянутые в книге Орлова, дают основания предполагать, что дело происходило в период его пребывания на посту «нелегального» резидента в Париже, хотя в своих показаниях, данных в 1955 году сенатскому подкомитету по внутренней безопасности, и во время допроса в ЦРУ в 1965 году Орлов утверждал, что это происходило в 1932 году, накануне его отъезда во Францию. А поскольку операция происходила осенью, это противоречило бы факту его поездки в Соединенные Штаты, продолжавшейся до конца ноября. Итальянские штампы о въезде и выезде от декабря 1933 года также свидетельствуют о том, что его командировка в Рим была предпринята ближе к концу 1933 года. Это подтверждается документами НКВД о том, что он возвратился в Москву для собеседования как раз перед самым концом года. Орлов также упоминал о своем разговоре с «Каду», который, как известно, был в то время в Москве.

204

Джузеппе Ботаи был итальянским министром, имя которого назвал Орлов, отвечая на вопросы анкеты ДСТ, в которой он также указал, что был направлен в Рим для руководства операцией вербовки. «Дело № 10». Orlov. «Handbook», pp. 81–82. Досье ДСТ.

205

Штампы с датами проставлены на итальянских пограничных пунктах в паспорте Орлова на имя Уильяма Голдина, который хранится в его личном деле в архивах НКВД.

206

Orlov. «Handbook», pp. 81–83. Хотя он писал, что неустановленный «нелегальный» резидент во Франции пользовался канадским паспортом, Орлов признался в ЦРУ в 1965 году, что это была подробность, умышленно вводящая в заблуждение. Примечательно, что, по его утверждению, он пользовался австрийским паспортом. Вполне понятно, что он так и не сказал в ЦРУ о том, что жил под именем Уильяма Голдина. и о нелегально полученном американском паспорте.

207

Orlov. «Handbook», pp. 68–69. Показание, данное 14 февраля 1957 г. сенатскому подкомитету по внутренней безопасности.

208

Orlov. «Handbook», pp. 142–145 и ответы Орлова на анкету в связи с «Делом 15» показывают, что Короткое был в Париже под видом чешского студента.

209

Ibid.

210

Ibid.

211

Поскольку советские офицеры разведки в 30-х годах нередко выступали в роли как «легальных», так и «нелегальных» сотрудников, увеличивались шансы неожиданно встретиться с людьми, знавшими их в другом качестве. При этом возрастала опасность: их разоблачения. Дмитрий Быстролетов, член «летучего эскадрона» «нелегалов», выполнявшего чрезвычайные задания, приводит немало примеров таких случаев в своих откровенных и подробных мемуарах, хранящихся в архивах НКВД. Орлов — Центру. Дело Орлова № 32476. т. 2, с. 292–293, АСВРР.

212

Там же.

213

Там же, с. 294.

214

Орлов — Центру, 8 мая 1934 г. Там же, с. 290.

215

Центр — Орлову, 19 июня 1934 г. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 132, АСВРР. В то время самым распространенным видом симпатических чернил, употреблявшихся для секретных сообщений, был фотографический гипосульфит. Такие чернила было нетрудно приготовить, и они использовались советскими «нелегалами», поскольку не вызывали подозрений у полиции, если их находили во время обыска. Но, как показал случай с лондонской «нелегальной» резидентурой, применение таких симпатических чернил оказалось ненадежным.

216

Копия регистрационного удостоверения личности иностранца на имя Макса Волиша хранится в деле Рейфа № 15486, т. 1, с. 184, АСВРР.

217

В НКВД существовала практика, когда резидент имел базу в какой-либо стране, где он не проводил незаконной деятельности и поэтому не был скомпрометирован в глазах властей той страны, где такая деятельность должна была осуществляться. В первом пункте письма из Центра от 19 июня 1934 г., адресованного Орлову, говорится: «Для того чтобы реорганизовать нашу работу, вам придается „нелегальная" группа, которая раньше была в распоряжении „Анатолия"». «Анатолий» — советский «нелегальный» резидент во Франции Евгений Мицкевич, который номинально отвечал за «нелегальную» работу в Англии. Однако из-за непомерной нагрузки он физически не мог посвящать достаточно времени лондонской группе. Орлов, согласно инструкциям Центра, должен был организовать базу в Копенгагене и контролировать операцию по внедрению в британскую разведку в Лондоне, а также руководить агентурными сетями в странах, соседствующих с Советским Союзом — Финляндии, Латвии и Эстонии, — которые использовались англичанами в качестве плацдарма для шпионских операций против Москвы. Хотя предполагалось, что Орлов будет базироваться в Копенгагене, который был пунктом связи для лондонской группы, он, так же как и в предыдущей операции по внедрению во Второе бюро французского генштаба, счел более практичным устроить базу поближе к своей цели, а именно в самом Лондоне, то есть принял решение, которое Центр одобрил в письме от 7 января 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 129, с. 118, АСВРР.

218

Там же, с. 129.

219

Письмо с биографическими данными Сент-Джона Филби, подготовленное британским министерством иностранных дел в 1945 году для первого секретаря посольства США в Лондоне. State Department, decimal File 2 111 20 a/7 RG 84, National Archives.

220

Подробности биографии Филби, подтвержденные рядом опубликованных источников, включая: Bruce Page, David Leitch, Phillip Knightley, Philby, the Spy who Betrayed a Generation», Sphere, London. 1968; H. A. R. Philby. «My Silent War», Mac-Gibbon and Kee, London. 1968; Phillip Knightley. «Philby: KGB Master Spy», Andre Deutsch. London, 1988; Andrew Boyle. «The Climate of Treason», Hutchinson, London, 1979. Интервью, взятое у Филби Филипом Найтли, «Sunday Times», 20 марта 1988 г.

221

В соответствии с британскими правовыми и этическими нормами Филби и члены кембриджской сети, бесспорно, являлись предателями, изменившими своей стране. Однако русский автор этой книги считает их агентами проникновения, чья преданность коммунизму сделала их лояльными Москве еще до того, как они получили возможность выдать секреты Великобритании. Он утверждает, что в связи с этим неправильно характеризовать их как «предателей», особенно с учетом того, что они были назначены на должности в британском правительстве, связанные с особым доверием к ним, тогда, когда они уже находились на службе в советской разведке.

222

Между СИС и ЦРУ. (Прим. ред.)

223

Проведенное Эндрю Бойлом расследование кембриджской агентурной сети, на которое его «вдохновили» связи в правящих кругах и дружба с одним из старших сотрудников Британской секретной службы сэром Диком Уайтом, бывшим главой МИ-5 и МИ-б. Последний в военное время был сослуживцем Бланта. Это расследование было опубликовано в Соединенных Штатах под названием «The Fourth Man», James Wade/Dial Press, New York, 1979 и в Великобритании под названием «The Climate of Treason», Hutchinson, London, 1979.

224

Peter Wright and Paul Greengrass. «Spycatcher», Viking, New York, 1987.

225

Письменное показание под присягой Питера Райта. «Guardian», 9 декабря 1986 г.

226

Интервью, взятое у Филби Филипом Найтли, «Sunday Times», 20 марта 1988 г.

227

Сообщение ТАСС, процитированное в «New York Times», 12 мая 1988 г.

228

Интервью, взятое у Филби Филипом Найтли, «Sunday Times», 20 марта 1988 г., и Philby, «The Spy Who Betrayed a Generation», Deutsch, London, 1989, pp. 37–47.

229

Заслуживает внимания хорошо документированное исследование Verne W. Newton. «The Cambridge Spies: The Untold Story of Maclean, Philby and Burgess in America», Macison Books, Washington, 1991. Книга включает основывающуюся на правительственных архивах США оценку полного объема шпионской деятельности Маклейна.

230

Следует отметить Джона Кэрнкросса, работавшего во время войны в GC & CS в Блетчди-парке, который передал сверхсекретный материал, раскрывающий боевой порядок «люфтваффе» накануне и во время битвы на Курской дуге в июне 1943 года. Выдержки из допроса Кэрнкросса цитируются Чепменом Пинчером в «Too Secret, Too Long», Sidgwick & Jackson, London, 1984 и подтверждаются Райтом в «Spycatcher», pp. 221–225.

231

Письмо, написанное Дональдом Маклейном из Парижа 25 апреля 1939 г., в деле Маклейна № 83791, т. 1, с. 174–175, АСВРР.

232

Предисловие к Orlov. «Handbook», Orlov. «Legacy», p. 67. Показание, данное 14 сентября 1957 г. сенатскому подкомитету по внутренней безопасности.

233

Orlov. «Handbook», p. 5.

234

Ibid., pp. 108–109.

235

Ibid.

236

Ibid.

237

Philby. «My Silent War», p. 14

238

В письме из Копенгагена в феврале 1935 года Орлов писал: «С июля 1934 года по январь 1935 года мы не получили ни одного письма от вас и никакого ответа на три почтовых отправления с материалами. Доставлено в К. [Копенгаген) «Гертой» [псевдоним курьера]». Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 7, АСВРР.

239

Дело № 100605, т. 5, с. 223.

240

Там же, с. 222.

241

Там же.

242

Там же.

243

Лорд Стэмфордхем — премьер-министру Артуру Бальфуру, 1 сентября 1925 г. Документы Бальфура цитируются Кеннетом Роузом в «King George V», Weidenfeld, London, 1983, p. 369.

244

Page et al. «Philby», p. 36.

245

Дело № 100605, т. 5, с. 223.

246

МОПР была основана в Берлине Вилли Мюнценбергом, создателем так называемой организации Коммунистического фронта. После прихода к власти нацистов он и его товарищи бежали и перенесли свою штаб-квартиру в Париж.

247

Дело № 100605, т. 5, с. 223.

248

Там же, с. 223.

249

Там же.

250

Письмо г-жи Доры Филби Гарри Сент-Джону Филби, которое цитируется Page et al., «Philby», p. 45.

251

Замечания проф. Дэнниса Робертсона по воспоминаниям его коллег цитируются Andrew Boyle. «Climate of Treason», pp. 106–107; Page et al., «Philby», p. 15.

252

Дело № 100605, том 5, с. 223.

253

Page et al., «Philby», p. 86.

254

В докладе Рейфа указывается, что на первой встрече с Дейчем Филби лишь попросил проникнуть в буржуазные учреждения, и он согласился. На этом этапе он не знал, на кого его просят работать: на Коминтерн, антифашистское подполье или Советский Союз. Более того, в недатированном письме Рейфа в Центр конкретно указано^ как ему дали понять, что ему предстоит антифашистская деятельность, поскольку пока «рано» вербовать его для советской разведывательной службы. Поэтому подход Дейча можно считать первым этапом вербовки Филби. Таким образом, фактически он был привлечен к работе на советскую разведку в период, когда лондонской «нелегальной» резидентурой руководил Орлов. О том, что этот шаг был предпринят в какой-то момент в конце лета, свидетельствует натканное им письмо без даты, в котором он излагал план внедрения Филби в МИ-6 путем посылки его в Индию; письмо было написано в период между 16 июля 1935 г. и отъездом Орлова в Москву 25 сентября того же года. В нем он заявляет, что Филби сделал «замечательные успехи в понимании своих задач и агентурной работы», к которым он проявил «большое рвение». То, что сам Филби понял, что именно Орлов осуществил его вербовку в советскую службу на завершающем этапе, явствует из его интервью Г. А. Боровику, в котором он говорит об Орлове как о большевике и руководителе крупной сети, управлявшейся из Москвы. Это же относится и к роли Орлова в вербовке Маклейна и Бёрджесса, поскольку по соображениям безопасности «нелегальным» оперативным сотрудникам, таким как Дейч и Орлов, прямо запрещалось на первом этапе вербовочных операций раскрывать себя в качестве офицеров советской разведки. Если эта информация и сообщалась, то только после того, как «кандидаты на вербовку», каковыми их считали во время втором этапа, были тщательно проверены и испытаны на надежность.

255

Из досье Эдит Тюдор Харт в архивах НКВД не ясно, когда она прибыла в Англию, но вполне вероятно, что это было в мае 1933 года, до того как Филби отправился в Австрию. Вместе с ней в Англию приехал брат, известный фотограф-анималист Вольф Сушицкий, и мать. Она вступила в компартию Великобритании и была одним из основателей «Рабочего клуба фотолюбителей», впоследствии «Лиги кино- и фотоработников», документально подтверждавших случаи социальной несправедливости в период «депрессии». Бе исследования жизни шахтеров, работающих женщин и детей появлялись в книгах и таких журналах, как «Picture Post», «Weekly Illustrated» и «Listener». Хотя ее работы были известны еще до войны, имя Эдит Тюдор Харт затмило имена более известных ее современников, таких как Джон Гриерсон и Сесиль Битон. После ее смерти в 1973 году интерес к ее работе возобновился и ливерпульская «Open Eye Gallery» устроила ретроспективную выставку ее фотографий в 1992 году.

256

В деле Эдит Тюдор Харт можно найти следующую ее характеристику, написанную Дейчем: «Она скромная, прилежная, храбрая. Готова сделать для нас все, но, к сожалению, недостаточно осторожна. Последнее происходит оттого, что она привыкла к легальной партийной работе… Берется за очень много дел сразу. Очень честная в отношении денег (даже строгая). С ней нужно быть очень осторожным на встречах. Она один из самых известных детских фотографов в Англии. От нее нужно требовать большей точности и аккуратности. Она сделала в этом большие успехи за время, пока была связана с нами (нелегальной резидентурой), поскольку я этого от нее строго требовал. Ее неосторожность можно объяснить и тем, что она очень близорука». Дело Эдит Тюдор Харт № 8320, т. 1, с. 52, АСВРР.

257

Записка Рейфа о Филби показывает, что его считали перспективным кандидатом: «Важными факторами, оправдывающими вербовку «Сынка», являлись: 1. Положение его отца. 2. Намерение Кима поступить на службу в министерство иностранных дел». Дело Филби № 5581, т. 1, с. 3–4, АСВРР.

258

Дело Дейча № 32826, т. 1, с. 347, АСВРР.

259

Там же, с. 5, АСВРР.

260

В автобиографии, хранящейся в архивах НКВД, Дейч указывает, что он прибыл в Лондон в феврале 1934 года и приступил к постоянной работе в резидентуре в апреле 1934 года. Дело Дейча № 3286, т. 1, с. 9, АСВРР. Дейч прибыл в Лондон из парижской резидентуры, его жена осталась в Москве. В августе 1935 года он впервые за три года нелегальной работы поехал в отпуск в Москву. Он возвратился в Лондон в ноябре 1935 года, а жена приехала туда к нему в феврале 1936 года, и там родился их первый ребенок. Когда истек срок его студенческой визы, он получил работу у своего кузена, владельца кинокомпании, который попытался получить для Дейча разрешение работать в Англии. Это ему не удалось, и Дейчу пришлось уехать из Англии в сентябре 1937 года, но вскоре после этого, в ноябре, он возвратился, чтобы законсервировать свою агентурную сеть. Автобиография Дейча в его деле № 32826, т. 1, С. 4–8, АСВРР.

261

Там же.

262

Недатированное сообщение Рейфа Центру (возможно, от начала июня 1934 года). Дело Филби № 5531, т. 1, с. 3, АСВРР. См. также недатированную записку в деле Маклейна № 83791, с. 189, АСВРР.

263

Дело № 100605, т. 5, с. 224.

264

Там же.

265

Там же.

266

Там же.

267

Там же.

268

Недатированная шифртелеграмма (вероятно, от июня 1934 года) из Копенгагена № 2696. Дело Филби № 5581, т. 1, с. 3, АСВРР.

269

Именно в этот период Маклейн и Бёрджесс были завербованы резидентурой Орлова. До получения Центром сообщения о вербовке Кима Филби в июне 1934 года «Марр» (Рейф) направил два письма, написанные симпатическими чернилами, которые Центр не смог проявить. Именно этим и объясняется тот факт, что вербовка трех первых членов кембриджской группы не была санкционирована Москвой. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 124, АСВРР.

270

Дело № 100605, т. 5, с. 225.

271

Интервью, взятое у Филби Филипом Найтли, «Sunday Times», 20 марта 1988 г.

272

Орлов — Центру (даты нет, но, должно быть, между 15 и 25 июля 1934 г.). Дело Филби № 5581, т. 1, с. 6, АСВРР.

273

Дело № 100605, т. 5, с. 225.

