Ульяна Соболева

Черные вороны 9. Пекло

ПРЕДИСЛОВИЕ!!!

ВНИМАНИЕ! Мои дорогие девочки, возобновляется проект Черные вороны. Более чем возобновляется, так как теперь серия будет выкладываться в соавторстве с моей любимой Вероникой Орловой. Дааа, она возвращается к нам в качестве моего компаньона, соавтора, любимой вдохновительницы. А это значит, что и другие проекты выйдут из заморозки

Вы увидите дальнейшие приключения семейства Вороновых по мотивам серии ЛЗГ. Вас ждут еще книги про Макса и Дашу (даааа, мы будем их мучать снова). Вас ждут книги про Изгоя, Фаину, Глеба. Много всего. С семьей не прощаемся совершенно.

Что вас ждет в 9 части. Это приключения Карины, ее любовная линия, а также начало новых проблем в семье Даши и Макса (по мотивам 9 части ЛЗГ так что сюжет будет повторяться у этой линии обратите внимание! ПОВТОРЕНИЕ ТЕКСТА)

Глава 1. Карина

— Твой отец будет против такого, как я.

— Почему?

— Ну я нерусский. Не из такой семьи, как у тебя, и я живу в другой стране.

— Пыффф. Ну и что. Мой папа женат на чеченке. Наполовину, конечно, но все же. И вообще… я не собираюсь у него спрашивать. Я просто хочу тебя увидеть. Скажи, что ты приедешь.

Конечно, я блефовала и, конечно, расскажу все отцу. Просто чуть позже. Потом. А пока что я наслаждалась тем, что могу быть самой собой, могу быть открытой, могу говорить о своих страхах. И есть человек, который любит прежде всего мою душу.

— Конечно, приеду. Я уже в самолете.

И сразу же дух захватило. Значит, мы увидимся. О, Боже! Я в это не верю!

— А твои родители…они не будут против?

— Мы живем в США, детка. В современном мире. Мой отец — бизнесмен, а у матери три салона красоты. У нас никто не носит паранджу. И, когда она увидит тебя, полюбит, как и я. Ты особенная, ты не похожа на других девушек.

Каждое его слово сводило с ума, заставляло дрожать от предвкушения встречи и ловить бабочек внутри живота. Ловить и отпускать снова, чтобы порхали. Чтобы цепляли меня своими блеклыми крылышками, чтобы трепетали от одной мысли о НЕМ. И смотреть до бесконечности в темно-зеленые глаза Мухаммада. Он светлокожий, и у него каштановые волосы. Он даже не похож на араба. И, когда я его вижу то на его аватарке, то по видеосвязи, мне кажется, что никого красивее я никогда не встречала.

Мы познакомились уже давно. Он преподавал дистанционно английский язык. Но, если я кому-то говорила, что переписываюсь с арабским парнем, меня высмеивали, крутили пальцем у виска.

— Ты дура, да? Он написывает еще сотне, таких, как ты, и дрочит на вас. А домик у тебя крутой. По тебе не скажешь.

Дина тогда впервые приехала ко мне в гости. Друзей у меня все еще не было. У меня вообще напряг с социализацией. Настолько, что отец снова засунул меня к психологу, а после — на всякие тренинги, и тогда я решила пригласить одну из девчонок с моего курса.

— Он не такой, ясно? Он меня любит.

Она кивнула и заржала, жуя жвачку и рассматривая картины на стенах.

— Воистину влюбленная девка — всегда идиотка. Это оригиналы или подделки?

— В смысле?

— Картины.

— Оригиналы…

— Крутяк! Я и не думала, что твои предки такие богатые буратинки. Но ты, это, Мухе этой особо не доверяй. Эти «не наши», до хрена чего на уши вешают.

Так она говорила, пока я не познакомила ее с Мухаммадом на мой день рождения. С ним и Исой, его лучшим другом. Они учатся в Йельском университете, им обоим по двадцать два года, и они охрененно красивые парни. Умные, начитанные, интересные. Мы общались с ними часами. Потом Дина начала общаться с Исой отдельно от меня. Она прибегала ко мне, мы запирались у меня в комнате и шушукались, чтоб отец и Лекса не услышали. И, кажется, ее утянуло в эти отношения еще сильнее, чем меня..

— Он мне деньги перевел, представляешь? На айфон! На новый!

— Представляю. Иса — хороший парень.

Она кивнула и забралась на подоконник.

— Скажи, Карин, а у вас с Мухаммадом было?

— Что было? — я удивленно посмотрела на подругу.

— Ну, это самое?

— Что именно?

— Не притворяйся дурой. Секс у вас был?

Я расхохоталась. Какой секс? По интернету?

— Не корчь из себя святошу. Можно подумать, ты не знаешь, что такое возможно.

— Я ору с тебя, конечно, у нас все было. А ты как думала? Трахались как кролики.

— Та ладно!

— Вот тебе и ладно. Еще не хватало секс с тобой обсуждать.

— А что? Есть от меня секреты?

— Отстань.

— Ну какой у него. Расскажииии. Нуууу, Каринааааа!

— Ты дура, да?

— Вот у Исы…

— Замолчиии! — Закрыла уши руками.

— Ничего у тебя с ним не было! Трепло! Может ты еще целка?

И у меня перед глазами как пелена красная появилась, словно все тормоза сорвало.

— Отвали! Ясно? Какого хера лезешь ко мне? Может снять трусы и письку показать? Чтоб ты знала, какая она у меня?

— Больная ты! — Динка оттолкнула меня и выскочила из комнаты. Я слышала, как она быстро сбегает вниз по лестнице. Ну и пусть валит. Подробности ей надо. Озаботка! Трахалась она онлайн. Дура. А еще говорит, что это мне мозги запудрили, а сама ведет себя как шалава.

Но от мысли, что я никогда так не смогу, потряхивало и даже курить захотелось. Я закрыла дверь комнаты, распахнула окно и прикурила сигарету, дымя прямо на улицу тонкой струйкой.

Это было возможным для нее. Но не для меня…Для меня слово «секс» имело совсем другие ассоциации и было окрашено в цвет боли и смерти. И ни один психолог в мире не смог бы этого изменить. Да и к черту всех этих психологов, колеса, тренинги, гипнозы. Все впустую. И если сегодня ночью мне суждено видеть мертвую маму с простреленной грудной клеткой — я увижу. Так же, как и насилующих меня волосатых ублюдков, которые наглаживали мои ноги и с хрипотцой восторгались тем, какая я маленькая. Везде.

Она не знала об этом. Дина. Никто не знал. И не должны знать. Это мое. Моя боль. Моей она и останется. Помню, когда у меня случился гормональный сбой на фоне депрессии и Фаина отвезла меня к знакомому гинекологу, та посмотрела меня, а потом села за свой компьютер. Я видела это выражение лица. Мне всего шестнадцать, и я не девочка. Видела, как она кривит свои тонкие губешки и поглядывает на меня из-под очков.

— Как давно живешь половой жизнью?

— Года два.

Смотрит исподлобья. Осуждающе, косо.

— Ранние половые связи приводят к самым разным дисфункциям и женским заболеваниям. Мама не говорила тебе об этом?

— Не успела.

— Ясно. Жаль, что не успела. А ведь многое зависит от родителей. Сколько половых партнеров было? Относятся наплевательски к детям, а потом сифилисы, гонореи и спиды. В лучшем случае — аборты. Так сколько партнеров было?

— Много. Около восьми или десяти.

Презрительный взгляд, даже чуть отодвинулась от меня.

— Понятно.

— Та ладно? Что понятно? Вы не стесняйтесь, спрашивайте. Каким видом секса я занималась, и я отвечу. Всеми. Оральным, анальным, вагинальным, в ручку и даже в подмышку, в уши, в волосы. Дальше перечислять?

Строчит и больше на меня не смотрит.

— И каков ваш диагноз?

— Из-за беспорядочных связей у тебя воспалены яичники. Отправлю к венерологу. Сдашь анализы на половые инфекции.

Сунула мне бумажки, а я порвала их на ее глазах и швырнула в лицо.

— Сама сходи к венерологу. Пусть мозги тебе проверит заодно через заплесневелую дырку на предмет гнили.

Вышла, хлопнув дверью.

— Что случилось?

Фаина обняла меня за плечи.

— Что такое? Было страшно?

— Ничего такого. Пошли на УЗИ и к венерологу. Сказала, чтоб я проверилась после такого количества …

Фаина аккуратно отодвинула меня в сторону и ворвалась в кабинет.

— Так откуда я знала? Она ничего не сказала!

— А я говорила задавать вопросы? Я просила проверить на предмет воспалений! Не было у нее никого два года, и никаких заболеваний там нет. А вы уволены. Получите расчет в бухгалтерии и убирайтесь.

— Фаина Марковна, Фаинаааа…

Она вышла ко мне и обняла за плечи.

— Пошли на УЗИ, а потом поужинаем в твоем любимом суши-баре.

* * *

Мухаммад мне нравился тем, что говорил о браке. Говорил об уважении к женщине, о том, что у него никогда не было девушки, и он готов ждать до самой свадьбы. Он…он был единственным, кому я все рассказала. А потом рыдала, а он писал мне слова утешения до самого утра. Никто и никогда не сочувствовал мне так искренне, не поддерживал меня настолько мощно. Я не заметила, как наши переписки и общение стали важной и неотъемлемой частью моей жизни.

Сотовый завибрировал сообщением от Дины.

— Ты веришь, что они приезжают? Веришь?

— Не верю. У меня в голове не укладывается. Обалдеееть.

— У меня тоже. Так, надо успеть в парикмахерскую, на депиляцию, на брови и ресницы. Пойдешь со мной?

— А мне что там делать?

— Ну как? Наводить красоту.

— Я и так красивая.

— Вот приедет твой Мухаммад, увидит, какая ты в жизни великолепная, и охренеет. Потом под юбку к тебе залезет, а там — заросли бамбука.

— Динаааа!

— Что, Дина? Не, ну ты ж не собираешься с ним о звездах говорить?

— Иногда и о звездах говорим. Он очень серьезный. Учится на врача, не то что твой айтишник. Мы обсуждаем философию, историю.

— Фууу, как нудно.

— А дрочить перед камерой друг на друга, значит, не нудно.

— Ты — ханжа!

— Опять, да? Хочешь поссориться?

— Не хочу. Бесишь просто. Я не такая, я жду трамвая. Карин…а вы о смене религии не говорили? Стала бы мусульманкой ради него?

— Не знаю…Если бы это было для него так важно, может и стала бы. Я вообще в Бога не верю.

— И я бы стала…Иса говорит, что по-другому нам с ним вместе быть нельзя.

На экране компьютера показалась аватарка с лицом Мухаммада:

— Прости, Дин, мне Мухаммад звонит.

Я тут же отключила звонок и ответила ему.

— Малышка, привет. А мы уже в Стамбуле. Видишь, как красиво?

Повертел камерой, выхватывая берег моря, пальмы, розовый закат.

— Круто, да. А как ты оказался в Стамбуле?

— Ну я ж с пересадками. Прямого не было.

— А теперь когда твой самолет вылетает?

— Детка… — он куда-то обернулся, потом снова посмотрел в камеру, — засада у нас тут. Рейс отменили.

— Как отменили?

Улыбка сползла с лица. Ну вот…как всегда, когда мне слишком хорошо, что-то случается …чтоб сильно не наслаждалась жизнью.

— Вот так. Бывает же. Поломка самолета. Задержится на пять дней. Я тут подумал, что могу купить тебе билет, и ты прилетишь ко мне, м?

— Куда?

— В Стамбул. У меня здесь родственники. Погуляем, побесимся. А потом поедешь домой. Пяяять дней, детка. Со мной.

Звучало очень заманчиво, просто офигеть как заманчиво, но было одно «но» — отец никуда меня не отпустит. Он вообще не знает о существовании Мухаммада.

— Я… я не смогу.

— Почему?

— Предки не отпустят.

— А ты не спрашивай. Вроде девочка уже большая, совершеннолетняя.

— Дело не в этом…просто мой отец, он…

— Да брось. Они все такие. Мой тоже деспот тот еще. Не говори ему. Оставь записку и просто улетай. У тебя загран есть?

— Есть, конечно.

Его голос приобрел другие нотки. Покровительственные, и в какой-то мере мне это нравилось.

— Вот и круто. Я куплю тебе билет, зарегистрирую, а ты просто вылетишь, и все. Поищет, попсихует, а когда вернешься, простит. Зато я тебя увижу! Через неделю учеба начинается, и потом мы сможем встретиться только в конце лета, и то…кто знает, получится ли. Эй…детка, я безумно хочу увидеть тебя. Слышишь? Ана ба хеб бак!*1

— Ана ба хеб бак! — повторила я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Ну что? Покупать билеты?

— Я не знаю… я вечером тебе скажу. Мне подумать надо.

— Только долго не думай. Ты разбиваешь мне сердце.

Отключила мессенджер и упала в кресло, закрыла лицо руками. Я не привыкла обманывать отца. У нас был уговор — честность превыше всего. Что бы ни случилось, мы говорим друг другу правду.

А что, если я расскажу ему о Мухаммаде и попрошу поехать в Стамбул? Папа даст мне охрану и все, и я встречусь со своим парнем. Я ведь действительно уже взрослая. Почему я должна скрывать от отца, с кем я встречаюсь? Вот прямо сейчас пойду и поговорю с ним. Заодно обсудим памятник для мамы. Я нарисовала несколько эскизов.

Встала с кресла, поправила юбку и вышла из комнаты. Прошла по коридору к кабинету отца, хотела постучать, но услыхала его голос.

— Да, Александра, я тебя слышу…Нет, я еще об этом не думал. Мне нужно обсудить с Кариной…там выпадает годовщина смерти Лены и…Думаешь? Ладно. Я приеду посмотреть.

Я медленно опустила руку.

— Да, поминок не будет, конечно. Мы планировали обговорить новый памятник. Но это подождет. Я не то, чтобы обещал, но на годовщину, ты же знаешь, мы всегда вместе.

Пауза…и у меня внутри пауза.

— Да… я так и сделаю. Скажу ей, что вылетаю по делам, и приеду выбрать вместе с тобой. Я тоже ужасно соскучился, безумно. Твой тур слишком затянулся…

Скривила губы и неслышно ударила ладонью по стене. Подождет, значит. Мама подождет. Конечно, она ведь уже мертвая, а ты нашел ей замену, родил нового ребенка, и все в твоей жизни теперь зашибись…И с каких пор ты начал мне врать?

Развернулась и пошла по коридору обратно в комнату. Это ощущение, что ты лишний, что ты мешаешь им жить. Потому что они счастливы, а ты — вечное напоминание о самом плохом и о человеке, которого хочется забыть навсегда. В доме уже нет портретов мамы на стенах…они аккуратно убраны. По одному. Медленно, но верно.

Набрала прямыми, как палки, пальцами номер Мухаммада.

— Да. Покупай билеты. Я приеду.

Глава 2. Саид

— Наше партнерство, Саид, подходит к концу.

Андрей сидел напротив Нармузинова и сжимал длинными пальцами чашку с кофе. Как изменился за эти годы. Из бандита стал политиком. Обелился. Теперь все по-правильному и по-честному. По закону.

— Вот это и вот это нашли в твоих фурах на границе. Фурах, которые пропустил я. Пропустил, доверяя тебе.

Положил перед Саидом фотографии с ящиками с оружием и боеприпасами. Саид взял одну из фотографий, рассмотрел и вернул обратно. На его смуглом лице не отразилось ни одной эмоции. Казалось, оно высечено из темного камня и мимика ему несвойственна.

— Наш уговор таким не был.

— Напомни, каким он был, Граф. Если память мне не изменяет, наркота и секс-трафик под запретом. Все остальное — на мое усмотрение.

— Не притворяйся, Саид, ты знаешь, что это касалось и оружия. Я не посмотрю на наши родственные связи и перекрою все пути для твоих грузовиков.

Нармузинов постучал пальцами по столу, и на них блеснули несколько массивных золотых колец.

— Твои люди, дорогой, досматривали фуры. Товар не прятали. Все на виду. Долгое время, дорогой, ты получал за эти перевозки миллионы и не жаловался, но, когда сюда влезли менты, которые копают под тебя после известного инцидента, мой товар вдруг стал вне закона.

Чуть подался вперед, и Андрей напрягся — сквозь холод просачивалась страстная и дикая натура оппонента.

— Оружие не для войны и не для террористов. Его поставляют в оружейные магазины. Все легально. Разберись с Зарецким не за мой счет, Граф.

Граф усмехнулся и включил что-то на своем смартфоне. Передал Саиду.

— Все законно? Там заснята продажа оружия человеку, который спустя три дня расстрелял студентов в метро. Из твоего ствола, который я ввез в страну. Какого хрена я должен подставляться?

— Это могло произойти с любым магазином. Скажи лучше, что сотрудничество со мной пятнает твою репутацию и мешает твоей политической карьере, Андрей.

— Мне придется заключить с тобой новый договор.

Переводит тему, смягчает удар. Дипломат хренов.

— Не придется!

Оба резко встали из-за стола.

— Мне не нужны твои линии. Я найду, как перевозить свой товар. Дочери привет передай.

И вышел из вип-комнаты закрытого клуба.

* * *

Это не была ссора. Нет, они слишком уважают себя, чтобы опускаться до ссор. Это война. Которая началась тихо и скромно и за пару лет набрала обороты и масштабы. Как снежный ком. Несмотря ни на что, они оставались врагами. Слишком много их семьи отняли друг у друга.

Нармузинову пришлось искать другие способы переправки товара. Уже нелегальные, а это требовало возвращения к старым связям. Тем, которые остались в тени после смерти Ахмеда.

Саид сидел в плетеном кресле под сенью виноградника и смотрел на фото дочери. Впрочем, дочерью она ему никогда не была. Начиная с ее рождения и заканчивая их последним разговором, когда она попросила его оставить все как есть и не пытаться сблизиться.

— Я не Нармузинова. Я — Воронова. Ты мне не отец, и Ахмед мне никто. Прости…но я выбираю другой мир и другую семью. Не принуждай к общению. Я принадлежу себе, и мои дети — только мои. Им не нужно такое родство. Мне стыдно…что я Нармузинова. Я никогда больше не хочу ею быть.

И сына своего не показала. Он не лез. Гордость лезть не позволила. Хочет так, пусть так будет. Отреклась от семьи — ее право. Ахмед много наворотил, простить сложно. Если счастлива и здорова, ему, Саиду, больше ничего и не надо.

Но иногда тоска сердце клещами стискивала, и он сидел, морщась как от приступов боли, и боролся с желанием разбомбить на хер всю империю Вороновых, поставить на колени и вернуть себе дочь. Дикая кровь Нармузиновых кипела и пенилась в венах. И он мог. Ресурсы были, люди были, деньги имелись, и властью обладал неограниченной среди своих. Стоило свистнуть, и началась бы смертельная жатва. Только она сдерживала — дочь и ребенок ее. Потому что счастлива там, а принудить любить себя он не может и не хочет. Не заслужил любви. Одиночество заслужил. Двух жен, с которыми детей нет, заслужил.

Но война все же началась. Тихая, молчаливая. Пока без жертв. Началась с того дня, как к Арчи пришел.

— Давно не было тебя, брат. Забыл про нас, занеуважал.

— Ну что ты, Арчи. Дела, все дела.

— Слышал я, с турками бизнес завел. И как янычары?

— Нормально. Товар ходит как часы. Ходил…как часы.

— А теперь что? Ты кушай, дорогой, кушай. Замира старалась, лепешки пекла. Барана только сегодня утром зарезал, соленья мать моя передала, как узнала, что в гостях будешь.

Улыбается Арчи, руками разводит, а Саид знает, насколько опасен этот шакал, хоть и приходится ему троюродным братом. Хитрая, лживая и жадная тварь. Но…сейчас особо выбора нет. А с Арчи нужно дружить. Пришло время царю по холопам разъезжать.

— Коридор нужен. По морю. В Анкару и в Стамбул.

Арчи в рот кусок мяса положил, смачно облизал пальцы.

— А что так? Родственники твои русские через сушу вроде провозили.

Сказал с долей презрения, за которую Саид мог выбить ему передние зубы…но не в этот раз. И оправдываться не собирался.

— Теперь не провозят. Другой путь нужен.

— Ясно…В наше время все невечное и родственные связи тем более, да, дорогой?

Саид посмотрел на нож, лежащий на тарелке, и снова на Арчи, и тот слегка побледнел и выпрямился. Словно прочел мысли Нармузинова.

— Есть свои люди. Выделят контейнеры, проведут через таможню с документами.

— Но…

Саид знал, что «но» будет обязательно.

— Еще кое-какой груз захватишь, да?

— Какой груз.

Саид отпил вина из серебряного бокала и вонзил вилку в кусок мяса.

— Девочек. Из Стамбула в Анкару. Тебя досматривать не будут, а мне Албек возить не дает. Его это бизнес. Но кушать все хотят, и я хочу.

Сука. Хитрая мразь. Хочет его руками живой товар возить. И, если девок найдут, то война с Албеком у Саида будет.

— По две-три обычно. Твое дело — принять и передать дальше.

И выбора точно нет, не согласится — торговля накроется, а у него поставки на год вперед проплачены.

— Хорошо. Договорились.

— Могу и тебе девочек найти. Сочных, красивых, юных. На любой вкус. Хочешь блондинку? Стройную, нежную. Ты же любишь блондинок, Саид?

— Я люблю, когда мой товар вовремя доходит из пункта «А» в пункт «Б». Твои девки меня волнуют меньше всего.

Глава 3. Карина

Я сидела возле окна самолёта и смотрела вниз, туда, где, кажется, прямо под нами стелились белые плотные облака.

«— Охренеееееть! Ты реально это сделаешь? Каринаааа?»

Я закрыла глаза, откидывая голову назад и вспоминая свой последний разговор с Динкой. Она единственная знала, куда, а главное, к кому я сейчас лечу. Ну ещё, конечно, Мухаммад и Иса.

«— Да, сделаю! А что? — я пожала плечами, глядя в широко раскрытые от удивления глаза подруги, — Он мне сегодня билеты закажет.

— Офигеть. Вот тебе и тихоня-Воронова! — Дина захохотала, — Правильно говорят, в тихом омуте черти того…, — она подмигнула, — скажи, как ты отца-то уговорила?

— Я и не уговаривала. Он не знает.

— Ты совсем поехавшая, что ли? — Дина покрутила пальцем у своего виска, но, показалось, что на её лице мелькнула досада. — Нет, ты на самом деле полетишь? А отцу что скажешь? Как ты вообще представляешь, что он тебя выпустит из страны?

— Скажу, что останусь у тебя.

По большому счёту только поэтому я тогда и выдала свои планы Дине, ведь Мухаммад просил никому не говорить о них. Боялся, что что-то может пойти не так, и нам не получится встретиться. От одной только мысли о том, что увижу его вживую, в низу живота будто сжималось что-то. Предвкушение. А ещё становилось немного…страшно. Понравлюсь ли я ему? А он мне? Он точно такой, как по скайпу и в переписках? Хотя я была уверена, что реальный он лучше. Гораздо лучше любого из тех, кого я знала, и даже лучше самого себя из нашего с ним виртуального мира. Эта поездка обещала так много…и в то же время могла стать самым большим разочарованием. Но о последнем я старалась не думать. Решение было принято. Нами обоими. И отцом. Пусть он даже не подозревал об этом.

— У меня? Ага, а мне тогда куда девать людей твоего папы, которые за тобой по пятам ходят? Если они не найдут тебя у нас…мне знаешь ли, моя жизнь дорога. Да и хочется дожить до нашей с Исой встречи.

— Успокойся. Не найдут. Скажем, что у тебя день рождения, и мы отметим его у вас на даче. Я оттуда и уеду. Отца так и так не будет в эти выходные. А с охраной справишься. Ночью я выскользну тихо, а ты потом, если будут спрашивать, говори, что пьяная лежу, отсыпаюсь. Пока они чухнут, я уже в Стамбуле буду.

На лице Дины появилось сомнение. Вот чёрт а! Вообще на неё не похоже!

— Дина, блин! — я тряхнула ее за плечи, — В первый раз что ли?

— Не в первый, но ещё ни разу я не прикрывала твои побеги не из дома, а из страны.

— Ну так, считай, что я на разведку, — я подмигнула, усмехнувшись, — съезжу посмотрю, как там наши парни. Стоит ли вам с Исой переходить с виртуального на реальный секс.»

Я думала, что будет гораздо труднее сбежать из-под контроля отцовской охраны. Но оказалось всё до жути просто. Стоило только дождаться, когда крепкие парни уснут в чёрном тонированном «гелике», и прошмыгнуть по задней дороге до спрятанной через несколько домов старой тачки отца Динки. А потом я ехала за рулём и ощущала себя на самом деле пьяной от приступавшего к горлу волнения, от странного, дикого предвкушения встречи с НИМ. А ещё — от накатывавшего волнами чувства свободы. Свободы от всех. И, в первую очередь, от отца. Пусть недолгой, пусть совсем короткой, но такой необходимой. Особенно после разговора с ним накануне.

— Кариша, мне придётся уехать. Звонил партнёр по одной очень важной сделке, которая оказалась сейчас под угрозой срыва, — он очень старается смотреть в моё лицо и не отвести глаза. И у него это получается. Почти. Потому что я всё равно успеваю заметить виноватый блеск в тёмно-карем взгляде. Я даже задумалась, а если бы я не услышала тогда его разговор, поверила бы ему сейчас? Когда он говорит вот так, уверенно, тихо, но твёрдо, не выдавая себя ни интонацией, ни мимикой. Еще бы, ведь он — Андрей Воронов. Человек, который может обмануть кого угодно. Интересно, сколько раз он врал мне, вот точно так же, спокойно, осторожно касаясь одними пальцами ладони, а я верила?

Хотя какая, к чёрту, сейчас разница? Сейчас мы с ним были примерно в одинаковом положении. И мне вдруг отчаянно захотелось переиграть отца в этой лжи. Месть? Я не думала в тот момент об этом. Я думала лишь о нём, о парне с глазами цвета болота и самой красивой улыбкой на свете. И догадывалась, о ком думал папа, выжидающе глядя на меня. В голове истерично забилось: «Ты сам это начал. Теперь не жалуйся!»

Пришлось заставить себя улыбаться. Но я всё ещё немного жаждала её. Мести. Маленькой. Совсем крошечной, но жаждала. Не быть понимающей с полуслова дочерью. Не свернуть разговор, ведь, по большому счёту, мне нужно было лишь получить разрешение на тусу у Дины. Но мне вдруг стало этого мало. Захотелось большего. Захотелось заставить его врать до конца. Я захотела унижения. Маленького унижения для господина Воронова.

— Но я думала…и подготовила несколько…, — я опустила голову, сжимая в руке альбом с эскизами памятника. Успела перехватить взор отца на мою ладонь, он поморщился, как от зубной боли, а я едва не вонзила ногти в свою же руку, сильно стиснув зубы. Поверь, папа, мне тогда было больнее.

— Это очень важный контракт, детка, — его длинные пальцы обхватили мой подбородок, приподнимая лицо кверху, — от него зависит очень и очень многое сейчас. Но я обещаю, что, как только закончу с делами, мы обязательно с тобой выберем и закажем самый лучший памятник для мамы, хорошо?

Я молча кивнула, позволяя рывком прижать себя к его груди.

Мама, прости меня. Прости, что я использовала тебя ради этой крохотной мести, но я не могла отпустить его со спокойной совестью туда.

— Хорошо. Тогда можно я на выходные поеду на день рождения Динки на дачу?».

И теперь меня вело. Меня вело от вернувшегося вновь ощущения приближавшейся свободы. Откуда-то сзади раздались пьяные крики. Повернулась и увидела толстого потного мужика в ярко-жёлтой кепке и расстёгнутой цветастой рубашке. Он тряс бокалом с алкоголем перед лицом стюардессы, а я…я себя чувствовала примерно такой же пьяной. От счастья.

****

— Сэла на мэсто! Быстро!

Громкий голос со страшным грубым акцентом проорал у самого уха, и я инстинктивно упала обратно на жёсткое сиденье. Старый, весь дребезжащий минивэн, провонявший потом и рвотными массами, вновь подбросило на крутой дороге, и слева от меня послышались женские визги.

— Заткныс!

Звук удара и негромкий крик. Мне ни черта не видно, так как окна машины задёрнуты чёрными непросвечивающими шторами.

— Куда ты нас везёшь?

Я схватилась за потную волосатую руку и сжала её так сильно, что ублюдок громко зашипел, отталкивая меня от себя.

— Отпусти! Совсем охрэнэла? Шилюха!

Я не успела заметить, только почувствовать хлёсткую пощёчину, от которой будто загорелась кожа на скуле.

— Ты! Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, кто мой отец, урод? Куда ты меня везёшь? Да когда мой папа узнает, что ты…

— Если, — моего лица коснулось горячее дыхание, смешанное с запахом дешевых сигарет, — если твой атэц узнает!

Сильный толчок в плечо, и я опять падаю на сиденье. Так…собраться. Мне надо собраться. Это всё…всё это не может быть правдой. Мне всё это снится. На самом деле я ещё в самолёте. Устала от полёта и сплю. И этот кошмар…это всего лишь плод моего воображения. Мы долетим, и я проснусь. Проснусь, чтобы окунуться в то самое счастье, в ту свободу на пять дней. Ведь он обещал. Мой красивый, умный парень с глубокими семейными ценностями и мегаобворожительной улыбкой. Он ведь, мать его, обещал!

И я зажмуриваюсь изо всех сил, пытаясь отстраниться от этих криков, от чьих- то всхлипов и стонов. Сколько здесь девочек? Я не успела посчитать. Кажется, меня сюда втолкнули последней. Я только успела заметить несколько напуганных молодых женщин в минивэне.

Ужасный сон. В нём был он. Мой Мухаммад. Это он меня сюда привёл. Во сне он чужой. Больше не тот мой ослепительный восточный красавец с добрым взглядом и белоснежной улыбкой. В этом сне он улыбнулся всего лишь три раза.

Первый — при встрече. Когда я растерянно озиралась в аэропорту Стамбула, прижимая к себе свою сумку, чья-то сильная ладонь обхватила мою руку и резко развернула к себе.

— Ну здравствуй, детка!

Красивыыыый. Господи! Какой он невероятно красивый был, глядя на меня с той самой своей потрясающей тёплой улыбкой. Стоит передо мной, глядя сверху вниз, жадно рассматривая, а мне почему-то становится неловко. Инстинктивно отстранилась, отступая на шаг назад.

— Здравствуй! Я…я долетела

Боже, что за глупости я несу! Становится таааак стыдно. Хочется провалиться сквозь землю. Особенно когда уголки его губ поползли насмешливо вверх. Но потом он произносит слова, которые стирают всю неловкость, слова, которые заставляют облегченно рассмеяться.

— Я так ждал тебя!

Да, это сон. Он продолжится прогулкой из аэропорта до трассы, где Мухаммад поймает машину.

— Нас должен был подвезти мой друг, но у него тачка сломалась.

Скажет, извиняясь и закидывая мою небольшую дорожную сумку на переднее сиденье, а сам устраиваясь сзади со мной. Правда, сон слегка испортит его попытка взять меня за руку. Слишком быстро. Да, наверное, это оказалось для меня слишком быстро, и я выдернула ладонь. Парень удивленно посмотрел на меня, прищурившись, но затем еле заметно пожал плечами и улыбнулся. Во второй раз. Успокаивая. То, что нужно было мне в тот момент. Умиротворение просто от его запаха, от жара его тела рядом со мной. Большее даже во сне пока не могу ему обещать.

В третий раз он улыбнётся по-другому. Так, как я не видела до этого. В третий раз эта улыбка будет напоминать скорее оскал. Когда он отпустит такси и спустится со мной к какой-то стоянке возле самого пляжа. Когда к нам подойдёт этот мужик. Высокий, толстый, с покрасневшей на солнце лысиной и потной короткой шеей. Когда этот мужик что-то скажет на турецком Мухаммаду и сам же засмеётся. А потом я отскочу от него назад, когда урод посмеет шлёпнуть меня по заднице.

— Харащё! Маладэс! Эта харащщё!

Он цыкнет, вновь засмеявшись и демонстрируя гнилые зубы. А затем резко схватит меня и прижмёт к минивэну, стоявшему рядом. И мне кажется, я слышу какие-то голоса сзади себя. Женские. Крики о помощи?

— Что это? Что происходит, Мухаммад? Кто это?! Куда ты меня привёл?

Я смотрела на своего парня, пытаясь вырваться из лап турка, и видела, как менялось лицо Мухаммада. Его черты заострились, губы плотно сомкнулись, исчез блеск из глаз, и презрительно поползла вверх правая бровь.

— Туда, где тебе самое место. Маленькая русская шлюха.

Он протянул руку, и жиртрес вложил в неё несколько зелёных купюр.

— Тавай. Тавай! Корабль скоро отплывёт. Нэкогда.

Толстяк рванул влево дверь машины, открывая её. А потом появился он. Тот самый оскал на лице Мухаммада.

— Пришло время освежить твои воспоминания, детка!

Глава 4. Макс

— Ох***ая телка, смотри.

Глеб не сдержался, улыбнулся, когда Зверь многозначительно поиграл бровями, подтолкнув парня локтем и указывая на танцевавшую на сцене блондинку. На самом деле Глеб не столько слышал Макса, сколько прочитал по губам, когда тот резко развернулся к нему и дотронулся до руки. Так же по губам Воронова понял, что тот цыкнул, покачав головой, когда стриптизёрша плавно изогнулась, стоя к ним спиной и соблазнительно двигая круглыми ягодицами.

Глеб кивнул, несмотря на то, что Зверь уже смотрел перед собой, а не на него. По залу пронёсся глубокий громкий стон, десятки мужчин выдохнули разом, и Глеб быстро взглянул на сцену и тоже резко зашипел. Да, девчонка была не просто красива, она была невероятно хороша в своём соблазнительно-порочном танце.

— Охренеть!

Кажется, он вслух это сказал. Взглянул на Воронова и усмехнулся вновь. Как раз в этот момент Зверь в очередной раз раздражённо посмотрел на часы. Сильные пальцы недовольно сжались в кулак, пока Макс что-то пытался разглядеть на циферблате.

— На самом деле необязательно тут изображать из себя альфа-самца, Зверь.

— А?

Воронов вскинул голов, не сразу поняв, что парень к нему обращается.

— Спросил, что тебя на самом деле волнует? Ты на неё, — кивнул в сторону сцены, — один раз только посмотрел.

Ага, несмотря на то, что девка перед ними извивалась минут пятнадцать уже, не меньше. Звезда местного клуба. Видимо, для всех мужчин, сидевших здесь, кроме Зверя. Глебу нравилось думать о том, что у Воронова, видимо, есть своя собственная звезда.

В этот момент загорелся экран смартфона Макса, и тот нетерпеливо смахнул уведомление пальцем. Заминка, и довольная широкая улыбка медленно расползлась на красивом смуглом лице.

— Тебе оставил, брат! Любуйся, можешь и того, — и вновь игриво покачал головой, — только до дыр не сотри девчонку. А я пошёл.

— В смысле ты пошёл? А как же Андрей?

Они что зря просидели почти час в этом клубе, ожидая Андрея?

— Он написал, что улетел по срочному делу к жене и не сможет приехать. Короче, встречу с новым партнёром отменили, парень. Свобода. Я пошёл.

Зверь повторил, вновь посмотрев на часы.

— Давай. Иди.

Глеб хлопнул его по плечу и долго ещё смотрел вслед, наблюдая за тем, как высокий стройный мужчина плавно и в то же время быстрым шагом покидал клуб. Почему он в очередной раз улыбался? Ему понравилось то, как Зверь торопился уйти. Потому что Глеб знал, к кому. Как знал и то, что едва ли Воронов запомнил даже цвет волос вертевшейся перед ним битую четверть часа танцовщицы. Всё то время, что они ждали Андрея с новым чешским партнёром по бизнесу, Максим Воронов был мыслями где-то далеко. И да, это безумно приятно осознавать, что мысли Зверя сегодня всецело принадлежали сестре Глеба.

* * *

Мне это не нравилось. Нет, не так. Меня это откровенно бесило. Раздражало просто до жути. Как может раздражать песок на зубах. Это грёбаное время, которое словно застряло где-то, не желая двигаться вперёд. Где-то в километрах между мной и ей. Моей маленькой девочкой с самым голубым взглядом на свете. Так, надо закрыть глаза и попробовать сосредоточиться на чём-то другом. А вот…надо будет Андрею сказать, что мне этот Новак не понравился. Мутный тип какой-то. Зря брат считает, что он поможет закрепиться в Чехии и расшириться нашему новому филиалу. Он будто осторожно пытался выведать о возможности провоза нелегала по нашим путям. Ублюдок. Главное, Андрей был уверен, что Новак — кристальнейшей белизны бизнесмен. Угу. Наверняка, вот только чех явно неплохо покопал по нашей семье и, видимо, решил, что может зайти на нужную ему тему именно через меня. Выделил, так сказать, паршивую овцу в стаде, через которую мог бы действовать. Пришлось разочаровать придурка и продемонстрировать ему волчьи зубы.

Завибрировал телефон в руке. Фото Дарины у зеркала. Твою ж мааааать! Да никакое это не фото у зеркала на самом деле. Это взрыв мозга просто.

«Просто хотела показать своё новое платье. Нравится?».

И невинный, чёрт бы её подрал, смущённый смайл, смотрящий вниз.

Просто она хотела показать. Ага. Надела на себя обтягивающее кипенно-белое шёлковое платье с лямками, кажущимися нитками на хрупких плечах, и смеет что-то еще спрашивать? Увеличил фото пальцами и едва не застонал, увидев торчащие сквозь тонкую ткань соски.

«Маленькая наглая девочка решила подразнить Зверя?»

И смотреть, словно какой-то зачарованный придурок-подросток на экран смартфона, выдохнув, когда прилетел ответ.

«Дразнить? Я? Я не посмею. Просто…хотела спросить, тебе нравится? Я хотела поехать в нём на концерт Лексы сегодня».

Чёрт, я даже услышал её деланно беспечный голос в этот момент и представил, как она пожимает плечами.

«Надеюсь, ты одобришь.»

СТОП! ЧТО??? КУДА ОНА СОБРАЛАСЬ В ЭТОЙ НОЧНУШКЕ ПОВЕРХ ГОЛОГО ТЕЛА.

«Нет, не одобрю. Ни платье, ни концерт! Не смей в нём выходить из нашей спальни до моего прихода!»

«Ты же приедешь только через два дня. Обещаю вести себя хорошо!»

Иии…вышла из сети. Маленькая. Наглая. Дрянь. Которая просто жаждет быть наказанной и даже не скрывает этого.

Как же я соскучился по ней. Неделю? Мы не виделись почти неделю, хотя казалось, что эти семь дней растянулись в бесконечность. Мерзкую, тоскливую, серую бесконечность. БЕЗ НЕЁ. И к концу этой грёбаной недели я уже ненавидел всех и вся. Те страны, в которых успел побывать за это время. Тупых контрагентов, не желавших соглашаться с нашими условиями или же тянувших время до своего согласия. На короткие мгновения от мыслей о НЕЙ отвлекали другие, тревожные мысли. О том, что неспроста все эти заминки. Эти бизнес-партнёры, выдвигающие странные условия, невыгодные для нас, несмотря на то, что по телефону они соглашались на наши. Словно за небольшой промежуток времени какая-то третья сила вмешалась в наши переговоры и потребовала от них отступить.

Чёёёрт…во сколько там этот концерт Лексы должен начаться? Я успеваю? Заодно стало понятно, что там за неотложные дела появились у Андрея.

Некоторые из них продолжали называть меня Зверем. Желая показать свою близость ко мне или же уважение, чёрт их разберёт. Но они ошибались, думая, что это имя отражает лишь мою жестокость и бесчеловечность. На самом деле я чуял, как тот самый настоящий зверь, приход чего-то плохого, страшного. Беда. Я ощущал, как стекается она к моим ногам вязкой кровавой массой, ещё немного, и её края будут лизать носки моих туфель. И если я не пойму вовремя, откуда, с какой стороны эта дрянь пробивается к нам, если не вычислю, кто её запустил, то уже первая волна будет способна захлестнуть нас с головой. Впрочем, когда это Вороновым спокойно жилось?

Примерно такой ответ прислал мне Андрей, когда я написал ему, что меня настораживает обстановка в Европе.

О, вспомнишь брата, вот и он! Правда, пока в виде сообщения.

«У нас будет примерно час, поговорим в ресторане у концертного зала».

«Ага. Щщщщщщааззз.»

Какой умный. Поди, приехал, сам вволю натрахался с женой и теперь на разговоры деловые его потянуло.

Потом. Всё потом. Беседы с братом, сватом, друзьями, врагами. Поиски проблем и их решений. Весь мир не просто подождёт. Весь мир тупо будет поставлен на паузу, пока я не насыщусь ею. Своей женщиной. Своей девочкой. Я слишком соскучился по Дарине, чтобы сосредоточиться на чём-то кроме неё. Нет, нас двоих. Вместе. Наедине. Прямо возле того зеркала, в котором бы смотрел, как прилипает этот девственно-белый чистый шёлк к её мокро коже, пока я грязно имею её во всех позах.

Дьявол! Да. Я вдруг до боли захотел сделать её грязной. Испачкать в очередной раз собой. Представил, как сожму в своих руках гибкое тело, и в висках зашумело. А в нос ударил запах её разгорячённой кожи. Он идёт от шеи, от того места, где начинается ключица. Я обожаю вдыхать его, пока впиваюсь зубами в тонкую кость. Раскрошить. Да, я хотел её раскрошить собственными ладонями. Ни капли нежности. Только грубость. Первобытная, дикая, необузданная грубость. Я слишком истосковался. Слишком долго я был без неё. Надо было взять Дашу с собой. Только тогда хрен бы я смог нормально работать.

Бл**ь! Этот ублюдский самолёт просто обязан вовремя приземлиться, чтобы я успел до концерта. Потому что только от одной мысли, что вредная малышка посмеет пойти на него в этой проклятой ночнушке…только от одной этой мысли в голове начинали раздаваться звуки набата. По всем тем самцам, которым не повезёт просто оказаться рядом с ней. Или посмотреть на мою жену. Сейчас я готов был убить каждого гипотетического мужика в радиусе километра от неё и за меньшее.

А ведь ещё предстоит поездка в детский дом, над которым недавно Дарина взяла шефство. Она говорила, что как раз повезет детей на концерт Лексы. А потом организует аукцион для местной знати, все собранные деньги с которого должны пойти на помощь её детскому дому.

Чёрт, когда она рассказывала о своих планах, сидя напротив меня дома, абсолютно голая, после нескольких часов секса, и смотрела на меня с ожиданием, они мне не просто понравились. Я был восхищён этой идеей. И одновременно горд тем, что делает моя девочка. Сейчас? Сейчас меня откровенно злило всё, что могло оттянуть нашу встречу. Помешать ей. Даже дети из детдома. Дьявол, да я бы сейчас и Иисуса Христа оставил стоять в фойе самого Рая, ожидая, когда мы закончим.

«Я в ресторане. Жду тебя!»

Воронов. Наивный. Хотя нет, скорее, наглый. По хрен. Подождёт. Приятного ему аппетита.

Не заметил, как доехал до детского дома, полагая, что Даша, наверняка, решила сама сопроводить детей на концерт. Вот она. Дверь в кабинет директора приюта. По телу ударила волна предвкушения. Дарина ждёт меня только послезавтра. Ждёт меня. Охереть. Как же всё-таки эта мысль греет, даже после стольких лет брака!

Моя девочка явно заслуживает небольшого сюрприза за своё хорошее поведение. Она его обязательно получит. Прямо сейчас.

Дарина стояла спиной ко мне и разговаривала с директором детдома, низким полным мужчиной с широкой лысиной, глаза которого неестественно округлились. Он открыл рот, пытаясь поздороваться, но тут же захлопнул его, когда я быстро кивнул на дверь. Пробормотал какие-то извинения и поспешил к выходу. А я машинально отошёл в сторону, пропуская мужчину и в то же время не желая пропустить реакции. Её. На меня. Когда она резко обернулась, и её глаза расширились, а на губах расцвела радостная и полная неверия улыбка. Она застыла, ошарашенная…и я сам оцепенел, остановившись и чувствуя, как перехватило дыхание. Мать её!

ТО САМОЕ ПЛАТЬЕ! Эта чертовка всё-таки сделала по-своему. Посмела надеть его, несмотря на мой запрет…но я не чувствовал ни злости, ни раздражения…только желание. Дикое желание наброситься на неё. Когда увидел эти стройные бёдра, по которым струилась белыми волнами нежная ткань. Взглядом прошелся по хаотично вздымающейся груди, четко очерченной неглубоким декольте. И нервно сглотнул от вида, роскошных волос, каштановым водопадом ниспадающих на обнажённые плечи и спину

— Я когда-нибудь привыкну к тому, КАКАЯ ты красивая, Дашааа?!

Выдохнуть, сделав шаг навстречу, чтобы тут же схватить Дарину в свои объятия.

— Мааакс, — она отстраняется, поднимая кверху голову и глядя в моё лицо, — ты вернулся? Ты вернулся, Максиииим! — трогает прохладными тонкими пальчиками моё лицо, а мне кажется, что кожу обжигает, — Ты обманул меня!

Усмехнулся и притянул её обратно к себе, вдыхая запах волос. Как же я скучал. Пи***ц какой-то!

— Обманул, Дарина. Но, если хочешь, — провёл рукой по щеке, — я могу уехать и приехать послезавтра. Хочешь?

И вновь усмехнуться, поймав сердитый взгляд:

— Ни за что! Я так соскучилась по тебе, а ты бессовестно меня дразнишь. Есть у тебя совесть, Воронов?

— Нет, малыш, я не дразню, — я склонился над губами, чувствуя лёгкий аромат её духов и глядя на то, как Дарина закусила нижнюю губу. Чччччёрт…в паху отчаянно заныло, — я всего лишь проверяю, так ли ты сильно хотела меня, как я тебя. Всю эту долбаную неделю. М, Дарина?

Она судорожно вздохнула и еле слышно выдохнула:

— Ужасно. Я ужасно изголодалась, Мааксиим.

Подалась вперёд, касаясь губами моего рта, но я отстранился…точнее, заставил себя отстраниться, впиваясь пальцами в её плечи, и прошептал:

— Тогда покажи мне, насколько ты голодна, малыш. Покажи, чтобы я поверил.

* * *

— Показать? Что именно хочет увидеть мой Зверь? — Дарина прикусила нижнюю губу, и я инстинктивно склонился к ней, не в силах отвести взгляда от этой картины.

— Ну же, малыш…

Чувствуя, как мелкая дрожь передаётся от неё мне через пальцы, сжимающие плечи. Она не понимает, я и сам не понимаю, почему вместо того, чтобы опрокинуть её прямо тут, прямо на этом долбаном столе, я хочу услышать эти слова. Растянуть это одержимое ожидание наслаждения. То самое ожидание, что сейчас бьётся бешеными аккордами её сердцебиения. Они отдаются мне в руку. Моя девочка срывается. Я не только слышу это по хаотичному стуку в груди, я вижу этот срыв в её глазах. Потемневших за доли секунды. И я знаю, от чего. От тех картин, что вспыхнули в её голове. Несколько мгновений до того, как нас обоих всё же толкнёт в пропасть. Интересно только, кого первым…

Тонкая ручка скользнула к ремню брюк, нервно пытаясь выдернуть его из пряжки.

— Ц-ц-ц…Какая наглая девочка…

Перехватил её запястье, привлекая к себе.

— Посмотри на меня. Да-ри-наааа! Ты ведь слышишь меня, малыш…я знаю, слышишь, — губами проводя по бархатной скуле, — Мне мало просто грязно оттрахать тебя на столе этого директора.

И сцепить зубы, услышав тихий стон.

— Давай. Покажи мне, как сильно ты скучала. Покажи и озвучь.

Слегка отстранившись от неё, чтобы обхватить пальцами подбородок и поднять лицо к себе, всмотреться в полупьяные глаза.

— Как озвучивала эти дни по телефону, дразня и доводя меня.

— Это…месть, Воронов?

О да!

— Нет, это награда.

И с силой впиться в её губу. В ту самую, манящую, нижнюю, которую она прикусила вновь. Чёёёёрт!

— Давай!

И эта маленькая…стерва отошла на шаг и, медленно опускаясь на колени, прошептала:

— Я…я встану на колени и буду ласкать теб…твой член языком. Тебе нравится смотреть на меня сверху вниз, Максим? Тебе нравится эта картина?

Ох. Ре. Неть. Смелая. Нет. Дерзкая. Она редко бывает такой наглой. Откровенной. И мне это нравится. Нет. Меня это заводит. Еще больше. Хотя, казалось бы, куда уж дальше…но, мать её, заводит же! Рвано выдохнул, не успев сдержать вылетевшее изо рта:

— Это такая месть?

Ииии эти чёртовы пухлые губы, растянувшиеся в самую коварную улыбку:

— Нет, это награда.

И, кажется, я слышу, как забурлила в венах собственная кровь. И очень явно чувствую окаменевший в штанах член.

— Как? Как ты собираешься ласкать его, Дарина?

Хрупкие пальцы с силой дёрнули мой ремень, затем — язычок молнии на брюках. Подняла на меня глаза. Тёмные, полные страсти. Хотя нет. Хрен там страсть. Агонии. Я видел в них ту же агонию, что сейчас сжигала меня. Необходимость разрядки. Быстрой. Мощной…и я, как самый последний ублюдок перед тем, как дать её своей жене, собирался продлить эту боль. Общую на двоих.

Дьявол! Какая же она нежная. Чистая, да. До неприличия чистая, невинная, когда смотрит на меня вот так, снизу. С этой самой мольбой во взгляде. Не понимает, какой калейдоскоп эмоций взвивается во мне сейчас. От восторга и желания осторожно ласкать кончиками пальцев до дикой потребности раскрошить самым варварским образом эту невинность.

— Я возьму ЕГО в руки и меееееедленно оближу… вот так, — и, действительно, нереально меееедленно провела языком от основания до самой головки, и я выругался сквозь зубы, вцепившись в стол и пытаясь удержать себя от вновь взметнувшегося желания взять Дарину быстро и грубо. Отыметь эти покрасневшие пухлые губы. Так, чтобы потом говорить не могла. В противовес движениям её языка, осторожным, несмелым…Пи***ц! Моя девочка…. Взяла в рот одним движением, и член с готовностью дёрнулся в ответ.

— Дааа…так, малыш.

И тут же схватить за волосы и оттянуть ее голову назад, потому что она зажмурилась.

— Смотри на меня.

Мне это надо. Мне это, мать её, капец как надо! Смотреть на то, как погружается член в её маленький ротик, как исступлённо она сосёт, поступательно двигая головой. И больше не разрывая зрительный контакт. Это то, что я видел каждую грёбаную ночь в грёбаной Чехии. То, от чего просыпался среди ночи с каменным стояком, как пацан пятнадцатилетний, и плёлся в душ, чтобы хотя бы немного успокоиться. На четвертом, мать его, десятке!

— Дальше, малыш? — не узнавая собственный голос, — Что сделаешь потом?

И застонать, когда всё-таки она полетела вниз. В ту яму…нет, в пропасть. Когда схватила моё лицо горячими пальцами и приникла к губам, шепча прямо в них. Рвано, задыхаясь, почти целуя:

— Возьми меня, пожалуйста, Маааакс….я не могу больше, — прерывается на поцелуй, — Пожалуйста…любимый…

— Как?

Вот так, сдавшись, как всё тот же малолетний паренек, просто сдавшись от этой мольбы…или же от невозможности самому продлевать эту агонию. Просто я слишком голодный. Слишком.

— Как тебя взять, Да-ри-нааа?

И едва не взреветь вслух, когда чертовка подошла к столу и, сев на него, развела ноги в стороны, чтобы прогнувшись в спине, хрипло скомандовать:

— Грубо. Быстро. Здесь. Сейчас, Воронов.

Крышу снесло моментально. Не знаю от чего больше: от тона её приказного или от позы. Просто на хрен вихрем. И я даже не смотрел, в какую сторону её понесло. Потому что перед глазами была только она. Дарина. Моя женщина, платье которой задралось на бёдра так, что я увидел…ЭТА ДРЯНЬ НЕ НАДЕЛА БЕЛЬЯ!

Кажется, я даже зарычал. Когда она скользнула маленькой ладошкой между своих ног, вызывающе глядя в мои глаза.

Раз. Я возле Дарины. Два. Откинул её ладонь, чтобы накрыть горячую плоть своей. Три. Обхватить свободной рукой тонкую шею. Четыре. Приблизившись к её лицу настолько близко, чтобы сучка поняла, что ей конец. О, и она отлично это понимает сейчас! За то, что посмела в таком виде выйти из дома. Разговаривать с директором. Без, мать её, трусов! В машине с водителем. По пути с охранниками. Абсолютно голая в этой своей ночнушке!

Слегка стиснуть шею рукой…иии застонать вместе с ней. Когда одновременно с этим начал ласкать большим пальцем клитор. Закатывает глаза, откидываясь спиной назад, расставляя шире ноги и тихо всхлипнув. Оглушая своим дыханием. Или это моё, не могу разобрать…

И я понятия не имею, каким, дьявол подери, чутьем ощутил, что дверь позади нас распахнулась. Именно ощутил, а не услышал. Но от одной только мысли, что её могут увидеть вот такой, открытой, распластанной на столе, внутри будто взревела разом сотня обозлённых зверей.

Быстро развернуться так, чтобы прикрыть Дарину своей спиной и прорычать сквозь шум в ушах охреневшему директору приюта:

— Вали отсюда!

* * *

Ублюдок свалил. Не один, правда. Потому что Дарина «невероятно опаздывала на концерт, а этого никак нельзя было допустить» и что-то еще, какие-то ещё идиотские причины, которые торопливо шептала мне жена, поправляя своё платье и причёску.

— Прошу, любимый, он быстро закончится…

Ага, это я быстро закончусь тут. От неутолённого желания и адской боли в яйцах.

— Я…ты можешь наказать меня…потом.

О, обязательно. Это даже не обсуждалось. И она зря думала, что моё наказание ей понравится.

И да, я отпустил её. Приказав ехать на идиотский концерт через магазин нижнего белья, или же это был бы её последний выход из дома без меня. И Дарина точно поняла эту невысказанную угрозу. Нет, я поехал вместе с женой, потому что при словах о концерте Лексы в голове вспыхнули сразу несколько самых грязных фантазий…

Глава 5. Дарина. Макс

Чаще бывало наоборот. Чаще по делам выдёргивали в самые неподходящие моменты именно Макса. Все эти их невообразимо важные мужские дела. Последние дни, например, нам мешал Стефан. Не люблю этого наглого типа. Он появился у нас несколько лет назад, примерно перед той аварией, в которой мой муж ослеп. Появился в его окружении как приближенное лицо. И после нашего возвращения из Чечни стал правой рукой Максима. То ли серб, то ли болгарин. Я так точно и не поняла. С очень странной фамилией Радич.

Хорошо помню, насколько быстро его отношение ко мне изменилось, как только наши отношения с Максом испортились…Он тогда был в компании вместе с моим мужем и он занимался охраной того дома, в котором меня заперли. Радич относится ко мне, как и к любой девке, которая волочится за Зверем. С одним отличием, что я все же требую к себе уважения, точнее, Максим надерет ему задницу, если он не будет оказывать должного почтения. Но если этот верный пес услышит "фас", то разорвет меня на части, не задумываясь.

Но сейчас я ненавидела несчастного мужчину, директора нашего приюта, почти так же, как и Радича. Потому что все тело буквально зудело от неудовлетворенного желания и последнего взгляда мужа, который он бросил на меня со злым рыком. Мелькнула короткая злорадная мысль, что теперь он поймет, каково это — слышать в таком состоянии его вечное: «Я вернусь, малыш, мы продолжим, и не смей заканчивать без меня, я запрещаю».

Каково это, когда невыносимо тянет получить разрядку именно так, как он сам меня научил. Максим раскрыл мою чувственность до конца, сметая любое смущение и преграды. Никаких запретов. Теперь я и сама ловко пользовалась всеми теми уловками, которые могли свести его с ума. Но с ума сходила, и я сама. Последнее время все больше, потому что томилась от постоянных разлук, от этих женщин, которые окружали его, везде и повсюду. Флирт, голодные взгляды самок, мечтающих урвать ласку, готовые ползать у его ног в низменном желании исполнить любую прихоть. Как долго Максим будет оставаться полностью моим? Как долго я смогу быть уверенной, что я единственная? Я училась не ревновать, справляться с эмоциями, но иногда это было просто невозможно, и мною овладевало отчаяние. Я верила ему, но в то же время всегда боялась потерять…потерять себя в его сердце. Каждый раз, когда Макс отдалялся, я сходила с ума от дикой ревности и не смела ее показать никому. Даже ему. Я — жена Максима Воронова и не унижу себя подозрениями, расспросами и недоверием, но я женщина…безумно влюбленная в самого непредсказуемого и жестокого мужчину из всех, кого когда — либо встречала. От меня ожидают соответствия статусу, ведь я ЕГО жена. Я та, кто удостоился любви самого Зверя, та, кто носит его фамилию, и я не имею права на унизительную ревность.

Медленно выдохнуть, спускаясь за директором на улицу. Все будет хорошо. После всего, что мы прошли вместе, меня не сломают такие мелочи. Это не про нас. Это слишком ничтожно, по сравнению с тем, что нам удалось преодолеть. Выступление Лексы немного отвлечет от всех этих мыслей, я давно не выезжала в свет, давно не чувствовала немного свободы. Проверила, что сотовый работает, посмотрела на свое отражение в зеркале — великолепный вечерний наряд, белое платье от "Коко Шанель", короткое спереди и со шлейфом сзади, полностью открывающее плечи с вкраплением серебряных нитей, и нитка бирюзы на шее. Я распустила волосы и расчесала до блеска. Нет времени на парикмахеров. Вспомнилось, как любит говорить мой муж: "твои волосы сами по себе великолепное украшение, ты не нуждаешься в вычурных прическах". Да, он любит мои локоны, относится к ним с каким — то поклонением, а мне нравится, когда он к ним прикасается, наматывает на пальцы или больно дергает за них, усиливая мое наслаждение его властью, в то время как бешено овладевает мной сзади…О, Боже… как я истосковалась по нему!

Я бросила взгляд на часы и, прихватив сумочку, вышла из комнаты. После сбора средств для фонда мы поехали домой к Изгою. Весь вечер я ждала Максима, смотрела на часы, несколько раз набрала его номер, но позвонить не решилась. Не хотела мешать. Если он обещал вернуться побыстрее, то обязательно вернется. В конце концов, толпа утомила меня, и я вышла на улицу подышать прохладой. Я сидела в беседке, прислонившись спиной к холодному мрамору, и думала о том, что все эти три года я была безмерно счастлива. Каждый день, каждую минуту с ним, с нашими детьми, с недолгими

встречами наедине, но мое счастье граничило с дикой эйфорией. Я впитывала и наслаждалась каждой секундой, потому что жизнь научила меня ценить мгновения.

* * *

— Совсем охренел, Макс?

Я повернул голову влево, глядя, как Воронов усаживается на кресло рядом со мной. Невольно задумался о том, как он может делать это с таким чувством осознания собственного достоинства и великолепия, что аж тошно стало. Он был идеален даже в этом.

— Опаздываешь.

— Конечно, — я прочитал это слово по его губам, даже не услышав его, потому что Андрей слегка прикрыл одну часть лица ладонью, при этом умудряясь презрительно шипеть на меня с другой стороны, — я же, как идиот, сидел и ждал тебя в ресторане, а ты тут…а у меня новая информация появилась…а кстати, что ты там делал, твою мать, что не пришёл?

О, поверь, тебе лучше не знать.

— Я же предупредил, что не приду. Ты почему-то решил иначе. Ну и кто тебе доктор?

Он сжал ладонью подлокотник кресла, бросив на меня такой уничижающий взгляд как раз в стиле Андрея Воронова, что я ярко представил эти пальцы на моей шее. Причём так явно, что на секунду даже стало трудно дышать.

— Ты еще и моё место занял.

Вот как можно говорить одновременно еле слышно и при этом настолько угрожающе, что любого другого ублюдка это бы напугало? Бесспорный талант, нельзя не признать.

— Нет, я занял место рядом с моей женой.

— И оно принадлежит мне вообще-то.

— Оно, как и моя жена, принадлежит только мне, Воронов. Смирись.

Вы когда-нибудь слышали звук закатывающихся глаз? А если он еще на фоне громких аплодисментов, раздавшихся, когда Лекса вышла на сцену? Нет? А я вот, кажется, слышал. Очень и очень, и очень громко, причём.

— Позёр.

Слегка склонившись к брату, который даже хлопать умудрялся элегантно. Ну чистой воды позёр. Особенно, когда широко улыбнулся жене, остановившейся напротив него и произносившей речь под биты собственной песни.

— Прости, любимый.

От тихого голоса, прозвучавшего у самого уха, по затылку мурашки пробежали. И следом за ними там же прошлись тонкие горячие пальчики, заставив на мгновение затаить дыхание.

Дарина. На это ведь способна только она. Вот так появиться словно из ниоткуда и растворить весь окружающий мир в доли секунды. Одним словом. Хотя нет. Не словом, конечно. Выдохом. Горяяячим. Обдающим ухо струёй настолько жаркого воздуха, что собственные брюки становятся пи**ц какими тесными.

Она отходила проверять детей. На концерт оставались старшеклассники, для малолеток он, конечно, не подходил. Жадно смотреть, как Дарина поправляет выбившийся из наспех собранных в высокий хвост волос локон, параллельно нежно улыбаясь Лексе. Я, наверное, совсем конченый идиот, что чувствую уколы ревности в этот момент? Даже когда она улыбается и смотрит на свою подругу и невестку? Иначе как объяснить это вспыхнувшее на короткий миг раздражение, когда её внимание занял кто- то другой. Или другая. Сразу после того, как она смогла вновь возбудить меня одним прикосновением.

Реальная одержимость на пару с желанием доказать этой маленькой ведьме, кому на самом деле должны доставаться сто процентов её внимания. И улыбок. Особенно улыбок.

— Так волнуюсь, — она склоняется ко мне, касаясь легко ладонью моего запястья, и кивнув головой на широкий проход в зале. Там стояла толпа детей, громко закричавших, когда Лекса начала петь, — Еле получила у директора разрешение стоять им там. Они не захотели сидеть. Хотят танцевать и всё такое.

— А я тебя хочу.

Резко. Повернувшись к ней всем корпусом, и на ухо. Чтобы ощутить кожей, как моментально она напряглась. Чтобы смотреть, как забилась нервно вена на шее. Короткие секунды, пока в зале не потух свет, а я не ощутил, как сжались на запястье те самые горячие пальчики.

— Эту проблему как решишь?

Сглотнула. И посмотрела на меня. Застыла, и я вижу, как её взгляд медленно опускается по моему лицу. К губам. Потом вверх — на глаза.

— М? Малыш?

Наклонившись ниже, чтобы чувствовать, каким рваным и горячим вновь стало её дыхание. Мучить её? Я думал, что хочу заставить её страдать за то, что сделала она. За то, что не послала к чертям и директора, и приют, и детей, и Лексу с её долбаным концертом, и вынудила меня прерваться и ехать сюда. В эту огромную толпу людей. В то время, как сейчас мы могли бы…а эта ведьма просто переиграла меня. Одним предложением. Одним грёбаным ёмким предложением. Нет, вопросом. Провокацией. Вызовом.

— А разве не ты решаешь проблемы в нашей семье?

И прикусила нижнюю губу. Вновь. Чтобы сорвать планки на хрен. Вновь. Чтобы заставить звону собственной крови в ушах затмить грохот рока, под который скакала на сцене Лекса. Стало жарко. Вновь. Нет, на этот раз невыносимо. Настолько, что стянул с себя пиджак и сложил его на колени Дарине. Расстёгивая верхние пуговицы рубашки и продолжая смотреть на неё, не в силах оторваться, да. В очередной раз. Где-то слева взревела толпа подростков под очередной громкий аккорд. Почти такой же громкий, как выдох Дарины, когда я засунул правую руку под пиджак и начал тянуть вверх её платье.

— Мааакс…

Скорее всего, это моё воображение рисует её тихий голос в ушах. Он сопровождается ещё одним выдохом, когда я подаюсь слегка вперёд, вместе с этим задирая подол платья под пиджаком. До тех пор, пока ладонь не скользнула под лёгкую ткань и не коснулась кружева трусиков.

— Мааакс…пожалуйста.

— Смотри на сцену.

В широко раскрытых глазах непонимание сменяется изумлением…и жаждой. Да, девочка, хочу, чтобы тебя припекало так же, как и меня сейчас. Когда хочется содрать с себя даже кожу от желания трахнуть тебя. Не хочу проходить эти пытки в одиночестве. Любые другие — пожалуйста. А эту — только с тобой.

— Макссс…

Шипит моё имя, быстро облизывая губы, когда я пальцами отодвигаю в сторону трусики, раскрывая её для себя.

— Смотри на сцену, Дарина.

Повторить, склонившись к ней, жадно рассматривая её побледневшее лицо, завораживающее в свете софитов. Завораживающе возбужденное. Дышит тяжело и быстро. Прерывисто. Тебе тоже не хватает грёбаного воздуха в этой дыре, малыш?

— НА. СЦЕНУ.

И она послушно, слииишком послушно и быстро отворачивается. Напряжённая. С прямой спиной и застывшим взглядом смотрит перед собой, всё сильнее стискивая пальцами мою руку.

Пока другая, правая, нагло шарит под пиджаком. Там, где так сладко горячо. Там, где стоит слегка раскрыть складки мягкой кожи и воооооот так надавить большим пальцем на маленький бугорок, чтобы раздался тихий….оооочень тихий вздох, а её ногти впились в моё кожу. Плеваааать. На всё плевать, кроме желания, нееет, дикой необходимости, той самой, животной потребности наблюдать, как она пытается сдержаться. Как кусает губу, пока я растираю её плоть. И она позволяет это, откинувшись на спинку кресла и слегка подавшись вперёд бедрами. Почти на самый край кресла. Чёёёёёрт. Её глаза прикрыты, а зубы неистово кусают нижнюю губу.

— Даринаааа, смотри. Не зарывай глаза.

И, бл**ь, едва не сдохнуть от осознания своей власти, когда она послушно распахнула глаза и вновь нервно сглотнула, сильнее расставляя ножки, позволяя скользнуть пальцем внутрь.

— Тебе нравится, малыш?

Прошептать, склонившись к её уху, проведя языком по мягкой нежной мочке, усаживаясь так, чтобы вновь скрыть свою руку от её брата.

— Да…

Слишком быстрый ответ. Слишком короткий. Он сопровождается таким же коротким всхлипом и новыми царапинами на моей руке.

— Тебе нравится быть оттраханной среди сотен других людей, Дарина?

И сцепить зубы со всей дури. Со всей долбаных сил, когда она вдруг подалась к моему уху, отвечая:

— Мне нравится быть оттраханной тобой. Везде.

А потом смотреть, как она громко выдыхает, прикрыв рот ладонью и глядя, как я облизываю свои пальцы после ее оргазма. Тихого. Почти неслышного для других оргазма, но такого оглушительно громкого для нас с ней.

Одна динамичная песня сменяет другую, проход заполняется людьми, которым так же хреново сидеть на своих местах, как и мне сейчас. Правда, причины у нас совершенно разные.

Глава 6. Дарина

После концерта Андрей сразу увёл Макса с собой обсудить какой-то насущный вопрос с мэром города, так же сидевшим в зале. Через несколько кресел от нас. Боже…какой же всё-таки сумасшедший мой муж! В такой близости от Андрея, от других людей, каждый из которых в любой, господи, в любой момент мог заговорить с нами. Мой любимый псииих!

А мне пришлось возвращаться вместе с детьми в приют, ощущая глухое раздражение. Что толку от его раннего приезда, если нам не дают насладиться друг с другом в полной мере?!

Я почувствовала его еще до того, как он появился. Возможно, ожидание обострило интуицию до предела. Вскочила со скамейки, уронив бокал с апельсиновым соком. Максим зашел в беседку и прислонился к косяку проема плечом, сложив руки на груди. Он напряжен, очень зол, взбудоражен и невероятно возбужден. Адский коктейль. Потом вдруг шагнул ко мне и взял за руку.

— Поехали, — хрипло произнес, сжимая мою ладонь, и мы молниеносно оказались у его машины. Я чувствовала, его скрытую ярость, но у меня не осталось сил на вопросы. Я понимала, что и он сейчас не может говорить. Мы на взводе. На пределе оба. Вечность разлуки, и с нами творится что — то невероятное. Мне казалось, что я лечу в пропасть на бешеной скорости, у меня дух захватывало,

Максим оставался самым загадочным и невероятным мужчиной в моей жизни, безумно желанным, невыносимым. Он галантно распахнул передо мной дверцу машины и захлопнул ее, когда я устроилась на переднем сидении. Сел рядом, и мы вихрем сорвались с места. Он всегда водил машину как дьявол. Я судорожно сглотнула и посмотрела на его профиль. Черты лица заострились. Его лихорадка передавалась мне, и, казалось, что я уже не дышу, каждый мой вздох — это стон нетерпения и дикого голода по нему.