274

Американский паспорт Орлова на имя Уильяма Голдина, который он использовал для поездок в Англию, имеет визу, выданную британским консульством в Стокгольме 11 июля 1934 г. Первый въездной штамп от 15 июля и выездной — от 25 июля показывают, что во время своего первого посещения Англии он провел там всего десять дней. Следующий въездной штамп был проставлен в Ньюхевене 18 сентября 1934 г., а это означало, что он, возможно, пересекал Ла-Манш на пароме. Потом он, по-видимому, снова уехал из страны в следующем месяце, поскольку имеется штамп, проставленный 16 ноября в Плимуте. Это дает основание предполагать, что в третий раз он приехал в страну из Шербура. В паспорте имеются также регистрационный штамп для иностранцев, проставленный в полицейском участке на Бау-стрит 14 января 1936 г., и два въездных штампа иммиграционного управления в Гарвиче от 13 марта и 26 апреля 1935 г.

275

В личном деле Орлова имеется копия его рапорта от августа 1934 года, адресованного Артузову, начальнику V отдела ГУГБ НКВД (бывший ИНО). На копиях, в соответствии с советской бюрократической практикой, отсутствуют число и подпись, так как подпись ставится только на первом экземпляре. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 4, АСВРР.

276

Поскольку эти два важных правительственных источника информации так и не были установлены британскими властями, СВРР пока не готова назвать их имена, что соответствует ее официальной политике. Однако об их важности можно судить по месту, которое они занимают в перечне, содержащемся в отчете Орлова за июнь — июль 1935 года, представленном в Центр, — Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 123, АСВРР, и по его сообщению относительно предложения Филби работать в Индии — Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 147–149, АСВРР.

277

Изложение событий Райтом показывает, что Эдит Тюдор Харт подозревалась в связи с Литци Фридман и одним коминтерновским агентом. Он вспоминает, что она отказалась давать показания. Wright. «Spycatcher», p. 283, 315.

278

В регистрационной палате не имеется записей о регистрации «Америкэн рефриджерейтор компани лтд», которая прекратила существование в 1941 году. Однако она указана в списке — и давала свою рекламу — в Лондонском справочнике торговых фирм в те годы, когда функционировала. На следующий год после отъезда Орлова фирма, которая, по-видимому, занималась импортом американских холодильников и оборудования, сменила адрес конторы на улице Королевы Виктории, 135–137, и в 1938 году открыла филиал в Сити по адресу Найт-Райдер-стрит, 59. Экземпляры фирменной бумаги для заметок и визитная карточка Орлова на имя Голдина хранятся в его деле в архивах НКВД. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 121, АСВРР.

279

Orlov. «Handbook», pp. 64–65. В 1965 году на допросе в ЦРУ, проведенном по просьбе французской контрразведки, Орлов детализировал случай, который он назвал «фиаско». Однако, что было типично для него, он утверждал, что не может припомнить имена других «нелегалов», работавших по паспортам из той же партии, кроме его бывшего заместителя в Париже Короткова. По словам Орлова, через агента по фамилии Розенфельд, который работал в австрийском правительственном аппарате, НКВД получил доступ к изготовлению фальшивых свидетельств о рождении для регистрации паспортов. Эта операция довольно долго оставалась незамеченной, что придавало НКВД уверенность в безотказности схемы, позволяющей им получать подлинные паспорта для большого числа своих агентов. Когда случилась неприятность с Малли, это вызвало тревогу в Центре, где начали совещаться по поводу того, каким образом можно было свести к минимуму ущерб. По словам Орлова, сотрудник ИНО, ответственный за получение паспортов, австриец по фамилии Мюллер, весьма решительно возражал против отзыва Малли. Он утверждал, что у австрийского правительства нет ни желания, ни ресурсов, чтобы предпринять обширное расследование. Поскольку в связи с получением свидетельств о рождении были приняты весьма надежные меры предосторожности, он полагал, что ни Малли, ни другим разведчикам не угрожает опасность разоблачения, и не понимал, почему руководство предпринимает такие поспешные действия. По словам Орлова, вскоре выяснилось, что он оказался прав, и австрийцы по прошествии некоторого времени прекратили расследование, что позволило Малли и другим «нелегалам» продолжать пользоваться полученными незаконным путем подлинными паспортами. Подробности, данные Орловым в связи с «Делом 15», Орлов, досье ДСТ.

280

Там же.

281

Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 41, АСВРР.

282

Там же, с. 13, АСВРР. Одной из причин, по которым ни министерство внутренних дел, ни МИ-5 не смогли получить никаких компроматов против Рейфа (насколько нам это известно, учитывая, что в нашем распоряжении нет его досье из МИ-5), было тщательное соблюдение «нелегальной» группой Орлова мер предосторожности. Например, вот что сообщал Центру Орлов о том, как они контролируют действия «Невесты», женщины-агента, которая, в свою очередь, разрабатывала одного дипломата из министерства иностранных дел: «„Марр" расскажет вам о методике наших встреч с „Невестой", которые полностью исключают возможность „засветиться". Она никогда не знала, когда именно предстоит встреча с нами, и все встречи были организованы как „случайные" с использованием наружного наблюдения и прочих хитрых приемов». Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 12, АСВРР.

283

Orlov. «Handbook», p. 132.

284

Недатированное сообщение Орлова Центру, вероятно, от марта 1935 года. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 41, АСВРР.

285

Письмо Орлова в Центр 24 февраля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, стр. 14. Орлов — Центру, также 24 января 1935 г. Дело Филби № 5581, т. 1, с. 14, АСВРР. Помимо Бёрджесса и Маклейна, Филби не называет других, и ни в каких документах, рассмотренных О. И. Царевым, не содержится списка.

286

Orlov. «Handbook», pp. 84–85, 89.

287

Психологический портрет Филби, составленный Дейчем («Стефаном»). Дело Дейча № 32826, т. 1, с. 348, АСВРР.

288

Упоминание о списке фамилий кембриджских друзей содержится в сообщении Орлова Центру от 24 января 1935 г. Дело Филби № 5581, т. 1, с. 14, АСВРР. См. также дело Орлова № 32476, т. 3, с. 15, АСВРР.

289

Boyle. «Climate of Treason», p. 143.

290

Точная дата их встречи не зафиксирована, но на основании переписки, содержащейся в деле, ее можно отнести к декабрю 1934 года. В своем письме в Центр Орлов сообщал, что Дейч уже передал ему руководство Филби и Маклейном. Это, должно быть, произошло после того, как Рейфа вызвали в министерство внутренних дел и Орлов решил, что ему следует уехать из Англии. Но, насколько нам известно от Филби, он вместе с Дейчем и Орловым уже обсуждал возможность вербовки Бёрджесса. Поэтому Филби и Орлов встретились самое позднее в декабре, поскольку процесс введения Бёрджесса в курс дела уже начался к концу года.

291

Маклейн пишет в автобиографических заметках в сентябре 1942 года: «Одного из ваших людей, с которыми я работал, называли „Маленький Билл". Я не знал его настоящего имени и не могу сказать вам, кто это был… Был также „Большой Билл", который впоследствии работал в Испании. Дело Маклейна № 83791, т. 2, с. 206, АСВРР.

292

Интервью К. Филби Г. А. Боровику, 1985 год.

293

Orlov. «Handbook», p. 91.

294

Ibid., pp. 91–94.

295

Ibid., p. 95.

296

Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 115, АСВРР.

297

Орлов — Центру, 12 июля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 112–113, АСВРР.

298

Там же.

299

Там же. Уайли учился одновременно с Филби в Вестминстерской школе, а затем перевелся в Оксфорд.

300

Там же.

301

Там же.

302

Названные суммы представляли собой оперативные расходы, размер которых был неодинаковым в разные месяцы. Они не отражают никаких прямых выплат. Бухгалтерская ведомость за период с июня по июль 1935 года. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 123, АСВРР.

303

Там же.

304

Orlov. «Handbook», p. 97.

305

Ibid.

306

Письмо Орлова в Центр 24 февраля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 13, АСВРР.

307

Орле» — Центру, 24 апреля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 113–115, АСВРР.

308

Резолюция от руки на письме Орлова. Там же.

309

Орлов — Центру, 24 апреля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 113–115, АСВРР.

310

Там же.

311

Там же.

312

Там же.

313

Там же.

314

Там же.

315

Там же, стр. 147.

316

Там же.

317

Как показывают архивные документы НКВД, «Бэр», «Аттила», «Нахфольгер», «Невеста» — агенты, личности которых так и не были раскрыты. Защищая нераскрытых агентов, Служба внешней разведки России поступает так же, как поступают ЦРУ и ФБР со своими агентами, которых они не желают раскрывать. Эти учреждения сами определяют, на какие сведения об оперативной работе не распространяются положения Закона о свободе информации.

318

Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 147–149, АСВРР.

319

Там же.

320

Там же.

321

«Шорр» — Центру, 9 октября 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 2, с. 89–90, АСВРР. Случаи, подобные описанному Быстролетовым в его неопубликованных мемуарах, нередко происходили с советскими «нелегалами». Это объяснялось нехваткой опытных офицеров разведай для отправки их в качестве «нелегале»», что вынуждало превращать в «нелегалов» сотрудников разведки, которые, подобно Орлову, ранее работали на «легальных» должностях.

322

Телеграмма из Центра Орлову, 10 октября 1935 г, там же.

323

Дело № 100605, т. 5, с. 227.

324

Там же.

325

«The Tatler and Bystander», Лондон, 19 июля 1936 г.

326

Дело № 100605, т. 5, с. 228.

327

Там же.

328

Малли дважды посещал Лондон — в 1935 году и в январе 1936 года — в связи с руководством работой шифровальщика министерства иностранных дел Кинга (псевдоним «Маг»). Позднее в том же году ему было приказано взять на себя руководство группой Орлова, и он обосновался в Лондоне в апреле 1936 года. История лондонской резидентуры. Дело № 89113, т. 1, с. 76, АСВРР.

329

Orlov. «Handbook», p. 64; «Stalin's Crimes», p. 236.

330

Райт цитирует допрос Бланта в «Spycatcher», p. 205. В конфиденциальном разговоре Блант также сказал Райту, что Малли уехал из Англии до того, как его завербовали. Это неправда, поскольку Блант стал полноправным агентом советской разведслужбы до того, как Малли был отозван в Москву в июне 1937 года.

Пока не были рассекречены документы НКВД, показавшие роль Орлова как первоначального организатора и вдохновителя кембриджской агентурной сети, существовало предположение, что «серым кардиналом» был Малли. Это неправильное предположение было впервые поставлено под сомнение Дж. Костелло в его книге о деле Бланта «Mask of Treachery», Morrow, New York, 1988, pp. 279–280. Два года спустя Кристофер ЭндрЮ и Олег Гордиевский в своей книге «Inside the KGB», pp. 56–59 также затронули этот вопрос. Гордиевский, утверждавший, что он имел доступ к архивным документам по истории лондонской резидентуры, высказал ту же мысль о приоритете Малли, основываясь на воспоминаниях о своей работе в 1-м Главном управлении. Как установили авторы из разговора с Гордиевским, его неспособность оценить подлинную роль Орлова объясняется тем, что ни он, ни кто-либо другой, кроме сотрудников КГБ самого высокого уровня, никогда не видели дела Орлова до лета 1990 года. Поскольку рядом с фотографией Филби в мемориальном музее КГБ висит портрет Малли, Гордиевский считал, что именно он был организатором кембриджской агентурной сети.

331

Orlov. «Handbook», p. 64. Малли пользовался в Лондоне паспортом на имя Пола Хардта. Но в деле Малли указывается, что в 1936 году, когда он приезжал в Лондон, у него был голландский паспорт на имя Вилли Брохарта. Это является либо ошибкой в результате неправильной записи, либо объясняется тем, что Малли имел несколько паспортов и, возможно, для въезда в Англию использовал имена как Брохарта, так и Хардта. Дело Малли № 9705. т. 1, с. 14, АСВРР.

332

Дело Малли № 9705, т. 2, с. 58, АСВРР.

333

Hugh Thomas. «The Spanish Civil War», pp. 439–444.

334

Там же. Согласно письму Малли Центру 24 января 1937 г. Дело Филби № 5581, т. 1, с. 38, АСВРР, «„Сынок" [Филби]… получил рекомендательное письмо от Хаусхофера (сотрудника министерства иностранных дел Германии, который впоследствии сыграл главную роль в подстрекательстве заместителя Гитлера Рудольфа Гесса к поездке в Англию с неудавшейся миссией мира в мае 1941 года) и два рекомендательных письма от представителя Франко в Лондоне маркиза Мерри дель Валя: одно — к лиссабонскому правительству, а другое — к сыну маркиза, который возглавлял военную цензуру в Талавере».

335

Philby. «My Silent War», p. 17.

336

Сообщение Малли 24 января 1937 г. Дело Филби № 5581, т. 1, с. 38, АСВРР.

337

Для борьбы в тылу Франко НКВД создал центры подготовки диверсантов в республиканской Испании. Орлов, возглавлявший всю испанскую операцию, имел в своем распоряжении десятки опытных боевиков, которые куда больше подошли бы для покушения на Франко, чем Филби, не обученный для подобного дела выпускник Кембриджа.

338

Там же.

339

Дело № 100605, т. 5, с. 228.

340

В письме Малли Центру 24 января, которое хранится в деле Филби № 5581, т. 1, с. 38, АСВРР, указывается: «Связь; его [Филби] жена отправляется в Лиссабон, и либо он едет к ней, либо она приезжает к нему, а его сообщения забирают курьеры [из Лиссабона]». Из досье Филби не ясно, была ли эта система когда-либо использована в операции.

341

Дело № 100605, т. 5, с. 229.

342

Там же, с. 228.

343

Малли — Центру, 24 мая 1937 г. Дело Филби № 5581, с. 45, АСВРР. Хотя донесение и не подтверждает, что Малли обсуждал это с Филби, но возможно, что так оно и было.

344

Сообщение Дейча в деле Дейча № 32826, т. 1, с. 349, АСВРР.

345

Там же. Еще одним примером безответственности и непрофессионализма Ежова и его окружения было поручение, данное Малли в конце лета 1937 года, после побега Игнация Рейсса, псевдоним «Раймонд». Малли получил приказ разыскать Рейсса, когда он находился в Париже. Зная о том, что они были друзьями, Центр поручил Малли ликвидировать Рейсса на месте. Через Шпигельгласса, который в то время находился в Париже, «ежовцы» предложили ему два плана. Согласно первому, он должен был нанести смертельный удар Рейссу утюгом по голове в его номере в гостинице. Согласно второму, предполагалось отравить его в кафе и сфотографировать упавшим на пол. Малли отказался, раскритиковав планы Центра и высмеяв предложения Шпигельгласса. Недатированное сообщение Малли в деле Малли № 8705, т. 1, с. 117–120, АСВРР.

346

Дело Филби № 5581, т. 1, с. 46, АСВРР и дело № 100605, т. 5, с. 228.

347

Статья в «Тайме», май 1937 года, на которую ссылается Пейдж, Page et al. «Philby», p. 119.

348

Сообщение Малли в деле Филби № 5581, т. 1, с. 52, АСВРР.

349

Там же. Согласно протоколам собеседования с Орловым в ЦРУ в 1965 году, он, как всегда, мог вспомнить только то, что «легальный» резидент в Париже имел псевдоним «Александр», хотя он должен был узнать Косенко, потому что не раз встречался с ним в Париже в 1937 и 1938 годах. Таким образом, Орлов еще раз ввел в заблуждение ЦРУ, так как в материалах НКВД указывается, что псевдоним «легального» резидента во Франции был «Фин». «Александр» — это кодовое имя заместителя «нелегального» резидента во Франции в 1933–1937 годах Михаила Васильевича Григорьева (Орлов, досье ДСТ). Из досье Филби, хранящегося в архивах НКВД, также не ясно, каким образом все эти контакты осуществлялись на практике. В инструкции от 4 сентября 1937 г. на с. 52 дела Филби просто указывается: «Стефану» [Дейчу]: свяжите через «Сэма» (лондонского «легального» резидента, который числился в посольстве под именем Григория Борисовича Графпена) «Шведа» [Орлова] с «Сынком» [Филби] в вашем присутствии в вестибюле или кафе гостиницы «Мирамар» в Биаррице». Поскольку нам известно, что Дейч уехал из Лондона в сентябре 1937 года, на практике, возможно, была использована другая схема. Но не подвергается сомнению факт, что Орлов установил прямой контакт с Филби осенью 1937 года.

350

Там же.

351

Дело № 100605, т. 5, с. 229.

352

Там же, с. 230.

353

Page et al. «Philby», pp. 116–117.

354

Дело № 100605, т. 5, с. 231.

355

Там же, с. 230.

356

Дело Филби № 5581, т. 1, с. 50, АСВРР.