Резкий взгляд темно — синих глаз на мои ноги, зрачки расширились и почти слились с радужкой, когда он увидел кружевную резинку чулок. Протянул руку и провел по моему колену. От прикосновения его пальцев меня пронзило током. Боже, какой он невероятно сексуальный за рулем! Эта щетина, неизменная сигара, чуть прищурившись, смотрит на дорогу. А пальцы медленно гладят мою ногу, поднимаясь все выше. Я в изнеможении закрыла глаза, закусив губу, когда эти пальцы коснулись голой кожи над резинкой чулок, непроизвольно сжала колени. Потому что, если прикоснется, я кончу, вот на этой бешеной скорости, когда он смотрит на дорогу и дерзко, бесстыдно сводит меня с ума, но не ласкает, только готовит и дразнит. Доводит до сумасшествия. Мои ладони впились в сидение, когда он властно раздвинул мне ноги. Я всхлипнула и посмотрела на мужа из-под полуопущенных ресниц, чувствуя, как плывет мой взгляд и как я источаю влагу. Когда — нибудь я перестану так дико его хотеть?

— Куда мы едем? — спросила я, и голос сорвался на стон, потому что он сильно сжал мою ногу, не позволяя свести их вместе.

— Я искал тебя дома. Ты не отвечала на звонки, — да, телефон разрядился, — мы едем обратно. Я буду трахать тебя под рулады твоей невестки, Даринааа.

Повернулся ко мне, и я вздрогнула от яростного голода в его взгляде. Боже…он разорвет меня. Я еще никогда не видела его настолько голодным. Даже грубые слова завели настолько сильно, что по всему телу пошли мурашки от предвкушения.

В концертном зале мне уже стало наплеват, где мы, сколько людей вокруг. У меня отказали все тормоза. Он рядом со мной. Здесь. От него восхитительно пахнет табаком, дорогим парфюмом и им самим. Я задыхаюсь от его близости. Весь контроль у него, я больше ничего не контролирую. Я соскучилась, истосковалась до боли в груди, извиваясь у него на коленях под грохот музыки, аплодисменты зрителей, а потом замерла, чувствуя, как сердце бьется в горле, на секунду вспыхнуло дикое желание извиваться на нем до последнего, до оргазма, спазмы которого уже накатывали издалека, мягкими волнами неконтролируемого экстаза, но я сдержалась. Максим ведет. Всегда. Его пальцы вцепились в мое ожерелье из круглых украшений с топазами внутри, и он медленно снял его с моей шеи.

— Ты сейчас откроешь рот, малыш, и закроешь глаза, да? — прошептал, и от этого шепота по телу прошел электрический ток. Музыка то грохотала неистовыми аккордами, то стихала. Я томно закрыла глаза и приоткрыла рот, почувствовала языком камушек холодного ожерелья, щеки вспыхнули. Я не знала, что именно Максим собирается делать, но понимала, что, как всегда, это приведет к взрыву, невероятному, утонченному, порочному удовольствию, его фантазии не знали границ…или опыт…О, Господи! От предвкушения свело скулы. Я покорно облизала камушки и вся напряглась, чувствуя, как до боли затвердели мои соски и какой влажной я стала внизу, где все пульсировало от нетерпения и дикого возбуждения.

Топазы медленно выскользнули из моего рта, и Максим, подхватив меня за талию, пересадил в кресло. Я цеплялась за воротник его рубашки, пытаясь притянуть к себе, но этот дьявол избегал поцелуя, доводя меня до отчаянного исступления, дыхание со свистом вырывалось из легких, обжигая горло. Я погрузилась в лавину безумия. Он сводил меня с ума, он полностью порабощал мою волю. Откинулась на спинку кресла и увидела, как Максим опустился на колени, играя пальцами с камнями и глядя мне в глаза затуманенным первобытной страстью взглядом. Он обещал мне пытку наслаждением. Когда прохладные, влажные камушки заскользили по моей плоти, цепляя клитор, я запрокинула голову назад, и из горла вырвался хриплый стон, непроизвольно распахнула ноги шире, ломая ногти о поручни кресла. Когда вместе с прохладой топаза, безумно медленно скользящего по моему лону, почувствовала влажное, тянущее прикосновение его умелого, дерзкого языка к невыносимо возбужденной плоти, я жалобно застонала, но аккорды музыки заглушили мой стон. Максим резко дернул ожерелье вверх, продолжая быстро и жестко ласкать меня языком, и я с громким криком сорвалась в оргазм. Сокрушительный, разрывающий легкие и каждый нерв на моем теле на мелкие атомы невыносимого удовольствия на грани с агонией. Я непроизвольно вцепилась в его волосы и выгнулась дугой, наверное, я кричала, потому что Максим накрыл мой рот ладонью, и я впилась в нее зубами, содрогаясь и захлебываясь криками. Почувствовала, как он ввел в меня горячие пальцы, и дернулась всем телом вперед. Максим грязно выругался, но я все еще не могла разобрать слов, я ослабела и плавилась, как воск, а по щекам текли слезы. Я с трудом приоткрыла глаза, все еще подрагивая от невероятного наслаждения, встретилась с Максимом взглядом и дух захватило от этой нереальной красоты, когда хищник уже не контролирует себя, когда все планки сорваны. Бледный, заостренные черты лица, подрагивающие, влажные от моих соков, губы. Я коснулась их, и он захватил мой палец ртом, прикусил, а я надавила на его зубы. Подводя его к тонкой грани, где он будет сдерживаться и в то же время безумствовать в свирепом желании рвать меня на части, а мне хотелось его одержимости, испепеляющего желания забрать все, что я могу ему дать,

забрать даже больше, жадно отнять меня саму. С ним, как на острие опасной бритвы, каждое его прикосновение режет вены, вспарывает терпение, искушает, совращает и резким контрастом он вдруг нежно ласкает, безумно нежно, настолько трепетно, что внутри порхают бабочки, а потом снова сбрасывает в горячее сумасшествие, превращаясь из чуткого опытного любовника в похотливое, развратное животное. Нет предела его изощренной фантазии, каждая игра утонченней предыдущей, каждая ласка острая и невыносимая. Я дразнила этого зверя и никогда не знала, в какой момент лопнет тонкая струна и он сорвется с цепи, чтобы сожрать меня.

Сейчас я наслаждалась его голодом, зверь оскалился и жаждал драть меня на части. Хочу его бешеную жажду и этот взгляд: «ты напросилась, я порву тебя, малыш". Да, рви, не щади.

Максим лихорадочно дернул змейку на ширинке и резким толчком вошел в меня до упора, глухо застонал, и от разрывающей наполненности я вскрикнула, но пощады не будет. Все. Я в его власти, и он возьмет все, что захочет взять, без сантиментов и нежности, неистово и жестко. С каждым толчком я чувствовала приближающийся ураган, который сметет остатки разума. Максим яростно целовал мои губы, прокусывая нежную кожу, переплетая свой язык с моим, вторя хаотичным движениям его члена внутри меня, разжигая пожар, клокотание голодной страсти. Закинул мои ноги на плечи, и я выгнулась навстречу, закрывая в изнеможении глаза, чувствуя, как он сжимает мою грудь, касается твердых, до боли напряженных сосков, как целует мои икры, проводит по ним языком продолжая вдалбливаться в меня с диким остервенением, такой горячий огромный внутри, неистовый, разрывающий, дарящий боль и наслаждение. Порабощающая властность, требующая беспрекословного подчинения его желанию. Деспот, тиран, жестокий манипулятор, знающий, как заставить меня орать от неудовлетворенного желания и молить о пощаде, которой не будет. Я вскрикивала от каждого толчка, захлебываясь стонами, слезами наслаждения, в изнеможении закрывая глаза. Оргазм был неожиданным, лишающим разума, он вспорол мое сознание, и я изогнулась в сладкой судороге, запрокинув голову, чувствуя, как Максим сильно сжимает мои волосы на затылке, не останавливаясь не на секунду. А потом этот хриплый рык, его напряжение, мышцы, каменеющие под моими пальцами, и я заставляю себя открыть глаза, потому что хочу видеть его безумие, вот это нереально прекрасное, оголенное, неприкрытое наслаждение. Запрокинутая голова, задыхающийся рот и мучительная маска болезненной агонии дикого удовольствия. Быстро сокращаюсь вокруг его плоти, слегка тянет низ живота от невероятной вспышки экстаза. В этот момент весь контроль у меня, и я сжимаю

Максима руками и ногами, чувствуя, как вздрагивает внутри меня его член, исторгая

семя, слыша его прерывистое дыхание и короткие хриплые стоны. Уткнулся лицом мне в шею, а я задохнулась от безумной любви к нему, от мучительного счастья с привкусом горечи и диким страхом потерять.

Постепенно голоса и звуки музыки начали прорезаться сквозь туман обоюдного сумасшествия. Мои щеки залила краска стыда, и я тихо прошептала:

— Мы сумасшедшие, — хотела освободиться, но Максим сжал сильнее и приподняв голову посмотрел мне в глаза, усмехнулся краешком рта, а я утонула, растворилась в кристально светлой синеве, видя свое отражение, чувствуя опустошенность во всем теле.

— Со мной можно все, малыш. Ты помнишь? А все что нельзя — можно втройне. Я бы взял тебя сейчас даже если бы мы стояли посреди площади. Я голодал по тебе слишком долго. Это только начало.

С ним можно все, а без него…есть ли вообще жизнь, если он не рядом?

* * *

Но минуты полного единения, без жестокой реальности, быстро закончились. Мы приехали домой, и Максим заперся в кабинете вместе с Артемом. Я пошла к себе, прикрыла дверь, сбросив с себя одежду, стала под душ. Я была счастлива, какой — то нереальной запредельной эйфорией. Он со мной на несколько недель. Вместе. У нас так редко получалось отключиться от всего и побыть вдвоем, только бы эти их постоянные беседы с Артемом не помешали. Я не вмешиваюсь обычно в их дела и не имею ни малейшего представления, что они там обсуждают, но всегда был страх, что может произойти что — то, способное разлучить меня с ним надолго. Мне этот надоел город, столица и я жаждала тишины, уединения. Только наша семья, но Максим…он говорил, что слишком много сил потрачено на то, чтобы держать в узде подчиненных и партнеров, и его присутствие необходимо, а мне нужно быть рядом с ним.

* * *

Я переоделась в легкое платье, заплела мокрые волосы в косу и спустилась вниз. Тут же появился слуга с подносом и поставил на столик графин с лимонадом. Я автоматически поблагодарила и включила телевизор. Новости — это, как всегда, очередной документальный фильм ужасов. Но этот репортаж меня заинтересовал. Странные беспорядки на улицах, массовые поджоги особняков видных политиков какими — то сектантами. В мире власть имущих свои войны и интриги, за которыми я могу смотреть лишь со стороны. Но это не моя забота, гораздо сильнее поразило то, что один из сгоревших домов — это особняк Родинских, Лизы, моей знакомой, ее муж вел бизнес с Максимом. Он известный политик, депутат от той же партии, что и мой муж с братом. Я набрала номер подруги, но она мне не ответила. Впрочем, ей сейчас не до меня. Я отправила сообщение о том, что очень сожалею, а потом резко подалась вперед. В новостях как раз показывали сгоревший особняк, санитары выносили трупы, накрытые белыми простынями, и грузили мертвецов в черные минивэны. Я посмотрела на свой сотовый и сильно сжала пальцы. Только что я отправила смс той, кто уже мертва. Судорожно сглотнула и налила себе воды. Может, вернуть детей обратно в пригород? Странные поджоги и убийства…кт, о знает с чем это связано. Я поговорю с Максом.

Пусть дети едут домой. На душе появилось липкое предчувствие надвигающейся бури. Словно внутри меня образовалась воронка, которая неприятно тянула нервы.

Бросила взгляд на часы — долго они там. Очень долго. Позвонила Лексе, но она тоже не ответила. Я набрала Фаину, и у нее сработал автоответчик. Выключила телевизор и вышла в сад. Душно как. Гроза будет точно. Прошла к ограде, увитой плющом. В этот момент верх ограды полыхнул искрами. Они засверкали на зубцах и по всему периметру высокого забора. Я вздрогнула — ограда теперь под током? Странно. Такое обычно происходит при усиленной охране дома. Зачем понадобилось включать сегодня?

— Госпожа, сейчас небезопасно подходить к ограждению.

Я резко повернулась — один из охранников. Никогда не помнила их лиц и имен. Они вечно снуют, как тени. У них работа — оставаться незамеченными. Верные призраки моего мужа. Он всегда смеялся, когда я их так называла.

— Почему ток?

Спросила я, обхватывая себя руками, подул ветер, и меня пробрало до костей. Парень посмотрел мне в глаза и тут же отвел взгляд.

— Получили приказ от Господина пару минут назад.

Я кивнула, и в этот момент полил дождь. Резко. Самый настоящий ливень. Охранник снял с себя плащ, подал мне, и мы мгновенно спрятались под навесом заднего двора. Я инстинктивно укуталась, а он промок до нитки.

— Ничего себе погодка. Неожиданно, — парень усмехнулся и тут же смутился, — простите.

— Зайди в дом, ты промокнешь, — я толкнула дверь, но охранник отрицательно качнул головой.

— Я и так мокрый. Простуда мне точно не грозит, я служил в Норильске, там похолоднее будет, — усмехнулся, и смахнул капли со щеки, — да и не положено нам. Я должен быть снаружи до рассвета. Не имею право покинуть пост.

На его поясе затрещала рация.

— Денис…как слышишь. Прием! Что там на заднем дворе? Все работает?

— Да, все под током, — ответил в рацию и вернул ее обратно.

— Что — то происходит? Нам угрожает опасность?

— Теперь точно нет, Госпожа.

Он снова посмотрел на меня и отвел взгляд. Да, у Максима вышколенные подчиненные. Возможно, не так давно с ним работает. Темноволосый, худощавый, но коренастый. Лицо очень юное и взгляд живой, еще не тронутый вот этим вселенским опытом прожженных жизнью матерых волков, таких, как мой муж или брат. Я протянула ему плащ.

— Спасибо, Денис. Выполняйте свою работу.

Вернулась в дом и услышала, как хлопнула парадная дверь. Видимо, наконец — то уехал Артем. Максим так и не вышел из кабинета. Я поднялась к нему, приоткрыла дверь. Он сидел за столом, сжав переносицу двумя пальцами, и постукивал сигарой по столешнице. Увидев меня, резко встал, преодолел расстояние в несколько шагов и обнял до хруста в костях. Молча. Я чувствовала напряжение Максима и ничего не понимала. Он зарылся лицом в мои волосы и шумно втянул мой запах. Наконец-то расслабился и пальцы, сжимающие мое тело до боли, слегка разжались. Я всегда давала ему успокоение, именно в те минуты, когда он был напряжен, но сейчас…это было нечто иное. Нет, мой муж никого и ничего не боится. Я не видела в его глазах страх. Никогда. Он, скорее, нагло смеется смерти в лицо. А сейчас…мне казалось, что это страх. Только этот упрямец ничего мне не расскажет. Но вопреки всему Максим тихо сказал:

— Карина пропала…ее выкрали и вывезли из страны…Кажется, начинается война, малыш.

Глава 7. Карина

Мне снилось море. Очень тихое, почти бесшумное, оно лениво игралось мелкими волнами, с еле слышным шипением лаская мои ноги. Во сне я нагнулась, рассматривая несколько ярких рыбок, ловко сновавших в прозрачной воде. Кажется, им не понравились мои руки, и они испуганно метнулись в разные стороны, пытаясь спастись от вредной девчонки, нагло охотящейся за ними. За спиной раздался тихий смех отца, и я повернулась, чтобы успеть поймать его широкую улыбку.

— Думаешь, сможешь поймать хоть одну?

— Смогу.

— Что-то я не уверен.

Папа очень красивый в этой светлой льняной рубашке и в таких же светлых штанах. Отцу вообще идёт белый цвет. Жаль, сам он предпочитает черный. Он щурится, наклоняясь ко мне и протягивая бежевую шляпу с широкими полями.

— На, вот, возьми. Голову напечёт ещё.

— Сомневаешься во мне?

— Они очень шустрые, Кариша. Маленькие, но очень резвые. Когда кажется, что эта кроха уже у тебя в ладони, она всё же умудряется выскользнуть сквозь пальцы. Именно поэтому их очень непросто ловить.

Отец вновь рассмеялся, водружая эту огромную шляпу мне на голову. В груди вдруг стало так тепло. И голову пронзила догадка. Это же не сон. Это воспоминание. Оказывается, у нас и такие хорошие дни были. С папой. Беззаботные. Наполненные солнечными лучами, его тихим смехом и запахом моря. В тот день мы так долго катались с ним на яхте, что, когда сошли на берег, меня ещё долго качало из стороны в сторону, а он хохотал надо мной.

Море!

Я резко открыла глаза, просыпаясь. И тело тут же прострелило резкой болью. От самого затылка и до поясницы. Потому что я спала не на кровати, а сидя на каком-то железном ящике. Их здесь было так много, этих ящиков, они были разного размера, металлические, накрытые плотной тканью.

Попыталась встать на ноги, и голова закружилась. Да, мы явно куда-то плыли. Точнее, нас явно куда-то везли. И я понятия не имела, кто и куда, а главное — зачем.

Здесь, как и в машине, было темно, и жутко воняло чем-то. Не могу разобрать, чем именно. Точно ощущается запах металла. Его здесь очень много, наверное. А ещё потом и рвотными массами несет. Какую-то девушку тошнило уже который раз за всё то время, что мы плыли.

— Да чтоб тебя!

Чей-то голос совсем неподалеку, когда у той вновь появились позывы к рвоте.

— Заколебала. Прекрати!

Это уже другая. Голос более хриплый, взрослый. Я прикрыла ладонью губы, пытаясь справиться с собственной тошнотой. Чёёёрт, мало того, что укачивает адски, еще и эта вонь…

— О, проснулась еще одна.

Тот, первый голос, и в унисон с ним щелчок зажигалки. Маленький огонёк вспыхнул совсем рядом, на уровне моей головы, быстро опустился вниз и вновь вернулся к лицу. Разглядывает. Я успела заметить только темные волосы и большие светлые глаза на бледном лице.

— Всё, теперь все в сборе.

Мне кажется, ей столько же, сколько и мне. Судя по голосу.

— Тебя как зовут? Я — Маша.

Я раньше почувствовала, чем увидела её протянутую руку. Удивленно опустила голову вниз и заметила маленькую бутылку с водой. Тычет ею мне в живот.

— Вот, выпей. Легче станет.

— Ага. Вырвет, так что не пей.

Хриплый голос. Уставший.

— Нам тут одной малохольной хватает.

— Так как тебя зовут?

— Куда мы плывём?

Не знаю, почему я повернулась в ту сторону, откуда хриплый голос раздавался. В ответ молчание.

— Нас из Турции вывезли.

Это вновь Маша, та, с бутылкой которая.

— Что?

— Ты-то откуда знаешь?

А вот и хриплая подключилась. Лениво так протянула.

— Я немного понимаю по-турецки. Сериалы смотрю.

Маша ещё не потушила зажигалку, поэтому я увидела, как она вздёрнула голову кверху.

— Услышала, как они говорили про границу и про какое-то оружие ещё.

Она нахмурилась.

— Кто говорил?

— Не знаю, — пожала плечами и тут же спрятала зажигалку за спину, когда раздался щелчок открывающейся двери. Тонкая полоска света нырнула в трюм, давая возможность быстро оглядеться вокруг.

Это было похоже на склад. Склад тех самых ящиков, неровно накрытых большими кусками ткани. На некоторых из них сидели девушки. Нас было четверо. Та, что блевала в самом углу, со всхлипом кинулась к вошедшему мужчине, но он грубо отбросил её назад огромной лапой. Тот самый толстяк, которому меня передал ублюдок Мухаммад.

— Стой. Куда лезишь!

Девчонка ударилась боком об один из ящиков и, громко застонав, опустилась прямо на пол.

— Астарожнее ты, паврэдишь тавар, — за толстяком вслед зашёл невысокий худой мужчина. Свет открытой двери позволил увидеть маленькие глаза на смуглом лице и тонкие усы. Крыса. Почему-то появилась именно эта ассоциация, когда он отставил поднос, который в руках держал, и быстро наклонился к девушке, задрав на ней кофту, затем недовольно зацыкал.

— Ну вот, синьяк будит, — затем он повернулся к турку и что-то на своём пролопотал.

— Вы кто такие вообще? Куда вы нас везёте?

Я сделала шаг навстречу к Крысу, который вытянулся во весь рост и смотрел на меня, слегка склонив голову набок. Рассматривает. Улыбнулся, и по телу волна омерзения прошла.

— А тибэ это зачэм знать? Как русский говорит? Меньше знаешь, крепче спишь.

— Скажи, куда вы нас везёте? Мой отец — Андрей Воронов. Слышали о таком? У него большие связи в России. И не только у нас, везде, в мире. Вороновы. Знаете таких? Их все знают, — несколько шагов к нему, — Мой отец заплатит любую сумму, только позвольте с ним связаться. У него есть деньги. Много денег.

Тощий повернулся к толстому и ухмыльнулся.

— Дэньги-это харашо. Если никто тэбя не вазьмёт, пазваним отцу. Абязатэльно пазваним.

Он протянул руку и коснулся моего лица, а я невольно отшатнулась.

— Но тэбя вазьмут. Красивая. Малэнькая русская шлюха всегда вазьмут. Как яркая, красивая рыбка. Ещё целка? Плохо, если нет. Тогда меньшэ дадут.

— Кто?

Девушка с хриплым голосом оказалась за моей спиной.

— Вы что собираетесь делать с нами?

— Эта, — Крыс ткнул пальцем в поднос, стоявший на полу, — ваша еда. Кушайте, до самой астанофки больше кармит не будим.

— Эй, стойте! Вы куда?

— Стойте, скажите, почему вы нас держите тут?

— Пожалуйста!

Ублюдки быстро вышли из трюма, переговариваясь между собой и не обращая внимания на нас.

— Ты поняла, куда они везут нас?

Я повернулась к Маше.

— Нннет…они не сказали. Они говорили что-то про аукцион. Я…я не совсем поняла.

— Бесполезная.

Хриплая женщина, судя по звуку, опустилась на ящик.

— Что тут не понимать, девки. Они нас на продажу везут.

— Зз-зачем?

— Ой дурааа…

Она вдруг всхлипнула. И так же рядом всхлипнула та, с синяком.

А я почувствовала, как горло сдавило что-то, и стало тяжело дышать. Будто разом перекрыли кислород в трюме. Попыталась схватить, отцепить эту удавку с шеи, но пальцы хватают только воздух. И в груди вновь стало слишком тесно, будто сердце выскочит. Оно уже стучит где-то в горле, готовое вырваться изо рта. С силой зажала ладонью рот, чтобы не закричать, не заголосить вместе с остальными девушками. Нельзя. Нет. Этот урод назвал меня рыбкой. Маленьких ярких рыбок не так-то просто поймать, да, папа? Они всегда могут вырваться. И я смогу. Должна суметь.

Глава 8. Саид

Я похоронил его рядом с отцом и матерью, рядом с Бакытом. Труп искали мои люди несколько суток. Мог бросить как собаку. Вонять и гнить где-то в лесу. Но он мой брат. Сука, тварь, но брат, а меня учили семью не бросать никогда. Пусть я и младший, но за всех в ответе. Хотя Ахмед свою дорогу сам выбрал. Семейный бизнес его не устраивал, он с дядей мутить начал: наркота и живой товар. Быстрые деньги, легкая нажива. Отец против был всегда. Он занимался только продуктами питания. Свои магазины по всей России, склады, точки сбыта, состояние сколотил именно на этом. Свои заводы по изготовлению колбас, сыров по особому национальному рецепту, когда я вошел в долю, то предложил открывать сеть ресторанов вайнахской кухни. Я назвал эту сеть Хаджар, именем своей матери.

Перед смертью она сжимала мои руки и говорила:

— Сыночек, мой родной. Пусть ты и младший. Смотри за ними обоими. Бакыта береги, болен он, а Ахмед…запомни, Ахмед — животное…неприкаянный, весь в деверя моего. Ой, бед наделает, ой наделает, все от него настрадаемся! Отец из дома выгонит, и покатится в яму черную Ахмед. Его…родила чудовище, но она не виновата…Аллах нам дает детей и испытания от них. Вечно ты за них заступаешься, а должны они за тебя. Она знала, как в детстве спину под отцовский ремень подставлял, скрипел зубами и терпел, пока железная пряжка мясо рвала между лопатками. И в хлеву на привязи сидел, как пес паршивый, потому что вину на себя за братьев брал. Мать приходила, воду приносила, молоко с хлебом, плакала и кровь с моего лица вытирала. Но отцу не рассказывала, кто на самом деле виноват. Не потому, что меня не жалела, а потому что всегда гладила по голове и шептала: «Ты сильный, Саид, сынок мой родной, ты сильнее их. Ты, как мореный дуб, выстоишь в любую непогоду. А они…как сухие листья на ветру. Без отца и без тебя разлетятся в разные стороны и рассыпятся в прах…А ты…ты знаешь об этом и всю вину на себя. Зачем? Ладно Бакыт, а этот…этот — нелюдь. Это все он! Уйду я, а ты смотри за ними…Нельзя, чтоб Ахмед всем управлял…нельзя.

— Присмотрю, мам, присмотрю. Хорошо все будет…Ты только не волнуйся.

И не присмотрел. Разошлись наши пути. Пересекались только по праздникам семейным. Звал меня Ахмед к себе, но рестораны процветали, приносили огромную прибыль, мясные комбинаты множились по всей стране и не только. Уже несколько открылись в Украине и Белоруссии. Товар шел на экспорт в страны Европы и в США. У Саида чистый бизнес, все в открытую. Я имя Нармузиновых пятнать не собирался.

Но в стороне остаться не вышло. Ахмед тогда среди ночи приехал под кайфом, взбудораженный. В дом ввалился.

— Брат ты мне или не брат, Саид? Точки твои нужны. Вывезти надо крупную партию, а нас, сука, везде накрыли, и Воронов-падла давит на пятки. Проверки еб*чие на каждом углу. Мразота, видите ли, не даст на своей территории торговать. Против наркоты он. А Зверь кокс, сука, нюхает, и по хер ему на запреты Графа.

— Язык прикуси, не матерись при мне. Я тебе говорил, что в твоих делишках марать руки не собираюсь. У меня свое дело, у тебя свое.

А сам чувствую, что чужой он мне давно. И жалости нет, и помогать не хочется. Как будто и родными никогда не были. Все, что близко ему, претит мне, вызывает отторжение. От отца одного, а вроде как и не знаю его совершенно и знать не хочу. Любовь к нему братская где-то далеко в детстве осталась. Там я его любил. Беззаветно, самоотверженно так, что мог сам перед отцом колени склонить и спину подставить.

— Не собираешься значит? А если мне башку завтра снесут, тоже в стороне останешься?

Посмотрел на его глаза с чуть прикрытыми от кайфа веками. Сам бы оторвал голыми руками его башку пустую.

— Если снесут, то за дело.

Чай зеленый в пиалу налил и, наслаждаясь запахом, сделал несколько глотков холодной жидкости. Орет и мечется, Фатиму разбудит и весь дом переполошит. Мне отцовский дом достался после того, как Ахмеда лишили наследства и выставили за дверь. Знал, что брат за это меня ненавидел и злился. Говорил, что ему быть хозяином дома положено, но слово отца — закон. Как он решил, так и будет. Пришлось смириться. Но до сих пор Ахмед мог нарочно мой дом и своим назвать, подчеркивая, что тоже имеет права…если по закону нашему. Он — старший.

— Если товар не вывезу, снесут…Давай. Один раз. Мы же семья. Я бы для тебя и не такое сделал…

— Там где один, там и два. И для меня такое делать не надо. Я бы не попросил.

— Не зарекайся. Какая тебе разница, если я по твоим каналам вывезу? Помоги. Денег я взял. Много. Истратил уже, в новое дело вложил. Не привезу товар, кишки выпустят и к тебе придут. Или, думаешь, в стороне останешься? Фатиму, жену твою, убьют…а она ведь сына от тебя ждет? Племянника моего! Помоги, и я от доли своей откажусь, никаких претензий по дому иметь не буду.

Стиснул пальцами пиалу и с грохотом на стол поставил, а потом в два шага возле брата оказался и рывком сдавил ему горло. Достал, сука! До печенок. Сам давлю, а перед глазами лицо умирающей матери. Пальцы разжал и выпустил задыхающегося Ахмеда.

— Фатиму не тронь и забудь о ней. А дом и так мой. Отец завещание оставлял, и ты прекрасно знаешь, кому он его оставил. Когда товар надо доставить и куда?

Тогда-то все и началось…потом был и второй раз, и третий, потом и прятал у себя товар, и людей Ахмеда укрывал…Пока ко мне не пришли. Захида головорезы. Я тогда в отъезде был, открывал новый ресторан, а когда вернулся, нашел только трупы. Фатиму изнасиловали и зарезали, вспороли живот, слуг перестреляли…Она на девятом месяце была. Вот-вот рожать. Не родила. Весь дом залит кровью, и я с женой на руках, шатаясь, на улицу иду. По мне ее кровь льется, ее и малыша нашего. Такой ненависти я никогда в своей жизни не испытывал. Глухой, мрачной, слепой. Иногда наступает такое время, когда в человеке умирает все человеческое и на свет рождается тьма. Нечто черное, липкое, вязкое. Нечто, сжирающее постепенно душу и сердце.

«Страшный ты, Саид. Вроде спокойный, уравновешенный, а внутри тебя демоны живут пострашнее, чем в Ахмеде. Зверь ты. Умный, опасный, хитрый. Не завидую я тому, кто дорогу тебе перейдет. Ты наследником моим будешь. Только ты дело Нармузиновых поднять сможешь», — голос отца набатом в висках бился, и я чувствовал, как этот самый зверь встает на лапы и скалится. Он хочет крови. Он голоден. Он слишком долго спал.

Я не любил ее…Нас свела мама и решила поженить, а для меня слова родителей были законом. Сказали жениться, значит, обязан жениться. Фатима — тихая, скромная и очень нежная. Похожа на молодую лань с огромными карими глазами, которые всегда взирали на меня с любовью и благоговением. Она была прекрасной женой. Скромной, покорной, любящей. Когда я домой приходил, опускалась на колени и целовала мне руки. Очень переживала, что девочка родится, боялась, что я разозлюсь и выгоню ее к родителям. Когда узнали, что сын будет, я жене кольцо с бриллиантом подарил. Нет…все же любил. Но так, как любят преданную собаку или несчастного, нуждающегося в заботе ребенка. В спальню к ней приходил несколько раз в месяц. Пытался удовольствие доставить, ласкал ее, но она стыдливо отворачивалась и говорила, что ее тело предназначено выносить мне сильных сыновей, а плотские утехи не для нее. Потом я перестал ее трогать, едва узнал о беременности, больше к ней в спальню не вошел. Да и не хотел я ее. Не возбуждали меня ее тяжелые груди с темными сосками, ее промежность в густой черной поросли и запах не возбуждал, мускусный, сочный. Член стоит, а мозг работает и не отключается. Трахаю ее и не могу кончить, рукой себе помогаю, потом снова в нее. Вижу, как терпит, как жмурится и пытается даже стонать. Потом узнал, что она из аварского села вместе с семьей приехала, а там практикуется женское обрезание. Вопросы не задавал и гениталии ее не рассматривал. Не хотел унижать. Попытки расшевелить оставил. Относился, скорее, как к сестре. Подарки привозил, баловал. Она радовалась как ребенок, ластилась ко мне, целовала мои руки.

В перерывах между посещениями ее спальни я трахал сочных белокожих шлюшек, давал им в рот и смотрел как они ласкают друг друга у меня на глазах. Обычно мне одной не хватало. Я люблю, когда их две или три. Стоят на коленях и втроём лижут мне яйца и глотают мой член, а я выбираю на чье лицо мне кончить.

Но я сына очень ждал…не дождался. Зарезали его у нее в утробе. Когда хоронили во всем белом, женщины голосили и на коленях ползли за гробом. Сестры ее и мать с тетками. На меня смотрели с болью и укоризной. Как будто это я ее…А мне, и правда, казалось, что я. До сих пор помню, как по локоть в ее крови испачкался и какое у нее лицо было, по-детски безмятежное с кровоподтеком на скуле.

Ахмеда тогда до полусмерти избил так, что тот на четвереньках ползал и кровью харкал. Но молчал. Молча терпел и только приговаривал:

— Найдем их и кишки выпустим. Найдем, брат. Отомстим за жену твою и за сына! Аллахом клянусь, отомстим.

За шиворот полумертвого брата схватил и вверх поднял, всматриваясь в заплывшие от синяков глаза.

— Мне это вернет Фатиму и младенца? Вернет, отвечай? Ты, сука, проклятая, они из-за тебя мертвы! Кто-то из твоих сдал и в дом мой привел!

— Зарежем их всех, как овец… я лично за тебя резать буду.

— Без тебя справлюсь. С этого дня я буду твоим бизнесом заниматься. С наркотой завязывай. Без меня, чтоб ни одна муха не пролетела! Все сделки — через меня! Знать хочу, с кем и что заключал!

И справился. Животы им резал крест-накрест, чтоб вся требуха на пол вываливалась, а я по ней ботинками топтался и дальше шел…резать. Варфоломеевская ночь окончилась жутко — мы вырезали всю семью Захида, а потом сожгли его дом, машины и две дачи. В пепел. Удовлетворение я тогда испытал сродни оргазму. Когда нож в плоть с чавканьем входил, у меня все тело подрагивало и ноздри раздувались. Потом руки лихорадочно мыл и на отражение свое смотрел. Прав был отец: внутри меня живет тьма. Страшная, живая. Стоит ее тронуть, и она сожрет все живое вокруг.

— Охренеть ты монстр! Не ожидал! Я теперь тебя бояться буду!

Ахмед по спине с восхищением похлопал, а мне на секунду захотелось лезвие ему в глотку вогнать, сдержался, смыл кровь с ножа.

— Бойся! Ослушаешься, и тебе кишки выпущу!

Я вошел третьим в дело Ахмеда и взял бразды правления и в свои руки. Через какое-то время мы подмяли под себя несколько группировок и остались одни на рынке. Потом будут годы затишья, за эти годы я из жалости оттрахал шлюху Ахмеда, и она родила от меня дочь…Я не знал, что она моя. Она скрыла. А Ахмед…он, как ни странно, девочку полюбил и себе оставил. В этом и есть моя ошибка, как отца. Нужно было проверить, чей это ребенок. Не отрицаю. Но тогда не время было с Ахмедом женщину делить. Да и женщина эта не была мне дорога. Жаль было, да. Не более. Наше дело и так раскалывалось на части, пока не раскололось-таки. Ахмед окончательно в беспредел ударился, а я не собирался в этом участвовать. Он с террористами связался и товар им поставлял, вербовал подростков и молоденьких девушек, мать Лексы запер в психушку. Опять пошла наркота из Афганистана, у него появились свои каналы. Денег стало много. Я ему больше был не нужен. И даже мешал.

Мне хватало поставок оружия и ресторанного бизнеса. Я подмял под себя несколько городов. У меня была своя империя, даже две. Я собирался завозить пушки легально и приложил к этому немало усилий.

Потом Лекса свяжется с Графом, и начнется апокалипсис. Помню, как Ахмед приполз ко мне, как цеплялся за мой рукав и ныл:

— Он выкрал мою дочь! У него моя Лекса! Что делать, Саид?

— Пойти на его условия! Пока!

Я предупреждал брата прекратить вражду, предупреждал, что с Воронами лучше не связываться. Можно и в обход их свои дела воротить, но Ахмед объявил кровную вражду. И сам же за нее и поплатился.

Труп брата нашли спустя несколько дней, после его исчезновения. Я его сам лично паковал в черный мешок. Паковал и говорил с ним, как если бы он еще был жив.

— Гнида ты, Ахмед. Гнида позорная, шакал. Давно тебя смерть такая ждала. Собачья, лютая. Я бы защитил тебя, но сам не захотел. Не остановить тебя было, не удержать. Все наши семейные ценности обратил в тлен. Лично тебя должен был казнить. Башку сам тебе оторвать…

А сам чувствую, как слезы по щекам катятся, потому что перед глазами картинки мелькают, где мы втроем в футбол играем, рыбу ловим, шашлык с отцом жарим, а мать моя носит на стол лепешки, соленья. На ней цветастое платье в пол, волосы спрятаны под косынкой и руки натруженные, с перстнями и кольцами, выглядывают из-под манжет. Я эти руки перед сном каждый день целовал.

Потом ее не стало. Потом отец привел другую жену. Пока мать жива была, не приводил. Любил ее больше первых жен, уважал и чтил.

Сегодня годовщина смерти Ахмеда…простил ли я Воронам эту смерть? Забыл ли я и смерть моего второго брата Бакыта? Не забыл. Такое не забывают…Но и войну устраивать не собирался. За дело братьям Граф и Зверь отомстили. Я бы на их месте точно так же поступил….НО! Диктовать мне, как и где заниматься бизнесом Граф не будет. И однажды…однажды он поплатится за смерть Ахмеда и Бакыта. Месть — это блюдо, которое подают очень холодным, усыпив бдительность врага.

Постоял у могилы какое-то время. Цветы не принес. Не заслужил Ахмед цветов. Развернулся, чтобы к машине идти, и почувствовал, как в кармане завибрировал мой сотовый.

— С Даудом разобрался. Прикроет лавочку…Откупиться, падла, хотел. Твою долю передал и подарок для тебя.

— Выбрось на хер его подарок, а деньги раздели между нашими.

— Вы сначала посмотреть должны…на подарок.

— Я сказал, выбрось. Или себе возьми.

— Это вы сами должны решить. Пока не посмотрите, не возьму.

— Хорошо, скоро буду на складе, вези его туда.

Глава 9. Саид

Подарки я не любил никогда. Никто и ничего не делает просто так. Всем что-то нужно. Как минимум — благодарность по гроб жизни. Как максимум — твоя собственная жизнь. В зависимости от того, что тебе подарили. Поэтому я всегда за подарки плачу. Лучше купить и знать, что это действительно твое.

Так что этот сраный подарок от Дауда я собирался на хрен вернуть ему обратно. Но посмотреть придется, если Валид настаивает, значит это важно. Но что уже мог подарить Дауд, такого, чтобы Валид посчитал это важным? Дауд, который доставляет шлюх всех мастей заграницу. Дауд, тот сукин сын из-за которого у меня возник конфликт с Вороновым.

Дорога заняла минут двадцать, все это время в машине гремели басы рока. Мне хотелось поскорее со всем покончить и ехать домой, а вечером отправиться к шлюхам в центр. После эмоционального напряжения ужасно хотелось трахаться. Спустить вместе со спермой все сожаления и размышления о прошлом. Ничего так не расслабляет как охеренный секс. По крайней мере, меня. Так как алкоголь я не употреблял практически никогда. Как и мой отец. Меня расслабляли охота, секс и рок.

Я вышел из машины, поправил воротник косухи и направился к складу. Правую сторону куртки тянуло под тяжестью ствола. У меня всегда их было два. Второй — внизу под штаниной. Враг мог оказаться где угодно и в любую секунду напасть со спины. Может быть, это паранойя, но в моем мире ни один день не проходит без риска. Всегда есть мразь, которая мечтает от тебя избавиться. В моем случае таких мразей было много, и все они могли выстроиться в длинную очередь по записи.

Сюда обычно привозили тех, кто потом выходил только в мешке вперед ногами. Сюда привозили товар, ожидающий сбыта или разыскиваемый ментами. Это было «Чистилище». Так мы называли полуразрушенный склад с Валидом. Когда-то Ахмед показал мне это место.

«— Это мое чистилище, брат. Я везу сюда грешников и опускаю в котел по самые яйца…Делюсь. Можешь и своих сюда привозить». И я привозил. Потом. Когда понял, что жалость — это совершенно ненужный балласт, и шакал, которого ты пожалел сегодня, завтра нападет со спины и перегрызет тебе позвоночник. Я предпочитал перегрызать первым. Без права на еще один шанс.

— Понравилось? Ахахаха! Младший братик перестал бояться смерти?

— Я не боялся смерти, Ахмед. Я не считал, что имею право лишать жизни, которую дал Аллах

— И что изменилось теперь?

— Теперь? Иногда Аллах слишком занят делами праведников, и кто-то должен выполнять грязную работу и отправлять грешников прямиком в пекло».

Валид встречал меня у железной двери. Он явно был в хорошем расположении духа.

— Охеренный сюрприз, Саид. Дауд знает толк в подарках. Там бомба. Ты даже не представляешь, что он тебе подарил!

— Да заткнись ты.

Вошел в помещение и остановился, увидев привязанную к стулу девушку с закрытыми повязкой глазами и с кляпом во рту. Ее всклокоченные белокурые волосы струились по плечам и спине почти до самого пола. Короткое платье из мешковины обнажало одно плечо и полностью открывало длинные, белые босые ноги. Она вертела головой и прислушивалась, ее всю трясло от ужаса. Я психанул и повернулся к Валиду.

— Ты, бл**дь, на хер ее привез? Скажи Дауду, что я не занимаюсь этой херней. Пусть своих шалав возит Далхану или Таиру.

— Зря ты так. Посмотри, какая красавица. Девственница. Юная. Сколько ей? Восемнадцать или девятнадцать. Глаза…как небо.

Он сдернул повязку с глаз девчонки, и я увидел огромные, широко распахнутые ярко-синие глаза. Ресницы длинные мокрые и, если приглядеться, можно найти свое отражение в этих глазах. Стало мерзко. Передернул плечами. Насиловать девок не любил. Любил, когда они сами. Любил, когда льнули ко мне, стонали, терлись и текли, когда громко кончали, пока я долбился в их отверстия что есть дури.

— Отправь обратно к Дауду. На х*й не нужны такие подарки.

— Уверен? А теперь послушай, что она говорит…

Валид наклонился и выдернул кляп со рта девчонки.

— Помогите мне. Пожалуйста. Меня обманули. — закричала девушка и задергалась на стуле, — Выкрали. Я … я дочка Андрея Воронова. Я Карина. Позвоните моему отцу. Он за меня заплатит. Много заплатит… а не позвоните…не позвоните, он найдет вас и всех убьет. Он страшный человек!

Я прищурился и наклонился к ней, внимательно всматриваясь в лицо, в ту же секунду она в меня плюнула. Инстинктивно замахнулся, чтобы двинуть по губам, но осекся и опустил руку. Схватил ее за подбородок, рассматривая нежное, треугольное личико. Красивая. Охрененно красивая. И да…глаза не бл**кие. Испуганные, заплаканные, дикие, но не бляд**ие.

— Не ври!

— Меня выкрали. Клянусь! Мой папа…он отблагодарит. У него много денег. Вы же не могли не слышать об Андрее Воронове.

Охереть. Да это, вашу мать, долбаный джек-пот. Это, сука, три семерки умножить на десять. Посмотрел на Валида, потом снова на девчонку.

— Информация проверена?

— Да. Это она. Я лично все проверил. Тупая курица сбежала с джахидом и он продал ее Дауду. Думай. Можем вернуть. Но тогда куш сорвет Дауд. Особенно, если вернет ее папаше.

— Верните меня отцу! Слышите? Немедленно верните меня отцу! Он вас найдет. Он вырвет вам сердце он…

Скривился, наклонился к ней, сдавил щеки и засунул кляп обратно в рот. Пусть заткнется. Неизвестно, кто кому сможет вырвать сердце. Ведь это можно сделать по-разному. Не обязательно раздирать грудину руками. Можно заставить человека сделать это самостоятельно от горя и от понимания, насколько все бесполезно…и от осознания масштабов потери.

— Заплатишь Дауду за нее. Подарки мне не нужны. Я забираю ее с собой.

Замычала, дергая головой, пытаясь вырваться. Похожа на зверька в тисках. Слишком белая. Я бы назвал ее прозрачно-белоснежной. Кожа как папиросная бумага и волосы светлее выгоревшей соломы, длинные, ровные. Какое судьбоносное дежавю. Разве ты не забрал у меня дочь, Воронов? Разве она не возненавидела всю нашу семью, выбрав тебя? Аллах свидетель, я не собирался пока мстить, но месть сама пришла ко мне в руки. А если что-то приходит в руки, надо брать. Валид отвязал девчонку, и я подхватил ее под руку, повел насильно к машине. Она даже не представляет, какой ценный трофей мне преподнесла и как я использую это против ее отца.

Усадил в машину на заднее сидение, сел за руль, стараясь не слушать как она там мычит и скулит. Мне даже нравился звук этого скулежа, он говорил мне о том, что я иду к победе. И нет, я не собирался просить выкуп или шантажировать Воронова. Мне это было не нужно. Слишком мелко и не долгосрочно. Даже глупо. У меня был совершенно другой план, и созрел он мгновенно, едва я понял, кто передо мной сидит. Воронов даже не представляет, какой интересный сюрприз ждет его в самом ближайшем будущем.

* * *

Это была ошибка. Господи, это была самая большая ошибка в тот момент — угрожать этим ублюдкам отцом. Ведь я так привыкла с некоторых пор — быть под его защитой. Даже когда Андрея Воронова не было рядом, его имя, его власть и страх других людей всегда охраняли меня. Так было вплоть до этой самой минуты, когда один из выродков вытащил кляп, позволяя говорить…это потом, сидя в машине, я поняла, почему он это сделал. Ведь тот, второй, поначалу не хотел даже подходить ко мне. До тех пор, пока не услышал имя моего отца. Когда наклонился ко мне, я на секунду замерла от страха. Страшный. Очень страшный взгляд тёмно-карих взгляд гипнотизировал, заставляя сжаться, и я почувствовала себя кроликом, застывшим перед удавом. Я даже не успела рассмотреть его лицо, чувствуя, как этот чёртов взгляд затягивает чёрным напряжением. Просто провалилась в какую-то тёмную пугающую бездну, заблестевшую интересом после моих слов. Плюнула в ублюдка со всей злости и тут же сжалась на стуле, когда он резко взмахнул рукой. Ударит. Непременно ударит. Но вместо этого мужчина грубо обхватил за подбородок, рассматривая мое лицо. И слушая. Очень внимательно слушая.

А я дура…Божеее, какая же дура, что угрожала им Вороновым. Надеялась, что испугается или захочет наживы, а, вместо этого, тонкие губы тронула ухмылка. Странная. Страшная ухмылка, а чёрные зрачки резко расширились. Так, наверное, хищники смотрят на свою жертву. Точно так же трепещут их тонкие ноздри, слегка, принюхиваясь к запаху страха добычи. Несколько секунд до того момента, когда он сдёрнет меня со стула и потащит в свою машину…несколько секунд до момента, когда я окончательно пойму, что никто не будет связываться с папой.

Я пропала.

* * *

Всю дорогу молчит. Ни одного слова, ни одного жеста, обращённого ко мне. Словно я бездушный груз, мешок, который он бросил на заднее сиденье и теперь вёз куда-то. Не обращает внимания на мои попытки кричать сквозь чёртов кляп. Урооод! Включил на всю громкость музыку, наверное, чтобы не слышать моих стонов и мычания. Думать…думать. Лихорадочно и много, несмотря на то, что паника охватила мысли. Куда он везёт? Убивать? Зачем тогда ехать куда-то? Нет. Зачем-то я им оказалась нужна, иначе меня бы оставили с остальными девочками. Скорее всего, потому что я — Карина Воронова. Зачем-то я ему нужна. Ему. Несмотря на то, что не задал ни одного вопроса, изредка бросает взгляды в зеркало заднего вида. А в этих взглядах ничего. Просто одно большое НИЧЕГО. Ни интереса, ни вожделения, ни даже раздражения от той суеты, что я создавала сзади. Словно этот темноволосый мужчина одновременно в каком-то своем мире находится и меня везёт. Так, нужно собраться. Нужно понять хотя бы, куда мы едем. Зачем — он точно объяснять не будет. По крайней мере, мы в России. Отлично. Хоть что-то хорошее, если вообще это возможно в моей ситуации. Это уже моя страна, мой язык …и подать рукой до Вороновых. Они меня должны найти. Но я не знаю, в каком мы городе.

Мы ехали уже долго, когда голову посетила смелая мысль. Одновременно с желанием сходить в туалет. Хотя бы попытаться сбежать. Я замычала с новой силой, подалась вперёд и хлопнула ЕГО по плечу связанными руками, привлекая внимание. Не обернулся, пересекаясь в зеркале взглядом, и я невольно вздрогнула. За эти часы успела рассмотреть его. Чёрные волосы зачёсаны назад. Лицо худое с острыми скулами. Как там говорят девчонки? Скулы, о которые порезаться можно, ровный прямой нос. Какой же он всё-таки странный. Серьёзный? Нет, не так. После знакомства с отцом я росла в окружении очень серьезных людей. Этот другой. Пустой что ли. Слишком пустой. И в то же время вновь это слово на ум пришло. Страшный. Пугающий. Слишком сильный. И его словно слишком много в салоне автомобиля. Давит. Не молчанием, не грозным видом своим, а этой самой силой. Словно он прочёл меня. Словно догадался, что я хочу сделать. Нахмурил тёмные густые брови, никак не реагируя, пока не стала молотить его обеими руками, непрерывно мыча. Сделала круглые глаза и рукой сначала на свои колени указала, а потом в окно махнула. Кажется, понял, о чём прошу, съехал с дороги у каких-то лесопосадок и остановил машину. Молча. Вышел из автомобиля и открыл заднюю дверь, а когда я вылезла, схватил меня за локоть и потащил за собой.

«Отпусти меня! Отпусти, придурок конченый!»

Но выходит всё то же проклятое мычание только. Пытаюсь вырвать руку, пока он уводит вглубь леса. Остановился и резко меня к себе привлёк. Смотрит тяжёлым взглядом, слегка прищурившись.

— Я сейчас развяжу тебе руки. Но даже не думай что-нибудь натворить, поняла?

Глядит напряжённо, и у меня от его глаз вновь мурашки по спине. По руке, там, где держит крепко, сдавливая до синяка. Сглотнула, пытаясь сбросить липкий тягучий страх, оковавший всё тело от той угрозы, которой голос пропитан. Молча кивнула, не в силах отвернуться. Идиотка. Собраться. Сбросить с себя это наваждение кролика перед удавом, пока он развязывает руки. Инстинктивно потерла ноющие от боли запястья.

Подтолкнул меня к ближайшему дереву, а сам стоит, сложив руки на груди и взглядом сверлит. Первым делом освободила рот и громко выдохнула.

— Быстрей!

И головой кивнул, указывая на это самое дерево.

— Отойди…те, пожалуйста.

Нельзя его злить. Не сейчас. Не в лесу, когда мы один на один, и он слишком близко. На расстоянии вытянутой руки.

— Я сказал быстрей!

Бесцветным голосом. Ровным. Но сам по-прежнему напряжён.

— Я…так не смогу.

Он выдохнул и шагнул ко мне, пытаясь вновь схватить.

— Хорошо…не надо. Просто отвернитесь. Пожалуйста.

Выдавила из себя, чувствуя, как в горле комок отчаяния застрял.

— Пожалуйста, отвернитесь.

Иначе я не смогу ничего сделать. Всхлипнуть. В голос. Позволяя страху вырваться из того самого застрявшего кома в горле. Позволяя скользнуть вниз слезе из глаз. Он нахмурился, между бровей пролегла глубокая складка…и он всё-таки отвернулся.

— Только не дури.

— Спасибо.

Сделать шаг. Тихо. В то же время всхлипывая. Громко. Одновременно обыскивая землю вокруг себя. Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Плевать что…у меня всего одна попытка. Я не могу упустить её. Нашла. Камень. Большой. С мою ладонь. Удобно обхватить. И нанести удар. Всего ничего. Я смогу. Должна суметь.

Опустилась на корточки и дотянулась до камня, считая про себя секунды. А затем выпрямилась в полный рост и теперь уже к нему. Кажется, время остановилось. Или же, наоборот, пронеслось слишком быстро. Я не знаю. Секунда — и я за его спиной. Секунда — и взмахнуть рукой, целясь в его затылок. Секунда — и моё запястье с силой обхватывают его пальцы, а глаза, те самые, колючие карие глаза вновь чернеют. Только в этот раз уже злостью. Неистовой злостью. Сжимает руку так сильно, что я не выдержала, вскрикнула, дёргаясь, пытаясь вырваться. Но он не даёт, всё держит и держит, молча глядя, прожигая этой своей тьмой.

— Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Кричу, вырываясь и сама понимая, что это бессмысленно. Нагнулся и поднял упавший на землю кляп, дёрнул меня к себе, заводя руку, всё еще держащую камень, за спину, а второй проталкивая грязную тряпку обратно в мой рот.

— Дура.

* * *

Мы подъехали к высокому глухому забору из красного кирпича уже ближе к ночи. Точнее, к чёрным воротам, которые медленно раздвинулись, когда ублюдок нажал на ключ. Автомобиль плавно въехал во двор и остановился. Тут же, словно призрак, откуда-то появился высокий молодой парень с чёрной бородой. Он склонился и молча забрал ключи у моего похитителя. Даже не посмотрев в мою сторону, когда тот вышел и бесцеремонно вытащил меня за руку, которую я отдёрнула и зашипела, потому что он впился пальцами в моё предплечье. Словно ЭТО в порядке вещей здесь. Господи, куда меня привёз этот сукин сын?!

— У тебя есть выбор, — склонился ко мне и произнёс тихо, твёрдо, глядя в лицо, — или ты поднимешься со мной домой добровольно…

— Никуда я не пойду! Ты кто вообще такой, — и застонать от боли, когда урод со всей силы дёрнул меня за волосы назад. В глазах вновь ярость вспыхнула. Не понравилось, что перебила.

— Или же я потащу тебя туда за волосы. Выбирай.

— Да пошёл ты.

— Как скажешь.

Бесцветным голосом. Ровным. Ииии…таки потащил меня за волосы за собой. Адская боль. Нетерпимая. Заставляющая закричать, царапать его проклятую руку в попытке вырваться.

— Урод! Отпусти! Помогите! Кто-нибудь! Ублюдок!

И вдруг резко остановился, и повернулся ко мне. Взгляд как хлёсткая пощёчина. У меня даже кожа на щеках вспыхнула, словно её одним ударом содрали.

— Заткнись! Ещё один звук — и я тебе язык отрежу.

И я замолчала. Потому что поверила. Точнее, увидела в его глазах — отрежет. ЭТОТ ублюдок отрежет.

А он пошёл вперёд, не оглядываясь. Всё так же ведя за волосы за собой. Ненавижуууу…ссссука!

* * *

Меня оставили в какой-то тёмной комнате на втором этаже. Он втолкнул меня внутрь и, ни слова не говоря, вышел за дверь, запирая снаружи. Нащупала дрожащей рукой выключатель и щёлкнула его, оседая на пол у двери. Пытаясь отдышаться, массируя голову пальцами. Меня вновь заперли. Теперь уже в чьем-то доме. Судя по всему, в ЕГО доме. Потому что пока этот выродок вёл меня по лестнице вверх, нам встретилась какая-то женщина в чёрной одежде. Она отошла в сторону и молча, как паренек на улице, склонила голову, приветствуя. Хозяина? И она тоже даже не посмотрела на меня. Не удивилась. Ничего не спросила. Боже, что это за место, куда можно силой притащить человека, угрожать ему и ни одна живая душа не удивится?

Не знаю, сколько времени прошло, когда я решила оглядеться по сторонам. Не из любопытства, а пытаясь найти хотя бы одну, хотя бы призрачную возможность сбежать.

Такое ощущение, что в этой комнате никто не живет. Причем давно. Есть кровать и трюмо с зеркалом. Но оно завешано чёрной тканью. Такого же цвета и покрывало на кровати. И шторы задёрнуты, отчего кажется, что здесь не хватает воздуха. Подбежала к окну и открыла шторы, выглядывая за них. Снаружи уже включены фонари, по периметру забора несколько человек в тёмных камуфляжных костюмах, а прямо под моими окнами стоят двое. Открыла окно, высовываясь, и тут же отшатнулась назад, когда один из мужчин остановился и посмотрел вверх. Держа в руке автомат. Автомат! Смотрит молча. Напряжённо сжимает оружие в руках, и я отступаю. Они будут тут всю ночь?

* * *

Они охраняли меня всю ночь. Точнее, не охраняли, а стерегли. Сторожевые псы стерегли добычу своего хозяина, пока тот, судя по всему сладко дрых где-то в этом проклятом доме. А я не смогла уснуть. Отрубилась уже под утро, когда стало светло. Ненадолго. Просто кончились силы. Сколько времени я не сплю вообще? Сколько времени вообще прошло с моего побега. Папа спохватился уже, что меня нет?

Божеее, папа, найди меня, пожалуйста! Найди, и я стану самой послушной дочерью на свете. Только вытащи меня из этого ада! Верни домой. Ты же, наверняка, уже поднял все свои силы в поисках меня? Разве нет?

На этих мыслях дверь открылась, а я попыталась вскочить с пола…чёрт, я даже не услышала, как повернулся ключ в замочной скважине. ОН вошёл в комнату с подносом с едой. Правая бровь изогнулась, когда он увидел меня на полу. Поставил поднос передо мной, а сам подошёл к кровати, но почему-то не сел на неё.

— Ешь быстрее. Мы уезжаем.

— Куда?

Выдыхает раздражённо.

— Просто. Ешь.

Сука!

Со злости пнула по чёртовому подносу так, что он перевернулся, а мужчина лишь вновь бровь изогнул, недовольно скривившись.

— Я тебе не собачка, чтобы с пола есть по твоему приказу! Куда ещё ты меня везти собираешься?!

Голос сорвался от злости. На крик. Точнее, визг. И еще раз пнуть по проклятым тарелкам, со злорадным удовлетворением наблюдая, как растекается по полу сок и какая-то каша.

— Ты кто такой вообще, чтобы так со мной обращаться?!

И заткнуться. Замолчать, когда он в два шага преодолел расстояние между нами и навис надо мной. Огромной. Боже, какой он высокий. Широкоплечий, несмотря на худощавость. И грозный. Очень грозный и злой.

— Если я захочу, — так сильно сжал пальцами мой подбородок, что я зашипела, — ты станешь для меня и собачкой, и кошкой, и обезьяной.

Склоняется прямо к лицу, и мне резко становится трудно дышать. От страха. Господи, идиотка! Несдержанная идиотка! Как можно злить зверя на его территории? Будучи запертой в одной с ним клетке. Смотрит внимательно. Исследует своими глазами каждый миллиметр моего лица, и я вжимаюсь в стену за собой. Уйди. Просто уйди сейчас. Пожалуйста. В его глазах…на секунду, на миг будто вспыхивает похоть…и оно возвращается. Оцепенение. Ужас. Мой дикий ужас, возвращается, затмевая сознание.

— Но не обольщайся, отродье Воронова. В этом доме твое положение хуже, чем у собачки. Пока.

Не отходит. Давит своей силой. Нагибается ещё ниже. Почти к губам, кажется, они задрожали. А глаза вновь защипало от слёз. Перевёл взгляд на скатившуюся по щеке слезинку и ухмыльнулся, протирая её большим пальцем.

— Впрочем, уже завтра оно заметно улучшится, Ка…ри…на, — произнёс тихо, возвращаясь взглядом к моим губам, — уже завтра ты поднимешься выше собачки.

И ещё одна ухмылка. Какая-то странная. Хищная!

— Ты станешь моей женой.

И впился в мои губы. Почти поцелуем. Больше — укусом. Злым. Беспощадным. Диким. Не дающим вздохнуть.

Глава 10. Карина

Какого чёрта вообще сейчас произошло? Что за псих этот мужчина? Нёс какой-то бред. Точнее, сказал всего лишь одну фразу, а потом просто развернулся и вышел из комнаты. После того, как поцеловал, конечно. Хотя и поцелуем это не назовёшь. Как будто печать какую-то поставил. Сразу после тех слов. Вытерла тыльной стороной ладони губы. Ублюдок настолько шокировал, видимо, что этот поцелуй даже привычного омерзения не вызвал. Того самого, которое наступает только от мысли о мужских прикосновениях.

Подошла к трюмо и сорвала с него эту чёрную тряпку. Придвинулась ближе к зеркалу, рассматривая себя. Так и есть. Растрёпанные волосы, мешки под глазами. Лицо словно осунулось. На мгновение показалось, что вообще не моё лицо отражается. Чужое. Незнакомое. Как вампирша какая-то. Бледная, невзрачная, голодная. Я ведь на самом деле проголодалась. Когда я в последний раз нормально поела? Не помню. Зато почему-то некстати вспомнилось, как рассматривал меня он. Этот псих с тёмными глазами и смуглой кожей. И я ведь привыкла к таким взглядам. Оценивающим. Мужским. Похотливым. Омерзительным. А он…в его глазах было нечто другое. Я зажмурилась, выравнивая дыхание, пытаясь справиться с тошнотой…ставшее за столько лет привычным состояние.

О какой свадьбе он говорил? Зачем? Понятно, что это связано с отцом. Значит, этот мужчина — враг моего отца. Наш враг. И он хочет…что? Чего он может добиться женитьбой на дочери Воронова? Почему-то даже мысли не возникло, что просто напугать решил. И так притащил чёрт знает куда, чёрт знает зачем. Или пошутил. Да навряд ли этот мужчина вообще умеет шутить. Если судить по тому, как молча и с каким-то страхом стояли рядом его люди, и по тем субъектам с автоматами возле дома. Коснулась пальцами нижней губы. ОН, что, укусил? Придвинулась ближе к зеркалу, пытаясь рассмотреть. Так и есть. Прокусил. А я не сразу даже поняла. Больной!

Вздрогнула, когда дверь открылась и в проёме появилась женщина. Кажется, та самая. В черной длинной юбке до пола и в черной рубашке с длинными рукавами. Она недовольно посмотрела на тряпку, которую я скинула с зеркала, и слегка поджала губы, заходя в комнату. В руках держит большой поднос с какими-то бутылками и пакетом.

— Возьмите. Примите душ, — кивнула в сторону двери у дальнего окна и протянула мне поднос.

— Кто вы?

На автомате схватить женщину за запястья, чтобы не позволить уйти раньше, чем она ответит на мои вопросы.

— Где я? Почему я здесь? Скажите, пожаааалуйста! Он привез меня сюда насильно…он похитил меня, понимаете? Помогите мне уйти отсюда. Прошу, помогите, я хорошо заплачу вам…

Женщина сморщилась, и я ослабила захват, придвигаясь ближе, так, что теперь этот проклятый поднос упирался в мою грудь.

— Вы должны принять душ. Саид Амирханович велел вам…

— Мне плевать! — срываясь на крик, — Мне плевать, что велел…он! Вы же тоже женщина! Вы не понимаете? — даже не пытаясь сдержать вновь выступившие слёзы, — МЕНЯ ПОХИТИЛИ! Пожалуйста, помогите мне выбраться…

— Саид Амирханович велел вам принять душ, — спокойно, отстранённо, будто не слышит всей той боли и отчаяния, которые разрывают сейчас меня на части. Отчаяния, потому что этой женщине плевать на мои слова. Потому что в её глазах нет ни участия, ни страха, ни злости или раздражения. НИ-ЧЕ-ГО. Робот, который просто выполняет задание своего хозяина

— Здесь всё, что вам понадобится, в пакете — халат, полотенце, бельё…

— Вы серьёзно? Вы не слышите меня?

С силой оттолкнуть её от себя, мечтая запустить этим деревянным подносом прямо ей в лицо.

— Я не буду купаться. Я не буду есть или пить. Я не буду делать ничего, что говорит ваш Саид Амирханович! Так ему и передайте!

Она остановилась и молча посмотрела в мои глаза. Затем слегка склонила голову набок, отошла на пару шагов назад, и, оставив вещи на кровати, молча вышла, но я успела заметить блеснувшее в черных глазах недовольство.

Как только дверь за женщиной закрылась и щёлкнул замок, я подошла к окну. Интересно, днём те псы так же на прогулке? И выдохнуть, увидев их на своих местах. Кто же такой этот Саид Амирханович, что окружил свой дом таким высоким сплошным забором? Навряд ли просто политик или бизнесмен. Иначе по периметру его участка не разгуливали бы все эти люди с оружием в руках и масками на лицах. Отодвинула в сторону тюль, пытаясь рассмотреть местность, и замерла. Чёрный мерс медленно выехал из гаража и остановился у самых ворот, к нему медленно подошёл ОН. Хозяин. Вновь одетый во всё чёрное, но теперь это был черный деловой костюм. Он стоял ко мне спиной, разговаривая с тем самым вчерашним парнем, который протянул ему чёрное пальто. Мужчина накинул его на свои плечи и вдруг резко развернулся, как будто спиной почувствовав мой взгляд. И я едва не отстранилась, едва не отступила в ужасе, но что-то удержало от шага назад. Может, то как блеснули его глаза злостью, когда он заметил меня. Несмотря на расстояние, я могла поклясться, что увидела именно это — злость. Скорее всего, уже доложили о моём разговоре с его служанкой. Он внимательно смотрел на меня не более нескольких секунд, хотя мне казалось, что это длится бесконечно. Порыв ветра трепал его тёмные волосы, а он всё смотрел и смотрел, и я чувствовала, как оно медленно возвращается. Ощущение дикого страха при виде этого мужчины. Усилившегося, когда я заметила пистолет за поясом брюк, который он демонстративно поправил перед тем, как сесть в машину и уехать.

Кажется, я всё-таки уснула, потому что когда открыла глаза от звука распахнувшейся двери, в комнате было уже темно. Я вскочила с кровати, на которой отрубилась, и, схватив первый попавшийся под руку предмет и подняв над головой руку, приготовилась запустить им в вошедшего. Щёлкнул выключатель, и на секунду я зажмурилась от света, а когда открыла глаза, увидела, как в комнату вошёл тот ублюдок и закрыл дверь.

— Серьёзно?

Он поднял бровь, глядя на мою руку, и я крепче сжала пальцами маникюрные ножницы. Единственное мало-мальски похожее на оружие из того, что я нашла в ящиках трюмо перед тем, как заснуть.

— Не подходи!

Отступая назад, когда он шагнул вперёд. Спокойно, даже расслабленно. Сложив руки на груди. Сейчас на нём была чёрная шёлковая рубашка с закатанными по локоть рукавами и чёрные же брюки.

— Смотри, подошёл. Что сделаешь?

Ещё ближе.

— Я…я тебя ударю.

— Этим? — кивнул на ножницы.

— Д..да. Не подходии!

В горле пересыхает от невырвавшегося крика. Потому что мужчина не останавливается. Подходит всё ближе и ближе, вынуждая отходить назад. К стене.

— Зачем пришёл?

Выдавила из себя, просто потому что нужно говорить. Потому что молчать страшно. Когда он тоже молча двигается на меня, и комната словно сужается, словно уменьшается, как будто он отрезает меня от остального мира собой. Нужно заставить его остановиться. Вот так, как сейчас. Не позволить «сожрать» этому страху лишние квадратные метры, потому что с каждым съеденным квадратом мне всё труднее дышать.

— Это мой дом.

— Сюда зачем пришёл? С-сюда…?

— Поговорить. Не хочешь?

И, Боже, он останавливается! Словно поняв, насколько меня пугает каждый его шаг, он останавливается, позволяя осторожно выдохнуть.

— Хочу.

— Задавай вопросы, — посмотрел на часы на запястье, — у меня мало времени.

— Где мы?

— В Чечне.

— Кто вы?

— Саид, — усмешка, — Саид Нармузинов.

И в горле перехватывает от ужаса. Невольно сжала шею, отступая ещё. Несмотря на то, что он стоит. Просто стоит и смотрит, как меня начинает трясти. Как много Нармузиновых в нашей стране? Сотни? Тысячи? Это же не значит, что он может быть…Но он вновь усмехается. Едва заметно. Достаточно заметно, чтобы тот самый страх таки добрался до самых пальцев, заставив оцепенеть.

— Значит, знаешь, кто я. Это хорошо. Это сэкономит нам время.

— Зачем я вам нужна?

— Я уже сказал. Утром, — почему-то появилось ощущение, что мужчине надоело. Надоело разговаривать со мной. Может, потому что он ещё раз взглянул на часы и сделал еще шаг ко мне. Боже, слишком близко для меня. Паника вновь вскидывает голову, заставляя обнять себя одной рукой, выставив вторую для защиты. Эта тварь не уходила ни на секунду, но будто позволяла дышать, пока он отвечал на вопросы. А сейчас она приблизилась вплотную. Вместе с ним. Если он протянет руку, то коснётся моих волос, на которые сейчас смотрит. Он вообще странно смотрит на меня. Изучает. Всё еще изучает. Но не целиком, а будто фрагментами. Взгляд на мою вытянутую руку, затем — на грудь, на плечи, на волосы. Он чертовски долго смотрит на мои волосы.

— Вы не говорили.

Мотая головой и моля Господа, чтобы он просто стоял на месте. Только не приближайся, пожалуйста! Оставь эти жалкие полметра между нами, чтобы я могла дышать и дальше.

— Говорил. Забыла? Или не слышать других — это отличительная черта Вороновых?

Нет! Пожалуйста, остановись! Из глаз брызнули слёзы, когда он опять шагнул…и этот монстр удивлённо нахмурился и остановился.

— Почему ты плачешь?

Серьезно? Он не понимает? Потому что ты похитил меня, сукин сын! Потому что притащил силком в свой гадюшник и запер в своей чёртовой комнате. Потому что ты стоишь слишком близко ко мне. Так близко, как я не позволяю никому чужому.

Но вслух лишь взмолиться. Без надежды, что услышит, но всё же взмолиться.

— Отпустите меня. Пожалуйста. Вы не пожалеете. Мы…мы вас щедро вознаградим. Вы получите что угодно. Просто отпустите меня.

Каждое слово вперемешку со слезами. Пытаясь подавить рвущиеся из груди всхлипы…и осознать, что это очередная долбаная ошибка. Потому что спокойствие на смуглом лице сменяется чем-то непонятным. Единственная человеческая эмоция, которая только что была на нём, удивление, сменяется холодностью. Будто кто-то вдруг взял и выключил у этого мужчины эмоции. Оставив только ледяной взгляд. От которого захотелось съёжиться, исчезнуть. Только бы не смотрел так своими чёрными колючими глазами.