357

Дело № 100605, т. 5, с. 231.

358

Там же, с. 230.

359

Интервью К. Филби Г. А. Боровику, 1985 год.

360

Дело № 100605, т. 5, с. 229.

361

Там же.

362

Интервью К. Филби Г. А. Боровику, 1985 год.

363

Дело № 100605, т. 5, с. 234.

364

Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 1, АСВРР.

365

Клод В. Гийбо, старший воспитатель колледжа Сент-Джона, цитируется в книге Т. Е. В. Howarth. «Cambridge Between the Wars», Collins, London, 1978, p. 148.

366

Costello. «Mask of Treachery», pp. 106–107, 145–149.

367

Orlov. «Handbook», p. 108.

368

«The Cambridge Review», март 1934 г.

369

Boyle. «Climate of Treason», pp. 55, 96.

370

В деле Филби № 5581, т. 1, с. 7, АСВРР, имеется письмо Рейфа от октября 1934 года, в котором воспроизводятся рекомендации Филби: «Швед» [Орлов] и я решили, что ему [Филби] следует поручить прозондировать всех своих кембриджских друзей, придерживающихся тех же убеждений, с тем чтобы мы могли использовать некоторых из них для нашей работы. По правде говоря, речь шла главным образом о двоих: Бёрджессе и Маклейне. Бёрджесс является сыном весьма обеспеченных родителей. Он в течение двух лет состоит в партии, очень умен и надежен с идеологической точки зрения, но, по мнению С. [ «Сынка» — Филби], несколько поверхностен и иногда болтлив. В отличие от него, Маклейна, которого далее будем называть «Вайзе» [ «Сирота»], С. очень хвалит».

371

Самую подробную, основанную на фактах характеристику Маклейна и материалы о его происхождении дал учившийся в одно время с ним в Кембридже Роберт Сесил в «А Divided Life: a Personal Portrait of the Spy Donald Maclean», New York, Wn. Morrow, 1989.

372

Boyle. «Climate of Treason», pp. 114–117.

373

Orlov. «Handbook», p. 108.

374

Псевдонимы членов кембриджской группы были на редкость легко распознаваемыми. Кроме «Сынка», «Вайзе» и «Мэдхен» (Бёрджесса) один из позднее присоединившихся членов был назван уменьшительной формой от его имени — «Тони» (Энтони Блант). Псевдонимы «Эдит» (Эдит Тюдор Харт) и «Арнольд» (Арнольд Дейч) также можно было без труда разгадать, но только лишь в том случае, если знать правду. Следует помнить, что эта распознаваемость становится очевидной только постфактум. Строго говоря, нет сомнения в том, что первые псевдонимы, которые использовал Орлов, не соответствовали суровым правилам конспирации. Обращает на себя внимание тот факт, что Филби равно именовали как «Сынок», так и «Зенхен».

375

«История лондонской резидентуры», дело № 89 113, т. 1, с. 112, АСВРР.

376

См. сноску 379.

377

Интервью К. Филби Г. Боровику, 1985 год.

378

Там же.

379

Там же.

380

Шифрованная телеграмма в Центр за № 55/4037 от резидента НКВД в Копенгагене от 26 августа 1934 г. в деле Маклейна № 83791, т. 1, с. 34, АСВРР.

381

Центр — Орлову. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 39, АСВРР.

382

Орлов не имел отпуска в течение полутора лет из-за напряженной работы в качестве «нелегала» во Франции. Поэтому он взял отпуск, чтобы побыть с женой и дочерью, которые еще не выехали в Англию.

383

Рейф — Центру, ноябрь 1934 года. Дело Маклейна, № 83791, т. 1, с. 37, АСВРР.

384

Дело Маклейна, № 83791, т. 1, с. 44–45, АСВРР.

385

Интервью, взятое Костелло у Сесила, в «Mask of Treachery», p. 277; см. также Cecil, «А Divided Life», pp. 36–37.

386

Сообщение Рейфа о передаче Маклейна на связь Орлову было сделано 13 июля 1935 г. и содержится в деле Маклейна № 83791, т. 1, с. 39, АСВРР. Подтверждением этого факта является сообщение Орлова Центру от 7 января 1935 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 39, АСВРР.

387

Орлов — Центру, 24 февраля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 15, АСВРР.

388

В эту группу входили писатели Э. М. Форетер, В. Вульф, Л. Стрейчи, философ и математик Б. Рассел и др. Членов группы отличало критическое отношение к отдельным сторонам буржуазного общества. (Прим. ред.)

389

Там же.

390

Кроме Шакберга, который был настоящим карьерным дипломатом, ни одна из этих фамилий не встречается в официальных списках министерства иностранных дел. Это соответствует существующей в Англии практике не называть фамилии сотрудников МИ-6 из-за их секретного статуса, хотя технически они были работниками МИД. Мы благодарны Роберту Сесилу, учившемуся в одно время с Маклейном в Кембридже, карьерному дипломату министерства иностранных дел, который был в военное время секретарем по связи с сэром Стюартом Мензисом, возглавлявшим МИ-6, и который написал авторитетное исследование о Маклейне — «А Divided Life».

391

Когда Филби стал сотрудником МИ-6 в 1941 году, Роберт Кэре-Хант был ведущим сотрудником секции V, руководя работой отделения Северной и Южной Америки. Когда Филби получил повышение и возглавил секцию IX (советское отделение внешней контрразведки МИ-6 в 1944 году), он взял к себе Кэре-Ханта. Выйдя в отставку в 1950 году, Кэре-Хант написал «The Theory and Practice of Communism», Geoffrey Bles, London, 1950. C. Nigel West. «М1-6, British Secret Intelligence Service Operations 1909–1945», Weidenfeld, 1983, pp. 222, 388.

392

Дело Маклейна № 83971, с. 44, АСВРР. Присваивая псевдонимы отдельным лицам, Центр не обязательно имел в виду, что они намечены для разработки, чтобы сделать из них в дальнейшем агентов. Однако присвоение псевдонима показывает, что данное лицо сочтено потенциально важным источником информации.

393

Там же.

394

Справка Рейфа, 13 июля 1935 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 44, АСВРР.

395

Воспоминание о том, что рассказывали о Маклейне Эндрю Бойлу леди Гримонд и леди Фелисити Рамболд, см. Boyle. «Climate of Treason», p. 117.

396

Справка Рейфа, 13 июля 1935 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 44, АСВРР. В сообщении от 2 ноября 1935 г. начальнику ИНО Орлов указывает, что он привез с собой в Москву фотокопию письма лорда Саймона. Она хранится в конверте в деле Орлова № 32476, т. 1, с. 157, хотя с течением времени выцвела и не поддается прочтению.

397

Полный список еще не рассекречен Российской разведслужбой, в распоряжении которой в настоящее время находятся архивы ИНО НКВД. Но документация из архивов СВРР показывает, что Дейч играл основную роль в вербовке большинства членов кембриджской и оксфордской групп, а также ряда агентов, обеспечивавших лондонскую «нелегальную» резидентуру технической информацией. Автобиография Дейча, написанная им для НКВД, показывает, что только оксфордская и кембриджская группы имели в своем составе десять человек. Дело Дейча № 32826, т. 1, с. 8, АСВРР.

398

Дело Дейча № 32826, т. 1, с. 384–389.

399

Orlov. «Handbook», p. 109.

400

Эндрю и Гордлевский в «KGB: The Inside Story», в подписи к фотографии мемориальной доски на венском жилоМ доме приписывают смерть Дейча его «героической роли в антифашистском Сопротивлении», что привело к «ликвидации его СС в 1942 году». Это неправильно. Как показывает досье Дейча, он действительно погиб от рук фашистов, но на море, а не под пулями СС.

Дейч выжил во время чисток, поскольку его имя никогда не фигурировало в показаниях, которые выбивали из его коллег. Единственные порочащие его показания были даны главой международного отдела Коминтерна Абрамовым. Однако, поскольку было всем известно, что у Абрамова имелись основания испытывать недобрые чувства к Дейчам (он не разрешил его жене присоединиться к Арнольду за границей, когда она работала в Коминтерне), его слова не были восприняты всерьез.

Когда в 1941 году началась война между гитлеровской Германией и Советским Союзом, Центр планировал направить Дейча в Латинскую Америку. Он отправился морем на пароходе «Каяк» через Индийский океан, но застрял в Бомбее. Он написал в Центр и попросил отозвать его и разрешить ему бороться с фашистами на поле боя. В конечном счете Дейча отозвали в Москву, где он узнал, что ему предписывается отбыть в Соединенные Штаты на судне «Донбасс». 7 ноября 1942 г. посередине Атлантического океана судно торпедировала немецкая подводная лодка. В показаниях очевидцев описывается храбрость Дейча, когда он, смертельно- раненный, на палубе героически продолжал подбадривать других и помогал эвакуировать людей с судна.

Еще один малоизвестный факт говорит о том, что Дейч имел немало изобретений. Будучи в Великобритании, он зарегистрировал четыре- патента, включая тренажер для обучения пилотов, которые он отправил в Москву. (Это видно из его письма от 24 июня 1937 г., хранящегося в деле Дейча № 32826, т. 1, с. 164.) Он также изобрел несколько оперативных приспособлений и рецепты симпатических чернил (там же, том 2, стр. 37).

401

Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 56, АСВРР.

402

Орлов — Слуцкому, 22 марта 1936 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 75–82, АСВРР.

403

Интервью, взятое Костелло по телефону у Сесила 7 февраля 1992 г.

404

Там же.

405

Там же.

406

Записка Орлова Слуцкому в деле Маклейна № 83791, т. 1, с. 75–82, АСВРР.

407

Малли — Центру. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 71, АСВРР. В своем письме от марта 1937 года (дата отсутствует) Малли описывал материал, полученный от Маклейна и отправленный с той же почтой, с которой они передавали доклад СИС о советской внешней политике на основе информации, полученной англичанами от своего агента из НКИД (Народный комиссариат иностранных дел). Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 118, АСВРР.

Согласно правилам, установленным НКВД, материал, полученный от агентов, подлежал пересмотру через десять лет и либо сохранялся, либо уничтожался, в зависимости от его значимости. С течением времени из-за роста объема материалы чисто исторического характера уничтожали. НКВД не видел оперативной ценности в хранении многих подлинных экземпляров документов британского правительства, переданных Маклейном в первый период его работы в МИД, поскольку никто не мог предвидеть возможность того, что такие исторические документы когда-либо смогут быть опубликованы.

408

Сообщение Орлова. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 75–82, АСВРР.

409

Там же.

410

Там же.

411

Там же.

412

Там же.

413

Там же.

414

Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 108, 110, 132, 133, АСВРР.

415

Там же, с. 70—70А.

416

Там же.

417

Перевербовка агента МИ-6 соответствует практике советской разведки, впрочем, как и любой другой (эта гипотеза основывается на предположении английского автора, что существовал только один агент МИ-6). Изложение обстоятельств дела «шпиона Гибби», как оно было известно до сих пор, см. Chapman Pincher. «Their Trade is Treachery», Sidgwick and Jackson, London, 1981, pp. 11 —113; Wright. «Spycatcher», p. 220.

418

Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 115, АСВРР.

419

Информация Мюнценберга является особенно интригующей, поскольку внутренние отчеты, полученные от агентов МИ-6, встречаются в документации МИ-5, передаваемой госдепартаменту США в 1940 году.

420

Малли — Центру, 24 мая 1936 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 75, АСВРР.

421

Там же.

422

Дело Быстролетова № 9259, т. 2, с. 119–120, АСВРР.

423

После возвращения в Москву Быстролетов работал на Лубянке и летом 1936 года побывал в Дании со специальным заданием. Он также написал две главы первого учебника по разведке. Затем он приступил к подготовке к своему следующему заданию в качестве «нелегала» (в своих мемуарах он не говорил, в чем оно заключалось), но, поскольку в самом разгаре была чистка, этот процесс замедлился. В январе 1937 года он получил извещение об отстранении от должности. Затем, в марте, его перевели в Торговую палату и 17 сентября арестовали. Его подвергли физическим пыткам, обвинив в шпионаже, и приговорили к 20 годам каторги 8 мая 1938 г. Быстролетов был, наконец, освобожден в 1954 году и реабилитирован в 1956 году. Затем он работал в качестве переводчика и редактора медицинской литературы. Он написал 12 томов автобиографических мемуаров и беллетристики, в том числе дал яркое и откровенное описание своей нелегальной работы в Европе в 30-х годах. Умер в 1975 году. Дело Быстролетова № 9259, т. 2, с. 216–217, АСВРР.

424

Малли — Центру, 24 мая 1936 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 75, АСВРР.

425

Elisabeth К. Poretsky. «Our Own People: A Memoir of Ignace Reiss and His Friends», Michigan, Ann Arbor, 1936, pp. 128, 214.

426

Краткое изложение так называемого дела Вуличского арсенала см. Costello. «Mask of Treachery», pp. 281–283. Рассказ Ольги Грей см. в Anthony Masters. «The Man Who Was M: The Life of Maxwell 1 Knight», Blackwell, 1982, pp. 30–55.

427

К Бланту с просьбой проверить в МИ-5 досье Тюдор Харт обратился Анатолий Горский, который в то время был «легальным» резидентом НКВД в лондонском посольстве. Как показывают документы МИ-5, полиция решила, что нет возможности доказать, что фотокамера «лейка» принадлежала Харт. Тот факт, что ее подозревали, является существенным, поскольку фотокамера была куплена Перси Глэдингом, известным коммунистическим агентом. Он передал счет Ольге Грей, агенту МИ-5 в коммунистической партии Великобритании, которой была поручена роль содержательницы квартиры, на которой перефотографировалась документация Вуличского арсенала. Сведения, приписываемые советскому перебежчику Олегу Гордиевскому («KGB: The Inside Story», p. 179), о том, что Харт потеряла свой дневник с зашифрованными данными о Дейче и его операциях, не подтверждаются данными из архивов НКВД. Дело Эдит Тюдор Харт (псевдоним «Эдит») № 83820, т. 1, с. 17, 24, 27, АСВРР.

428

«Нахфольгер», «Аттила», «Бэр» и некоторые другие источники составляли часть агентурной сети технической разведки, деятельность г которой была «заморожена». Дело Дейча № 32826, т. 1, с. 6–7, 1 АСВРР.

429

Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 154, АСВРР.

430

Дело «Ады» № 474, т. 1, с. 89, АСВРР.

431

Там же. Графпен («Сэм») был «легальным» резидентом в. Лондоне в 1937–1938 годах, его место занял Анатолий Горский («Вадим») в 1939 году.

Как ни парадоксально, Графпен, руководивший «Нормой», впоследствии сам пал жертвой чисток. Его отозвали и приговорили к ' восьми годам каторжных работ. Георгию Косенко, работавшему в одно. время с ним в качестве «легального» резидента в Париже, повезло меньше. Он был отозван и расстрелян в 1939 году.

432

Автобиографические заметки в деле Маклейна № 83791, т. 2, с. 204–206, АСВРР.

433

Там же.

434

Графпен — Центру. 10 апреля 1938 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 154, АСВРР.

435

Это явствует из документов, показывающих, что «Норме» было разрешено установить контакт с Маклейном 3 апреля 1938 г., и его письмо от 25 апреля подписано «Лирик».

436

Orlov. «Handbook», p. 109.

437

Любого рода внеслужебные отношения офицера разведки с агентом (финансовые, любовные и т. п.) запрещаются в большинстве разведслужб, включая ЦРУ и МИ-6. Разумеется, нет правил без исключений, особенно если «любовная связь» служит целям оперативной работы, однако в таком случае ее едва ли можно назвать чисто личной связью, поскольку в нее вступают по разрешению Центра.

438

Автобиографические заметки в деле Маклейна № 83791, т. 2, с. 204–206, АСВРР.

439

Недатированное письмо «Лирика» в деле Маклейна № 83791, т. 1, с. 174–175, АСВРР.

440

Как явствует из документов НКВД, Орлов, Рейф и Дейч прилагали усилия к тому, чтобы изолировать кембриджских агентов друг от друга. Однако эти усилия были в основном безуспешными вследствие исключительно тесной дружбы «трех мушкетеров». Эти усилия породили некоторые мифы относительно роли Бёрджесса как создателя кембриджской агентурной сети.

441

Дейч — Центру, 8 октября 1936 г. Дело Маклейна № 83791 т. 1, с. 43, АСВРР.

442

Малли в своем письме Центру от 29 января 1937 г. указывает, что Энтони Блант уже завербован в качестве «искателя талантов», чтобы привлечь других потенциальных агентов внедрения из числа элитарных выпускников Кембриджа, которым уготована правительственная служба. Письмо содержится в деле Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 75, АСВРР.