— Я уже получил то, что хотел, девочка.

* * *

— Псих! Отпусти меня! Больной ублюдок!

Пытаюсь вырваться, но он слишком сильный, слишком высокий и сильный. Сжимает одной рукой мою шею, а второй держа душ над моей головой. Ноги скользят на мокрой поверхности, и я едва не падаю. Он не даёт, прижимая своим телом к стене ванной.

— Придурок!

И наплевать, что каждое моё слово раззадоривает выродка ещё больше. Злит его. Скорее всего, никто и никогда не оскорблял его так, как я последние несколько минут.

— Смирно стой!

Цедит сквозь зубы, поворачивая кран свободной рукой, и теплая вода сменяется ледяной.

— И прекрати меня оскорблять. Иначе пожалеешь!

Реально больной! Стоит сам под холодными струями, мокрый насквозь, склонился к моему лицу так, что я вижу капли воды на длинных черных ресницах. На мгновение застыла, не веря в происходящее, пока он выдавливал шампунь на мои волосы и вдруг начал неуклюже, грубо массировать голову.

— Зачем?

Вдруг осознав, что эти его действия…они отвлекают. Они убирают чувство тошноты, такое привычное от близости мужского тела. Сейчас их нет. Наверное, мое подсознание в глубоком шоке просто охреневает от происходящего, позволяя рассмотреть плотно сжатые губы, по которым скатываются прозрачные капли. Он что-то ответил, сверкнув ровным рядом белых зубов, и я вскинула голову кверху и едва не столкнулась с его подбородком лбом.

— З-зачем вы это д-делаете? Всё это.

Кажется, он решил, что я замерзла, что воспитательный процесс можно приостановить, потому что холодную воду вновь сменила тёплая. А я чуть не усмехнулась. Если бы ты знал, что после того случая я принимала только холодную ванну. Мне нравилось, как в такой воде отмирало чувство осязания…

— Ты же не захотела принимать душ сама. Значит, я тебе помогу.

Ииии… паника! Вновь бесцеремонно ворвалась под кожу. Потому что он протянул руку к моей кофте.

— Нн-не надо. Я с-сама. Пожалуйста.

Поднимаясь на цыпочки, чтобы посмотреть в его глаза. Только убери свою руку. Не прикасайся больше, пожалуйста…и замереть, когда он едва не отступил, видимо, увидев что-то на моем лице. Что-то, что удовлетворило его желание напугать? Подчинить?

Молчание. Тяжёлое. Гнетущее.

— Хорошо. У тебя десять минут.

Отступает, вылезая из ванной. Бросил взгляд на себя в зеркало и впервые за столько времени чертыхнулся, недовольно зыркнув на меня карими глазами.

— Завтра в десять утра регистрация нашего брака. Сегодня выспись. Ты должна хорошо выглядеть завтра.

— ЧТО?!

Он вдруг улыбнулся. Страааашно так улыбнулся. До мурашек. Слегка склонив голову и явно видя перед собой что угодно, но не меня.

— Ты же не хочешь огорчить папочку своим несчастным видом на наших свадебных фотках?

* * *

Это же сон, да?

Какой-то сюрреалистический, какой-то невероятный сон, который закончится, как только я открою глаза. Поэтому ещё и ещё щипаю собственные запястья в тщетной попытке проснуться. Раньше мне это удавалось. Каждый раз, когда мне снились кошмары, моё подсознание позволяло эти манипуляции — вынырнуть из страшного болота на поверхность реальности. Проснуться и жадно хватать воздух, щипая свои руки. Однажды папа заметил их. Синяки на моих запястьях. Я так и не смогла ему сказать правду. Не смогла объяснить, что каждый синяк — это доказательство моей победы над кошмаром. Доказательство того, что я проснулась. Но сейчас…сколько синяков останется на моей коже, пока я смогу вынырнуть наружу?

— Прекрати.

Вздрогнуть, потому что он заметил. И почему-то схватил мою руку. Сильно сжимает мои пальцы своими. Горячими. Обжигает ими. Но это не помогает. Это не возвращает меня к реальности. Я всё ещё в дурном сне. В нём я стою в ЗАГСе в длинном белом платье рядом со своим похитителем во всём чёрном. Вокруг нас какие-то незнакомые мне люди. Кто-то даже с оружием и не скрывает его. У них закрыты чёрными масками лица. И я не знаю, из-за кого они здесь. Из-за меня или из-за регистратора, которая бегло читает что-то по большой яркой бумажке. С цветочками. С, мать её, цветочками!

Кто-то смеётся. Наверное, кто-то, наконец, адекватный в этом театре абсурда, понимающий, что ТАК свадьбы не проходят. Кто-то так громко смеётся, что регистратор удивлённо останавливается, бросая странный взгляд на меня и тут же другой, испуганный, — на моего похитителя.

— Успокойся!

Это он мне что ли? Снова цедит сквозь зубы, и я не в силах остановить истерический хохот, раздирающий грудь, поворачиваюсь к своему жениху. Что ему не нравится? Почему на этих острых скулах заходили желваки, а тёмно-карие глаза вновь сужены и смотрят на меня со злостью. Что ему не нравится? Зато на фотках я не буду несчастной.

— Ты же, — всё же пытаясь сдержать порывы смеха, — сам, ты саааааам сказал, что я должна быть счастливой…ахахаха…на фотках.

И зашипеть, когда пальцы схватили моё запястье так, что показалось, сейчас хрустнут кости. Она всё ещё что-то говорит. Регистратор. А я не могу оторваться от его лица. От того, как он кивает и одними губами произносит своё уверенное «да». Потом на меня посмотрел выразительно и цыкнул, кивнув на регистратора. А, моя очередь в спектакле?

— Согласны ли вы, Воронова Карина Андреевна…

— Нет.

Всё же сумев подавить проклятый смех, закричать, попытавшись высвободиться, вырвать руку из смертельного захвата. Невзирая на боль.

— НЕТ! Я НЕ СОГЛАСНА! Слышите? Вы меня СЛЫШИТЕ?!

Кажется, вновь слёзы по щекам, иначе откуда эта горечь на губах. Особенно когда эта старая сука кивнула, особенно когда меня подтолкнули к столу так, что я ударилась о край бедром, а сзади раздалось насмешливое:

— Она согласна.

Он отпустил мою руку на несколько секунд, чтобы подписать проклятую бумажку. А я всё щипала и щипала запястья. Тщетно. Кошмар продолжался. Я никак не проснусь.

Глава 11. Макс. Саид

Я откинулся на спинку кресла и смотрел на нервно вышагивавшего в просторном кабинете брата. Так и тянуло рявкнуть на него, сказать, чтобы успокоился и сел куда-нибудь, прекратил мельтешить перед глазами. Ещё и каждый шаг в голове отпечатывается. Бум. Бум. Бум. Тяжелый звук. Бьёт прямо по нервной системе на самом деле. Пришлось сомкнуть веки в попытке сосредоточиться на рое мыслей, кружившем в голове. Бум. Бум. Бум. Бум. Сопровождаемое тяжёлым дыханием Андрея. Что-то хрустнуло. Скорее всего, пальцы. Андрей Воронов, когда злится, хрустит пальцами, словно желая сломать их. Не себе, но, видимо, тому, на кого готов обрушить гнев.

Не на Карину, конечно. Выдохнул, когда перед глазами появилось миловидное личико племянницы. Ух, как бы я эту малолетнюю дрянь сейчас хотел наказать. Так бы и…но тут же остановил свою злость. А что бы я сделал? Ну на самом деле? Ударил? Отшлепал на правах единственного дяди? Девчонке и так в жизни досталось так, что не дай Дьявол никому. Такую бить нельзя. Неа. Только пожалеть. Да, даже за глупость. Только обнимать и прижимать к себе до тех пор, пока все левые мысли из её белокурой головы не вылетят.

Сколько дней не ел Андрей? Кажется, не просто похудел, а истощал. Спит ли он вообще? Скорее всего, нет. Впрочем, как и я. Хотя я, в отличие от брата, хотя бы одежду меняю. Когда вспоминаю об этом, конечно. Андрей уже несколько дней, кажется, в одном и том же костюме, словно сросся с ним. Вон на манжетах рубашки даже старые пятна крови после допросов турка. Иногда Граф смотрит на них, чтобы успокоиться, чтобы вспоминать, что они медленно, но верно, находят этих тварей. Одного за другим. Вот и доказательства. Но, чёрт, как же всё-таки медленно…

Бум. Бум. Бум. Не сдержал раздражение и зашипел на брата, остановившегося у самого стола и громко смахнувшего вещи с него на пол, но так и не открыл глаз. Хотя на языке вертелся один-единственный вопрос, который так и чесалось произнести вслух. Чего не хватало этой малявке, а, Андрей? Почему твоя дочь сбежала с первым встречным ублюдком неизвестно куда из отчего дома? Разве благополучные любимые дети бегут из дома? Впрочем, кого я обманываю? Разве термин «благополучие» можно связать с нами, с Вороновыми? Не в материальном плане, естественно, а в другом. В том, который единственный и имеет значение для любого человека. Неа. Это точно не о нас.

— Да, откуда я знаю, чего ей ещё надо было!

Громким шёпотом раздалось напротив, и я от удивления распахнул глаза. Готов поклясться, что не произнёс свой вопрос вслух. Но, видимо, Андрей эти дни и сам задавался этим вопросом.

— Вот что ей надо было, а, Макс?

Андрей раздражённо взъерошил пальцами волосы, остановившись у стола и угрюмо глядя на меня.

— Как можно было…вот так…довериться непонятно кому! Твою мааать! Непонятно куда улететь. Ни слова, бл**ь, не сказав ни одной душе.

И я вновь давлюсь словами. Конечно, я не скажу ему то, что думаю на самом деле. Ни словом, ни намёком не дам понять, что, на самом деле, в произошедшем виноват и он сам. Неа. Да ему достаточно и собственных воплей совести. По его бледному осунувшемуся в последние дни лицу видно, что эта тварь грызёт Андрея Воронова не первые сутки. Впрочем, виноваты все мы. Вот только сожаления обычно приходят слишком поздно.

В кабинет вошёл Антон, и я по одному его взгляду понял, что хороших новостей сегодня тоже можно не ждать.

— Ну?

Одно коротенькое слово от брата, яростно стукнувшего кулаком по столу в ответ на молчаливое покачивание головой Антона.

— Твою мать!

— Итак, что мы имеем, — говорить просто так, озвучивать то, что мы все и так отлично знаем, но что-то отвлекает, что-то не дает покоя, и мне нужно сосредоточиться самому, а в идеале — сосредоточить ещё и брата, на выстраивании логической цепочки. Н-да…в нашей-то паре обычно игры с логикой были фишкой Андрея. Но не сейчас, конечно. От одной только мысли, что могла вот так пропасть Тая, сердце беспощадно сжималось, а мозги словно покрывались коркой льда, неспособные здраво рассуждать. А ведь у Андрея всё это ещё явно приправлено и чувством вины перед дочерью.

— Ни хрена мы не имеем! Ни хрена!

Воронова несёт, кажется. Возобновляются быстрые шаги вперёд-назад с недовольным зырканьем в сторону молча стоящего у двери Антона.

— Она уже несколько месяцев общалась с каким-то арабским ублюдком, с которым и сбежала в Турцию.

Проклятье! Я на какую-то долю секунды даже пожалел, что сказал это. Тааааким взглядом меня одарил Граф, что на затылке волосы дыбом встали. Да уж, как отец, я более чем понимаю, его, конечно, но сейчас нам нужно это. Нужно в очередной раз попытаться выстроить грёбаную логическую цепь событий, приведших к этой пропасти. Правда, уже два дня мы словно топчемся на месте в попытке отыскать сразу несколько её звеньев. Как бы ни бились. Ощущение, что эти звенья порваны намеренно кем-то могущественным настолько, что даже показания самих участников этой операции ничего не дают.

Да я лично на пару с Андреем «поговорил» со смазливым ублюдком, утянувшим нашу девочку в Турцию. Ничего, кроме того, что урод встретил там Карину и отдал её одному из торговцев живым товаром, узнать не удалось. Потому что слишком мелкая сошка, призванная своим идеальным лицом привлекать девчонок и пудрить им мозги. Ох, как же порывался Андрей выколоть ему глаза и изрезать красивое личико твари. И, черт бы побрал этого сукиного сына, я понимал его, но не позволил. Как только представил, сколько девок эта мразь вот так, обманом…еле, конечно, удержал брата, но всё же удержал. Наказание должно быть по деянию, разве нет?

Теперь этот вонючий правоверный красавчик вовсю обслуживал самых отъявленных извращенцев столицы. Сегодня утром даже приносил аудиозапись его первого…эээм…опыта. Брату дал послушать. Потому что иногда даже таким правильным, как Андрей Воронов, нужно это. Пародия на справедливость, конечно…но слушать вопли этой миленькой сучки было реальным удовольствием. Потом я обязательно позволю брату выколоть глаза ублюдку. Те самые, что смотрели на нашу Карину, на десятки других русских девчонок и нагло врали им. Обязательно. Но немного потом. Сейчас пусть эти глаза видят всех и каждого, кто грязно имеет их хозяина.

— Там её передали Йылмазу, который должен был вывезти по морю Карину и других девочек. Предполагалось, что через Сирию.

Но тут произошло странное. Жирная мразь Йылмаз клялся, что корабль вернулся в Россию. Несмотря на годами отработанную схему, тот корабль было решено вернуть в страну. Ублюдок не продержался и получаса пыток. Пока я вскрывал ему кишки, таки выпалил, что получил распоряжение от Дауда привезти пленниц обратно в страну и передать их Валиду.

Зачем? Не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы догадаться — твари узнали, КОГО поймали в свои сети, и теперь, наверняка, девочка находится у кого-то из врагов Вороновых. У достаточно властного врага, нужно отметить, если до сих пор нам не удалось выйти ни на Дауда, ни на Валида. Этих ничтожеств явно хорошо спрятали. Или они спрятались сами. Ничего. Мы обязательно выйдем на них. Несколько десятков наших людей сейчас рыщут по всей стране в поисках ублюдков. И это только вопрос времени, когда мы их найдем.

Вновь прикрыл глаза, не глядя на брата. Зачем смотреть на него, я и так знал тот страшный вопрос, который вертится в голове у Графа. К кому из их многочисленных врагов попала наша маленькая наивная девочка? Слишком, слишком много вариантов, их невозможно отработать все. Остаётся только ждать. Молиться и ждать, что эта тварь сама выйдет на них. Как можно скорее. Одно плохо — молитвы Вороновых до небес обычно не доходят.

* * *

Она мне не понравилась сразу. Вызвала стойкое ощущение горечи во рту, стойкое ощущение дикой необузданной злости. Но скорее именно, потому что …была слишком красивой. О таких говорят хрустальная, о таких пишут «нежная и трепетная лань». И я, мать вашу, встречал до хрена красивых женщин в этой жизни, но не помнил ни одной настолько ослепительной. Именно это отталкивало…желание приблизиться, чтобы убедиться, что она настоящая. Что эти глаза не нарисованы, что это не линзы, а ее родной цвет. Что ее волосы не крашены умелой рукой парикмахера, а на коже нет килограмма тонального крема.

А ведь она еще не женщина. Она почти ребенок. Сколько ей? Почти девятнадцать?

И эти необычайно светлые волосы, светлее соломы. Без желтизны, какие-то пепельно-белые. Тонкие, нежные, воздушные, как сам ветер в моих родных и белоснежных горах. Те, кто знали Воронова давно, говорили, что девчонка слишком похожа на свою мать.

Мне вдруг стало интересно, какой она была. Ее мать.

Заперев девчонку в комнате, я пошел смотреть. Да, раньше меня это нисколько не волновало. Ни кто она, ни как выглядит ее родительница, есть ли у нее сестры. Да ни хера меня о ней не волновало. Волновал только один факт: эта маленькая сучка — дочь Графа. Она — мой ответ за смерть братьев, она моя козырная карта, она — мой долбаный мат Воронову. Способ поставить его на колени. И я поставлю. И его, и ублюдошного Зверя, которого боятся все вокруг и трясут яйцами от ужаса. Все, кроме меня. Во мне самом живет такой зверь, который способен сожрать живьем тысячи таких, как Макс. Хотя я всегда умел оценивать силы противника. И прекрасно понимал, что эти двое серьезные враги. Враги на всю жизнь, кровные, так сказать. Что ж, придадим этому слову особый смысл. Смешаем нашу кровь.

Что они сейчас делают? Ищут. Да, мои родные? Вы ищите…Что вы там предприняли? Награду за мою голову, за ее голову, взятки в полиции, всех людей на уши. Сами рыщите, сводите концы с концами, а хер вы их сведете. Потому что эта дорожка не приведет вас ко мне. Ни одна не приведет. А еще, потому что я убил каждого, кто мог меня слить. Да, убил, просто потому что они могли потенциально указать на похитителя. Куда бы вы ни ткнулись, вас будут ждать мертвецы и тишина. Нет, я не поручал это своим людям. Зачем? Я прекрасно справлялся сам. Когда-то отец очень любил с моей помощью зачищать свои косяки. Как они меня называли? В своих кругах…Смерч. Потом эта кличка забылась, и сейчас лишь единицы знали, кем был сын самого Амирхана.

Я не делил жизнь на черное и белое. Нет. У меня не было такого цвета — белый. Я его больше не различал. Только черный. Только тьма и мрак в которой жили мои мертвецы. Мое личное кладбище за спиной. Страх? А что это такое? Мне он не знаком. Полная атрофия. Помню вердикт одного умного дяди-психиатра: «отсутствие чувства самосохранения, неконтролируемая агрессия…скрытая, чем и опасная для окружающих, социопатия, маниакальные состояния». Он зачитывал эти диагнозы моему отцу, когда я был еще подростком. Его это не сильно впечатлило, и он решил, что все проблемы можно решать кнутом, а если не помогает, то нет ничего лучше армии. Отряда ополченцев, куда он отправил своего младшего сына «чтобы дурь выбить». Вот там исчез страх…Полностью и навсегда. Там начал исчезать белый.

Так что скоро, Граф, ты будешь рыдать кровавыми слезами и искать способ найти ее похитителя, любой способ. Или просто…захочешь знать, что она жива.

Потом…позже я понял, почему ОНА так меня раздражает. Белый цвет. Нет. Не только ее волосы, не только ее нежная кожа. А все. Все, что касается ее, имеет белую ауру. Она пахнет чистотой, молоком и ванилью. Отдает чопорностью и высокомерием Воронова, отдает его воспитанием, его семейством. Им самим. Хотя и совершенно на него не похожа. Разве что мельком. Какими-то отдельными чертами. И ее строптивость, ее дерзость, то, как она отвечала мне, то, как нагло смотрела, заводило и злило одновременно. Мне до боли в суставах хотелось ее сломать, запятнать и испачкать ее чистоту, сменить запах ванили на запах крови. Хотелось, чтобы она страдала и рыдала каждый день. И потом…потом, чтоб Воронов знал, как она несчастна, и ни черта не мог сделать. Чтоб ему было больно каждый долбаный день…Но это будет потом. Сначала она ляжет под меня, лишится девственности и забеременеет моим ребенком. Только потом Воронов узнает, где она и чья она теперь.

И меня затрясло, когда я понял — она знает, кто я такой. Знает, кто такие Нармузиновы. И в ее глазах вспыхнул ужас. Мне понравилось намного больше, чем дерзкий вызов и презрение. А еще…еще я не думал, что посмотрю на нее, как на женщину. Что может возбудить в почти ребенке, который младше меня на чертову тучу лет, годится мне в дочери? Но, блядь, я посмотрел. Я не просто посмотрел, а ощутил, как дернулся член у меня в штанах и поджались яйца, когда увидел это ангельски-невинное личико с такой уверенностью утверждавшее мне, что ее отец заплатит…А потом посмотрел на ее губы. Такие по-детски пухлые, такие сочные. Представил, как поставлю ее на колени и упрусь членом в этот рот, и как она невинно его откроет, принимая меня. С этой мыслью набросился на ее губы, кусая за нижнюю так, чтоб ощутить привкус ее крови во рту. Какого-то хрена мной овладел дьявольский голод, какая-то нечеловеческая похоть.

В душе, поливая ее холодной водой и видя, как мурашки собираются на ее коже и как стягиваются в тугие узелки соски, я готов был придавить ее к кафелю, задрать ее юбку и взять прямо там. Но. нет, сука, нельзя. Все будет по правилам. Я ее отымею и вышвырну в окно окровавленную простынь. Саид Нармузинов соблюдает законы семьи. И эта сучка станет ее членом, станет моей настоящей женой. В этом весь долбаный смысл всего этого фарса. Воронов забрал мою дочь. Баш на баш. Я заберу его дочь и сделаю все, чтоб он потерял ее окончательно и бесповоротно. И иногда это хуже, чем смерть…Умерших можно оплакать, умершим можно принести цветы. А когда ты отвергнут своим ребенком, когда ты даже приблизиться не смеешь — это непроходящая боль, это стыд, это грязное пятно и кровавая рана.

И сейчас, глядя на нее в белом свадебном платье, я опять видел ненавистное и такое притягательное белое. Оно почему-то излучало для меня опасность. Оно могло меня испачкать своим светом. А мне хорошо в моей тьме. И, скорее, я затяну ее в свою яму…

Отрезвил ее хохот, ее проклятый, отвратительный хохот, как будто маленькая сучка насмехается надо мной. Схватил сзади за локоть, сдавил с такой силой, что ощутил тонкие кости.

— Прямо сейчас винтовка моего снайпера смотрит на твоего отца и выбирает, куда пустить пулю ему: в сердце или в голову. Скорей всего, с пулей в сердце он будет намного красивее смотреться в гробу…Или тебе все равно, Лайнчим[1]?

В ужасе посмотрела на меня своими кристально чистыми голубыми глазами… и я вдруг подумал, что именно так и выглядит смерть. Нет, она не черная, не страшная. Она белая, у нее ледяные глаза, ледяная кожа, и она ослепительно красива. Потому что ее ледяные щупальца пробираются хрустальной паутиной к моему сердцу и скребут по нему своими смертоносными щупальцами…Это она порождает во мне мысли о том, что слишком красива, о том, что у нее прекрасные длинные ресницы, о том, что я хочу знать, чем пахнут ее волосы.

— Я… я согласна.

Шепчет едва слышно, а потом ставит свою подпись. И я думаю о том, что сегодня ночью отымею саму смерть, и тогда ни одной мысли о ее ресницах меня не посетит. Потому что она станет просто очередной телкой, которую я вые**ал.

Глава 12. Саид. Карина

На Авре я женился спустя два года после смерти Фатимы. Мне было положено по статусу. Она была дочерью моего двоюродного дяди, весьма влиятельного нефтяного магната, со стороны матери, а ещё вдовой единственного сына одного из партнеров отца. Вдова — это так чисто формально. Ее мужа убили сразу после брачной церемонии, даже женой стать не успела. Консумация брака не состоялась. Будь иначе, я бы не женился. Не люблю использованное. Особенно использованных женщин. Когда чьи-то руки трогали мое, а чей-то член долбился в их дырки. Это не касалось шлюх…но шлюхи не носили мою фамилию и не делили со мной постель, а также не должны были носить моих детей.

Так что Авра досталась мне девственницей. За все годы нашего брака родила мне дочь…но она умерла в младенчестве, а потом каждый год выкидывала по ребенку. И женского, и мужского пола. На довольно поздних сроках. Я возил ее по разным врачам, мы провели множество генетических тестов. Но на все воля Аллаха. Пока что я не обзавёлся наследником. Последние пару лет я входил в ее спальню довольно редко, да и она больше не беременела.

Лекса была моим единственным ребенком. И не была никем на самом деле. А ее сын…пожалуй, мог бы стать единственным наследником империи Нармузиновых…НО! Я этого не хотел. Ничего из того, что принадлежит мне, никогда не перейдет к Воронам!

Если моя дочь не признает меня как отца, я не признаю ее сына своим внуком!

Перед свадьбой я позвал Авру к себе. Нет, я не считал нужным отчитываться перед ней, но в дань уважения к женщине, которая прожила со мной более семи лет, я хотел, чтобы она знала о моем желании жениться еще раз. Я хотел отличаться от моего отца, который не ставил своих жен ни во что и мог исполосовать их спины плетью, мог изнасиловать или запереть в подвале без еды и воды.

«Жена — она как собака. Не понимает без палки. Или палкой по хребту или палку между ног, а ее рот создан для того, чтобы мою палку сосать и не болтать лишнего…Но самое отвратительное — это их ревность. Когда они начинают соперничать, ныть и пытаться конкурировать. Если у тебя на одну уже не стоит, то и не встанет».

С отцом я не был согласен, точнее, согласен не во всем. Мне не пришлось бить своих жен, я никогда их не насиловал. Хотя бы, потому что не хотел настолько, чтобы брать против их воли. Даже, наоборот, им часто приходилось работать над моим членом, чтобы я пожелал его вставить им между ног…

Кроме того, Авре придется учить всему мою молодую жену, пусть это не будет неожиданностью. Она пришла в мой кабинет, покорно склонив голову. Как всегда, одета в черное. Траур она не снимала после смерти нашей новорожденной дочери и поклялась, что снимет, когда родится еще один ребенок. Семь беременностей не навредили ее фигуре. Она по-прежнему была сочной, грудастой, с выпуклой, большой задницей… и не блондинкой. Мне уже давно не нравилось ее трахать, давно не возбуждала огромная грудь и трясущийся полный зад.

И сейчас я поймал себя на мысли, что больше не хочу входить в ее спальню. Даже для того, чтобы она взяла у меня в рот. Этот этап нашего брака окончен. Надо будет переселить ее в другое крыло дома.

— Садись, Авра.

Указал на стул, но она отрицательно качнула головой и склонилась, чтобы поцеловать мою руку. Когда губы коснулись запястья, я едва удержался чтобы не вытереть мокрый след с кожи.

— Знаешь, зачем позвал тебя?

Молчит. Но она точно знает, потому что приготовления к свадьбе уже ведутся в доме.

— Завтра в этот дом войдет еще одна жена. Ты научишь ее всему, что знаешь сама. Я надеюсь на твою опытность, Авра.

Внезапно она кинулась на колени и схватила меня за ноги. От неожиданности я даже вздрогнул.

— Зачем тебе еще одна жена, господин? Я рожу тебе сына. Я молодая, сильная и здоровая. Марда сказала, что я смогу зачать в ближайшие дни. Мое чрево готово принять тебя и понести.

Подняла ко мне залитое слезами лицо, умоляющие карие глаза влажно блестят. Когда-то они мне нравились. Ее глаза…Но в них слишком много лошадиной преданности. И … теперь я видел другие. Очень дерзкие, нежно-голубые. С моим отражением в расширенных зрачках.

— Знай свое место, женщина!

Она не имела права всего этого говорить, и я пнул ее ногой. Не сильно, но достаточно для того, чтобы она отлипла от моих ног.

— Это не тебе решать…Как ты смеешь высказывать свое мнение?

— Я твоя жена столько лет, предана тебе. Никогда и слова не сказала, но ты введешь в дом эту? Она не нашей крови! Она…чужая! Их женщины они…они все шлюхи!

Замахнулся, и Авра отшатнулась в сторону, тут же замолчав.

— Еще раз посмеешь открыть рот и оскорбить мой выбор — пожалеешь!

— Может быть, я недостаточно была хороша, мой господин? Может быть, мне стоило сменить одежду, прическу? Я сделаю все…все, что захочешь?

Какого дьявола? Она совсем обнаглела? Как смеет перечить?

Я резко встал с кресла. Хотел пройти мимо нее, но она загородила мне дорогу. Ощутил, как внутри поднимается адская волна злости. Как же раздражает чья-то навязчивость, чья-то липкая страсть.

Пальцы Авры быстро расстегнули пуговицы на платье, она легла навзничь на пол, задрала платье и раздвинула ноги. Под юбкой ничего нет. Небритая промежность, алые влажные нижние губы блестят, а большая грудь вызывающе распласталась по мягкому животу. Член даже не шевельнулся.

— Она никогда тебя не полюбит! Я видела, как она на тебя смотрит! С ненавистью! Зачем она тебе?! Я же люблю тебя, Саид! Я еще рожу детей! Только дай мне шанс, умоляю!

— Еще раз так ляжешь, прикажу забить камнями!

Переступил через нее и вышел из кабинета.

Истерики я не ожидал, и мне хотелось одновременно и ударить ее, чтоб замолчала и вышвырнуть к такой-то матери. Но Авра вела хозяйство в моем доме вместе с тетками и слугами. И я все еще был связан бизнесом с ее отцом.

Дверь с грохотом закрылась, а я тогда прошел мимо спальни моей пленницы. Ей было запрещено закрывать дверь и открывать окна. Всегда на виду. Спит на широкой постели. Мне издалека видны ее серебристые волосы, тонкая рука, свесившаяся с края кровати, коленка, выглядывающая из-под одеяла. И вот эта гребаная коленка меня адски возбудила. Представил себе, как завтра разведу эти колени в стороны и войду в нее…Хочу, чтоб ее влагалище было гладким, без единого волоска. И чтоб она так же пахла ванилью. Все ее складки. Я хотел бы на него посмотреть…потрогать пальцами, укусить ее соски. Они должны быть такие же розовые, как и ее губы. Член не просто встал, он вздыбился и налился кровью, яйца стали твердыми и тяжелыми, я буквально ощутил, как побежала кровь по набухшим венам. Наша брачная ночь не будет скучной.

* * *

Сидит за столом, как изваяние. Ничего не ест. Бесит меня одним своим брезгливым видом. После церемонии ни слова не сказала. Смотрит перед собой, и мне видны ее длинные, загнутые кверху темные ресницы. Они влажные…Ревела опять в туалете, куда ее отвела Сювейда перед тем, как сопроводить к столу. Ради этой маленькой сучки я привел в дом новую прислугу. Лично для нее. Потому что жена Саида Нармузинова не может обслуживать себя сама. Рано или поздно это просочится наружу.

Но я бы с радостью заставил дочь Воронова мыть унитазы и выносить помойные ведра.

Придется довольствоваться своим членом у нее во рту. Посмотрел на маленькие розовые губы. Такие невинные, аккуратные, кукольные, и в паху требовательно заныло. И это ее белое платье. У меня в висках пульсирует, когда я думаю о том, как сдеру его на хрен.

И время пришло. Наклонился к нежному ушку и накрыл тонкую белую руку своей, сдавливая слегка запястье.

— Пора в постель, жена! Ты ведь уже наелась, я вижу!

* * *

Я не поняла, как он оказался рядом. Буквально только что, секунду назад, рядом со мной никого не было. Только я и полный мрак вокруг меня. По крайней мере, так я сейчас ощущала себя. В какой-то беспросветной тьме, холодной, одинокой. Несмотря на тусклый свет, горевший в комнате. Огромной, полной людей комнате. Правда, я по-прежнему ничего не видела. Как долго? Больше нескольких часов. С того времени, как какой-то Саид Нармузинов с силой вытянул меня за руку из ЗАГСа и, как мешок с картошкой, закинул на заднее сиденье автомобиля, чтобы привезти обратно. В ту самую тюрьму, в которой меня держали.

Абсуууурд. Господи, это всё слишком походило на самый настоящий театр абсурда. Как будто кто-то продолжал насмехаться надо мной. Какая-то свадьба…какое-то платье…с ума сойти! Служанка…как он тогда сказал? "Теперь она будет прислуживать тебе…" ЧТО, ГОСПОДИ, ЭТО ВСЁ МОЖЕТ ОЗНАЧАТЬ? Разве когда человека похищают, ему устраивают свадьбы, дают слуг в подчинение, наряжают как куклу? Что вообще тут происходит?

Я не понимаю. Я не могу понять до сих пор. Рой мыслей кружится в голове, то пугая и заставляя вновь и вновь плакать, то пытаясь отрезвить, заставить прийти в себя.

Пока он, тот самый режиссёр и главный злодей этого уродливого, бессмысленного спектакля, не возникает прямо у меня за спиной. А его голос…пугающий, гораздо более пугающий, чем он сам. В нём слишком много тонов. Так разве бывает? В его голосе словно сплелись воедино десятки эмоций. С какой ненавистью, сарказмом и в то же время уверенностью в себе он говорит!

Появившись из той самой холодной тьмы, обжигает кожу на затылке дыханием. Оно у него слишком горячее, как у дракона. И это прикосновение к моей руке…точнее, захват. О, он явно даёт знать, что испепелит меня дотла, если посмею ослушаться. А я, кажется, даже не услышала, что он сказал.

Лишь повернулась к мужчине, пытаясь понять, что ему нужно от меня, почему он не оставляет меня в покое, как все эти дни…Пока, наконец, до сознания не доходит смысл его слов. Поздно доходит, да. Только после того, как его губы медленно растянулись в какую-то усмешку. Напряжённую и в то же время насмешливую.

— Какая ещё постель? — дёрнув рукой, чтобы скинуть его пальцы с запястья, — Для чего? Зззачем?

Но он не даёт освободиться. Держит крепко, глядя прямо в глаза. Он опять слишком близко. Меня это злит. Правда, еще больше это пугает. Вот такой прямой взгляд и расстояние в сантиметры между нами. Чёёёрт! Лишь сильнее сжал руку.

— О чём вы вообще? Я никуда не пойду!

* * *

Смотрит на меня так, будто я вырос из-под земли, и меня здесь все это время не было.

У нее огромные глаза. Кристально-чистые, светлые. Дьявольски красивые. Этот цвет напоминает мне тобалкх, светло-синюю фиалку. В ее глазах отражается мое лицо, и я отчетливо ощущаю себя старым ублюдком рядом с ней, и это бесит еще больше, чем её недоумение. Сколько ей сейчас? Девятнадцать? Она младше моей дочери…

Сколько ненависти во взгляде. Эта аристократическая брезгливость у них в крови? Графиня, мать ее. Ничего, малышка, сейчас мы будем ломать твой гребаный аристократизм.

— Постель, в которую укладывает жену муж, чтобы трахнуть ее. Или ты жила в монастыре?

И это ее "никуда не пойду"…Посмотрел, прищурившись, на гостей. За нами наблюдают…Эти вороны ждут, когда мы дадим повод для сплетен. Сильнее сдавил запястье.

— Если помнишь, мой человек держит под прицелом твоего папочку. Одно смс, и ему прострелят башку. Хотя для начала могу попросить отстрелить руку. Правую или левую? Не помню, твой папа не левша?

И наклонился к ее шее, туда, где пульсирует голубая жилка под прозрачно белой кожей. Она везде такая белая?

Невозмутимо достал сотовый и покрутил перед ее лицом.

— Так как? Правая? Левая? С чего начнем?