443

Письмо Кэрнкросса от ноября 1991 года и интервью Найджела Уэста. «Molehunt», Weidenfeld and Nicolson, 1987, p. 26.

444

Ibid.

445

Интервью, взятое по телефону у Джона Кэрнкросса 29 ноября 1992 г. Авторы также благодарят Джеймса Расбриджера, крупного специалиста в области разведки, автора книг и бывшего оперативного работника МИ-6, за некоторые детали из его переписки и подробных интервью с Кэрнкроссом, взятых в его доме на юге Франции.

Документы НКВД подтверждают рассказанное Кэрнкроссом. Малли в своем письме от 9 апреля 1937 г. информировал Центр о том, что «Мольер» (Кэрнкросс) уже завербован, но что они не будут вступать с ним в контакт до конца мая 1937 года. Это подтверждает заявление Кэрнкросса, что он уже работал в министерстве иностранных дел до того, как фактически стал советским агентом. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 120, АСВРР.

446

В последнем письме, которое Дейч отправил из Лондона 9 сентября 1937 г., перед отъездом в Москву, он сообщал Центру, что получил первую пачку документов министерства иностранных дел от «Мольера». Дейч — Центру. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 145, АСВРР.

447

Переписка и интервью. Кэрнкросса с Расбриджером.

448

Дело Маклейна № 83791, т. 2, с. 31–33, АСВРР.

449

«Ада» — Центру, недатированное сообщение. Дело Маклейна № 83791, т. 2, с. 31–33, АСВРР.

450

Там же.

451

«Форд» — Центру. Дело Маклейна № 83791, т. 2, с. 154–164, АСВРР.

452

«Ада» — Центру, недатированное сообщение. Дело Маклейна № 83791, т. 2, с. 132, АСВРР.

453

Интервью с Владимиром Борисовичем Барковским, который работал в Лондоне с Горским и позднее стал заместителем начальника управления научно-технической разведки. Филби называл Горского человеком, «сдержанным в манерах и поведении».

454

Документированную оценку ущерба, причиненного Маклейном, см. Verne Newton. «The Cambridge Spies», Madison books, Washington, 1991.

455

Маклейн — Центру, 29 декабря 1940 г. Дело Маклейна № 83791, т. 2, с. 154–164, АСВРР.

456

Такова последовательность процесса вербовки, согласно документам НКВД. Костелло в «Mask of Treachery», pp. 200–218, впервые опроверг общепринятую версию о том, что Бёрджесс был «первым человеком» и создателем кембриджской агентурной сети. Как оказалось, он ошибочно приписывал эту заслугу Бланту вместо Филби.

457

Описание экстравагантных привычек Бёрджесса, приводимое в многочисленных опубликованных трудах о кембриджских шпионах, подтверждается в психологической характеристике, данной ему Дейчем в «Истории лондонской резидентуры», дело № 89113, т. 1, с. 350, АСВРР.

458

Рейф сообщил, что «Швед» (Орлов) планирует завербовать «Вайзе» (Маклейна) и «Мэдхен» (Бёрджесса) через «Сынка» (Филби). «История лондонской резидентуры», дело № 89113, т. 1, с. 112, АСВРР.

459

Интервью К. Филби Г. А. Боровику, 1985 год.

460

Goronwy Rees. «А Chapter of Accidents», Chatto & Windus, London, 1972, p. 133.

461

Boyle в «Climate of Treason», pp. 84–85, приписывает свои сомнения относительно правдивости этой истории «конфиденциальному источнику».

462

Автобиографические заметки в деле Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 8, АСВРР. Другие подробности относительно начала карьеры Бёрджесса взяты из целого ряда опубликованных источников, как об этом говорится в «Mask of Treachery», включая несколько сомнительный рассказ самого Бёрджесса своему другу Тому Драйбергу в Москве, который был опубликован под заголовком: «Guy Burgess: A Portrait with Background», Weidenfeld and Nicolson, London, 1956.

463

Полностью документированное описание «Апостолов», переход членов этого общества к марксистским убеждениям и список членов см. Costello, «Mask of Treachery», pp. 186–190.

464

Недатированное письмо Виктора Ротшильда Мэйнарду Кейнсу содержится в досье за 1933 год. Keynes Papers, King's College Archives, Cambridge.

465

Автобиография, написанная Блантом в 1943 году, в деле Бланта № 83895, т. 1, с. 231–238, АСВРР.

466

См. письмо Орлова от 16 июля 1935 г, в котором он рассеивает понятное недоумение, возникшее у Центра относительно личности «Мэдхен»: «Вы проявили интерес к «Мэдхен» еще во время моего последнего посещения нашего города [Москва; Орлов после краткого пребывания в Лондоне в июле 1934 г. возвратился домой в отпуск]. Я тогда сообщил вам, что он [Бёрджесс] приезжает в нашу страну в качестве туриста и что он является другом секретаря [премьер] министра Болдуина [Денниса Проктора]. Как показала проверка через наш второй отдел, он уже уехал из нашей страны, поэтому было решено вступить с ним в контакт на Острове [Британия]». Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 120, АСВРР.

Вышеупомянутое сообщение означает, что Орлов сообщил о Бёрд-жессе как о потенциальном кандидате, когда находился в Москве в августе 1934 года, о чем Центр, очевидно, забыл. Это дает основания предполагать, что сообщение Орлова было сделано им устно начальнику Иностранного отдела и не было зарегистрировано.

467

Интервью К. Филби Г. А. Боровику^ 1985 год.

468

Orlov. «Handbook», p. 16.

469

Интервью К. Филби Г, А. Боровику, 1985 год.

470

Недатированное сообщение Дейча Центру. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 10, АСВРР. Еще одной причиной, заставившей Орлова и Дейча завербовать Бёрджесса, было стремление предупредить его болтовню. Они надеялись, что, став членом сети, он почувствует большую ответственность за свои слова и поступки.

471

Центр — Орлову, 7 июля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 4, с. 51, АСВРР.

472

Орлов — Центру (без даты). Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 120, АСВРР.

473

Орлов — Центру, 12 июля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 120–121, АСВРР.

474

Психологический портрет Бёрджесса в «Истории лондонской резидентуры». Дело № 89113, т. 1, с. 350–351. Копия также содержится в деле Дейча № 32826, т. 2, АСВРР.

475

Там же.

476

Список на четырех страницах содержится в деле Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 28–31, АСВРР.

477

Орлов — Центру, 24 апреля 1935 г. Дело Орлова № 32476, т. 3, с. 68, АСВРР.

478

В архивах НКВД не имеется сведений о том, что Проктор или Уотсон были действительно когда-либо завербованы, несмотря на давние подозрения МИ-5 и утверждения Питера Райта.

479

Орлов — Центру. Дело Орлова № 32476, t. 3, с. 112, АСВРР.

480

Дело Дейча № 89113, т. 1, с. 250–251, АСВРР.

481

Подробности об участии Каца см. Costello. «Mask of Treachery», pp. 293–295, где приводится выдержка из архивных документов ФБР о Рудольфе Каце и Кристофере Ишервуде.

482

Орлов — Центру, 12 июля 1935 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 121, АСВРР.

483

Дейч — Центру, 2 января 1936 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 56, АСВРР.

484

Там же.

485

Интервью К. Филби Г. А. Боровику, 1985 год.

486

Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 46, 55–56, 61–62, АСВРР.

487

Page et al. «Philby», p. 93.

488

Рассказ Бёрджесса Горонви Рису, op. cit., p. 144, и Тому Драйбергу, «Guy Burgess: A Portrait with a Background», Weidenfeld and Nicolson, London, 1956, p. 93.

489

О появлении Футмана в министерстве иностранных дел Дейч сообщил в письме, отправленном в Москву 8 октября 1936 г. Дело Маклейна № 83791, т. 1, с. 43, АСВРР.

490

Малли — Центру. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 68. Дейч — Центру, там же, с. 97. «История лондонской резиден1уры», дело № 89113, т. 1, с. 245, АСВРР.

491

Футман работал в британской консульской службе в странах Леванта до того, как начал работать в секции I, политическом подразделении МИ-6, в 1935 году. Он написал исследование о Фердинанде Лассале, домарксистском социалисте, основавшем германскую социал-демократическую партию, который был другом и Маркса, и Энгельса и оказывал на них влияние. В результате многолетнего глубокого изучения СССР появились его послевоенные публикации «Red Prelude», 1944; «The Promise Path», 1946; «Civil War in Russia», 1961 и «Revolution», 1962.

492

Сообщение Бёрджесса (без даты). Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 100–113, АСВРР.

493

Дейч — Центру (без даты). Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, р. 100–103, АСВРР. Оригиналы его сообщений большей частью уничтожены после их перевода на русский язык, и на многих из них не указывается конкретная дата. Малли был отозван из Лондона в июне 1937 года, и контакт Бёрджесса с Футманом, по-видимому, имел место в конце того лета или в начале осени.

494

Психологический портрет Бёрджесса в деле Дейча № 89113, т. 1, с. 350–351, АСВРР.

495

Там же.

496

Там же.

497

Интервью Костелло с Хьюитом, Лондон, 1985 год.

498

Driberg. «Portrait», p. 48.

499

Сообщение Бёрджесса о встрече с Норманом (без даты). Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 114–134, АСВРР.

500

Там же.

501

Там же.

502

Там же.

503

Там же.

504

Там же.

505

Там же.

506

Там же.

507

О последнем контакте Эйтингона с Бёрджессом сообщается в его письме от 9 августа 1938 г. в деле Эйтингона № 33797, т. 1, с. 104–107. Поэтому там мало сведений о начале отношений Бёрджесса с Футманом в период с конца 1937 года по начало 1938 года.

Возобновление связи Графпена с Бёрджессом предписано Центром в письме лондонской резидентуре от 19 марта 1939 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 150, АСВРР.

508

Недатированное сообщение 1938 года в деле Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 137, АСВРР.

509

Там же, с. 138–139.

510

Там же.

511

Психологический портрет Бёрджесса в деле Дейча № 89113, т. 1, с. 350–351, АСВРР.

512

Сообщение о встрече с Грандом 19 декабря 1938 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 145, 205, АСВРР.

513

Там же, с. 209.

514

Письмо Бёрджесса, 28 августа 1939 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 281, АСВРР.

515

Сообщение Бёрджесса (без даты). Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 302, АСВРР.

516

Гай Фокс — персонаж английской истории; в 1605 году пытался взорвать здание английского парламента. (Прим. ред.)

517

Подробное описание странных отношений Бёрджесса с Лидделлом см. Costello, op. cit., pp. 367–397.

518

Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 392, АСВРР.

519

«История лондонской резидентуры». Дело Дейча № 89113, т. 1, с. 350–351, АСВРР.

520

Интервью Бланта приводится Сесилом в «А Divided Life», p. 66.

521

«Боб» (псевдоним заместителя Горского — Кретина) — Центру, 14 октября 1942 г. Дело Бёрджесса № 8379 % т. 1, с. 433, АСВРР.

522

Психологический портрет Бёрджесса. Дело Дейча № 89113, т. 1, с. 350–351, АСВРР.

523

Там же.

524

Сообщение Бёрджесса, 1 июля 1939 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 229, АСВРР.

525

Особенно это проявилось в период с осени 1938 года до начала 1939 года, когда произошло нарушение связи в результате чисток среди сотрудников ИНО НКВД. Примером является связь с Бёрджессом через Эйтингона в Париже.

526

Сообщение Бёрджесса, 12 марта 1939 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 183–185, АСВРР.

527

Сообщение без даты (Эйтингона или Горского). Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 215, АСВРР.

528

«История лондонской резидентуры». Дело Дейча № 89113, т. 1, с. 351, АСВРР.

529

Собеседование с Бёрджессом в 1952 году. Дело Бёрджесса № 83792, т. 1, с. 210, АСВРР.

530

Автобиографические заметки 1943 года в деле Бланта № 83895, т. 1, с. 231–238, АСВРР.

531

Список кембриджской группы и ее связей, данный Бёрджессом, Дело Бёрджесса № 83792, т. 2, с. 8—42, АСВРР.

532

Там же.

533

«История лондонской резидентуры». Дело Дейча № 89113, т. 1, с. 190–201, АСВРР.

534

Там же.

535

Сложный комплекс причин и мучительный ход борьбы описаны со знанием дела и подробностями в мастерски изложенной «Истории гражданской войны в Испании» Хью Томаса. См. The Spanish Civil War, Harper & Row, New York, 1961. См. также более позднюю работу под тем же названием Бернетта Болбутена, Harvester Press, London, 1970.

536

Приказ № В/832 в деле Орлова № 32476, т. 1, с. 37, АСВРР и Orlov. «Legacy», p. 41. В ходе допроса в ФБР в 1954 году Орлов исправил утверждения Вальтера Кривицкого («I was Stalin's Secret Agent», London, 1939, pp. 93–97) о том, что решение направить его в Испанию было принято на специальном заседании Политбюро 14 сентября 1936 г, назвав их «чистыми измышлениями». Тот факт, что к 9 сентября он уже был в Испании, подтверждает сказанное Орловым ФБР в Нью-Йорке 8 июля 1954 г. Досье Орлова № 105-6073, ФБР.

537

Thomas. «Spanish Civil War», pp. 394–395.

538

Ibid., pp. 406–408.

539

Заявление Орлова, содержащееся в досье Александра Орлова 105-22869, упомянуто в отчете директору об интервью 1/11/54, 2/16/54, 3/12/54 и 5/18/54. Отчет от 8 июня 1954 г. Получено из архивов ФБР в соответствии с Законом о свободе информации.

540

Орлов — Центру, 15 октября 1936 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 20, АСВРР.

541

Louis Fischer. «The War in Spain», New York, 1941, p. 369.

542

Jose Hernandez. «Yo, Ministro de Stalin en Espana», Madrid, 1954, p. 42.

543

Приводится Кривицким, op. cit., p. 110.

544

To же, op. cit, p. 121.

545

To же, op. cit., p. 100. В качестве резидента НКВД в Нидерландах Кривицкий играл роль в организации контрабандных перевозок оружия в Испанию.

546

Thomas. «Spanish Civil War», pp. 470–478.

547

Orlov. «Legacy». Показания СПВБ, 14 февраля 1957 г., с. 41–47.

548

Ibid., p. 42. В ходе показания Орлов вспоминает формулировку телеграммы. Вероятно, вследствие ее деликатного характера телеграммы Сталина нет ни в архивах НКВД, ни в «Переписке с испанской резидентурой».

549

Отпечатанный на машинке на 24 страницах отчет подготовлен Орловым для сенатского подкомитета по внутренней безопасности, он озаглавлен «Сокровище Испании» и содержится в протоколах сенатского подкомитета по внутренней безопасности. Далее Orlov SISSC NAW.

550

Orlov. «Legacy», p. 42. Показания перед СПВБ 15 февраля 1957 г.

551

«Treasure of Spain», Orlov SISSC, p. 6, NAW.

552

Ibid., p. 10.

553

Ibid.

554

Ibid., p. 12.

555

Ibid.

556

Ibid., p. 15.

557

Orlov. «Legacy», p. 44.

558

«Treasure of Spain», Orlov SISSC, p. 21, NAW.

559

Ibid., p. 22.

560

Письмо Орлова Ежову. В нем он отмечает, что пишет, лежа на спине в больнице. Письмо написано в Париже 14 февраля 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 60–63, АСВРР.

561

Орлов— Центру, 27 февраля 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 28, АСВРР.

562

Орлов — Центру, 27 февраля 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 60–61, АСВРР.

563

Jose Hernandez. «Yo, Ministro de Stalin en Espana», Madrid, 1954, p. 42.

564

Krivitsky. «Secret Agent», pp. 124–125.

565

Ibid.

566

Орлов — Центру, 29 декабря 1936 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 50, АСВРР.

567

Орлов — Центру, 5 марта 1937 г. Дело № 17679, т. 1, с. 81, АСВРР.

568

Орлов — Центру, 23 мая 1937 г. Дело № 17679, т. 1, с. 142, АСВРР.

569

Орлов — Центру, 8 июня 1937 г. Дело № 17679, т. 1, с. 130, АСВРР.

570

Orlov, «Handbook», p. 172.

571

Ibid., p. 174.

572

Ibid., pp. 175–179.

573

Ibid.

574

Орлов — Центру, 29 декабря 1936 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 45, АСВРР.

575

Орлов — Центру, 3 декабря 1937 г. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 140, АСВРР.

576

Там же.

577

Сообщение от 23 мая 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 142, АСВРР.