Глава 13. Карина. Саид

Не знаю, зачем проследила за его глазами. Возможно, чтобы отвлечься, чтобы скинуть с себя этот тяжёлый, этот тёмный, гнетущий взгляд. От него страшно. Потому что ОН смотрит так, будто готов разорвать. И я верю, что может. Не на глазах этих людей. Вновь вспоминаю, что всё это время вокруг меня были какие-то люди, но я не видела их в своей тьме. Они затаились и чего-то ждут. От него? Или от меня?

Почему? Почему этот слишком страшный, слишком жестокий сон никак не закончится?

Он снова говорит про отца…единственная причина, почему я стою сейчас тут…он знает, этот зверь со стальной улыбкой и почти чёрными сейчас глазами знает, как заставить меня подавиться криком, истерикой, почти вырвавшейся из горла, когда он склонился к моей шее. Слишком низко, слишком близко.

— Так как? Правая? Левая? С чего начнем?

— Ты сумасшедший?

Зажмурившись на секунду, когда он свайпнул по экрану.

— СТОЙ!

ОН ЖЕ НЕ МОЖЕТ! Или может? Может! Этот зверь, наверняка, он может всё. Его даже не остановят собственные гости.

Смотрит на меня, слегка приподняв правую бровь. Ждёт. Демонстративно крутит смартфон между пальцами и ждёт. Что будет, если я закричу? Если попрошу помощи прямо сейчас? Но у кого? У них? У этих тварей под масками людей, которые молча, равнодушно наблюдали за моей истерикой в ЗАГСе?

И он словно читает мои мысли. Ухмыляется.

— Я…не хочу. Пожалуйста, — тихо, но сделав шаг в его сторону, — не надо.

Позволяя ему вывести себя из зала, не в силах смотреть по сторонам, пока пересекали столики с людьми, сидящими за ними.

Это же не может длиться так долго? Этот абсурд? ОН просто пугает меня. Зачем-то. Я очень надеюсь, что он просто пугает меня. Сейчас он меня снова оставит одну в той самой комнате, а сам вернется к своим гостям.

* * *

Поддерживаю ее под локоть. Она вся дрожит, и мне нравится эта дрожь. Она намного лучше ее презрения. Страх, он естественен. Страх — это, однозначно, уважение.

И для начала нашей с ней семейной жизни более чем достаточно этих двух составляющих.

Ни к чему другому я не привык. Разве что к раболепной покорности Авры…чьи наполненные слезами глаза провели нас из зала.

Мы поднимались по лестнице, и она несколько раз споткнулась. Идет как сомнамбула. Гости выскочили и смотрят нам вслед. Суки. Как на представлении. Потом они же будут ждать окровавленные простыни.

— Что ты идешь еле-еле! — прошипел и подхватил ее на руки. Легкая, как пушинка. Как давно я не поднимал женщину на руки? Последний раз это был труп моей жены…Ни до этого, ни после.

И сейчас я нес эту маленькую дрянь в нашу спальню, под пристальными взглядами и улюлюканьем.

Распахнул дверь ногой и так же ногой закрыл ее за нами.

Поставил девчонку на пол. Она пошатнулась, и я подхватил ее за талию. Склонился к лицу.

— Ты можешь все усложнить, и эта ночь станет для тебя адом…а можешь быть покорной, и тогда я не причиню тебе боль.

Тронул прядь волос у ее виска. Потянул, и она спружинила в моих пальцах.

— Консумация этого брака произойдет в любом случае, и лишь тебе решать, какой она будет.

Провел пальцем по ее дрожащим губам, острому подбородку и ключицам, опуская взгляд к бешено вздымающейся груди.

— Лайнчим…ты знаешь, что это означает? — хрипло произнес и снова посмотрел в широко распахнутые глаза.

* * *

— Нне знаю…

На автомате качаю головой, успев только выставить локти вперёд. Совсем немного, больше не могу, потому что они меня не слушаются. Мои руки. Мои пальцы. Они дрожат от дикого страха с того момента, как он вдруг поднял меня на руки и понёс по лестнице. Он…он просто поднял меня вверх, и меня словно что-то выключило. Словно сработал какой-то рубильник, выключатель. Он не дал оттолкнуть от себя этого мужчину.

Он и сейчас стоит передо мной, огромный. Слишком высокий, слишком сильный, дикий. Опять это «слишком». Словно это слово придумано для него.

Склоняется ко мне, и мне кажется, он вновь вдыхает запах моей кожи. И я чувствую себя той самой жертвой, жалкой добычей, которую этот хищник готовится сожрать. Вот почему его слова доходят не сразу. Рубильник отключил и мозг, иначе почему я не могу закричать? Почему не могу произнести ни слова в ответ…

Предлагает выбрать? Правда, предлагает выбрать? Словно знает, что я больше никогда не выберу боль. Потому что она вдруг вся сейчас взорвалась во мне. Разом. Бооооже…я думала, смогла её пусть не победить, но хотя бы уменьшить, хотя бы приглушить. Те воспоминания, тот ужас. Сквозь столько лет. Но сейчас он вернулся. Разом. Взрывной волной дикой агонии. Особенно когда приблизился настолько, что стало тяжело дышать. Будто Нармузинов перекрыл доступ к кислороду.

— Нет…Не надо. Пожалуйста.

Отступая назад. Или мне кажется, что отступаю. Потому что они меня всё еще не слушаются, ни ноги, ни руки, ни губы. Только проклятые слёзы, проклятые воспоминания. И та самая, ничтожная жалкая мысль: почему снова я?

* * *

Ее "не надо" очень сильно злит. Я не привык ни к "не надо", ни к гребаному "пожалуйста" в такой интерпретации. «Пожалуйста» меня просили совсем по-другому …хотя и тоже очень жалобно.

И мне, блядь, хотелось бы от нее услышать.

— Снежинка. Потому что у тебя белая кожа.

Я игнорирую ее отказы. Хотя внутри все холодеет. Я никогда не брал женщину силой. Даже если они меня могли не хотеть, они покорно раздвигали ноги.

— Я хочу знать, везде ли ты такая белая?

Стянул с ее головы фату и отшвырнул в сторону, потом взялся за шнуровку на корсаже ее платья. Голод остро засосал под ложечкой, вонзил клыки мне в солнечное сплетение, и я судорожно выдохнул, когда ткань обнажила полушария груди.

Я хотел увидеть ее соски. Дернул шнуровку сильнее и обнажил девчонку до пояса, ощущая, как она вся затряслась в моих руках, и я затрясся вместе с ней. Потому что, да, белая. Невероятно алебастрово-белая. И соски у нее светло-розовые, какие-то крошечно-карамельные. От одного их вида член уперся в ширинку и запульсировал до боли. Красивая. Вся она фарфорово-красивая. Обхватил грудь ладонью и застонал, потирая сосок указательным и большим пальцем.

Когда я буду трахать ее в рот, я кончу на эти соски, потираясь о них головкой члена.

— Лайнчим…, — прошептал и посмотрел на ее лицо. Зажмурилась, трясется, и по щекам катятся слезы. Твою ж гребаную мать!

— Открой глаза и посмотри на меня!

Провел ладонью по ее щеке, вытирая слезу.

— Посмотри мне в глаза, Лайнчим…в глаза. СЕЙЧАС!

* * *

А он всё продолжается, не собираясь хотя бы притормозить, дать времени на передышку. Этот кошмарный сон. Но я вижу его словно со стороны. Я словно существую здесь сквозь какую-то пелену, какую-то ткань слышу его слова, ощущаю его прикосновения. Прикосновения…то, что я ненавижу больше жизни. Особенно от чужих людей. Они обжигают. Прямо сейчас. Если я опущу вниз свое лицо, я увижу ожоги там, где он касается? Точнее, где сжимает мою грудь? ТАК меня не трогал никто и никогда. Те ублюдки…они были слишком грубы, они намеренно и со всей силы сжимали мою плоть, громко смеясь от вида расползавшихся на коже синяков. А он…меня просто дёргает, когда он накрывает своей огромной ладонью мою грудь. Это больно, но по-другому. Эта боль, она не физическая. Это та, которой накрыло с головой, та, что просочилась изнутри, из глубины самых страшных моих воспоминаний.

Зачем ему смотреть в мои глаза? Не хочу…

— Нет…

Мотая головой, не в силах разлепить веки, из-под которых обжигающими струями вытекают слёзы. Голая. Почти голая. И мне холодно. Мне должно быть холодно в этой комнате почти голой. Но я горю. От страха. И от его прикосновений. От этого диссонанса. Чёртового контраста, когда этот ублюдок бесцеремонно сдёргивает с меня одежду и в то же время таааааак осторожно вытирает слезы.

— Не хочу. Не буду. Нет!

Чувствуя, как начинает накрывать. Всё же накрывать. Ею. Той самой истерикой, что застревала в горле. Она вырвется. Но нельзя. Он же сказал, что мне надо выбрать. Я должна сдержаться, если не могу ничего другого. Только до крови впиваться в собственные ладони ногтями.

* * *

Я трахал девственниц и до нее. Можно сказать, что у меня было до хрена девственниц.

Но они не боялись так, как она, их не трясло, как ее, от неподдельного ужаса. Как будто я больной на всю голову урод и сейчас буду сдирать с нее кожу живьем. Схватил ее за шею и привлек к себе.

— Хорошо…не смотри. Чувствуй. Сегодня ты станешь женщиной, Лайнчим. Моей женщиной. А не собакой…

Хотя….какая-то часть меня горит одержимым желанием сделать тебя своей шавкой. Наклонился к ее губам и провел по ним языком. Медленно обрисовывая контуры и пытаясь раскрыть ее рот. Маленькие девственницы любят поцелуи и ласки.

— Открой рот, впусти мой язык. Я хочу, чтобы ты впустила мой язык.

* * *

Словно послушная собачонка разомкнуть губы. Потому что ОН так сказал. Потому что я знаю, КАК может быть, если ослушаться. Пусть даже я не понимаю, зачем ему это…Эта вот игра в нежность. Почему слёзы вытирает…почему будто ласкает языком рот. Он же может взять по-другому. Жестоко, причиняя адскую боль. Так, как умеют и любят брать мужчины.

И задохнуться, когда он не укусил, а снова провёл языком по губам перед тем, как сильнее сжать пальцы на моём затылке и медленно войти в мой рот, пройтись по нёбу языком, по моему языку. Словно дразнит. Иии…это вызывает странные ощущения. Этот контраст. Чёртов необъяснимый контраст его власти и силы и почти ласки.

Распахнула глаза и столкнулась с его, почти чёрными, напряжёнными. Изучает мою реакцию. Оторвался на миг, и я вижу, насколько расширились его зрачки. Его заводит эта игра. Потому что я вижу похоть. Чистейшей воды похоть, когда опять прошёлся взглядом по моим плечам, груди. И этот миг возвращает в реальность. Обманчивая нежность. Просто именно этому зверю важно не просто заполучить добычу, а заставить её саму прыгнуть в его лапы. И в голове осуждающее "он ничем не отличается от тех тварей. Он точно так же похитил тебя и хочет трахнуть. Так же как сделали и они".

Успеть отвернуться, когда мужчина вновь попытался поцеловать. Не понравилось. Пальцы сильнее вжались в затылок, фиксируя мою голову перед ним.

Не отпустит. ЭТОТ не отпустит. Не пожалеет, даже если узнает всё. Возможно, даже обрадуется произошедшему. Я ведь дочь Воронова. А он явно ненавидит моего отца. Господи…папа! Он хочет использовать меня против тебя и ради этого использует тебя против меня. Самым гнусным способом.

Последний раз посмотреть в мечущие молнии глаза. Я вижу их. Светлые короткие вспышки в самых зрачках. Особенно когда исследует взглядом шею, плечи, обнажённую грудь…и, зажмурившись, приподняться на цыпочках, подставляя губы. Пусть берёт. К чёрту. Пусть возьмёт, что хочет и оставит меня в покое.

* * *

Охренел от ее отзывчивости. Потерял голову. Унесло совершенно, когда сама вдруг подставила свои губы. Они у нее мягкие, маленькие, нежные. И язык под моим языком не отвечает, но и не сопротивляется. Он сладкий, и я сосу его. Я осторожно сосу ее язык, и меня начинает трясти от адского возбуждения.

Застонал, овладевая ее ртом, подхватил под руки, сдирая платье. Гребаный шелк не снимается, застегнут наглухо, и я приподнимаю ее над полом, чтобы пронести несколько шагов и опрокинуть на постель, рвануть гребаную ткань вниз, сорвать к черту, вышвырнуть на пол, сдернуть подъюбник.

Я полностью одет, а она почти голая, на белых простынях, и в контрасте с ними ее тело отливает перламутром. Меня манят ее соски, я жадно сжимаю обе груди ладонями и втягиваю розовые вершинки по очереди в рот, раздвигая ее ноги коленом. Не сопротивляется. Лежит напряженная, натянутая как струна.

Рывком приподнялся на локтях и обхватил ее лицо ладонью.

— Не обещаю, что сейчас понравится…но обещаю, что не порву. Расслабься.

Но в ответ на мои действия она напряглась еще сильнее, стиснула ногами мои бедра.

Провел рукой по плоскому животу вниз, к совершенно гладкому лобку. Она дернулась всем телом, а я придавил ее к постели. Сейчас не время для сопротивления. Я все равно ее не отпущу. И она прекрасно это знает.

— Расслабься, я сказал.

Тронул пальцами ее промежность, провел по нижним губам. Очень нежные, шелковистые и сухие. От одного касания мой член дернулся, и я буквально ощутил, как выделилась смазка. Адски хочется кончить. Пиздец как хочется. У меня никогда не было такой красивой…такой молодой и такой настоящей блондинки.

Ломая сопротивление, раздвинул ее ноги шире и засмотрелся на розовую, нежную мякоть. Во рту выделилась слюна…Хер там. Я не буду лизать эту суку. Наклонился и выпустил струйку слюны на сведенные вместе губы, и они заблестели от влаги.

Расстегнул ширинку, достал член. Взгляд на ее лицо. Руки сжаты в кулаки, глаза закрыты. Гримаса боли и страдания. Провел головкой по лобку, раздвигая ею плоть. Еще секунда, и я на хрен кончу.

* * *

На его кровати в его комнате в его доме. Белые простыни…цвета идеальной чистоты, как насмешка над тем, что сейчас происходит. Плевать!

Я стараюсь не думать об этом. Просто смотреть на этого мужчину и отмечать про себя, как изменилось его лицо, когда навис надо мной. Когда я смогла всё-таки отключиться? Не знаю. Ведь мне даже понравилось…да, мне понравилось, когда он застонал мне в рот. Словно доказательство, что передо мной человек, а не дикое животное. Я даже на мгновение, на крооохотное мгновение ощутила, как подкосились ноги в ответ на этот стон, захотела схватиться за плечи. Такие широкие. Сильные. Пока он не швырнул меня грубо на постель. Возвращая моё сознание на место. Ну и идиотка…

Я буду только наблюдателем. Не думаю, что смогу, но постараюсь.

Он красивый…да, он очень красивый, когда смотришь на него внимательно, когда смотришь отрешенно со стороны, выключив собственные чувства, заткнув куда подальше свой адский ужас и страх. Когда не даёшь себе ощущать, отключаешь себя от того, что происходит там. Тяжело. Почти нереально тяжело. Но я смогу. У него точёные скулы. Мне бы понравилось его лицо. Наверное. В других обстоятельствах. Его нос, прямой, и губы. Они блестят. Влажные после поцелуя. Они мягкие. Кажется. Я же не помню.

Сосредоточиться…Нужно только выдержать несколько минут. Иначе сломает. Окончательно. Но мне нельзя сейчас ломаться. Мне нельзя поддаваться панике, даже когда он вот так резко разводит мои ноги в стороны. А дальше всё же она накрывает. Слабая. Какая же всё-таки жалкая. Потому что не устояла. Потому что позволила себе слабость. Позволила всхлипнуть вслух, впиться ногтями в его предплечья в попытке удержать.

Под его "чшшшш", всхлипывать опять и опять, давясь собственными слезами, пока он медленно входит, и начинает толкаться бёдрами.

* * *

От первого толчка свело судорогой все тело.

Вначале не понял… слишком тесно, так, мать вашу, тесно, что у меня потемнело в глазах, и я уткнулся лбом в ее лоб, удерживая раздвинутыми колени. Еще не до конца в ней. Только головка. Скрипя зубами, первый толчок. И гребаное непонимание вместе с адским наслаждением. И еще… в ожидании преграды. Но ее нет. Ее, блядь, нет!

За лицо — пятерней, всматриваясь в глаза.

— Какого…на хрен!

Матом, прямо ей в рот. А член дергается внутри. И меня корежит от понимания. Она не целка! Эта сука с кем-то трахалась до меня!

— Как, блядь?

Взревел и сдавил ее скулы. Молчит и плачет. Суууука!

Придавил к постели и бешеными толчками, так, чтоб маленькая грудь тряслась, так, чтоб голова ее металась по подушке…и кулаками у ее лица под каждый толчок.

Пока не ослепило оргазмом.

Горьким, опустошающим разочарованием и адской бешеной злостью.

Белое оказалось грязью. Я женился на шлюхе!

Глава 14. Макс

Всё-таки моя грёбаная интуиция в очередной раз не подвела меня. Однако, никакого удовлетворения по этому поводу я не испытывал. Скорее, наоборот. Мысли в голове лихорадочно сменяли одна другу. Я встал с кресла и подошёл к окну, пытаясь найти тот единственный, верный вариант дальнейшего развития собственных действий.

Я был у себя в кабинете, когда раздался звонок от Стефана. Он уже знал о том, что я прилетел, и собирался отчитаться по ситуации, что сейчас сложилась вокруг Андрея и исчезновения Карины, в частности. Очень кстати, вашу мать! Последние десять минут я и сам буквально мечтал об этом. То, что доносили мне знакомые или партнёры по бизнесу, пока ещё казалось маловероятным, но уже настораживало. Бунты. Поговаривали, что сам Граф решил подогреть обстановку среди бывшей группировки с их помощью. Во что изначально верить не хотелось, учитывая то, что на носу были выборы. Я ещё не знал о том, что по предварительным данным Андрей Воронов их благополучно проигрывал своему оппоненту Алексею Волкову.

Именно поэтому и ждал звонка главы моей личной охраны, надеясь на то, что уж он — то точно обладает всей полнотой информации. Но то, что рассказал мне Радич, практически выбивало почву из-под ног. В голове не укладывалось, что Граф способен на подобный поступок. Это объясняло многое. Но почему, какого хера он не посоветовался со мной? Что он решил сделать втихаря за моей спиной?

Почти три года Зарецкого не было слышно. Наш, можно сказать, клан мало — помалу оправлялся от нанесённого этим подонком урона. Черные вороны старались поскорее забыть тот ужас, что им пришлось пройти. Кому-то это удавалось, кому-то нет. И, конечно, глупо было бы предполагать, что Граф входит в первую группу. Такое не забывается. Андрей чувствовал на себе ответственность за каждую жизнь, что унесла проклятая война, тем более, сейчас, когда мы ищем его дочь. По-другому и не могло быть. Он у нас мистер Главная шишка. Он каждый день корил себя за то, что Зарецкий-сука ушёл от наказания. Я это знал. Слышал в его голосе при телефонных разговорах, видел в глубине глаз при каждой встрече. Там затаилась боль. Та, которую он успешно прятал от наших за холодностью и отрешенностью. Вот только я за столько лет слишком хорошо изучил своего брата, чтобы поверить тому, что он приостановит поиски и подождет требований похитителей Карины. Я бы продолжал землю рыть носом. И он продолжал, я знал. Но какая-то черная дрянь пробежала между нами.

Он изменился. Очень сильно. Стал более жёстким. Жестоким. Теперь это уже был совершенно другой Андрей Воронов. Мир как будто разделился для него на своих и чужих. И, чёрт тебя побери, оказаться снова в категории его врагов не входило в мои планы.

Вспомнилось, как он нереально мог удивлять. Да что там удивлять…повергать самый настоящий шок. Как когда-то решив украсть дочь Ахмеда. Это, конечно, было не в его стиле. Скорее, в моём. Правда, и тогда я не особо восхитился этим поступком. Да, что там говорить, в другое время я бы сам лично выкрал ее и привёз к нему. Но не тогда. Не тогда, когда наш клан только начал поднимать голову. Когда мы были ещё слишком слабы для того, чтобы дать достойный отпор прихвостням Ахмеда, его брату, который не внушал мне доверия. Раз и навсегда покончить с ублюдком нам удалось…но что с его семьей? Наивно предполагать, что они все забудут верно? Я выдвинул эту теорию при встрече с братом, но Андрей отмел возможность того, что Саид может быть нам врагом. А я, блядь, совершенно не хотел ни черта не понимать, но осознавать, что грядет война. Пока слушал Стефана, ощущал, вспышка злости охватила тело. Какого хрена, Андрей?! Почему ты даже не посоветовался со мной и пытаешься выйти на людей Зарецкого. Думаешь, он причастен к исчезновению и готов заключить сделку за моей спиной? Хотя, когда это он считался с мнением своего блудного брата. Он же аристократ. Граф! А не презренная зверина, каковой он до сих пор, видимо, считает меня.

И мне есть что терять. Нечто намного большее, чем власть или уважение, завоёванное за годы в политике. Те, за кого я эгоистично готов отдать ещё столько же жизней, делая вид, что забыл произошедшее с нами столько гребаных раз.

Стефан отчитался и замолчал, хладнокровно ожидая моей реакции на услышанное. А у меня появилось смутное подозрение того, есть что — то ещё, о чём он умолчал. Я нутром это чуял. Проклятье! Руки непроизвольно сжали подоконник. По донесению Радича за Дашей вели наблюдение люди Волкова. Долбаный сраный конкурент вообразил, что может нагло следить за моей женой! Он тоже что-то затеял, и, я голову готов дать на отсечение, что он связан с Зарецким. Уж если и было во мне что-то идеальное, то это интуиция.

Я лежал с закрытыми глазами на нашей кровати и думал, думал, думал. Голова уже отказывалась работать, посылая меня к такой — то матери.

Услышал тихие шаги жены. Даша открыла дверь и зашла в комнату. Воздух сразу наполнил её аромат. Я шумно втянул его в себя…Мой любимый парфюм. Самый возбуждающий и самый дорогой для меня.

— Не притворяйся, что спишь, Максим! Я знаю, что ты уже несколько ночей глаз не сомкнул!

Даша села на край постели и провела пальчиком по моим бровям, будто стараясь разгладить складку между ними. Всё так же с закрытыми глазами я наслаждался её такими простыми и невинными прикосновениями. Палец спустился по щеке вниз и начали обводить губы. Я высунул язык и облизал его, затем медленно втянул в рот и услышал, как она прерывисто вздохнула. Открыл глаза и встретился с её взглядом. Что только в нём ни отражалось: и зарождающееся возбуждение, и бездна нежности, и тонна беспокойства. Всё-то ты чувствуешь, маленькая моя!!! Как же мне оградить тебя от всего этого…

— Они уже ушли, Максим. Все…ушли. Охрана разбрелась по территории.

— Я знаю, девочка моя!

Я притянул её к себе и обнял. Даша устроилась у меня на плече, забравшись с ногами на кровать. А я наслаждался минутами спокойствия с ней, безотчётно гладил её волосы и плечи.

— Малыш, как ты смотришь на то, чтобы поехать в Прагу? Представь, как там сейчас красиво…Пока мы ищем Карину, ты и дети могли бы побыть вдали от всего этого!

— Без тебя? — она нахмурилась, — Даже не думай!

Её тело сразу напряглось, и я физически почувствовал, как она готовится к тому, чтобы обрушить на меня все доводы против моего предложения. Моя дерзкая малышка! Вот что мне всегда нравилось в ней: она могла соглашаться со мной безоговорочно и уступать мне в чём угодно! Но, если вдруг наши мнения резко расходились, пиши пропало. Переубедить свою собственную жену я мог с великим трудом! Я закрыл ей рот ладонью и тихо рассмеялся, услышав возмущённый писк.

— Подожди, малыш. Послушай меня.

Перевернулся, сжимая ее в объятиях, и оказался сверху на ней. Опустил руку и медленно поднял подол платья, лаская нежную кожу подушечками пальцев.

— Только ты, я и наши дети! Целых две недели! Без телефонов и интернета…Что скажешь?

Вначале я отвезу ее туда, а потом займусь Кариной. Кажется, пришло время действовать иными методами. Не методами Воронов, а методами Зверя!

* * *

Но все мои планы полетели к чертовой матери, как и все в этой гребаной жизни, которое всегда случается «кстати». Андрей захотел немедленно встретиться, а я ждал, когда он созреет для разговора. И он созрел, мать его, ночью, когда я все еще думал, что у меня есть время. День…два…неделя. Только его, к сожалению, не оказалось. Хотя, тогда я не мог подумать, что моя жизнь разделится на «до» и «после» нашего разговора.

Утром я позвонил Андрею, сообщая о том, что возникли препятствия на пути к границам города. Полиция сновала по всей границе, докапываясь непосредственно до наших людей. Интересно. Встретиться пришлось на нейтральной территории.

Потянулся к бару за бутылкой и налил себе виски. Радич на моё молчаливое приглашение молча покачал головой. Ну, что же, как знаешь. Я опустошил бокал и, подхватив портсигар, вышел из машины. В голове начали проясняться мысли. Совсем скоро произойдёт то, о чём я мечтал столько лет. Хочет этого Граф или нет. Вот только, как обычно, мечты осуществляются только тогда, когда уже не нужны вам.

Андрей уже ожидал меня в небольшом домике на окружной. Наше тайное место встреч. Напряжённый. Челюсти стиснуты, а в глазах полная решимость.

— Какого черта здесь происходит, Граф? Что за херня творится на твоей территории?

Мы уже несколько лет как разделились территориально, и у каждого были свои районы влияния.

Он бросил на меня тяжёлый взгляд.

— У нас серьезные неприятности.

— Это я уже понял, — я усмехнулся и закурил сигару, выпустил дым в воздух, следя за выражением его глаз — Тебе известны причины бардака? Какого хрена они бунтуют?

Есть! Он быстро посмотрел на меня и тут же отвел взгляд:

— Это битва за власть, Макс. Так бывало и раньше. Им пообещали кусок пожирнее. А псина она и есть псина — пойдет туда, где дадут больше костей.

Прищурился, не отводя взгляда от его лица.

— Но не в таких же масштабах. Только битва за власть? И ничего личного?

«Ну же скажи, Андрей. Докажи, что тебе не наплевать на моё мнение. Докажи, что это не ты потихоньку начал сливать бизнес тех, в ком сомневаешься и считаешь причастным к исчезновению дочери, тем самым настраивая против нас, против нашей семьи всё больше врагов. Обозлённых, мечтающих вернуться на свои места шакалов, готовых теперь прислуживать кому угодно лишь бы против нас. И в любой другой ситуации я снова и снова был бы рядом с Андреем. Против них всех. И всё еще понимал — буду и дальше с ним. Но как быть с этим мерзким сосущим ощущением, что тебе не доверяют? Точно не настолько, чтобы посоветоваться или же посвятить в свои планы».

Он чертыхнулся, разом вспылив.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Зверь. Не играй со мной в словесные шахматы. Говори, что это за намеки.

Стало обидно. Он до последнего решил скрывать информацию о своих планах насчет Зарецкого. Хотя я и ожидал подобного. Ну, видимо, Зверь, ты всё-таки сам не заслужил этого долбаного доверия от брата. Я приблизился к стене и процедил сквозь зубы.

— Это ты. Не играй. С нами. Со всеми. Граааф! Я не намекал! Я всего лишь хотел дать тебе возможность самому мне всё рассказать!

— Рассказать о чем?

Он слегка прищурился и посмотрел на меня с пониманием.

«Да, Воронов! Я знаю. Грёбаный ад, но я знаю, в какую задницу ты втянул нас всех, как ты попер против Зарецкого».

— О том, что за игру ты затеял с оружием, Андрей!

Тот резко выдохнул дым.

— Я собирался рассказать, когда гостил у тебя — ты не дал мне. Все это имеет непосредственное отношение к битве за власть.

Очередная вспышка неконтролируемой злости накрыла с головой. Он пренебрёг моим мнением, и меня же обвиняет в этом.

— Я не дал??? Да, я раз пять дал тебе возможность рассказать, но ты строил из себя непонимающего! На каждый телефонный звонок…чёёёрт!

— Если мы перекроем своей торговлей каналы Зарецкого, то это станет залогом нашей нерушимости! Могло бы стать! Должно было бы стать!

— Но не стало! Не стало, Граф! — сплюнул на землю и выкинул сигару в сторону, — вместо этого ты подставил нас всех! Себя, меня, свою семью! Всех, Воронов! Всех! Ради чего? Ради твоих амбиций? Жажды мести? Так и мне есть, за что мстить этому уеб***у! Но я жду подходящего момента!

— Макс, твою мать, не нагнетай. Да, я скрыл, у меня были на это причины.

— Проклятье, Граф, о какой причине может идти речь, если мы потеряли власть в нескольких районах и областях, и, чтоб ты знал, за Дашей кто-то установил слежку! Какая к черту может быть причина, а?

Андрей поднял руки в примиряющем жесте.

— Успокойся. Я предвидел такое развитие событий. Смотри, — он достал из внутреннего кармана карту и тряхнул, раскрывая ее, на ней районы, все еще принадлежащие нам, отмечены черным, группировки, поднявшие бунт, красным, — вот эта братва не присоединилась к мятежу, вот здесь наши территории будут надежно охраняться преданными ребятами, — он внимательно посмотрел на меня — Я выступлю перед нашими, и пойдем на Зарецкого войной. Мы свергнем его власть раз и навсегда в нашем городе, да по всей стране. Вместе мы сила, брат. Это шанс отправить его прямиком в Ад. Поверь, я прежде всего забочусь о благополучии нашей семьи, обо всех Воронах.

Прикурил сигару, разглядывая разноцветную карту в его руках. Мало, Граф, слишком мало нас теперь. С тем планом, что он мне сейчас выложил, мы могли в лучшем случае рассчитывать на скорую и безболезненную смерть. Причём всем кланом так сказать. Стиснул зубы, когда в голове неожиданно возникла фотография моей семьи.

— Ты показал мне жалкую кучку своих союзников и хочешь сказать, что искренне веришь, что с их помощью можешь победить Зарецкого, на стороне которого правительство, а сними — армия и полиция?! Очнись, Андрей! Он не просто фсбэшник! Он высший чин! Ты даже не представляешь, КАКУЮ опасность он представляет! Ты уже вне закона, Андрей! Уже! Все мы вне закона! Я уверен, что у генерала давно припасена необходимая бумажка с жалобой на тебя. Такая кляуза с компроматом, что мало тебе не покажется. Нам всем не покажется. Это человек, который смог втащить меня в заваруху в Чечне! И нам остаётся лишь ждать, когда он утопит нас всех. И что ты намерен делать тогда?

Андрей недовольно поморщился.

— Напасть первыми, Макс! Взять его гребаную усадьбу и найти доказательства его вины. Я не прощу этой суке смерти наших близких. Я не прощу ему ни одну смерть наших братьев. Он уйдет из нашего мира с позором и поджав хвост, но мне нужна ваша помощь. Ваше доверие.

Доверие? Он говорит о доверии, мать его! После того, как сам же благополучно проигнорировал вопрос о нём. Я смотрел на охваченного возбуждением Андрея и понимал, что он своего решения не изменит. Вот только Граф не осознавал, с кем начал эту игру. Или же слишком переоценивал свои силы и подготовку. А я знал, что это нельзя ни в коем случае делать. Я вспоминал об этом грёбаном ублюдке слишком часто, наблюдая, как веселятся и играют моя жена и дети. Почти каждый день голову посещали мысли, что всё могло обернуться совсем по-другому. Стиснул зубы, отгоняя мрачные образы.

— Андрей, ты просто не понимаешь, о чём говоришь! Ты даже не представляешь, с кем начал эту грёбаную игру! Если не веришь мне, спроси у Изгоя, что из себя представляет Зарецкий!

Брат озлобленно сжал руки в кулаки.

— Да плевать что он из себя представляет! У меня есть козыри. Есть план. И я хочу, чтобы ты пошел за мной. Мы ударим его так, как никто и никогда не бил эту тварь. Нас будет много. Со временем, но будет. В этом мире закон — это МЫ!

— И ты готов сейчас развязать встречную войну? Готов рискнуть всем? Оказаться один на один с Зарецким и ФСБ, с армией и полицией? Готов к тому, что возможно, всех нас отправят под суд или тихонечко казнят вместе с семьями? Готов? Если ты — да, то я — нет! У меня есть жена и дети! И я не хочу лишиться семьи из-за твоих великих планов мести, Андрей! Я пас! Все что я могу — это предоставить тебе пристанище на моей территории на Кавказе.

Андрей невольно отступил на шаг назад. В карих глазах читалось недоумение и неверие в происходящее.

— Твою мать, Макс, только не говори, что ты сейчас отворачиваешься от меня. Ты это серьезно? Что значит ты пас? А о чем забочусь я? Не о семье?

— Я не знаю, о чём ты заботишься! Может, и о семье, но твой ход в корне неверный, брат! Я уже побывал в том аду! — Схватил его за плечи и хорошенько встряхнул. — Твою мать, Андрей, твоя сестра тоже там побывала. Нашей семье этого дерьма хватило по горло!

Брат сделал резкое движение вперёд и стиснул челюсти. Он был в ярости.

— Дьявол, Макс! Это наш шанс, наш единственный долбаный шанс избавиться от этого урода навсегда и на законных основаниях. — я покачал головой, поражаясь ходу его мыслей. — Не отворачивайся. Эй! Макс! Мать твою! Мы сколько прошли вместе этого дерьма. Эти суки вместе с Зарецким (а это он дергал за ниточки Нармузинова), Лена погибла по их вине. Вспомни, сколько наших братьев полегло, сгнило в тюрьмах? Вспомни! Он вышел сухим из воды! Вышел, чтобы забрать МОЮ ДОЧЬ! Макс, посмотри мне в глаза и скажи, что не пойдешь за мной. Посмотри мне, сукин ты сын, в глаза и скажи, что бросаешь меня сейчас!

Сердце сжали ледяные щупальца тоски и безысходности. Каждый из нас принял решение. Я уже знал, что не смогу его разубедить. Как знал и то, что через пару-тройку секунд жестоко разочарую своего брата. Брата, который связывал такие большие надежды со мной.

— Граф, каждое твоё слово — правда! И я абсолютно согласен с тобой! И так же, как и ты, я готов убить Зарецкого! Я готов делать это каждый день тысячами разных способов. Мочить этого гада…Но с меня хватит! Я устал трястись в страхе за свою семью. Мои дети слишком малы. Я не могу, брат! Я не принимаю твой план! Мы придумаем другой способ. Не сейчас. Позже. Давай сейчас бросим все силы на поиски Карины!

— Я больше не держу те позиции, Макс. Позже уже не будет никогда. Только сейчас. Я возьму его за яйца и буду сжимать так сильно, пока они не лопнут! Потому что к исчезновению моей дочери причастен именно он. Из-за политической гонки. Брат…, — Граф покачал головой, — я не верю, что ты говоришь мне это. Я не верю. Я рассчитывал на тебя. — следующие слова он практически выкрикнул мне в лицо — Я.РАСЧИТЫВАЛ. НА.ТЕБЯ. ЗВЕРЬ!!!! Ты бросишь меня в момент исчезновения Карины?