578

Орлов — Центру, 29 декабря 1936 г. Дело № 17679, т. 1, с. 52, АСВРР.

579

См. упоминавшиеся ранее сообщения в деле Филби № 5581, т. 1, с. 52, АСВРР.

580

Сообщение от 9 июня 1938 г., «Письма „Шведа" в „Переписке с испанской резидентурой"», дело № 19897, т. 3, с. 170, АСВРР.

581

Орлов — Центру, 20 мая 1937 г. Дело № 17679, т. 1, с. 151, АСВРР.

582

Орлов — Центру, 4 мая 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 161, АСВРР. Не обнаружено дальнейших подробностей относительно советского плана использования сына Черчилля, однако имеется интригующее, но таинственное упоминание Орловым его имени при подготовке к даче свидетельских показаний перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности.

583

Орлов — Центру, 10 января 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 54, АСВРР.

«Бретель возвратился из Марокко: у него было два задания. Во-первых, организовать в Марокко группы разведки для получения информации относительно специальных железнодорожных составов и вооружений. Во-вторых, изучить на месте возможность организации восстания в Испанском Марокко.

Относительно первого задания: была организована группа в составе шести человек. Уже принята первая радиограмма. Относительно второго задания: восстание в Марокко можно организовать, если будут выполнены два основных условия — согласие на это испанского и французского правительств и ассигнование на эти цели нескольких миллионов франков.

Хотя идея восстания возникла в начале войны, реакция на нее испанского правительства была негативной, поскольку оно не хотело портить отношения с Францией. Однако, как мы теперь установили абсолютно точно, левые круги французского правительства неоднократно поддерживали эту идею, и мы были готовы договориться с испанским правительством. То, что не удалось воспользоваться этими возможностями, можно объяснить не столько политической осторожностью, сколько саботажем».

584

Орлов — Центру в письме от 29 декабря 1936 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 45, АСВРР.

585

Там же.

586

Там же, дело № 17679, т. 2, с. 43, АСВРР.

587

Орлов — Центру, 10 мая 1938 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 18687, т. 2, с. 118, АСВРР.

588

Там же.

589

Автобиографическая справка. Дело Коэна № 92753, т. 1, с. 22, АСВРР. Авторитетный отчет о том, что удалось ФБР установить относительно связи Коэнов с американской сетью атомного шпионажа, см. Robert 3. Lamphere & Tom Schachtman. «The FBI — KGB War: A special agent's story», W. H. Allen, London, 1987, pp. 276–278, 292.

Их роль в «портлендской агентурной сети» подтверждена документально в ходе судебного процесса в Британии над ними и Гордоном Лонсдейлом, Neville Spearman. «Spy», London, 1965, а также Гарри Хаутоном, «Operation Portland: The Authobiography of a Spy», Hart Davis, London, 1972. Информацию о Дэниеле Патрике Костелло (однофамильце) см. Costello. «Mask of Treachery», op. cit.

590

Кирилл Хенкин. «Охотник вверх ногами», «Посев», Франкфурт-на-Майне, 1979, с. 16–17.

591

Там же, с. 19–21.

592

Там же, с. 285. В Испании не было «троцкистских отрядов» как таковых. Это, по-видимому, еще одна неточность, допущенная Хенкиным, который, вероятнее всего, имел в виду фракцию. ПОУМ (см. ниже). В состав ПОУМ входили некоторые бывшие троцкисты и левые социалисты, слившиеся с так называемым лондонским отделением «Второго с половиной» интернационала, включавшего британскую независимую лейбористскую партию. Сам Троцкий заклеймил членов ПОУМ как предателей дела рабочих, однако это не помешало НКВД именовать эту фракцию «троцкистами».

593

Там же, стр. 284.

594

Об отношениях Эйтингона с матерью Меркадера упоминается в ряде источников, включая Dziak. «Chekisty», p. 69, и Levine. «The Mind of an Assassin». Утверждение, что Каридад была любовницей Эйтингона, оспаривается свидетелем того времени, знавшим их обоих, генералом Судоплатовым. В интервью, взятом у него Олегом Царевым, он настаивал на том, что неправильно считать ее любовницей Эйтингона.

595

Ibid., р. 286. В архивных документах, относящихся к деятельности Орлова в Испании, содержатся не вызывающие сомнения сведения о том, что он посылал людей в Москву для обучения. Однако* поскольку они упоминаются там лишь под номерами, пока не было возможности подтвердить сказанное Хенкиным. См., например, номера, перечисленные в сообщении Орлова Центру от 10 июля 1938 г. в «Переписке с испанской резидентурой», дело № 76679, т. 2, с. 85, АСВРР.

596

«Испанская революция», газета ПОУМ от 3 февраля 1937 г, которую цитирует Thomas, op. cit, p. 649.

597

Thomas, op. cit, p. 649.

598

Hernandez, op. cit, p. 66.

599

В письме в Центр 15 октября 1936 г. Орлов так объяснял ситуацию: «Анархисты, если им намекнуть, отделаются от лидеров ПОУМ. «Массы» (около семи тысяч человек) в большинстве случаев вступили в эту организацию случайно, и их без труда можно привлечь в целый ряд других организаций. Так считает Илья Эренбург [известный писатель, который в то время был советским корреспондентам в Испании], который знает Каталонию хорошо».

600

Орлов — Центру, 29 декабря 1936 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 17679, т. 1, с. 44, АСВРР.

601

Дело «Старшины» (Шульце-Бойзена) № 34122, т. 1, с. 132, АСВРР, дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 220. См. также «СТА: Rote Kapelle» (отчет гестапо о деятельности «Старшины»), дело № 9361, т. 1, с. 43, АСВРР.

602

Цитируется в Georges Soria. «Guerre en Espagne, 1936–1939», Lafont, Paris, 1977, vol. 2, p. 28. Издание на русском языке: издательство «Прогресс», М., 1978.

603

Орлов — Центру, 22 февраля 1937 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 3691, т. 1, с. 52, АСВРР. В этой серии есть несколько томов, имеющих разные регистрационные номера.

«Основная организация ПОУМ находится в Каталонии. Согласно более или менее проверенной информации, в количественном отношении она представляет следующую картину: в Барселоне имеется около 5000 человек и примерно столько же сочувствующих; в Таррагоне — около 2000 человек; в Жероне — около 1000 и примерно 3000 человек в других городах и населенных пунктах Каталонии. Кроме того, в Барселоне у них имеется отряд в 2000 человек, примерно половина которых вооружены. В течение некоторого времени сотрудничество ПОУМ с федерацией испанских анархистов принимало антисоветскую направленность, которая вызвана последним судом над троцкистами [в СССР]. Центральный комитет ПОУМ находится в Барселоне, в него входят четыре человека: Нин, Андраде, Усо и Кол».

604

Орле» — Центру, март 1937 года. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 3692, т. 1, с. 16, АСВРР.

«В настоящее время ряд лиц утверждены Комитетом [ЦК ПОУМ] для террористской деятельности. Для руководства молодежной организацией ПОУМ назначены, во-первых, Теодор Сане, во-вторых, Мендес, в-третьих, еще один из руководителей организации по имени Ло-ренсо. Все они являются опытными террористами и принимали участие в различных вооруженных рейдах. Установлено, что группа Бланко [члена руководства молодежной организации ПОУМ] готовила террористический акт против Рамона Горерро, бывшего комсомольского лидера, секретаря городской ячейки города Кордовы, осуществить который помешало лишь то, что Бланко был убит на фронте. В этом же году 3 или 4 февраля Муэль Себастьяно, секретарь окружной комсомольской ячейки Мадрида, получил анонимное письмо, в котором ему советовали оставить этот пост, угрожая в противном случае ликвидировать его и его семью. Письмо было подписано следующим образом: «Да здравствует испанская фаланга! Да здравствует ПОУМ!».

605

См. авторитетные труды о Троцком, включая книгу Седова.

606

Зборовский также сообщал: «23 января в присутствии Л. Эстриной он высказывался в том же духе, как и 22-го числа. В ответ на его заявление Л. Эстрина сказала: «Придержи язык!». Зборовский — Центру, 8 февраля 1937 г. Дело Зборовского № 31660, т. 1, с. 98, 140–142, АСВРР.

607

Зборовский— Центру, 11 февраля 1938 г. Там же.

608

Зборовский — Центру, март 1938 года. Дело Зборовского № 31660, т. 1, с. 153, АСВРР. Вопрос об отравленной кожуре апельсина, по-видимому, возник в связи с тем, что разбросанная Седовым в горячке по комнате кожура апельсина ввела кое-кого в заблуждение. Несмотря на заключение судебно-медицинской экспертизы, подтверждающее естественную причину его смерти, есть люди, которые по-прежнему убеждены, что сын Троцкого был убит врачами-эмигрантами, работавшими на НКВД. Более убедительно звучит утверждение Зборовского о том, что он инсценировал убийство Седова, высказанное им во время дачи показаний перед Сенатом. «Позвольте заявить, что мне не давали поручения заманить Седова в какое-то место с целью убийства. Мне было известно, что тогда идея заключалась в том, чтобы заманить его в такое место, откуда его и меня должны были похитить и переправить в Советскую Россию, — так это мне объяснили». См. показания перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности, слушания по вопросу о масштабах деятельности, часть 4, 29 февраля 1956 г., с. 89. См. также собеседование с Орловым в ЦРУ в 1965 году относительно Даллиных и Зборовского в связи с предполагаемой ролью Лидии Даллин в смерти Седова. (Приложение III.)

В деле Шпигельгласса можно обнаружить указание на то, каким образом было, создано впечатление — даже внутри Кремля — относительно того, что НКВД непосредственно приложил руку к смерти Седова. Шпигельгласс, который был начальником Иностранного отдела во время смерти Седова, был арестован 2 ноября 1938 г. в ходе нового витка чисток НКВД. Он начал давать свидетельские показания только с 31 мая 1939 г. после оказанного на него «сильного давления» (так в завуалированной форме называли применение пыток). Он был обвинен в измене родине 28 ноября 1940 г. и казнен 29 января 1941 г. В протоколе допросов Шпигельгласса содержится утверждение, которое, если его показания соответствуют действительности, проливает новый свет на смерть Седова.

«В первой половине 1938 года в Париже естественной смертью умер Седов. Я позвонил об этом Ежову. Он ответил: «Зайдите», и когда он прочел телеграмму, сказал: «Хорошая операция. Вот здорово мы его, а?».

Я ничего ему не ответил, но не сомневаюсь, что он доложил в ЦК о том, что Седова убрали мы, т. к. через пару дней я зашел к бывшему начальнику Третьего отдела Минаеву, где был и Пассов [заместитель начальника разведки]. Минаев зздэл мне вопрос, а как это вы разделались с Седовым?"». Дело Шпигельгласса № 21476, т. 1, с. 99. Это показание дает основание предполагать, что Ежов воспользовался случаем, чтобы приписать заслугу ликвидации Седова себе, хотя, по словам Шпигельгласса, НКВД был здесь ни при чем.

609

Орлов — Центру, 25 августа 1937 г. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 91–92, АСВРР.

610

Там же. Выражение «литерное дело» использовалось в период гражданской войны для обозначения «специальных операций» по ликвидации лиц, которых обозначали словом «литерник».

611

«Переписка с испанской резиденту рой». Дело № 17679, т. 1, с. 154–156, АСВРР.

612

Орлов — Центру, 23 мая 1937 г. Дело № 17679, т. 1, с. 154–156, АСВРР.

613

Дело «Помощника» (псевдоним Нина в НКВД) № 7862, т. 1, с. 234, 240, АСВРР.

614

Письмо Орлова Центру, 25 сентября 1937 г, дело № 32476, т. 1, с. 91–94, АСВРР. «Оба аспекта, по-видимому, означают, что как план бомбардировки Мадрида, [так] и письмо, написанное симпатическими чернилами на его обратной стороне, являются подлинными».

615

См. Thomas. «Spanish Civil War», pp. 705–706; досье «Помощника» (Нина) № 7862, т. 1, с. 241, АСВРР.

616

Krivitsky, op. cit., pp. 93—234; Hernandez. «Yo, Ministro de Stalin en Espana», p. 99.

617

Orlov. «Stalin's Crimes», p. 219. Как показал поиск в соответствующих архивных документах НКВД, советского агента или оперативного работника по фамилии Болодин не существовало, что дает основания предполагать, что Орлов либо не назвал его настоящего имени, либо придумал его, чтобы сделать интереснее свой рассказ. Допрос Орлова в ноябре и декабре 1954 года с особым упором на заявления, сделанные Кривицким. Досье Орлова, № 105-6073, ФБР, ЗСИ.

618

Имеются два зашифрованных документа. Один из них не представляет интереса, но его цель — привлечь внимание к главному сообщению инкриминирующего содержания. Орлов — Центру, 24 июля 1937 г. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 101, АСВРР.

619

Там же.

620

Недатированная записка карандашом без подписи. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 164, АСВРР.

621

В разных архивных делах НКВД обнаружены три разрозненных документа, которые, если их рассматривать вместе, показывают, что псевдоним «Николай» принадлежал Нину.

Первым документе»! является хитроумный план Орлова, позволяющий скомпрометировать руководство ПОУМ и Нина путем «обнаружения» зашифрованного сообщения, написанного симпатическими чернилами на подлинных документах, захваченных у арестованного франкистского шпиона. Ключевыми элементами в этом документе являются Орлов, фальшивое сообщение и объект: Нин.

Во втором документе указываются участники операции «Николай». Орлов также был его автором и говорит в нем о зашифрованном сообщении, том же, что и в первом документе. Из второго документа нам известно, что «Николай» был похищен и ликвидирован. Это точно совпадает с датой исчезновения Нина из места его заключения. В третьем документе — карандашной записке — речь идет о месте захоронения Н. и вновь упоминается Орлов («Швед»), что связывает все три документа.

622

Orlov. «Stalin's Crimes», p. xii.

623

Хотя порядковый номер телеграммы можно установить, подлинной телеграммы, присланной Орлову, не удалось обнаружить ни в его деле, ни в каком-либо другом архивном деле НКВД. Это, возможно, объясняется тем, что Ежов приказал ее уничтожить после бегства Орлова. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 76659, т. 2, с. 85, АСВРР. Приведенная версия является версией, которую дал Орлов в своих показаниях перед подкомитетом сената США в 1955 году.

624

Ibid., Orlov. «Stalin's Crimes», p. xii.

625

Ibid., p. 214.

626

Ibid., pp. 215–221. Самоубийство Гурского подтверждается Быстрсшетовым в его мемуарах: «Полковник Гурский выбросился из окна с 10-го этажа». Дело Быстролетова № 9259, т. 2, с. 217, АСВРР.

627

Orlov. «Stalin's Crimes», p. 216.

628

Ibid.

629

Orlov. «Legacy», pp. 18–19, 39.

630

Krivitsky, op. cit., p. 124. Генерал Клебер, видная фигура в советской военной разведке, ранее участвовал в советских разведывательных операциях в США.

631

Orlov. «Stalin's Crimes», pp. 224–225.

632

Ibid., p. 226.

633

Ibid.

634

В ходе собеседования по делу Миллера 15–16 апреля 1965 г. Орлов рассказал ЦРУ, что узнал подробности «из разговоров с участниками». Он сказал, что операция была осуществлена «под личным руководством резидента Ки слова и Шпигельгласса, заместителя начальника ИНО НКВД, который был направлен в Париж для этой цели. Участвовали также Белецкий и шофер посольства». Весь план держался на давно внедренном агенте НКВД — генерале Скоблине, который был ключевой фигурой в операции. Планом предусматривалось, что именно он сменит Миллера после его похищения на посту руководителя организации бывших царских офицеров. Однако, по словам Орлова, «никто не мог предвидеть, что Миллер подстрахует себя, оставив письмо у третьих лиц, не известных Скобли ну». Само похищение было осуществлено без затруднений, сказал Орлов, объяснив, что Белецкий «применил большую дозу наркотика, который использовался в Москве для обезболивания родов». Миллера усыпили, положили в ящик и на большой скорости перевезли из Парижа в Шербур, где ящик, запечатанный дипломатической печатью, погрузили на борт советского судна. Все похитители, кроме шофера, на борту того же судна возвратились в Москву. После допроса Миллера ликвидировали.

Когда Скоблин узнал о письме Миллера, которое его разоблачало, он бежал из своей квартиры через черный ход, оставив деньги, бумажник и записи жене, известной исполнительнице народных песен. Всю ночь он шел пешком и лишь на следующее утро связался с одним офицером бывшей царской армии, который дал ему 200 франков. Затем он связался с человеком из советского посольства, имя которого ему дал Шпигельгласс для контакта в чрезвычайном случае. Вопреки четкому указанию Сталина не привлекать дипломатический персонал, человек Ежова, по словам Орлова, неблагоразумно послал за Скоблиным посольскую машину и приютил его на улице Гренель, пока его не вывезли тайно в Москву. Ежов, по словам Орлова, присвоил себе весь успех операции, утаив от «Большого Хозяина» участие в ней посольства, сказав: «Если бы Сталин узнал об этом, это стояло бы мне головы».

В отчете ЦРУ отмечается, что, по утверждению Орлова, им были приняты меры, чтобы сообщить Сталину о неподчинении Ежова в письме, которое было написано им после побега в Канаду. Заявлешя Орлова становились постепенно все более и более эмоциональными, особенно когда речь шла о Ежове, которого он называл «кровавым убийцей», отмечается в протоколе беседы с ЦРУ. «В заключение он сказал, что он, наконец, посчитался с ним за убийство его кузена [Канцельсона] и что Ежов заслуживает своей участи». Орлов, генерал Миллер, досье ДСТ.

635

Как показывают документы НКВД, роль Орлова была не такой, как он ее описывал ЦРУ. Насколько удалось установить, существуют три отдельных документа, которые непосредственно связывают Орлова с делом генерала Миллера. Во-первых, во время второй встречи с Феоктистовым в 1971 году Орлов сказал ему, что одной из причин, по которой его невзлюбил Ежов, был его отказ одобрить план операции похищения. Во-вторых, в своем письме Ежову от августа 1938 года он заявляет, что в его руках находится кольцо «Фермера» (псевдоним генерала Скоблина). Дело Орлова № 103509, т. 1, с. 13–25, 205–221. В-третьих, 10 мая 1938 г. Орлов написал Шпигельглассу из Барселоны о возможности приобрести самолет: «За 15 ООО долл. мы могли бы купить самолет типа того, на котором мы с вами вывозили „Фермера"». «Переписка с испанской резидентурой», дело № 19897, т. 3, с. 121, АСВРР.

636

Зборовский позднее признался ФБР, что передал в Москву адрес Кривицкого. Как следует из дела Кривицкого, его действительно держали под наблюдением агенты НКВД, но только до 11 февраля 1939 г. Как видно из документов, первые сведения о смерти этого перебежчика были получены через американские средства массовой информации, и это дает основание полагать, хотя и не доказывает неопровержимо, что НКВД не имел прямого отношения к его самоубийству.

637

Dziak. «Chekisty», p. 81; Orlov. «Stalin's Crimes», pp. 227–228; Orlov. «Legacy», p. 76.

638

Orlov. «Stalin's Crimes», p. xL

639

Orlov. «Legacy», p. 25.

640

Дело Шпигельгласса № 21746, т. 1, с. 199, АСВРР.

641

Orlov. «Stalin's Crimes», p. xii.

642

Orlov. «Legacy», p. 26.

643

Orlov. «Stalin's Crimes», p. 232.

644

Доклад Орлова Иностранному отделу НКВД от июля 1938 года. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 112, АСВРР.

645

Письмо от 24 мая 1938 г. «Переписка с испанской резидентурой», дело № 76650, т. 2, стр. 85, АСВРР; дело № 19897, т. 3, с. 158, 160, АСВРР.

646

Показания Орлова перед сенатским подкомитетом. Orlov. «Legacy», p. 75.

647

Orlov. «Legacy», p. 75.

648

Orlov. «Stalin's Crimes», p. 27.

649

Заявление Орлова СИН, сделанное под присягой 23 июня 1955 г. Serial 305; досье Орлова, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

650

Эти номера были присвоены Орловым своим агентам, заканчивающим разведывательную шкалу в Испании. Сообщение Орлова — Центру, недатированное, но, вероятно, от 9 июля. Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 120, АСВРР. Орлов отправил свой первый ответ телеграммой за № 316 9 июля; она была получена дежурным офицером в Центре 10 июля 1938 г.

651

Орлов — Центру 10 июля 1938 г., там же, с. 121. Это было второе подтверждение Орловым — телеграмма за № 320. Оригиналы телеграмм Орлова из Испании сохранились, тогда как подлинная телеграмма из Москвы Орлову, отзывающая его на пароход «Свирь», очевидно, не сохранилась. То, что она исчезла, вполне возможно, объясняется тем, что Орлов язвительно раскритиковал столь непрофессионально сформулированное послание в своем письме, направленном начальнику НКВД из Парижа.

652

Orlov. «Legacy», p. 26.

653

Orlov. «Handbook», p. xiii.

654

Показания Орлова СИН, p. 48; досье Орлова, ФБР, № 105-6073, ЗСИ.

655

Дело Орлова № 32476, т. 1, с. 129, АСВРР.

656

Показания Орлова СИН, р. 48; досье Орлова, ФБР, № 105-6073, ЗСИ; показания Орлова СИН, 27 июня 1955 г. Serial 303, р. 13; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

657

Подробности о банковском счете приводятся в докладе ФБР от 29 марта 1954 г., досье ФБР, № 105-6073, ЗСИ, и подтверждаются я резюме интервью со служащим «Пилгрим волт компани» в Бостоне, в которой Орловы арендовали сейф для хранения. Serial 186, р. 10; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

658

Августовская запись в деле Орлова № 32476, т. 1, с. 170, АСВРР.

659

Показания Орлова СИН, досье ФБР, № 105-6073, ЗСИ; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

660

Orlov. «Stalin's Crimes», p. xiv.

661

Показания Орлова, данные Под присягой следователям СИН Дж. Дж. Кодио и С. Е. Мэйсону 27 июня 1955 г. Serial 303; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

662

Ответ ФБР об интервью с Исидором Курником и его сестрой, г-жой Флоренс Келлерман (не прошедший цензуру), 31 января 1955 г. см. Investigative Records Repository Records (IRR), Orlov Alexander, С 8 04 3116 RG 319 Records of Army Staff National Archive, Washington.

663

Отчет из Лос-Анджелеса об интервью с Натаном Курником 8 октября 1954 г., Serial 246 LA 105-01608; досье Орлова, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

664

Там же.

665

Там же.

666

Заявление Орлова, данное под присягой следователю СИН Мэйсону, 27 июня 1955 г. Serial 303; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

667

Конверт, содержащий письмо Орлова Ежову на 13 страницах и две страницы приложения, находится в деле Орлова № 76659, т. 2, с. 85, АСВРР.

668

В архивах НКВД не удалось найти подтверждения тому, что Орлов отправил отдельный экземпляр своего письма Сталину. Сопровождает письмо записка «Сурицу или Бурнукову» в посольстве в Париже с просьбой передать прилагаемое запечатанное послание начальнику НКВД в Москву. Тот факт, что не имеется никаких данных о попытке с его стороны связаться со Сталиным напрямую, примечателен в свете неоднократных утверждений Орлова в ходе его показаний в Америке о том, что он это сделал. Обнаружено два экземпляра записки, которой Орлов сопроводил свое послание Ежову, и это служит подтверждением того, что такого послания не существовало. Обе записки адресованы Кислову, резиденту в Париже: «Сегодня я передал дежурному в посольстве два пакета, адресованных 1) Кислову; 2) послу Сурицу. Оба следует передать Николаю Ивановичу Ежову. Подпись: Шведов». Дело Орлова № 76659, т. 1, с. 98, АСВРР.

Почему же Орлов так долго утверждал, что послал копию письма Сталину вместе с запиской о неподчинении Ежова приказу не вовлекать посольство в похищение Миллера? Можно предположить, что он хотел придать своему делу более драматический характер. Кроме того, если в письме содержались подробности преступлений Сталина, как он утверждал, а не перечень операций НКВД, агентов, а также операций, которыми он фактически руководил, что имело место в действительности, то, как подсказывает логика, он должен был адресовать письмо Сталину. Избрав легенду с письмом Сталину, Орлов, таким образом, в значительной степени отводил от себя вопросы ФБР и ЦРУ о своей осведомленности в оперативных делах советской разведки. Другая версия заключается в том, что Орлов- перепутал письмо с угрозой шантажа с письмом, написанным им Сталину ранее, в котором отрицал свою роль в операции по тайному вывозу за рубеж коминтерновского лидера, провалившейся (об этом Орлов рассказал Феоктистову в 1971 г.) из-за того, что Ежов все испортил своим вмешательством в утвержденный план.

Разумеется, оба экземпляра письма Орлова, адресованные одному только Ежову, были обнаружены в архивах. Совершенно ясно, что один экземпляр был показан Берии. Однако из сохранившихся документов невозможно узнать, показал ли тот его Сталину.

669

Зборовский был поляком, завербованным в 1933 году агентом НКВД «В-138», как это показывает досье Зборовского № 31660, т. 1, с. 1, АСВРР; Orlov. «Legacy», p. 16.

670

Интервью, взятое Олегом Царевым у генерал-лейтенанта Судоплатова 2 июня 1992 г.

671

Расследование дела Шпигельгласса, дело № 21746, т. 1, с. 198–199, АМБ.

672

Заявление Орлова, сделаное под присягой следователям СИН 27 июня 1955 г., досье ФБР, № 105-6073, ЗСИ. Serial 303, досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ. Далее: Орлов, СИН, ФБР, 27 июня 1955 г.

673

Там же.

674

Там же. Доклад отделения ФБР в Лос-Анджелесе о собеседовании с Натаном Курником, состоявшемся 22 сентября 1954 г. File № LA 105-1608; досье Орлова, СИН; ФБР, № 105-22869, ЗСИ. Далее Курник, ФБР.

675

Там же. Информация, полученная ФБР из конфиденциального источника «Т-3» (перекрестная сверка содержания с серией 101 показывает, что источником был Георгий Сокольский). Serial 88 NY 105-60732,12 May 1953, SAC New York 105-60732, Serial 126; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ. Далее: Сокольский, ФБР.

676

Протокол заявления, сделанного под присягой, составленный Дж. Дж. Кодио и С. Е. Мэйсоном, СИН, Q & A Statement of Alexander & Maria Orlov; New York, 27 June 1955, Folio 229, N NY 105–675; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ. Далее: Орлов, СИН A LA, июль 1955, ФБР.

677

Сокольский, ФБР.

678

Орлов, СИН, 27 мая 1955 г., ФБР.

679

Orlov. «Stalin's Crimes», p. xiv.

680

Орлов, СИН, 27 мая 1955 г, ФБР и Орлов, ФБР.

681

John Finerty et al. «The Case of Lev Trotsky», New York, 1938.

682

Информация, предоставленная Финерти ФБР, Serial 30; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

683

Там же.

684

Перемещения Орлова записаны ФБР с его слов. Serial 147, р. 1; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

685

Копия письма Орлова Троцкому, подписанного «Штейн» и датированного 27 декабря 1938 г., была представлена как часть его показаний перед СПВБ в сентябре 1955 года. Письмо воспроизводится полностью в Orlov. «Legacy», p. 38.

686

Ibid.

687

Информация, предоставленная Д. Дж. Даллином в ходе показаний перед СПВБ. Orlov. «Legacy», p. 29.

688

Согласно показаниям Орлова. Orlov. «Legacy», p. 30.

689

«Фин» (резидент в Париже Георгий Косенко, он же Кислов) — Центру, 25 июня 1939 г., телеграмма в деле Зборовского № 31660, т. 1, с. 262–264, АСВРР.

690

Там же.

691

Телеграмма парижского резидента — Центру, 15 июля 1939 г. Дело Зборовского № 31660, т. 1, с. 262–264, АСВРР.

692

Недатированная записка от «Боба» «Бену», в которой сообщается о реакции Орлова на прочитанное им заявление Зборовского в сенатском подкомитете по внутренней безопасности. Досье Зборовского RG 46 NAW.

693

Сообщение в деле Зборовского № 31660, т. 1, с. 1, АСВРР.

694

Письмо Бенджамину Манделю от 10 октября 1955 г. Дело Орлова в СПВБ, RG 46 NAW.

695

Доклад отделения SAC в Лос-Анджелесе от 4 февраля 1954 г. Досье № 105-1608, Serial 162; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

696

Там же. Доклад о беседе с д-ром Лайстером.

697

Сообщение от 3 марта 1942 г., «Alexander Berg Internal Security 3 G (German)», Serial 1; досье Орлова, ФБР № 104-22869, ЗСИ.

698

Беседа с клерком «Пилгрим траст компани» (имя вымарано), о которой докладывало бостонское отделение ФБР 3 марта 1942 г. Досье № 62-1246, Serial 1; досье Орлова, ФБР № 104-22869, ЗСИ.

699

Там же. Доклад ФБР, досье ФБР Ns 105-6073, ЗСИ, директору ФБР, 9 октября 1954 г., Serial 250; досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ.

700

Письмо с приложением к нему, адресованное Николаю Ивановичу (Ежову) и подписанное «Шведов». Дело Орлова № 76659, т. 1, с. 98, АСВРР.

701

Доклад бостонского отделения — ФБР от 1 августа 1943 г., отмечающий сообщение, полученное в 1942 году от г-жи Дж. И. Коннелл, досье № 105-1024, Serial 63; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

702

Допрос Орлова в СИН 23 июня 1955 г. Досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

703

Доклад бостонского отделения ФБР от 3 марта 1942 г., «Alexander Berg, Internal Security — G», Serial 1; досье Орлова, ФБР, № 104—22869, ЗСИ.

704

Информация, полученная ФБР от Джона Ф. Финерти. Досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

705

Там же.

706

Во время первого собеседования в СИН Орлов утверждал, что не может припомнить, называл ли он для использования в качестве контакта адвоката или своего друга Розовского. Хотя имя вымарано из рассекреченных протоколов, совершенно ясно, что это был Розовский, поскольку название юридической конторы Финерти было слишком длинным, чтобы уместиться на месте вымарки.

707

Доклад 1953 года о собеседовании с Эглстоном NY — 6073, Serial 39, р. 11; досье Орлова, ФБР, № 104-22869. Подробные сведения с карточки регистрации иностранцев Орлова № 2472620 19 декабря 1940 г. приводятся в записке ФБР Толсону от 29 апреля 1953 г. Досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

708

Доклад ФБР об Эглстоне, там же.

709

Информация, полученная бостонским отделением ФБР от г-жи Коннелл 13 августа 1953 г., Serial 63, р. 2; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

710

Беседа со служащим «Пилгрим траст компани» (имя вымарано), о которой докладывало бостонское отделение ФБР 3 марта 1942 г. Досье № 62-1246, Serial 1, р. 2, досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

711

Там же.

712

Там же. Доклад местного отделения ФБР в Филадельфии от 17 сентября 1943 г., досье № 100-11986, Serial 5; досье Орлова, ФБР, № 104-22869; доклад бостонского отделения ФБР от 1 сентября 1942 г., досье № 62-1246, Serial 2; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

713

Хотя из досье Кривицкого в архивах НКВД, как об этом сообщалось выше, ясно, что наблюдение НКВД за ним было снято в 1939 году» остается подозрение, что его смерть не была самоубийством. Полиция так и не нашла пулю, чтобы можно было подтвердить, что выстрел действительно был произведен из пистолета жертвы, также не опросили и жителей соседних комнат и не выяснили, почему никто из них не сообщил о выстреле. В этом деле имеются также другие несоответствия, которые озадачили следователей. Самый последний подробный анализ, указывающий, что это было преступление, был сделан Верном У. Ньютоном. Op. cit., pp. 30–32.

714

Доклад отделения ФБР в Бостоне от 18 августа 1953 г. Досье № 105-1024; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

715

Доклад отделения ФБР в Кливленде 16 июля 1953 г. Досье № 105–639, Serial 48; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

716

Там же.

717

Там же. Ссылка на анонимного информатора в вышеупомянутом докладе отделения ФБР в Кливленда.

718

Фотокопия оригинала записки в докладе местного отделения ФБР в Питсбурге, досье № 100-91869, Serial 17; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

719

Доклады и письма из Бостона и Питсбурга в связи с целом Берга. Security Matter — G, 11 сентября 1943 г. Serials 7, 8; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

720

Информация и доклады. Serials 8—15; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

721

Специальный агент Соуси — директору ФБР, 14 февраля 1944 г., с приложением копий письма Берга и соглашения об аренде сейфа в «Пилгрим». Serial 10; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

722

Доклад отделения ФБР в Бостоне от 6 августа 1955 г. Досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

723

Там же.

724

Доклады отделения ФБР в Питсбурге от 26 декабря 1944 г., 11 сентября 1945 г. Serials 16,17; досье Орлова, ФБР, № 104-22869, ЗСИ.