Посмотрел ему в глаза. Так и есть. В них всё ещё горит надежда. Сколько раз мы оставляли все разногласия за спиной и встречали опасность вместе? Плечом к плечу. Андрей имел все права требовать от меня этой поддержки. Слишком многое он когда-то сделал для меня. И понимание этого изнутри подтачивало уверенность в выборе правильного решения. Вот только я уже не имел никакого права так рисковать своими детьми и женой. Произнёс медленно, не повышая голоса. Он поймёт. Я надеюсь на это.

— Значит, в этот раз ты ошибся, Воронов! Я своё слово уже сказал! И это слово НЕТ!

На мгновение Граф закрыл глаза, смиряясь с поражением. Но когда открыл их в них царила всё та же решимость.

— Значит, я пойду в этот бой один, и я подниму наших без тебя, Макс. Я найду свою дочь… я знаю, что эта проклятая тварь Зарецкий в этом замешан.

— А я… я думаю Карину нужно искать в другом месте. Оставь пока политику, Андрей.

— Я отец… мне виднее, кто мог украсть моего ребенка!

— Я тоже отец. И я не хочу, чтобы моих детей сейчас закрутило в политической войне, Граф!

Глава 15. Андрей. Карина

Она вошла в комнату почти бесшумно. Если бы не щелчок дверной ручки, думаю, я бы даже не заметила её присутствия. Потому что эта женщина будто плыла по воздуху, а не шла. Неукоснительно соблюдала извечную тишину, которая, окутывала этот дом.

Мне не нужно поднимать голову и смотреть на неё, чтобы знать, что сейчас служанка Саида молча, без каких-либо слов или эмоций заберет завтрак, уже давно остывший и нетронутый, и оставит на тумбочке у кровати поднос с обедом. Наверняка, там что-то мясное, запах горячей варёной говядины нагло дразнит ноздри. Поднос с двумя тарелками, в одной из которых лежали какие-то кусочки теста, а в другой — пара кусков мяса, появился перед глазами. Служанка не ждёт от меня никакой реакции. Просто молча оставляет принесённое, поправляет маленький золотистый чайник, пододвигает к нему чашку и, забрав свою утреннюю доставку, так же безмолвно уплывает из комнаты. Словно у нас с ней игра какая-то, миссия, которую каждая из нас старается выполнить с максимальной сосредоточенностью и полностью придерживаясь правил этой самой игры. В ней служанке предполагалось тихо заходить в мою клетку четыре раза в день и так же тихо оставлять меня, естественно, плотно запирая дверь на ключ на ночь. Три раза она носила мне еду, а в четвертый — по вечерам, перед сном тащила и аккуратно складывала стопочкой на кровати полотенце и нижнее белье в комплекте с тонким шёлковым халатом. Каждый раз — новое, обязательно белого цвета. По крайней мере, из нас двоих только она знала, ради чего продолжается эта игра. Она за участие в ней получала зарплату. Я же…я понятия не имела, во имя чего продолжаю игнорировать подносы с едой, почему уже даже не вызывает желания попросить о помощи или хотя бы перекинуться парой слов с единственной душой, которая периодически навещала меня. Сама я не выходила из комнаты. Зачем? Мне просто не хотелось. Ничего. Абсолютно ничего. Только чтобы меня не трогали. Никто. Словами, взглядами или же, как он…своими грязными руками. Да, он тоже приходил. Каждую ночь после нашей свадьбы. Но он ведь ублюдок без души, поэтому его не стоит брать в расчёт.

И, как всегда, при мысли об этом мужчине пальцы начинаю дрожать. И мне приходится сильно-сильно сжимать их, чтобы унять эту боль, возвращающуюся вместе с воспоминаниями, другой, физической.

«В ту ночь он ушёл быстро. Оставив меня всхлипывать на этой же самой проклятой кровати. Просто резко встал с меня и, посмотрев долгим тягучим, каким-то тяжёлым, взглядом, прорычал низким голосом:

— А что ещё я ожидал от русской шлюхи?!

И ухмылка на губах. Страшная такая, что я невольно съёжилась, мечтая просто пропасть. Просто исчезнуть прямо на его глазах. И чтобы никогда и никто не нашёл.

Сжиматься от этой ненависти в глазах, лихорадочно думая, думая, думая…чего этот мужчина хотел от меня? Чего ждал? Приволок меня чёрт знает куда, запер, держал как пленницу, заставил выйти за него и изнасиловал…что ещё он от меня ждал?!

Я хотела, я очень старалась прокричать ему это в ответ, но проклятые слова будто застряли в горле, потонули в очередном всхлипе, а он и не стал ждать их. Просто привел в порядок свою одежду и вышел, заперев меня.

Он вернулся следующей ночью. Чтобы снова опрокинуть меня на кровать, не обращая внимания на сопротивление…хотя, каждое утро следующего дня я ненавидела себя ещё больше за то, что сопротивлялась недостаточно, раз он всё-таки получал своё. Он не бил, он не привязывал. Просто он был сильнее каждый раз. Молча. Грубо. Быстро. Удерживал за шею и брал сзади, словно его раздражало мое лицо, словно ему было противно смотреть в него. Никаких слов. Иногда — короткие рыки и тяжёлое дыхание, раздававшееся за моей спиной. Иногда — короткое «дрянь» или хлёсткое «шлюха Воронова»…и я не знаю, какое из двух последних слов раздражало его больше. Но, пока он произносил их, его пальцы словно наполнялись нестерпимой ненавистью, сжимая сильнее шею.»

Синяки на шее вновь заныли. Словно от самих воспоминаний. Потянулась пальцами к ним, чтобы успокоить кожу. Иногда, например, прошлой ночью, я очень сильно захотела, чтобы он сжал со всей силы. Так, чтобы я не смогла сделать даже вздоха и умерла. О, он точно мог сделать так. Своими ручищами-то. Мне нужно было всего-то немного перетерпеть. Немного боли взамен на вечный покой. И тогда мои мучения бы прекратились. Вчера ночью, кажется, я даже попросила его об этом. Даже смогла закричать.

— Ну давай…чего тянешь? Придуши, покончи со шлюхой Воронова! Ты, грёбаный урод!

Я думала, он придет в ярость. Я думала, он разозлится и сделает это, наконец…потому что я устала жить в страхе ожидания…я устала ждать, когда, наконец, придёт отец и спасёт меня. Выведет отсюда, убьёт этого ублюдка. Я слишком устала ждать. Я перестала верить в спасение.

А Нармузинов лишь ухмыльнулся. Громко так. В самое ухо. И процедил медленно:

— Неееет, Карина. Ты будешь жить. Ты будешь жить, чтобы я убивал тебя каждый день. Убивал, трахая тебя в мягкой кровати, пока твой отец подыхает там от переживаний.

А потом пришло оно. Отчаяние. Но не то, от которого опускаются руки или хочется на себя их наложить. Пришло отчаяние, требовавшее действий. Любых. Уставшее от немой тишины и беспомощности. Возможно, вызванное голодом. Или болью от унижений. Сначала оно заставило пододвинуть к себе тарелки с едой и съесть мясо. Потом тонкие кусочки теста, скорее напоминавшие червяков. Кажется, Лекса говорила, что любит это блюдо. Она его как-то готовила даже. На подносе еще была соусница с томатным соусом. Но я не стала трогать её. На самом деле я даже не ощущала вкуса еды. Просто тупо набивала живот, требовавший пищи. Любой и немедленно. Мозг же требовал физических сил. Он беспощадно крутил в голове мысли. Одну за другой.

Вытереть жирные от мяса пальцы салфетками и подойти к окну, чтобы вновь увидеть за тонким тюлем охранников. Охрана сменяется каждые четыре часа. Приезжает большой чёрный минивэн, откуда выгружаются все бородачи в чёрном и занимают свои посты. Затем в авто запрыгивают другие охранники, и уезжают. Их хозяин прибывает не раньше восьми-девяти часов. В последние дни — вообще за полночь. Позавчера я видела, как две женщины в чёрном, дождавшись пересменки, садились вместе с двумя мужчинами в чёрный джип и уезжали. А еще раньше, три дня назад, в машину садились другие женщины. Вернулись уже с объёмными сумками в руках, которые бородачи заносили в дом. Скорее всего, они были в магазине и, скорее всего, покупками занимаются не определенные люди, а те, кто свободен в данный момент.

Открыла шкаф, стоявший у стены, и обнаружила в нём одежду. Наверное, от старой обитательницы этой комнаты. Несколько тёмных платьев в пол с длинными рукавами и аккуратными воротниками. А еще там были платки. По типу того, что завязывала здешняя прислуга.

Она кстати приносит ужин в шесть часов, заходит за ним со стопкой шмоток в девять вечера. Сейчас примерно час дня, если предположить, что сегодня у женщин так же «базарный» день, то у меня есть три часа, чтобы покинуть маленькую клетку и пройтись по большой, оглядеться в ней и попробовать найти возможность сбежать из этого ада.

* * *

Прости. Ещё один день, девочка моя. Подожди ещё один день. Я прошу тебя. Не сломайся. Не теряй веру. Я обязательно приду. Папа найдёт тебя, где бы ты ни была. Я знаю, я чувствую, что ты жива. Потому что если бы тебя убили, я бы уже нашёл тебя…твоё тело. Но его нет, а значит, ты жива. Потому что, если бы ты сбежала и спряталась сама, я бы уже нашёл тебя. Я нашёл бы тебя, если бы тебя похитили обычные зарвавшиеся придурки, желающие получить кругленькую сумму за дочь олигарха. Но нет, тварь, что забрала тебя у меня, преследует другие цели. Пока я не знаю, какие именно. Но они напрямую касаются меня. И, зная это, никто, ни один человек на этом свете не посмеет убить тебя. А значит, ты всё ещё жива. И ждёшь меня. И продолжай ждать. Продолжай верить, что я приду. Ещё на один день я стал ближе к тебе. Теперь я точно знаю, что ты в России. Круг подозреваемых сузился ещё больше.

Этот разговор произошёл не так давно. На самом деле я бы даже не смог точно сказать — когда. Потому что я давно перестал следить за цифрами календаря. День месяца, день недели…какая разница, какой шёл по счёту, если для меня время неслось вперёд с огромной скоростью. Время, в течение которого я по-прежнему всё ещё не вернул Карину домой. Тогда ещё я верил в то, что Макс будет со мной заодно.

«— Дагестан?

— Да, её видели в Дагестане в последний раз. Около десяти дней назад.

— Это бессмысленно? Не находишь?

Я посмотрел быстро на брата, молча отстукивавшего указательным пальцем по своей нижней губе. Задумался, но будто почувствовав мой взгляд, встрепенулся.

— М?

— Арам. Сказал. Что. Карину. Видели. В. Дагестане.

Иногда он раздражал. Макс. Точнее, он раздражал всегда, но иногда, сегодня, например, больше обычного. Когда вместо помощи, которую мог бы оказать, тормозил.

— Нууу, — тянет, подбирая слова, и Бог видит, правильно делает, потому что в последнее время Макс Воронов вызывает только желание причинить ему боль, — вся наша с тобой жизнь, Граф, последние годы напоминает полную бессмыслицу. Так что…хрен его знает. Её могли ведь перевозить через Дагестан? Он может не быть конечным пунктом.

Какой умный, мать его! Будто я сам этого не понимал. Но у Зарецкого есть все возможности, чтобы похищать и перевозить людей по воздуху, например. На вертолёте. Ещё до того, как её спохватились и начали отслеживать воздушное пространство. А парень утверждает, что её видели садящейся в машину. Точнее, её вёл под руку какой-то подонок. Буквально тащил в машину, выйдя из лесопосадок.

— Видел один из дальнобойщиков, проезжавших по той трассе. Остановился неподалёку отлить и обратил внимание на явно русскую девушку и высокого кавказца, который втолкнул её в авто. — и, не дожидаясь вопроса, продолжил, — Установить владельца автомобиля пока не удалось. Пока. Мужик не запомнил номера. Но мы ищем.

— Это не обязательно должен быть Зарецкий, Граф. Или же Волков.

Голос брата звучит обманчиво мягко. Так, будто он тоже с большим трудом скрывает своё раздражение. И бросил недовольный взгляд на Арама. Один из моих людей, который искал Карину в кавказском направлении. Впрочем, Макс всегда не доверял новеньким. Точнее, он не доверял никому. Вот сейчас, например, — не доверяет мне и моей теории. Лелеет свои старые обиды, наверное. А мне наплевать. Не до него сейчас. Не до психологических игр с роднёй на доверие и прочую ерунду. Он может сомневаться в принятых мной решениях, он и все остальные, но поддержать меня обязаны. Я нутром чуял, Зарецкий здесь замешан, пусть даже сукин сын-турчонок, сманивший Карину, ничего не сказал о нём, я был уверен, он был слишком мелкой сошкой, чтобы посвящать его в детали плана.

— Да мне плевать, кто это. Я просто найду эту суку, трахну его в зад и прикончу. Но пока мы разрабатываем ВСЕ версии. Совместно, так?

И выждать паузу, прожигая брата взглядом, пока медленно не кивнёт, соглашаясь. Вот только хрена с два я поверил, что он готов действовать сообща. Иначе не мутил бы свои делишки на пару с Радичем тайком от меня.

— В таком случае почему бы тебе не поделиться информацией от Радича.

И вновь взгляд, полный недоверия, брошенный на Арама. Который, к его чести, продолжает невозмутимо и молча смотреть на самого Зверя, будто не знает, за что его так прозвали в свое время. Всё он знал. Но, если и напрягался внутри, то внешне никак не показывал своего страха.

— Пока ничего особенного, — ну и как после этого мне верить во всю эту лажу про братство, семью и прочую лабуду, если мой родной брат скрывает от меня информацию о похищении МОЕЙ ДОЧЕРИ?!

Ииии, кажется, Макс Воронов научился читать мысли, по крайней мере, мои, иначе бы не прищурился, словно услышал их. Быстро встал со своего места и широкими шагами приблизился ко мне.

— Вышел вон!

Сквозь зубы, и не глядя, бросил Араму, и тот благоразумно исчез с поля зрения.

— Слышь, Граф, не знаю, о чём ты сейчас думаешь, но выкинь эти свои идиотские мысли из головы! Ты не один! И я тебе не дам одному окунуться в это дерьмо снова. Просто доверься мне.

— КАК? Как, твою мать, мне тебе доверять, если мои источники сообщают, что Стефан ошивается в Чечне.

Недовольно скривился.

— Что, Зверь, думал, не узнаю? Почему Радич там? Почему не обсудил этот вопрос со мной? Что ты там роешь в одиночку?

— То же, что и ты в Дагестане.

— Ты знаешь о каждом моём шаге, Макс! А я не знаю даже, чем именно ты занят.

Ухмыляется, вызывая непреодолимое желание врезать прямо по белым зубам.

— А нет, конечно, знаю, исследуешь семейку Нармузиновых. По-новой!.

— Тебе-то что? Ты вцепился в этого Зарецкого, вот и рой там. А я время терять не хочу. Но это не значит, что я не помогаю тебе.

— Ты теряешь время. Наше. Время Карины! Я говорил тебе, займись Волковым. Посмотри, что там по Лондону и по чехам. Насколько возможно, что они замешаны. Ты же хотел вывезти семью из страны, так?

И да, придурок, мне не нужно иметь жучки в твоем доме, чтобы догадаться о твоих планах, можешь не испепелять меня глазами.

— Так что сделай это. И сам отдохни. А я разберусь.

— Не переживай, я не отказывался от этого. Но Нармузиновы… почему ты отметаешь даже малейшую мысль об их причастности? Дьявол, Анд, да у них сотня причин похитить нашу девочку. Ты пытаешься развязать войну не с теми и не в то время…ты рискуешь всем…нашими семьями из-за неподтверждённых…

— Хватит, Макс, — вдруг почувствовав, как на плечи что-то резко стало давить. Хрен знает что…усталость, вина, тревога, страх…что-то невыносимо тяжёлое, почти неподъёмное…

— Оставь меня пока. У меня ещё сегодня две встречи.

— По поводу Волкова?

— Кто-то же должен этим заниматься? Выборы никто не отменял.

— Тебе до них сейчас?

Посмотрел на него, чтобы увидеть удивление и одновременно глухую темноту в глазах брата. Интересно, каким монстром он меня считает сейчас? По хер.

— Мне до всего, что может хоть на полшага приблизить меня к дочери, Макс.

— Не знаю тогда, как тебе поможет эта информация, брат…но ходят слухи…всего лишь слухи, но они есть…

— Не тяни, Зверь.

— Поговаривают, Саид Нармузинов совершенно неожиданно женился.

И почувствовать, как вдруг горло свело судорогой.

— Что…На ком?

— Не знаю. Это всего лишь слухи. Но Стефан, как та бабка у подъезда, обязательно всё узнает.

— Кто сказал вам это?

— Ты же понимаешь, — пожимает плечами, — я не могу сдать свои источники.

— То есть твои источники сказали, что он женился, но не уточнили, на ком?

— Это Чечня, Граф. Круги, в которых крутятся Нармузиновы, слишком узкие, слишком закрытые. Ты же знаешь, КАК этих тварей люди боятся. Это вообще большая удача, что один из наших информаторов что-то смог разнюхать…

— НЕ ТЯНИ, МАКССС…

Процедил сквозь зубы, схватив его за воротник.

— Сказал «а», говори «б».

— В общем, мы не уверены, но говорят, что эту девчонку ему точно не свои сосватали. И она точно не чеченка. В данный момент, конечно, Стефан уже занимается этим вопросом…И, наверное, лучше бы я пока про это не говорил, но ты выглядишь откровенно дерьмово и пытаешься втянуть нас в такое же откровенное дерьмо, так что…

Но сказал. Ублюдок. Сказал, чтобы заставить ощутить себя тем самым флюгером на крыше, которого разматывает из стороны в сторону из-за направления ветра. Которому остается только беспомощно кружиться в его порывах в попытках не сорваться уцелеть.

Дьявол…

Глава 16. Андрей. Макс

Она подошла неслышно. Настолько, что я даже вздрогнул, когда теплая ладонь коснулась моего плеча. Видимо, так погрузился в свои мысли, что ни звука отворяемой двери, ни её шагов не услышал.

— Андрей, — голос мягко так звучит, тихо, и успокаивающе. Обволакивает этой мягкостью, позволяя закрыть глаза и насладиться долгой минутой, пока тонкие пальцы зарываются в мои волосы, поглаживают их, кожу головы массируют. Пытается помочь, моя девочка, хоть так снять напряжение. Вот только это не поможет, конечно. До тех пор, пока моя дочь не вернется домой, это напряжение не исчезнет. Пока я не верну ее домой.

— Тебе нужно отдохнуть, — наклоняется ко мне, заглядывая в глаза, и я по появившейся между бровями складке понимаю, насколько ей не нравится то, что она видит.

— Мне недолго осталось. Иди спать, Лекса, — очередная ложь, которая за эти дни? Конечно, она не верит. Уже не верит. Но и не знает, что с этим делать. До этого момента она просто уходила, давая мне возможность заниматься поисками Карины. И только ими. Но сейчас что-то изменилось? Иначе почему вместо того, чтобы привычно кивнуть и, поцеловав на ночь, она не ушла в спальню, а обхватила мои руки ладонями и тяжело выдохнула.

— Не надо, любимый.

Так же тихо произносит. Вот только в голосе её звучит хорошо скрытое, но всё же раздражение. Или мне кажется?

— Не надо отгораживаться от меня, Андрей. От НАС, — делая упор на последнем слове, — Я знаю, — она сжимает мои пальцы, не давая ответить, — я знаю и я верю, что ты обязательно найдёшь Карину. Но позволь мне помочь, позволь НАМ всем помочь тебе.

Медленно выдохнуть, давя зарождающееся уже внутри меня раздражение.

— Милая, спасибо. Я знаю, что ты рядом, я не отгораживаюсь. Просто сейчас…

— Не говори только, что это временно. Пока ты не вернешь Карину, — Лекса повернулась ко мне, и в её глазах блеснула злость, — Ты такой не из-за поисков. Не из-за того, что пропала твоя дочь, — резко прикрывает пальцами мне рот, не давая возмутиться вслух, — нет, Андрей, когда ты расстроен, когда ты зол, ты совсем другой. Если бы я чувствовала твою жажду мести или ненависть к тем, кто сделал это, я бы не пришла сюда сегодня. Но я, — она нервно облизнула нижнюю губу, — я вижу только, как ты топишь сам себя в болоте вины. Это чувство разрушает тебя, любимый. Ты проклинаешь себя за то, что случилось. Ты отказываешься принять чью-либо помощь, перестал доверять самым близким, Максу…

Ааааа…ну теперь понятно стало, откуда ветер дует. Видимо, Зверь Дарине доложил о наших разногласиях. Трепло! И верёвочка продолжила виться и докрутилась вот до этого бессмысленного разговора в три утра.

— Ты знаешь, что я поддержу тебя. Всегда поддержу, — горячие пальцы круговыми движениями ласкают кожу ладони, — Боже, я каждый день молю высшие силы, если они, действительно, есть, вернуть нам Карину. Мне страшно. Так же, как и тебе, мне страшно за неё. Ведь я её…

И прикусывает язычок, а у меня в горле начинает саднить от её невысказанных слов. Ей страшно, потому что она понимает, потому что прошла через похищение, как и Карина. И Александра отводит глаза на миг, глубоко вздыхает и продолжает:

— Ты готовишь что-то масштабное, что-то действительно опасное, так ведь? Поэтому увеличил в несколько раз охрану в доме? У Фаи? У всех наших. Но я согласна, — она торопится, говорит быстро, подсознательно боясь, что я остановлю её, — я согласна на любые ограничения и запреты. Я больше не та глупая девчонка, которая будет отстаивать свою свободу. Мне плевать на отмену концертов, мне плевать на то, что мы фактически заперты здесь, и узнаем о происходящем вокруг только из гаджетов. Меня волнуешь ты…что именно ты затеял Андрей? Снова война?

— Зверь рассказал ей и это?

— Зверю не нужно никому ничего рассказывать! — её голос срывается на высокие ноты, — Я не слепая, Андрей. Женщины вокруг вас — не бездушные слепые глупые куклы. Мы боимся! Дарина боится. И я. Мне страшно за тебя! Ты не спишь, ты перестал есть, ты не отвлекаешься ни на что, ты одержим одной-единственной идеей…

— У. Меня. Пропала. Дочь. На что, кроме её поисков, я должен по-твоему отвлекаться?

Не получилось мягко. К сожалению. Наверное, к сожалению. Получилось. Грубо. Сквозь зубы. И почему-то даже не тронуло то, как дёрнулись хрупкие плечи от неожиданности.

А следующие мгновение стали неожиданными для меня.

— Так найди её, а не продолжай наказывать себя за то, что произошло с ней. Снова. Ты думаешь, мы все идиоты? Не понимаем, что ты ТАК наказываешь себя?! Твои поиски каждый раз заходят в тупик, и ты не придумал ничего лучше, как затеять нечто настолько опасное, что Макс…нет, ЗВЕРЬ, увозит свою семью из страны!

Александра резко выпрямилась и пошла к двери, бросив короткое:

— Карина будет разочарована, когда увидит, каким слабым стал её отец.

Не оглянувшись. А мне пришлось вновь сжать виски пальцами. Опять встрепенулась надоедливая тупая боль в голове. По крайней мере, теперь я знаю, что Зверь начал действовать. Следующий ход за мной…чёрт, почему ко всему прочему дерьму я должен ещё разбираться с собственным братом?! Как всегда, мать его! И на кого, по её мнению, я должен опираться? Кому доверять? Тому, кто ещё совсем немного — и встанет по ту сторону от меня?

И всё же не сдержался. Набрал-таки Макса, наплевав на время и даже не удивившись, когда трубку подняли после второго гудка. Зверь тоже не спит. Нужно быть конченым идиотом, чтобы думать, что ему наплевать на ситуацию. Вопрос был в другом.

— Собираешь чемоданы, Макс? Плавки купальные не забыл?

Тяжелый выдох в трубке, шорох и звук закрывшейся двери, а затем тихое:

— Твою мать! Я думал, что-то случилось. Подумал, ты что-то узнал, раз звонишь ночью…утром то есть.

— На самом деле, случилось. Я всё-таки окончательно понял, что не должен быть таким наивным идиотом. Спасибо, брат, что ткнул меня в это дерьмо еще раз и показал мне, чего ты на самом деле стоишь. Давай, убирайся, трусливо поджав хвост. Собирай свои вещи и беги, катись к дьяволу!

— А ты не думал, что это больно? Когда в очередной раз тебе указывают твоё место. Самые близкие. Впрочем, ты ведь настолько занят гениальными планами по захвату мира, что у тебя нет столько времени, чтобы фильтровать свои слова, так ведь, Граф?

Сказать, что охренел — ничего не сказать. Потому что слышать настолько откровенное признание в своих чувствах от Зверя — ну это обескураживает. Как минимум. Как максимум — вгоняет в ступор. Нехилый такой ступор. Потому что Макс Воронов никогда ничего не делает просто так. Я это знал. Все это знают. И, если он вот так выливает на тебя свою грёбаную обиду, просто вываливает тебя в своей проклятой правде, то нужно готовиться и к той тонне дерьма, которая точно последует за этим. Плавали — знаем. И потому почти не удивиться тому, что он продолжает говорить.

— Я понимаю, как сейчас прозвучит моё требование. Понимаю, что ты знаешь, с каким корыстным подонком тебя связала кровь, — показалось, что в трубке раздалась усмешка, — ну, как говорится, в семье не без урода. И слава яйцам, что у Вороновых есть просто прекрасный кандидат на эту роль.

Догадка…поначалу несмелая. Какая-то нелогичная, тёмная, размытая догадка начинает вырисовываться в голове. В горле вновь саднит как от боли. И тяжело сказать хоть слово. Да и не хочется. Вообще не знаю, зачем ему позвонил-то…и она все же срывается с губ:

— Ты ведь всегда хотел власти. Жаждал её.

И почти сразу ответ:

— Как всегда, всё понял и без слов, да?

— А ты всё-таки скажи слова.

— Зачем?

Я даже представил, как он устало потёр указательным пальцем переносицу, когда услышал усталый вздох.

— Хочу услышать от тебя это.

— Как скажешь, Граф.

И затем сказал. Рооовненьким таким голосом. Совсем не срывающимся. Совсем не сомневающимся.

— Если наши пути тут расходятся, Граф, то настало время оформить это официально. Пришло время разделиться. Окончательно, брат. Каждый заберет своё.

— Все. Хватит. Я тебя понял. Завтра же тебе пришлют все бумаги. Я подпишу. Ты прав. Нам пора разойтись. И лучше сейчас…если у тебя уже возникли такие мысли.

— Андрей…

— Ты получишь всё, что по праву твое. Но забудь о моей семье. Обо мне. Как ты понимаешь, я уже не смогу доверять её лишь партнёру по бизнесу.

— Послушай, нам лучше увидеться, прежде…

— Прежде чем ты позорно сбежишь, вместо того, чтобы встать против Зарецкого рядом со мной и дать ему бой?

— Да, бл**ь, ты услышишь меня или нет?! Почему ты даже не хочешь спросить, почему я так делаю?

— Потому что мне неинтересно, Зверь. Ты мне уже всё сказал. Не один раз. Единственное, чему я реально рад — тому, что отец мертв, и ему не так больно, как мне.

И по хрен, что это запрещённый приём. Тот самый удар по болевой точке, после которого не каждый может встать. Ход конём. По хреееен. Если я остаюсь один, то лучше вырывать с мясом все сомнения.

* * *

И снова ощущение, что голова взорвётся к чертям. А всё из-за братца. Чтоб ему! Он реально с катушек съезжает. Причём не медленно, как следовало бы сходить кому-то с его мозгами и хладнокровным темпераментом, а быстро и окончательно. Лекса его раньше Андроидом называла. Честно говоря, это прозвище ему куда больше Графа шло. Но сейчас он мне напоминал ребёнка. Эгоистичного, капризного, обозлённого на весь мир ребёнка, забившегося в истерике и не желавшего прислушиваться к доводам взрослых.

Н-да…если б кто мог представить, что из нас двоих взрослым буду я…

Граф конкретную кашу заварил, что уж говорить, и я не уверен, что смогу расхлебать её вместе с ним. Как бы ни хотел. Я подошёл к стойке бара и плеснул себе виски. Это долбаное чувство, когда рвёт на части от злости и безысходности. Как воздух нужен план дальнейших действий, но тот, что постепенно складывался в голове, мне кардинально не нравился. Да, были варианты до нашей последней встречи с Вороновым, но она внесла свои коррективы. Точнее, она попросту заставила отмести все. И потом, уже когда в голову неожиданно пришла идея отвезти семью в Прагу, спрятать их от всех, осторожно, несмело, подавляемая сомнениями, начала вырисовываться одна. Та, которую отмёл сразу же. Вот прям сразу, как только посмела в голову заглянуть. Потому что это мог быть только крайний вариант. Я, конечно, всегда был и останусь, к вящему сожалению окружающих, ублюдком…но не настолько же конченым, в конце концов? Ну, потому что это бред. Только не сейчас. Не после того, что произошло три года назад. Не тогда, когда мы были по-настоящему, безоговорочно счастливы, пусть и не такое долгое время.

Но часы шли, день сменял ночь, люди Графа шаг за шагом вели нас в самый эпицентр войны, и я понимал, что других вариантов я пока не видел. Да, пусть тот, к которому я всё больше склонялся, и будет весьма болезненным для нас, но он, по крайней мере, способен обеспечить безопасность моей семьи. И помощь брату. А самое главное — спасение Карине.

И пусть для этого Макс Воронов в очередной раз окажется самой последней тварью в стае. Мне не привыкать. Да и Графу самому тоже. Но вот Дарина…чёёёёёёрт…только суметь бы её вывести за границы этой игры.

Встреча с Волковым прошла не совсем так, как я рассчитывал. Нет, конечно, я не настолько наивен, чтобы думать, что придурок с распростёртыми объятиями пойдёт на встречу. Но, как говорится, надежда — наше всё, умирает последней, и тому подобное…

Более того, этот напыщенный болван, вместо того, чтобы адекватно и сразу согласиться на встречу, выгодную нам обоим, долго ломался. Как будто я с ним не разговаривать собирался, а целку его рвать! Сука!

Но с учётом того, что снова то тут, то там появлялось ненавязчиво таааак то имя Нармузиновых, а то и Зарецкого, можно было предположить, что Волков затаился, выбирая сторону, к которой следует примкнуть.

На этом фоне даже удивился, что он позвал меня к себе домой, не дурак, видимо. Не захотел разговаривать со мной на публике. Ведь неизвестно ещё, чем обернётся надвигающаяся война, так зачем светить себя заранее с одной из сторон? Умная сволочь.

Пока ехал к нему, тщательно обдумывал, ЧТО ему скажу. Был практически уверен, что он сразу согласится. Так как, несмотря на пошатнувшееся положение Андрея, Вороны всё ещё достаточно сильны, и только безумец решится открыто бросить им вызов. Похитители Карины, вот например, до сих пор не объявились. Значит, боятся-таки открыто лезть на рожон. Что ж, как обычно, этим безумцем придется стать мне. Тем самым ублюдком. Всё же, да, тем самым конченным ублюдком.

* * *

Волков пригласил меня в гостиную и, предложив виски, начал рассуждать на тему о необходимости быть особо осмотрительным в "такое нелёгкое для всех время". Я слушал его краем уха в то время, пока меня разбирала злость от осознания того, что Алексей не подпишет в ближайшее время бумаги, которые развяжут мне руки. Я знал, что внешне остаюсь таким же равнодушным, как и зашёл в этот дом, но чего мне стоила эта показная невозмутимость…

— Макс, познакомься, это моя дочь София. София, это Максим Воронов. Мой партнер и весьма известный и влиятельный человек.

К нам присоединилась стройная блондинка. У девушки была тонкая талия, высокая грудь и длинные ноги. Стандартный набор барби, правда, всё же что-то будто отталкивало в ней. Может быть, хищный взгляд холодных серых глаз. Она смотрела так, будто в мыслях уже раздела меня донага и вовсю трахала. Привычно, в общем, смотрела, конечно. Но конкретно в эту минуту такое выражение лица больше бесило, чем льстило самолюбию.

— О, тот самый Максим Воронов! — Говорит с придыханием, выделив голосом "тот самый". — Как же, наслышана о Вас, Максим.

Ещё бы ты не была обо мне наслышана. Такие шлюшки, как ты, всегда любили обсуждать меня. Но играть свою роль мне надо до конца, и потому, лениво улыбнувшись, подыгрываю ей:

— Дааа…И что же именно Вы, милая София, обо мне слышали?

— Очень многое из того, о чём не могу думать спокойно, — Она посмотрела прямо в глаза и медленно облизнула нижнюю губу.

— Не думал, что мысли обо мне заочно Вас, — сделал паузу, будто подбирая нужные слова —…возбудили. Учитывая то, что я, — нарочито медленно оглядел её с ног до головы, задержавшись взглядом на груди, — сам не приложил к этому усилий. По крайней мере, пока.

Она захлопала глазами, видимо, не ожидая, что я стану так говорить в присутствии её отца, который тут же повернул разговор в нужное русло.

В общем, поездку к фсбшнику нельзя считать успешной в полной мере, но и неудачной она не была. По крайней мере, теперь я знаю, как можно воздействовать на лысоватого малыша Лёшика в случае чего. И его блондинистая дочка, уверен, неплохо сослужит мне в этом.

Глава 17. Макс

Я поймал за локоть проходившую мимо столика официантку и попросил повторить заказ. Она улыбнулась и, виляя задницей, отправилась выполнять его. Затянулся сигарой и лениво посмотрел на танцовщицу. Уже минуты две она работала практически на меня одного. Стриптизёрша сексуально извивалась под музыку и бросала многообещающие взгляды. Вот она прогнулась почти до самого пола и улыбнулась мне. Раздражённо положил купюру на утонувшую в блёстках сцену и отвернулся от горящих чистой похотью глаз. Прости, детка, но твои телодвижения для меня сейчас интересны ровно настолько же, насколько оттенок пола под моими ногами.

— И всё-таки Зверь не меняется, что бы о нём ни говорили.

София подошла ко мне и прижалась щекой к щеке, имитируя поцелуй, и потираясь уже возбуждёнными сосками о мою грудь. Практически течёт и уже готова согласиться на всё, что угодно. Даже несмотря на то, что я ничего и не предлагал. Ни хера себе нимфоманка-переросток!

И да, это я её пригласил. Когда уже сегодня Алексей на мой звонок ответил, что ему необходимо ещё время подумать, я понял, что пора действовать другим способом. Время поджимало. Я оставил в одиночестве свою жену. Мои дети были, пусть в безопасном месте, но всё же вдалеке от родителей. А брат, наверняка, вовсю проклинал меня как предателя. И у меня совсем не было ни этого самого времени, ни особого желания ждать, пока фсбшник снизойдёт до подписания нужных бумаг.