725

Доклад отделения ФБР в Бостоне от 13 августа 1953 г. Досье № 105-1024, Serial 63, р. 5; досье Орлова, ФБР. № 104-22869, ЗСИ.

726

Orlov. «Stalin's Crimes», предисловие.

727

Ibid., p. x.

728

Ibid.

729

Ibid.

730

Игорь Гузенко бежал 5 сентября 1945 г. Основной публикацией относительно его разоблачений является «The Report of the Royal Commission», 27 июня 1946 г, Оттава. См. также рассказ самого Гузенко «Железный занавес», Dutton, New York, 1948.

731

Показания Бентли: см. ее подписанное заявление от 30 ноября (ФБР, № 65-56402) и современный вариант ее рассказа «Out of Bondage» с примечаниями Hayden Peake, New York, Ivy Books, 1989. Позднейший подробный и объективный анализ запутанного дела Уят-тейкера Чемберса дан Алленом Уайнстейном в «Perjury, the Hiss-Chambers Case», Knopf, New York, 1978.

732

Доклад Гувера от 25 ноября 1945 г. приводится в качестве доказательства в ходе слушаний в Комитете по антиамериканской деятельности и коммунистическому шпионажу в Соединенных Штатах, 8th Congress, 2nd Session, 1948, pp. 113–114, далее: НИАС 1948.

733

Роберт Дж. Донован ссылается на Трумэна и Гувера в «Conflict and Crisis. The Presidency of Harry S. Truman 1945–1948», Norton, New York, 1977, p. 174.

734

Показания Бентли; см. упомянутые выше источники. Анализ недоказанного дела против Гарри Декстера Уайта: см. документы ФБР, приведенные Дэвидом Рисом в «Harry Dexter-White: A Study in Paradox». Coward McCann & Geoghegan, New York, 1973. Рассказ Геды Мэссинг приводится в ее заявлении ФБР и ее книге «This Deception». Duell Sloane & Pearce, New York, 1951. Анализ доказательств против Хисса см. Weinstein, «Perjury».

735

Информация, полученная Брукг Шепердом от источника в контрразведке США, знавших Орлова. «The Storm Petrels», Collins, London, 1977, p. 218.

736

Сообщение отделения ФБР в Кливленде № 105–639 от 31 января 1955 г. IRR Orlov File Army Staff Record RG 319 NAW.

737

Интервью с Флоренс Келлерман (урожденной Курник), Нью-Йорк, 31 января 1955 г. Досье ФБР, 105-6073, ЗСИ, Serial 257, досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

738

Произведенную недавно переоценку дела Розенбергов см. Ronald Radosh & Joyce Milton. «The Rosenberg Pile», Holt, Rinehart & Winston, New York, 1983. Авторитетное резюме секретных данных по делу против Коэна, Элитчера и Грея, а также относительно участия Розенбергов в советских операциях по атомному шпионажу, полученных в результате перехвата советской шифропереписки, сделано офицером контрразведки ФБР Робертом Ламфером в «The FBI-KGB War», pp. 183–290.

739

Авторитетный рассказ об операциях по перехвату и дешифровке под кодовыми названиями «Венона» и «Брайд» представлен Ламфером в «The FBI-KGB War». Несмотря на неоднократные обращения таких видных американских историков, как Артур Дж. Шлезингер-младший, с просьбой рассекретить важные для истории материалы дешифровки, Национальное агентство безопасности и Правительственный центр связи отказываются санкционировать их рассекречивание на том основании, что они все еще содержат полезную оперативную информацию.

740

Центр — лондонской резидентуре 17 мая 1951 г. Дело Бёрджесса № 83792, т. 4, с. 298, АСВРР. Самое последнее подробное описание дела Бёрджесса/Маклейна см. Costello. «Mask of Treachery». Однако его следует пересмотреть в свете информации, полученной из архивов КГБ.

741

Интервью Сокольского ФБР. В рассекреченных архивных документах его имя вымарано. Однако тот факт, что он был объектом, ясно видно при сравнении информации, содержащейся в сделанных заявлениях, которые повторяются в его рецензии на книгу Орлова в «Washington Times Herald» от 30 октября. См. записку Николса Толсону от 17 октября 1953 г. Serial 101; телетайпное сообщение из Нью-Йорка от 2 ноября 1953 г., Serial 102; отчет о собеседовании от 5 ноября и 17 ноября 1953 г., Serials 108 и 119; досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ.

742

Показания Орлова на первом слушании СИН 29 апреля 1954 г. Досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ. Сокольский был информатором ФБР, обозначенным в административных документах как «Т-3». Отчет отделения ФБР в Нью-Йорке о собеседовании. Досье ФБР № 105-6073, ЗСИ, 1 декабря 1953 г., Serial 126; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ. Он был связан с разведкой через адмирала Хилленкоттера, бывшего директора ЦРУ, которому он немедленно сообщил версию Орлова о бегстве и его мотивах.

743

Там же, интервью Сокольского ФБР.

744

Интервью Фишера 19 мая 1953 г. в отчете отделения ФБР Нью-Йорка. Досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ.

745

Orlov. «Stalin's Crimes», предисловие, p. ix.

746

Ibid., p. xv.

747

Ibid.

748

Ibid.

749

Исследование соответствующих советских документов показывает, что никакого агента КГБ по имени Владимиров, который работал бы в Нью-Йорке летом 1953 года, не было. По-видимому, это был еще один потенциальный «убийца», которого, подобно Болодину, Орлов выдумал, чтобы показать, что его жизнь находится под угрозой.

750

Директор ФБР — комиссару СИН, 7 мая 1953 г. Цитируется письмо от 7 апреля об Орлове, Serial 4; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

751

Интервью, взятое у чиновника, имя которого не было названо, процитировано Брук-Шепердом, в «The Storm Petrels», p. 225.

752

Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

753

Сообщение об интервью с «Т-3» (Сокольским) 5 ноября 1953 г. Досье ФБР, № 105-6073, ЗСИ; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

754

Большинство вымарок из досье Орлова, сделанных ФБР, помечены как (в) (I) в соответствии с индексацией изъятий по Закону о свободе информации США.

755

Orlov File С 8 0431 16, IRR Army Staff Records RG 319 NAW.

756

Гувер — госдепартаменту, 20 июля 1959 г. Досье Орлова СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ. Предположение о том, что этим шифровальщиком был Тайлер Гейтвуд Кент, не подтвердилось в ходе исследования Костелло относящихся к этому делу документов. Кент ни в коем случае не мог быть шифровальщиком американского посольства в Москве ранее 1938 года. См. «Теп days to Destiny», William Morrow, New York, 1991.

757

Интервью с Эдвардом Маккарти, февраль 1992 года.

758

Конфиденциальный источник, с которым также беседовал автор, подтвердил, что он действительно говорил об этом Бруку-Шеперду, сославшемуся на него без указания имени в «The Storm Petrels», p. 236.

759

Интервью К. Филби Г. А. Боровику, 1985 год.

760

Показания Орлова перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности. Orlov. «Legacy», pp. 72–78.

761

Ibid. Ига бежал в Турцию 3 июня 1942 г.

762

Журнал «Лайф», 11 мая 1953 г., «Письма редактору».

763

Там же. Однако имени Болодина не удалось обнаружить в архивах НКВД.

764

Письмо нью-йоркского отделения директору ФБР от 8 июня 1954 г. с сообщением об ответах Орлова на вопросы относительно книги Кривицкого «I was Stalin's Agent». Досье ФБР № 105-6073, ЗСИ; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ. Как ни странно, ответы Орлова, содержащиеся в этом сообщении, рассекреченном в 70-х годах, были изъяты из документации, предоставленной авторам в 1992 году согласно Закону о свободе информации.

765

Сообщения отделения ФБР в Нью-Йорке. Досье ФБР № 105-6073, ЗСИ, о собеседовании с Фишером 3 марта 1953 г. Serial 172; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

766

Рецензия Сокольского на «Stalin's Crimes» в «Washington Times Herald», 30 декабря 1953 г.

767

Доклад директору ФБР из Нью-Йорка, 5 ноября. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ, Serial 103; записка Николса Тодеону, 17 октября 1953 г., Serial 101; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

768

Там же.

769

ЦРУ было упомянуто в письме от 30 июня 1953 г. вашингтонского отделения СИН. Serial 44; досье Орлова, СИН, ФБР № 105-22869, ЗСИ.

770

Собеседование в ФБР с Сокольским, 5 ноября 1953 г.

771

Записка помощнику Гувера Толсону от Николса, 17 октября 1953 г., Serial 101, и подвергнутая цензуре недатированная записка, очевидно, от октября 1953 года, в которой приводится телефонный разговор с Марио Т. Ното центрального отделения СИН в Вашингтоне. Serial 86, досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

772

Резюме доклада ФБР о деле Орлова на 116 страницах от 29 марта 1954 г., Serial 186; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

773

Заявление Орлова, сделанное под присягой СИН, и собеседование с Розовским в ФБР приводятся на с. 113 резюме доклада о деле Орлова, 29 марта 1954 г. Serial 186; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

774

Франсис И. Уолтер Дж. Эдгару Гуверу, 6 января 1954 г. Serial 151, досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

775

Гувер — Франсису Ф. Уолтеру, «лично, секретно», 12 января 1954 г. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

776

Резюме доклада в доем Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

777

Показания Орлова СИН, данные под присягой 29 апреля 1954 г. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

778

Отделению в Майами — от директора ФБР, 22 апреля 1954 г. Досье № 105–651, Serial 175; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

779

Доклад нью-йоркского архивного отделения — директору, 23 августа 1954 г. Serial 237; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

780

Заявление Орлова, сделанное под присягой в ходе расследования СИН, 27 июня 1955 г. Serial 303; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

781

Резюме доклада о судебном разбирательстве Большим жюри в ФБР, Нью-Йорк, 7 сентября 1955 г. Досье ФБР № 105-6073, ЗСИ; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

782

Там же. См. Louis Fischer. «Men and Politics», p. 428. ФБР не преследовало Фишера не только потому, что им было уже известно о его глубокой преданности коммунизму, но и потому, что он явно стремился помочь в расследовании дела Орлова. В архивах НКВД не было обнаружено никакой информации, которая позволила бы предположить, что Фишер был советским агентом. Упоминание о его прокоммунистической деятельности было отмечено еще в его бытность корреспондентом журнала «Нейшн» в СССР с 1922 по 1937 год. В 1937 году он уехал из Москвы, якобы получив от Коминтерна поручение организовать кампанию помощи республиканской Испании. В одном из сообщений НКВД говорится о том, что он сочувствовал троцкистам. (Дело № 26429.) В другом сообщении из Нью-Йорка от 10 февраля 1937 г. отмечалось, что этот журналист прибыл туда, посетив по дороге Францию и Испанию. Сообщалось, что в Нью-Йорке он вступил в контакт с Социалистическим комитетом по оказанию помощи Испании, среди членов которого, как отмечалось уже в сообщении, было много троцкистов. (Дело № 27446, т. 8, с. 391, АСВРР.) Имеется также ссылка на материалы того времени, полученные из архивов французской разведки (предположительно от одного из советских агентов внедрения), в которых говорится, что «Фишер является русским агентом, которому министерским указом запрещено проживать во Франции».

Орлов встречался с Фишером, когда тот посетил Испанию по поручению Коминтерна, но, учитывая, что этот журналист глубоко сочувствовал троцкистам, маловероятно, что Орлов или любой другой офицер НКВД попытался бы его завербовать.

783

Сообщение нью-йоркского отделения ФБР, директору ФБР. Досье № 105-6073, 29 октября 1954 г. Serial 250; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

784

Сообщение местного отделения ФБР в Лос-Анджелесе о собеседовании с Натаном Курником 22 сентября 1954 г. Досье № LA 105-1608; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

785

Сообщение местного отделения ФБР в Нью-Йорке о собеседовании с Келлерман 31 января 1955 г. Досье ФБР № 105-6073, Serial 257; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

786

Резюме доклада ФБР, 31 марта 1955 г. Serial 274; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

787

Для заполнения анкеты требовалось ответить, имеет ли «человек подготовку, задание или какие-либо сведения в области шпионажа или связанных с этим видов деятельности». В заверенных нотариусом ответах Орлова не содержалось никакой новой для ФБР информации, поскольку он придерживался подробностей, о которых уже сообщалось в его книге, и перечислял фамилии «Феликса Дзержинского, Генриха Ягоды, Вячеслава Менжинского, Николая Ежова и А. Слуцкого» как «лиц, под руководством которых выполнялись задания». Резюме доклада ФБР, 31 марта 1955 г. Досье №NY 105-6073, Serial 274; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

788

Резюме доклада директора ФБР об Орлове представителю по связи с Канадской королевской конной полицией в Оттаве, 19 июля 1955 г. Serial 293; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

789

Сборник законопроектов, Serial 1627, конгресс 84-го созыва 1-й сессии, который после второго прочтения был передан Комитету по судопроизводству.

790

Сообщение в штаб-квартиру от отделения ФБР в Нью-Йорке, 23 июня 1955 г. Serial 23; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

791

Там же.

792

Там же.

793

Допрос, Орлов, СИН, A LA, 27 июня 1955 г. Serial 303; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

794

Там же и сообщение местного отделения ФБР в Нью-Йорке 30 сентября 1955 г. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

795

Там же.

796

Письмо Герберту Браунеллу от Нормана Томаса, 1 июля 1955 г., приведенное в сообщении нью-йоркского САК директору ФБР, 30 сентября 1955 г. Досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

797

Письмо Норману Томасу от Олманса Триппа, исполняющего обязанности директора СИН в Нью-Йорке, от 4 сентября 1955 г.

798

Сауруайн — Орлову, в папке Орлова, СПВБ, RG 46 NAW.

799

Показания Орлова 25 сентября 1955 г. перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности. Orlov. «Legacy», p. 21.

800

Ibid.

801

Ibid.

802

Ibid., p. 23.

803

Эта версия выдвинута Гербертом Ромерштейном и Станиславом Левченко в «The KGB Against the Main Enemy — How the Soviet i Intelligence Service Operates Against the United States». Lexington Books, Massachusetts, 1989, p. 179.

804

Ibid., также см. Boris Morros. «My Ten Years as a Counterspy», Viking Press, New York, 1959, где утверждается, что он был в числе тех, кто пошел в ФБР, но это менее правдоподобно, чем версия ФБР.

805

Интервью с Робертом Ламфером в октябре 1992 года, дополняющее его заявления в «The FBI-KGB War», pp. 87–88.

806

Марк Зборовский, проживающий по Уэбб-авеню, 2451, Бронкс, Нью-Йорк, в ходе собеседований, проведенных 2, 6 и 10 декабря 1954 г., а также 14 и 27 января 1955 г., дал показания о своей работе в советской разведке. FBI Report №NY 105-17490; без даты, Orlov FBI File.

807

Сообщение, которое не удалось обнаружить в досье Зборовского из архивов КГБ, было представлено в качестве доказательства в ходе суда над ним и приводится Ромерштейном и Левченко На с. 197.

808

В 1945 году даже та ничтожная переписка, которая велась по его делам, прекратилась, и, как указывается, он был «заморожен». Дело Зборовского № 31660.

809

Сообщения о судебных процессах над Зборовским в «Нью-Йорк тайме», 21 ноября 1958 г., 21–28 ноября 1962 г.

810

Там же. После освобождения Зборовский уехал на Западное побережье и снова занялся антропологией. В течение некоторого времени он был внештатным преподавателем Калифорнийского университета, а перед смертью — 12 мая 1990 г. — работал при больнице «Маунт Сайон» в Сан-Франциско.

811

Письмо Орлова Джею Сауруайну от 23 января 1956 г. Папка Орлова, протоколы допросов СПВБ, RG 46 NAW.

812

Показания Орлова, данные СПВБ в феврале 1955 года. Orlov. «Legacy», pp. 33–85.

813

Интервью с Феоктистовым.

814

«Предмет обсуждения: Давид и Лидия Даллин», Орлов, досье ДСТ.

815

Там же. Рамсей был одним из тех, кто интервьюировал Орлова 15 и 16 апреля 1965 г.

816

Письмо Орлова с приложением содержится в деле Орлова № 76659, т. 1, с. 98, АСВРР.

817

Косенко — Центру, 19 августа 1938 г., дело Орлова № 76659, т. 1, с. 101, АСВРР.

818

«По вашему предложению через агента «Дон», покидавшего страну, мы ввели в подпольную троцкистскую группу агента «Стед» и сохранили таким образом в своих руках секретный канал связи между этой группой и троцкистским центром в Париже. В ближайшие дни «Стед» получит первую отправку корреспонденции». Орлов — Центру, 24 мая 1938 г. «Переписка с испанской резидентурой» и дело № 19897, т. 3, с. 156, АСВРР.

819

Тема опроса: «Давид и Лидия Даллин», Орлов, досье ДСТ.

820

Там же.

821

Сообщение в деле Орлова № 103509, т. 1, с. 85–89; дело № 16659, т. 1, с. 150, АСВРР.

822

Показания Орлова перед СПВБ, 25 сентября 1955 г., Orlov. «Legacy», pp. 21–22.

823

Дело Зборовского № 31660, т. 1, с. 187, АСВРР.

824

Orlov. «The Sensational Secret Behind the Damnation of Stalin», журнал «Life», vol. 48, № 17, 23 апреля 1956 г.

825

Размах деятельности Абеля в Соединенных Штатах никогда не был полностью установлен, и он так и не признался. Но его важность как нелегального резидента высокого уровня установлена из документов и расшифрованных сообщений, обнаруженных у него, и на основе информации, полученной в результате признаний его недовольного помощника. Помимо радиопередатчика полые гвозди и монеты, для того чтобы прятать в них микрозаписи и отснятые на микропленку сообщения, которые он имел при себе и которые были кодированы с помощью шифров, полученных от Хайханена, давали представление о масштабах сети Абеля. У него были фотографии Коэнов. Хайханен признался также, что он присвоил деньги, которые ему было поручено передать жене «Стоуна» (по сведениям ФБР, это было кодовое имя, которое советская разведка использовала для обозначения г-жи Собелл, жены соответчика по делу Розенбергов Мортона Собелла. Опубликованные описания дела Абеля включают: рассказ его адвоката, Джеймса Б. Донована, в «Strangers on a Bridge», Atheneum, New York, 1964; Sanche de Gramont. «The Secret War», G. P. Putnam's Sons, New York, 1962; Louise Bernikow. «Abel», Trident: Press, 1962; Kirill Khenkin, op. cit.; Edward Van der Rhoer. «The Shadow Network Espionage as an Instrument of Soviet Policy», Charles Scribner's Sons, New York, 1983. Статьи Абеля были также опубликованы в советских газетах, включая «Труд», № 127 от февраля 1966 года. Ламфер также описывает свое участие в этом деле в публикаций Lamphere & Schachtman, op. cit.

826

Информация, предоставленная ветеранами разведки США.

827

Romerstein & Levchenko, op. cit., p. 259. Фишер родился 11 июля 1893 г. в Ньюкасле, Англия, в семье Генриха Матвеевича Фишера, русского эмигранта, радикала, который был сподвижником Ленина. В 1921 году после возвращения в Советский Союз семья, по словам Хенкина, жила в Кремле вместе с Лениным и руководителями нового государства. Хотя Фишер и увлекался искусством, он стал радиоинженером и после службы в Красной Армии начал работать в НКВД. В специальной школе он прошел курс обучения, где и встретился с Рудольфом Ивановичем Абелем, который также в то время учился там и имя которого он впоследствии принял.

828

Khenkin, op. cit, частный перевод, pp. 274, 281.

829

Vladimir and Evdokia Petrov. «Empire of Fear», Praeger, New York, 1956, p. 56.

830

Офицер ЦРУ, цитируемый Брук-Шепердом в «The Storm Petrels», p. 238, слова которого нашли подтверждение в интервью, взятых автором у американских ветеранов контрразведки.

831

Российская разведслужба не желает раскрывать личность человека, который вывел их на Орлова и который осенью 1964 года сообщил, что он недавно встретил бывшего советского гражданина, преподающего в университете на севере США. Согласно этому источнику, Орлов утверждал, что, когда он был высокопоставленным офицером НКВД в Испании в 1936–1938 годах, он бежал на Запад. Орлов показал этому человеку свою коллекцию книг об СССР и сказал, что в течение последних трех лет живет под своим настоящим именем, но не сообщил при этом своего местожительства. Дело Орлова № 103509, т. 1, с. 160, АСВРР.

832

Доклад об оценке ущерба от декабря 1969 года в досье Орлова № 103509, т. 1, с. 160, АСВРР.

833

Отделение ФБР в Нью-Йорке — директору ФБР, включая ссылку на письмо от 10 декабря 1962 г., уведомлявшее их о том, что Орлов в настоящее время проживает в квартире 703 дома 400 по Мэйнард-стрит, в Анн-Арборе (телефон 665-4871.) и что он работает в Мичиганском университете. Досье № NY 105-6073, Serial 354; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

834

Отделение ФБР в Детройте — директору ФБР. Serial 353; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

835

Там же.

836

Там же.

837

Досье ФБР; № 105-6073, ЗСИ, Serial 354; досье Орлова, СИН, ФБР, № 105-22869, ЗСИ.

838

Сообщение в деда Орлова № 103509, т. 1, стр. 66, АСВРР.

839

Дело Орлова № 103509, т. 1, с. 205–221, АСВРР.

840

Интервью Феоктистова.

841

Там же.

842

Там же.

843

Там же.

844

Там же.

845

Там же.

846

Там же.

847

Orlov. «Legacy», p. 12.

848

Интервью Феоктистова и дело Орлова № 103509, т. 1, с. 205–221, АСВРР.

849

Там же.

850

Orlov. «Legacy», pp. 12, 13.

851

Интервью Феоктистова.

852

Там же

853

Там же.

854

Интервью Феоктистова и дело Орлова № 103509, т. 1 с. 205–221, АСВРР.

855

Там же.

856

Там же.

857

Дело Орлова № 324676, т. 1, с. 34, АСВРР.

858

Интервью Феоктистова.

859

Там же.

860

Там же.

861

Там же.

862

Оперативный отчет Феоктистова в деле Орлова № 103509, т. 1, с. 205–221, АСВРР.

863

Orlov. «Legacy», p. 13.

864

Письмо Орлова проживающей в России сестре своей жены от 2 декабря 1972 г., дело Орлова № 103509, т. 1, с. 244–249, АСВРР.

865

Офицер контрразведки США, пожелавший, чтобы его имя не называлось, не изменил своего мнения с тех пор, как оно было опубликовано без указания источника в книге Брук-Шеперда «The Storm Petrels», p. 238.

866

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с, 18, АСВРР.

867

Там же.

868

Там же.

869

Там же.

870

Там же.

871

Там же.

872

Там же.

873

Там же.

874

Там же.

875

Там же.

876

Там же, с. 25.

877

Там же.

878

Там же.

879

Там же.

880

Там же.

881

Там же, с. 26.

882

Там же, с. 27–28.

883

Там же, с. 30.

884

Там же, с. 31–32.

885

Там же.

886

Там же.

887

Там же, с. 33.

888

Там же.

889

Справка Центра для Берлина, 12 апреля 1941 г., дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 249, АСВРР.

890

Шифртелеграмма Короткова в Центр, 12 апреля 1941 г., дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 346, АСВРР.

891

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 22. Руководители и члены берлинской сета считали себя прежде всего антифашистами, которые видели в коммунизме и сотрудничестве с его физическим воплощением — СССР — единственный путь к спасению Германии от гитлеризма. Поэтому их тесные связи с коммунистическим подпольем делали разведывательную работу более опасной.

892

Шифртелеграмма Короткова в Центр, 8 апреля 1941 г., дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 262, АСВРР.

893

Шифртелеграмма Центра Короткову, 25 апреля 1941 г., дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 270, АСВРР.

894

Меморандум Шульце-Бойзена, дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 233, АСВРР.

895

Следовало купить две книги и послать одну из них в Москву. Они должны были стать простым шифром, ключом к которому должно было служить слово «schraube». Передатчику «Старшины» было назначено число 38745, которое надлежало использовать для перевода букв в цифры и обратно.

896

Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 20, АСВРР.

897

Там же.

898

Записка Короткова, апрель 1946 года, дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 120, АСВРР.

899

Дело «Красной капеллы» № 593621, т. 1, с. 20–23, АСВРР.

900

Треппер был поляком, который, присоединившись к сионистскому движению в Палестине, в 1928 году приехал во Францию, где стал членом коммунистического подполья. Избежав ареста во время полицейской операции, в ходе которой была разгромлена так называемая сеть «Фантомас», Треппер приехал в Москву, где прошел обучение в ГРУ, а затем возвратился в Бельгию; там он стал руководителем подпольной сети, которую финансировала комцания «Форин энд экселлент тренчкоут компани», служившая ее прикрытием. После оккупации немцами Парижа Треппер, которому постоянно удавалось перехитрить гестапо, перенес свою штаб-квартиру в Париж, где в 1940–1942 годах выступал в роли «Большого шефа» и отвечал за деятельность семи сетей советских агентов, которые, по мнению немцев, составляли основную часть «Красной капеллы». В конце концов он был арестован немцами в 1942 году после долгой охоты, начавшейся с. перехвата сообщения Москвы, направленного «Кенту» осенью 1941 года, и предал некоторых своих товарищей, а также начал сотрудничать с нацистами в проведении игры «Функшпиль», в результате которой была разгромлена значительная часть «Красной капеллы». Треппер утверждал, что сделал это по приказу Москвы и тем самым спас самую важную часть сети, которой командовал. В 1943 году он бежал от гестапо, а к 1944 году успешно пробрался в Польшу. В 1945 году его доставили для допроса в Берлин вместе с его главным противником из гестапо Хайнцем Панвицем. Треппер содержался в тюрьме на Лубянке в течение одиннадцати лет, после чего был освобожден и возвращен в Польшу; он по-прежнему объявлял себя пламенным патриотом-коммунистом. Его рассказ о военной шпионской операции, и прежде всего о его собственной роли в ней, впоследствии считался авторитетным изложением истории «Красной капеллы»; он был опубликован во Франции под заголовком «Большая игра» — Le Grand Jeu, Albin Michel, Paris, 1974.

901

Шифртелеграмма ГРУ «Кенту», 26 сентября 1941 г., дело № 93621, т. 1, с. 26, АСВРР.

902

Дело «Красной капеллы» № 593621, т. 1, с. 20–23, АСВРР.

903

Когда Короткое в 1940 году восстановил контакт с Харнаком, его организация насчитывала около шестидесяти членов, а ядром ее были 15 абсолютно надежных людей. Осенью 1942 года гестапо арестовало сотни людей, из которых 129 человек были преданы суду. Отсюда видно, что за прошедшие два года количество членов сети «Красная капелла» увеличилось в девять раз. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 1, с. 108, и дело «Красной капеллы» № 593621, т. 1, с. 9—10, АСВРР.

904

Шифртелеграмма «Кента» в ГРУ, ноябрь 1941 года, дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 64–66, АСВРР.

905

Там же, с. 54, 65–66.

906

Записка, 25 ноября 1941 г., дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 53, АСВРР.

907

Эта советская версия, основанная на специально отобранных отчетах из дел НКВД и материалах допросов, проведенных советскими властями после войны, показывает «Красную капеллу» в ином свете, чем собственная версия Треппера или версия Жиля Перро — «L'Orchestre Rouge». Ясно, что она была написана с целью скрыть имена людей, которые с ним сотрудничали. Материалы НКВД проясняют многие важные подробности, приведенные в документах гестапо, которые легли в основу анализа ЦРУ, материалы которого рассекречены.

908

Треппер. Большая игра, с. 276.

909

Отчет для ГРУ, Стокгольм, от 24 июня 1942 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 106, АСВРР. Возможно, бутылка находится там до сих пор!

910

Там же.

911

Щифртелеграмма из Стокгольма, переданная через ГРУ, дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 111, АСВРР.

912

Дело «Красной капеллы» № 93621, т. 1, с. 202. Сотрудничество в годы войны между SOE и НКВД, о котором известно немного, началось после того, как британский представитель сэр Чарльз Хем-броу был «подготовлен» для направления в Москву с целью проведения предварительных дискуссий осенью 1941 года. К концу сентября было достигнуто соглашение. Главой миссии SOE в Москве был Джордж Хилл, коллега Сиднея Рейли со времен первой мировой войны (и муж Элизабет, которую Бёрджесс предложил для вербовки в соответствии с указанием Орлова в 1935 г.) (см. главу 7). Хью Дальтон, министр-лейборист, отвечавший за деятельность SOE в Военном кабинете, в конце сентября 1941 года сообщил Черчиллю, что русские выразили «горячее желание сотрудничать в вопросах подрывной деятельности» и что крайне важно сохранить связи между SOE и НКВД в строгом секрете. Степень секретности была такой, что в британских исторических трудах приводится очень мало подробностей о двадцати советских агентах, которые были сброшены в Европе королевскими военно-воздушными силами в 1941–1942 годах, и представляется, что эта миссия была одной из первых попыток совместного проведения операций. См. ссылку в работе Дэвида Стаффорда — David Stafford. Britain and European Resistance, 1940—45: A. Survey of the Special Operations Executive with Documents, University of Toronto Press, Toronto, 1980, pp. 69–70.

913

Дело «Красной капеллы» № 93621, т. 1, с. 202, АСВРР.

914

Там же.

915

Дело «Красной капеллы» № 480677, т. 6, с. 60–61, АСВРР.

916

Там же.

917

Радиограмма D6 в Центр, 8 октября 1942 г. Дело «Корсиканца» № 34118, т. 2, с. 124, АСВРР.

918

Барт сотрудничал с гестапо и работал на него на Западном фронте, что позднее было подтверждено британцами. Когда в 1945 году его захватили американцы, он был передан НКВД, допрошен, предан суду и расстрелян за измену. Дело «Красной капеллы» № 93621, т. 1, с. 202–203, АСВРР.

919

Дело «Красной капеллы» № 80607, т. 6, с. 17, АСВРР.

920

Там же.

921

[Орлов] связывал с действиями этих элементов трудности или, точнее, изменения в обращении с ним сотрудников Службы иммиграции и натурализации, происшедшие в то время, и небольшие заминки в прохождении им процедур натурализации. Невозможно судить р существе его обвинений, но, несомненно, (Орлов) до сих пор обсуждает эту тему с жаром. Очевидно, он был ограничен в свободе Вередвижения по Нью-Йорку, и Служба иммиграции и натурализации вынудила его зарегистрироваться под своей настоящей фамилией. Много копий было сломано по поводу того, действительно im «Свирь» приходила в Антверпен в июле 1938 года, как утверждал {Орлов]. По его словам, сотрудники иммиграционной службы Заявили ему, что расследование, проведенное в Бельгии, не подтверждало его утверждений. Это был абсурд. Несмотря на дороговизну отправки писем авиапочтой, {Орлов] лично написал портовым Мастям Антверпена и получил от них официальное подтверждение того, что «Свирь» действительно приходила в то время, когда в телеграмме от Ежова [Орлову] было предписано ее встретить. [Орлов] представил копию подтверждения в сенатский комитет по внутренним делам. Это был сокрушительный удар: все поразились и предположили наихудшее, так как он смог получить документацию!

922

Зборовский приобрел гражданство США путем натурализации в июне 1947 года.

Content

Роковые иллюзии

Из архивов КГБ: дело Орлова, сталинского мастера шпионажа

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ АВТОРОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Глава 1 НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Глава 2 ОТ ГИМНАЗИИ ДО ЧК

Глава 3 ДЕЛО «ВОРМА» И НОВЫЙ ПАСПОРТ

Глава 4 ЭКСКУРС В ДРУГУЮ ИСТОРИЮ

Глава 5 ОХОТА ЗА «ХРОМЫМ»

Глава 6 «ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК»

Глава 7 ВЫХОД НА «БОЛЬШУЮ ДОРОГУ»

Глава 8 «БЕРЕГИТЕ ЕГО КАК ЗЕНИЦУ ОКА»

Глава 9 «ENFANT TERRIBLE»

Глава 10 «НЕ ЛЕЗЬ ПОД ПУЛИ!»

Глава 11 ЗАПРЕТНЫЕ ТЕМЫ

Глава 12 ОПАСНАЯ ИГРА

Глава 13 В СТРАХЕ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ

Глава 14 ТАЙНЫ ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ

Глава 15 ПРОФЕССИОНАЛ

ПРИЛОЖЕНИЕ I «Красная капелла»

ПРИЛОЖЕНИЕ II Сети «Корсиканца» и «Старшины» после июня 1941 года

ПРИЛОЖЕНИЕ III Отрывок из материалов опроса Александра Орлова, проведенного в 1965 году

ПРИЛОЖЕНИЕ IV Имена и названия

ПОСЛЕСЛОВИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания и источники