До последнего надеялся, что не придётся его применять, но не повезло. Итак, настала пора применить особый метод культурного убеждения строптивых особ, исключающий угрозы и запугивание. Метод Зверя. Надо будет запатентовать его. Я уже собирался набрать своим, чтоб пробили телефон его дочери, как мне позвонили на сотовый:

— Максим, это вы? — Глубокий голос Софии я узнал сразу.

— София, когда я слышу такой сексуальный голос, меньше всего мне хочется, чтобы его обладательница обращалась ко мне на «вы».

Она сексуально рассмеялась. Причём, это прозвучало так, будто девушка ставила свой смех часами, записывая на диктофон, а затем прослушивая.

— Негодяй! И как же ты догадался, что это я?

— Ну, скажем так, — небольшая пауза, — я ждал твоего звонка.

— Ммм, — хриплый смешок, — …и зачем?

А затем, что согласен даже оттрахать тебя, лишь бы твой недоумок — папаша подписал чёртов негласный договор. Но вслух произнёс совершенно другое:

— Ну, может быть, за тем, что ты меня заинтересовала так, как никто в последнее время. И я не прочь бы увидеться. Без присутствия твоего отца. Ты хочешь встретиться, куколка?

— Да, очень! — кто бы сомневался. А вот сейчас будет небольшая проверочка. Хотя я уже и имел довольное чёткое представление о ней после вчерашней встречи.

— Детка, я сейчас в стриптиз — клубе "ХХХ". Знаешь, где это? Ну, и отлично. Давай, тогда подъезжай. Буду тебя здесь ждать.

— Хорошо, я скоро буду, Воронов. Смотри, не уйди оттуда.

Бинго! Какая разница, в какой семье родилась женщина, она может быть аристократкой или уличной торговкой, суть её одна и та же — обычная похотливая сучка!

И теперь София Волкова стояла передо мной в коротеньком чёрном платье с глубоким декольте и улыбалась, ожидая ответа на свою реплику.

— София, девочка, Зверь настолько совершенен, что ему нет смысла меняться! Кто бы что бы ни говорил.

— Но я слышала, что ты верен своей жене Дар…

Я не дал ей договорить. Мне не понравилось, как звучало имя Дарины в её устах. Казалось, будто оно становится грязным. Поэтому я вздёрнул одну бровь и сказал:

— Н-да, а я — то думал, что ты захотела встретиться со мной, а не с Дариной. Мы можем поехать сейчас ко мне домой, и ты там познакомишься с моей женой и расскажешь всё, что слышала обо мне. Как тебе такой план?

София скорчила гримасу и отрицательно покачала головой:

— Ну, уж нет, Зверь. Раз уж я заполучила тебя в своё пользование, неважно на какое время, я не собираюсь делить тебя ни с кем!

Я самодовольно улыбнулся и, обхватив её за талию, направился в сторону VIP — кабинок.

С Софией я попрощался ближе к двум часам ночи. Думал, надолго меня не хватит, ан нет, продержался с ней около трёх часов. Нет, никакого секса не было. Меня буквально коробило от мысли трахнуть эту шлюху. Иногда совершенно необязательно заниматься с женщиной полноценным сексом. Достаточно намёков, лёгких полутонов, движений рук и головы, вовремя измененного тембра голоса…И она уже счастлива настолько, будто её имели несколько часов кряду.

Тем не менее, все это время блондинка неутомимо меня соблазняла. То наклонялась так, что грудь буквально вываливалась из декольте, то ногу на ногу перекладывала. Шерон Стоун, мать её! А я смотрел на это и понимал, что будь здесь со мной Дарина, ей бы не пришлось применять ни один из этих методов, чтобы возбудить меня. Мне бы хватило влажного блеска глаз, чтобы сойти с ума и наброситься на неё.

И всё же результат стоил потраченного времени. София полностью согласилась со мной в том, что один сильный клан лучше двух слабых и расшатанных. И, что немаловажно, заверила меня в том, что обязательно поговорит с отцом на эту тему. А малышка, как я отчётливо понял, имела немалое влияние на своего родственничка. И это значило, что уже можно возвращаться домой. И там уже начинать играть первое действие спектакля.

* * *

Ещё перед вылетом я отдал приказ охране никого не впускать на территорию нашего особняка. Равно как и не выпускать. Знал, что это не совсем справедливо по отношению к Дарине. Но так же и понимал, что это было единственным верным решением на тот момент, учитывая сообщение об установленной за ней слежке.

Теперь я уже подъезжал к дому и старался успокоиться: ещё в клубе мне позвонили из охраны и сообщили, что Дарина вопреки моему запрету всё-таки покидала дом!

К ней, видите ли, приезжала близкая подруга Оксана, жена моего партнёра по бизнесу, частенько проводившая время у нас, и они вдвоём куда-то ездили. Ну, в том, что она способна нарушить мои запреты, я не сомневался. Неприятно, но такое уже бывало. Но вот тот факт, что охрана допустила подобное, это уже нонсенс! А уж, когда я думал о том, что эта самая подруга вполне могла быть послана нашими врагами, то вся спина покрывалась холодным потом.

Дарина стояла возле гаража и смотрела на меня, не отрываясь. И то, как она стояла на ветру, обхватив руками тонкие плечи, заставило сердце сжаться от нежности. Такая хрупкая, но в то же время решительная. Даже сидя в машине, я чувствовал ту злость, которую она сейчас испытывала. Загнал машину в гараж и подошёл к ней.

— Здравствуй, любимая! — Обхватил руками её замёрзшие пальчики и поднёс к губам, — Мне тут сообщили что ты сегодня неплохо покаталась?

— Доброе утро дорогой! Ты тоже очень неплохо покатался в эти дни.

Она злится. Нет, скорее в бешенстве. Глаза горят, дыхание хаотично вырывается из груди, а щёки окрасил румянец негодования. До боли захотелось прижать её к себе и покрыть поцелуями её сердитое лицо, преодолевая напрасное сопротивление, а затем, когда она уже начнёт оттаивать в моих объятиях, закинуть её на плечо и отнести в спальню, где я наказывал бы её до самого утра. Но я не мог этого позволить себе сейчас.

— Сейчас мы говорим не обо мне. И даже не о том, кто и как проводил время. — сжал её руки. — Мы говорим, о том, что ты проигнорировала мое требование не покидать пределы дома!

— А ты, — она вырвала руку и ткнула указательным пальцем мне в грудь, — посмел вести за моей спиной политические игры, Макс. Ты посмел скрывать от меня то, что сейчас происходит у нас, и ты посмел разделить нашу семью на части.

— Малыш, повторяю, сейчас я хочу знать лишь одно, — приблизился к ней и наклонил голову, удерживая её взгляд, — какого хрена, ты выходила из дома, Дарина?

Недовольно прищурилась:

— Я не твоя служанка! Быть женой Зверя — не значит быть его рабой! И с каких пор я должна спрашивать разрешение для совершения самых обыденных действий? Ты же не спрашиваешь моего разрешения и шатаешься по притонам в поисках приключений, когда семью рвет на части!

Понятно. Какая-то сука слила, где я был эти дни. Интересно, кто? Хотя нет, на самом деле ни фига не интересно. Потому что сейчас это не имеет никакого значения.

Правда, то, как Дарина отмахнулась от меня после этих слов, вызвало ярость. Таку. Дикую, необузданную. Будто всё то напряжение, что накрывало в последнее врем с головой, решило вылиться. Решило на хрен взорваться во мне, вызывая желание причинить ей боль…Просто чтобы она не пошла дальше. Туда, где начнутся другие вопросы. Туда, где будут совершенно другие претензии…потому что каждое её слово было одновременно и заслуженным, и несправедливым. Сам не понял, как схватил её за горло рукой и прошипел:

— Нет, ты не моя раба, Дарина. Ты моя жена! И должна в точности делать так, как я говорю. Потому что ЭТО — не моя блажь! В первую очередь, я забочусь о твоей безопасности, понимаешь? — слегка сжал руку и продолжил, — Ты моя жена, и значит должна слушаться меня. Беспрекословно! И мне глубоко наплевать, отец, мать, брат или сестра! А тем более, подруга! Если я сказал, ни с кем и никуда, то будь добра — слушайся!

Опешила от этих слов, или же от выплеснувшейся неожиданно злости, чёрт знает, но со всей силы вцепилась в мою руку.

— Я твоя жена, но я не вещь, Макс. Запрещая, объясни почему. Возможно, тогда я послушаюсь. А сейчас ты пьян. Отпусти. Ты делаешь мне больно.

Верно, малыш, я пил. Хлестал виски в автомобиле, стараясь заглушить в себе последние остатки того, что люди называют совестью. Так как отчётливо представлял себе, что нас с тобой ждёт дальше.

Усмехнулся, но всё же ослабил хватку:

— Больно, Дарина? Брось, ты отлично знаешь, КАК я делаю больно! А это, — я снова нажал на шею, — это же так…ни о чём…Я просто хочу, чтобы ты знала, если я что — то запрещаю, значит на это есть причины. Важные причины. И если я не раскрываю тебе их, то значит и не надо, чтобы ты знала. Просто выполняй мои требования, и у нас не будет никаких проблем, — наклонился и медленно провёл языком по её губам. — А сейчас, малыш, лучше зайди в дом.

Только отвернулся, чтобы уйти, как услышал презрительное:

— Не смей ко мне приближаться после своих шлюх!

Проигнорировав замечание о шлюхах, я резко развернулся к ней и вздёрнул бровь:

— Даже так?

— Меня тошнит от тебя. Я видела тебя с ней! Не считай меня покорной идиоткой!

А вот теперь личность шакала всё же заинтересовала. Таки, слили. Фотки что ли показали? Думают, совсем бессмертные?

В её голосе слышались слёзы, но моя девочка сильная. Она не срывалась, хоть и тряслась от злости и обиды. А я всё сильнее сжимал руки в кулаки, сдерживая себя от желания прижать её к себе и успокоить, уверить, что нет никакой другой женщины, что она может выходить куда угодно, как раньше, когда достаточно было лишь предупредить меня по звонку о своих перемещениях. Пришлось задушить в себе внезапный порыв.

Шагнул к ней навстречу и, склонив голову набок, спросил:

— Кто тебе показал? С кем ты видела меня, Дарина? Ты хоть спросила, кто это? Сразу сделала свои выводы! — С яростью посмотрел на неё и отвернулся, шагая к дому.

Но чувство тревоги не отпускало, всё больше разрастаясь. Всё-таки не хотел, чтобы у нас с ней было всё вот так. А с другой стороны…а как по-другому? Раскрыть ей свой план? Пока что единственно возможный, который остался у меня? Ну, раскрыть…а дальше? Дарина кинется ко мне на шею, жарко целуя и слёзно благодаря за то, что решил ВОТ ТАК ввязаться в это дерьмо? Серьезно, Зверь?

* * *

Я направился прямо в кабинет и позвонил в охрану. Некоторые явно не понимали, у кого на службе находится. И следовало наказать подонка, тем самым преподав урок остальным. Вызвал к себе заместителя Стефана Дениса.

— Итак, быстро, коротко и чётко. Кто и почему позволил моей жене выйти за периметр?

— Господин, к Госпоже приехала…

— Мне насрать, кто к ней приехал! Отвечай на мой вопрос: кто и почему позволил ей уйти из дома?

Парень побледнел и опустил взгляд. Затем, видимо, собравшись с духом начал:

— Господин…

Я налетел на него и, схватив за грудки, прорычал:

— Кто?

— Я, Господин, — сдавленно выдавил из себя охранник.

Идиот тупоголовый!

— Почему? Что из моего распоряжения, твою мать, ты не понял, Денис?

— Господин, но ведь Вы знаете…

— И ты вместо того, чтобы послать их или хотя бы позвонить мне и сообщить обо всём, наложил в штаны и беспрекословно послушался? — Я встряхнул его.

— Отвечай, тварь! — он коротко кивнул, и я ударил парня. Сильно и смачно. Голова откинулась назад, из носа пошла кровь. О, кажется, я нашел, на ком можно выместить всю ту злость, что сейчас травила изнутри.

— Значит, так, запомни: в этом доме ты выполняешь мои и ТОЛЬКО мои приказы! Ни Дарины, ни её подруг, ни графа, ни Бога, ни Дьявола, никого бы то ни было ещё. Только мои, ты понял?

Придурок дышал с трудом:

— Я понял, господин, но…Она была так расстроена…

Я ударил его ещё раз. Парень упал, и я сел на корточки и, схватив за голову, приблизил его лицо к своему:

— Твою мать! А тебя это еб*т что ли? Госпожа была расстроена, а ты хотел успокоить её, да? Отвечай!

Денис слегка кивнул, глядя на меня расширенными от страха глазами.

— Запомни: никто. Ни Граф, ни Дарина, ни ее сраные подружки и братья. Ты подчиняешься только мне! И никому больше!

Сильно толкнуть идиота, чтобы голова несчастного ударилась о стену, и встал на ноги. Подошёл к телефону и позвонил Стефану.

— Стефан, значит так. Сюда ты назначаешь себе другого зама. Только смотри, чтобы был обученным. Мне сопляки здесь не нужны. А Денис у нас занят — у него круглосуточная вахта с сегодняшнего дня. И, да, он у нас пару-тройку дней на голодном пайке будет. Никакой воды и еды! Пусть поработает наизнос!

Положил трубку и, даже не повернувшись к охраннику, сказал:

— Всё! Свободен!

Сел в кресло и, откинув голову назад, закрыл глаза. Как бы мне хотелось бы надеяться на то, что всё это лишь дурной сон. Что совсем скоро я проснусь. И мне не надо будет отправлять свою жену и детей как можно дальше от себя для того, чтобы спокойно сделать то, что я собирался.

— Долбаный Зарецкий! — стукнул кулаком по столу. Как бы ни противилось этому всё существо, но мне придётся на время стать одним из верных его слуг. Снова. Пусть Андрей думает, что брат оставил его. Пусть презирают Изгой и Глеб за трусость. Но пока что Максим Воронов будет вести тихую и мирную жизнь на противоположной стороне баррикад. Правда, ключевое слово здесь всё-таки «тихая».

Но больнее всё же от того, что снова придётся причинить боль Дарине. Как бы я ни тешил себя иллюзиями об обратном, без этого не обойтись. Только доверься мне, малыш. Поверь, что мне не нужна ни одна блондинка рядом. А, вернее, нужна. Даже очень. Но совершенно не для того, чтобы занять твоё место.

Глава 18. Дарина. Макс

Глотая слезы, сжимая руки в кулаки, я пошла за ним в дом. Меня трясло, он ушел от разговора, уклонился, как он всегда это любит делать. Недосказанность — его конек, а я ненавижу, когда остается неясность. Я хотела получить ответы на свои вопросы. Я хотела понять, что сейчас происходит. Почему мне запретили выходить из дома? Почему я не получила ни одного объяснения. Поднявшись по лестнице, я остановилась у кабинета мужа. Я слышала все, что он говорил Денису. Слышала это ледяной тон, звук удара…эти вкрадчивые нотки, от которых у всех начинало биться сердце в горле от страха, от паники. Максим Воронов страшен в гневе, и я об этом никогда не забывала, но сейчас мне стало жаль этого паренька. Он ни в чем не виноват. Я заставила его открыть ворота. И я обещала, что с ним ничего не случится, если он выполнит мой приказ. Получается, я солгала. Мой муж лишил меня возможности отдавать приказы в этом доме. Денис выскочил из кабинета, и я почувствовала, как внутри поднимается волна злости.

После встречи с Оксаной на душе скребли кошки. Да, я была в шоке, когда мне запретили выезжать из поместья, но все еще находилась в неведении. В своей ракушке, в которой тепло и уютно, в иллюзии, которую мой муж поддерживал во мне это время…в то самое время, когда за гранью нашего мира все рушилось, взрывалось, горело.

Оксана рассказала мне то, чего не сказал Ник, то, о чем не заговорил со мной Андрей. Мы больше не семья. Мы какие-то жалкие клочки, разорванные и раскиданные по разные стороны баррикад. Брат и Фая недоступны, и от волнения я не нахожу себе места, Ник тоже не отвечает на звонки, вокруг меня хаос, от которого начинается паника и лихорадка. Словно…словно они против нас. Или мы — против них.

И сейчас мною все же овладел гнев, я редко испытывала эту глухую ярость, пожалуй, последний раз я злилась так ещё там, в горах. Мои брат и муж все решили. Оба. Точнее, одни. Без нас. Оксана сказала, правда, что решение принял, скорее, Макс. И никто не подумал обо мне, о моих чувствах, о чувствах Лексы, Фаи, о наших детях, нас разделили. Я прекрасно понимала, что это означает — это разделение семьи. Это полный разрыв и граница между территориями. Хрупки мир в отношениях с, тем не менее, сильным совместным бизнесом, которые достались нам такой страшной ценой, снова под угрозой. Спустя годы после нашего знакомства с Максом и Андреем мы там, где начинали, и хуже всего — я посередине всего этого. Я на грани. Это жестоко. Не знаю, какие политические игры они затеяли, с чем не согласился Максим, но я все же не на его стороне. Впервые я не поддерживаю и не принимаю это решение — семью нельзя разделять, мы сильны, потому что вместе, потому что братьев Вороновых уважают и боятся не только у нас в стране, но и в Европе. С нашей силой считаются очень многие, а теперь…мы слабы по одиночке. Зачем Макс так поступил? Почему? Я больше не хочу быть в стороне, я хочу понимать, какого черта здесь происходит, и я потребую объяснений. Если он решил все за меня, я хочу знать, почему я должна принимать это решение и почему он не посоветовался со мной?

* * *

Я толкнула дверь кабинета и увидела, как муж метнул на меня горящий взгляд и тут же отвернулся к бару, доставая бутылку виски.

— Мы не договорили, Максим. Не нужно уходить от разговора. Теперь ты наказываешь охранников? За мое своеволие? Они не виноваты, что по статусу должны подчиняться и мне тоже! Они не знают, что ты вдруг решил отобрать мои права хозяйки этого дома!

Он слушал меня, а сам наливал себе виски в бокал. Повернул ко мне голову и лениво произнёс:

— Я наказал его не за твоё, а за собственное своеволие. Ему был дан чёткий приказ. Он его не выполнил. Даша, какая разница кто по ту сторону забора? А если бы твоя подруга приехала не одна и привела за собой наших врагов, и тебя бы застрелили или похитили?

Я задохнулась от его слов и уже собралась ответить, но он остановил меня:

— Неважно, кто и зачем. Важно, что он не послушался меня. Милая, я раньше и за меньшее мог глаза выколоть.

— Максим, ты понимаешь, что унижаешь меня этим, выставляешь бесправной в этом доме? В нашем доме! Ты разругался с братом, ты рвешь меня на части, и я должна делать какой — то нелепый выбор!

Он криво ухмыльнулся:

— Ты уже не в первый раз оказываешься в такой ситуации. А свой выбор ты сделала уже давным-давно! И теперь уже поздно менять своё решение. Ты со мной. И делаешь всё так, как я скажу! И, Дарина, желательно без лишних вопросов!

— Максим, что происходит? Ты отдаляешься от меня. Ты…я не узнаю тебя. Ты …как чужой, Максииим. Почему?

Мне казалось, я задыхаюсь, казалось, что сейчас в этой комнате пусто, и хоть он и стоит в нескольких метрах от меня — он далеко, не со мной, не рядом.

Макс подошёл ко мне и вдруг, прижавшись лбом к моему лбу, прошептал:

— Я не чужой, малыш! Я всё тот же. Ты забыла, кто я? Я такой, какой я есть, и не жди от меня иного.

Мне до судороги захотелось обнять его рывком, спрятать лицо у него на груди и зарыдать. Это было временное облегчение, вот этот его голос, вот эти слова, а потом снова тот запах духов…чужих. Воспоминание о его руках на ЕЕ талии. Да, мне показали это фото. Вот эти самые руки, родные руки. Которые сейчас касаются моих плеч. В этот момент стало невыносимо больно. Я отшатнулась от него и, глядя в глаза, срывающимся голосом тихо сказала:

— Я никогда не забываю кто ты. Ты не даешь мне забыть.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как слезы все же катятся по щекам. Есть вещи, через которые переступить невозможно.

Я могу простить ему все, но я не прощу вот этого дикого чувства безысходности, когда я должна выбирать между ним и братом. Это невыносимо. Это сводит меня с ума. Даже то, что я видела его с той женщиной, все меркнет, перед чувством этой безысходности. Макс запретил кому бы то ни было появляться на территории поместья, он обращается со мной как со своей вещью, и он напомнил мне, что я должна его бояться. Нет, хватит, я не боюсь, я видела от него слишком много боли, чтобы ломаться каждый раз, когда он приказывает мне или звереет, не сдерживая эмоций. Я, наверное, уже прошла тот этап, когда дрожала от его гнева. Сейчас я хотела одного — уехать к детям. Рядом с ними меня не будет пожирать тоска, я не буду видеть, как начинается война между двумя мужчинами которых я люблю, самыми главными мужчинами в моей жизни — моим старшим братом и моим мужем.

Я не приму твоих решений Максим, ведь ты не принимал в расчет мое мнение, мои чувства, мою боль и тоску.

Я вернулась к нам в спальню, несколько секунд смотрела на нашу постель, а потом решительно вышла оттуда и направилась в комнату Таи. Завтра прикажу слугам оборудовать для меня в доме другую спальню. Я больше не буду безропотной овцой на заклании, я тоже имею право голоса и право, чтобы с моим мнением считались.

Я вошла в детскую и заперлась на ключ изнутри. Да, он разнесет дверь в щепки, если решит зайти, но он будет знать, что я этого не хочу. Бросилась на постель, и, инстинктивно обхватив подушку руками, зарыдала. Я еще не понимала, что это начало конца. Начало моего осознания того, кто такой на самом деле Максим Воронов, и что я значу для него. Приоритеты были расставлены и я…я далеко не на первом месте в его списке жизненных ценностей, я, скорее, приложение к вальяжной жизни хищника, легкая добыча, которую можно легко заманить в свои сети.

Но и я изменилась, Максим. Я выросла рядом с тобой. Я уже не та девочка, которая смотрела на тебя восторженными глазами и внимала тебе как Богу. Я взрослая женщина и не хочу, чтобы ты ломал меня, подминал под себя. А ты и забыл об этом. Я устала. Я хочу жить, дышать улыбаться, смотреть, как растут наши дети, и быть счастливой. Только я почему-то не уверена, что ты сможешь мне все это дать, потому что моя любовь к тебе, она как безумие, которым горит моя душа, а ты…ты убиваешь меня ядом жестокого безразличия, но ведь всегда есть предел…когда любовь может умереть, захлебнуться в агонии…и я …я боюсь утонуть в пустоте. Я боюсь разочароваться в тебе…

* * *

Когда я выходил из душа, я уже знал, что Дарины нет в нашей спальне. Так уж сложилось: я всегда чувствовал кожей её присутствие рядом. Сейчас же я ощущал лишь холод пустой комнаты вокруг себя, и откуда — то появилось нестерпимое желание найти её. Найти Дарину и успокоить. Я знал, что она чувствует. Я читал это в её глазах, позе и словах. Моя девочка не просто обижена, она в полной растерянности от того, что не понимала происходящего. Я ощущал собственным телом ту боль, что сейчас терзала её, разрывая Дарину буквально пополам.

Обо всём этом я знал и без её слов. Вот только не мог ничего сделать, чтобы изменить это состояние. Пока не мог. Вопрос о том, чтобы рассказать все подробности нашего со Стефаном плана моей жене, даже не стоял. Узнай, она, что я задумал, ни за что бы не согласилась со мной. Более того, уверен, стала бы мешать в осуществлении задуманного.

А то, что мой план уже совсем скоро вступит в действие, я понял после звонка Алексея Волкова. В котором помощник Зарецкого сказал, что согласен обговорить сделку и утихомирить вражду между людьми Графа и другими группировками. Что же, Воронов, неплохо поработал! Вот только даже это не приносило облегчения. Наоборот, всё больше сжималось сердце от предчувствия беды большей, чем сейчас угрожала нам. Долбаная интуиция!

Правда, подлый и хитрый лис уточнил, что за это он потребует кое-что и от нас, притом официально. А это значит, что он готовится выторговать себе нехилые дивиденды с заключения этого соглашения. Надо будет немедленно вызвать к себе Стефана и всё-таки подготовить и свой вариант договора.

Всё это я обдумывал, пока шёл по коридору в сторону комнат детей. Я знал, что Даша в одной из них. Она всегда в моменты меланхолии приходила туда, даже если самих детей не было дома. Заглянул в комнату сына, и, убедившись, что она пуста, подошёл к маленькому царству моей принцессы.

Я дёрнул ручку, но она не поддалась. Вот это сюрприз, Максим! Меня захлестнуло бешеное желание сломать эту грёбаную дверь к чертям собачьим. Зайти в комнату и напомнить Дарине, как я ненавижу запертые двери. Я чувствовал, как кровь со скоростью света гнала по венам. Твою ж мать! Она отлично знает, что какая-то хлипкая деревяшка для меня не преграда! Просто таким способом решила показать мне моё место. Я уже занес руку, чтобы снести это препятствие, но в последний момент остановился.

Если она хочет поиграть в обиженную невинность в последние дни нашего совместного пребывания, то пусть так и будет! Я развернулся и пошёл обратно в спальню, напоследок громко бросив ей:

— Это был твой выбор, Дарина!

Намного позже, уже после телефонного разговора с Радичем, в котором приказал ищейке достать мне всю информацию о Софии Волковой, я сидел в кабинете, заливая в себя один за другим бокалы виски и борясь с желанием подняться наверх к Дарине. К этому времени я уже пару раз набирал номер Андрея, но упрямый сукин сын, похоже, включил меня в чёрный список. Хотя, наверное, это всё — таки произошло не сейчас. Иногда казалось, что брат меня из этого списка даже и не исключал.

Конечно, чего греха таить, подобное чаще случалось всё же по моей собственной вине. Когда решения принимались вот так. Единолично. Только, как показали события трёхгодичной давности, иногда из — за необдуманных или же эгоистичных действий одного страдают сотни и даже тысячи невинных.

Этого дерьма я сполна наелся в последней войне против Зарецкого. Теперь подобное предстоит сделать Андрею. Не было ни капли сомнений в том, что Граф сейчас совершает те же ошибки, что и я не так давно. Вот только, как говорится, со стороны всегда легче увидеть чужие промахи.

Уже завтра я подпишу с Волковым контракт и официально стану не только отделён от брата в глазах общества и, что важнее, Зарецкого, но и стану, в какой-то мере, его прямым конкурентом. Конкурентом за власть, влияние, бизнес. Для Андрея я стану подлым предателем, ради корысти поправшим принципы нашего отца. А Даша убедится в который раз, что тот, кого она полюбила, не что иное, как придуманный ею самой образ.

И в такой ситуации время играло против меня. Чем больше я тянул с тем, чтобы отправить Дарину в наш второй дом, который только недавно отремонтировали, тем больше становилась вероятность неблагоприятного исхода всей этой истории для нашей семьи.

* * *

Вчера мы подписали с Волковым договор о сотрудничестве и объединении бизнеса. София тёрлась об меня, как голодная кошка, совершенно уже не стесняясь присутствия папаши и Стефана рядом. Всё шло по накатанной. Именно так, как я и планировал. Вот только сейчас, сидя в одиночестве в собственном кабинете, я не чувствовал никакого удовлетворения на этот счёт. Каждый шаг вперёд, что я делал для достижения поставленной цели, отбрасывал меня на пять или десять шагов назад в отношениях с любимой женщиной.

Прошло два дня с момента той ссоры, а мы с ней не перекинулись ни словом. Это было не просто тяжело. Это было больно даже на физическом уровне.

Думаю, такую боль можно сравнить с мукой умирающего от жажды человека. Когда он сидит напротив целого графина с кристально чистой прохладной водой, но не может утолить своей жажды, потому что его отделяет от вожделенного желания непробиваемая прозрачная стена.

Примерно подобное чувствовал и я. Вот только в нашем случае это было тяжелее вытерпеть. Потому что эту самую стену воздвиг я. И только мне по силам было снести её. Да мне это было по силам…Но в то же время я не мог, я мать его, не мог ее раскрошить, взорвать, разбить, потому что там за этой самой пресловутой стеной, нас ожидала целая бездна крови, боли и потерь…страшных потерь, невосполнимых.

Мне доложили о приезде Стефана. А после появился и сам ищейка. Эта кличка прекрасно подходила моему верному другу…пожалуй единственному за долгие годы, который поведал о последних событиях в том мире, в котором оставался Андрей, и отчитался по заданным ему ранее вопросам об Софии. Также он рассказал и о том, какие нам предстоит заключить контракты с учётом нового положения и новой группировки. МОЕЙ группировки.

Подошёл к бару и предложил Радичу виски, заранее зная, что он откажется. Тот вдруг прервал свою речь о договорах и осторожно поинтересовался о том, как поступить с теми наблюдателями, что оставались в доме каждого из членов моей семьи. Хороший вопрос, если брать во внимание тот факт, что в мятежное время остаются единицы тех, кому можно безоговорочно доверять. Я сел в кресло и, пожав плечами, прикурил сигару. Прищурился, глядя на Стефана. Просто образец невозмутимости. Готов голову дать на отсечение, что у него в мозгу постоянно крутятся тысячи шестерёнок, но вы никогда не увидите этого. Только те эмоции, которые он считает нужными показать. А Радич таковой признаёт только одну — полную невозмутимость.

Выдохнул дым в потолок:

— Пусть остаются на местах. Наблюдение за ними не прекращай. И насчёт Андрея…Не поверю, что ты не сможешь найти хотя бы одного способного человека, который мог бы регулярно поставлять нам информацию из графской резиденции, — я поморщился, заметив секундный блеск в его глазах, — вернее, из особняка Воронова. На этом всё, Радич. Ты свободен.

Опустошил бокал и, машинально потянувшись за бутылкой, остановил собравшегося уйти, Ищейку:

— Кстати, Стефан, ты должен будешь совсем скоро отвезти Дарину в новый особняк в горах. Да, в сопровождение ей отправь своего бывшего зама…как там его…Дениса. Думаю, после преподанного недавно урока парень горит желанием доказать, что он исправился.

Радич коротко кивнул и склонил голову на бок, во взгляде появилась заинтересованность:

— Всё — таки, Максим, ты решил…

— Именно. Будем придерживаться плана с Софией Волковой…Которая, — саркастично усмехнулся, — совсем скоро станет твоей новой госпожой.

Стефан ушел, и практически сразу я услышал лёгкие шаги Дарины за дверью. Вот она, видимо, в нерешительности остановилась. Сердце галопом понеслось вскачь. Пришла. Сама. В груди вспыхнула надежда на примирение. Пусть хотя бы ненадолго. На пару дней. На день. Но день, который мы проведём вместе. В любви и нежности, но никак не в ненависти или презрении друг к другу.

— Входи, Даша. Не заперто.

Дверь осторожно открылась, а у меня вдруг задрожали руки от болезненной тяги прикоснуться к ней вот такой, ранимой и грустной. Залпом опустошил бокал и выкинул его в камин. Даша всё так же стояла возле двери, не решаясь подойти ближе.

— Полагаю, игра в молчанки окончена? Пришла поговорить? Созрела?

Я специально говорил грубо, стараясь обидеть её. Либо так, либо я сам брошусь к ней…

Она многозначительно посмотрела в сторону бутылок, выстроившихся на столе. Осуждает…Ухмыльнулся:

— Не думаю, что ты пришла ради лекции по поводу вреда алкоголя для моей несчастной печени?

Она вздёрнула подбородок вверх:

— Я пришла сказать, что я уезжаю к детям.

Надежда на примирение лопнула с громким хлопком, резонансом по нервам, и так натянутым до предела.

Улыбнулся, стараясь скрыть дикое разочарование:

— Даже так? Охренительно! Я как раз собирался предложить тебе уехать.

— Значит, ты уже и это решил за меня? Спасибо, что так заботишься обо мне. Угадываешь все мои желания.

В голосе тонна презрения. Прикусил щеку с внутренней стороны. Играем до конца, Воронов. Нет времени для сантиментов.

— Я стараюсь. Я очень стараюсь угодить тебе.

Чёрт, девочка, знала бы ты, чего это стоит мне, как меня выворачивает изнутри, как хочется крушить всё вокруг от безысходности и бессилия что — либо изменить.

— Конечно, ведь я принадлежу тебе, — она шагнула ко мне, — и ты мною распоряжаешься, как тебе вздумается, как своими вещами. Это я не могу распоряжаться тобой, а тебе все позволено.

Захотелось громко расхохотаться. Я перестал распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению много лет назад. С тех самых пор, когда одна маленькая взбалмошная девчонка, вынудила меня поступить так, как было выгодно ей. Именно с того времени я перестал принадлежать самому себе.

Но вслух я произнёс совершенно обратное:

— Даша, неужели за все эти годы ты не поняла одной непреложной истины: да, ты принадлежишь мне! А вот Максим Воронов не принадлежит никому!

И по хрен, что сам десятки раз ей говорил обратное. Сейчас она не вспомнит. Или же поверит, что это была ложь. По хрен. Снова.

Она резко побледнела и срывающимся голосом произнесла:

— Я рада, что ты мне напомнил. Только скажи мне, Макс, разве брак подразумевает принадлежность в полном смысле этого слова? Брак подразумевает рабство? Игру в одни ворота? Я не подписывала договор с работодателем, я не продавала тебе авторские права на меня! Я выходила замуж за любимого мужчину, а не за Хозяина. Если ты считаешь меня своей вещью, Макс, — ОНА нарочно не называла меня Максимом или своим Зверем, — То ты очень сильно ошибаешься. Я принадлежу тому, кто принадлежит мне. И эта принадлежность не мое тело, а моя душа, мое сердце. Если твоя душа и твое сердце никогда не были моими, то мне искренне жаль, что я настолько заблуждалась в тебе.

Какой-то бред…какая-то странная, непонятная ни одному из нас постановка. Весь этот диалог. Потому что…мы ведь проходили это уже? Почти. Вскочил с кресла не в силах усидеть на месте. Но и смотреть в её глаза не мог. Отвернулся к окну. Хотелось заорать, что, да, она заблуждается в отношении меня. И кто, как не она, знает, что я весь принадлежу ей. Сколько раз уже это доказывала наша же грёбаная жизнь. Вот только ни один не сдаёт назад. Я — потому что мне нельзя назад. Там, за спиной слишком вязкое, слишком опасное болото, в которое нельзя позволить вступить ЕЙ. А она…Она, да, ошибается. Но не в том контексте, что ей представлялся. Хотелось встряхнуть её за плечи и трясти так долго, пока в ее глазах не исчезнет ненавистное мне выражение недоверия. Это не могло быть правдой. Иначе не пошла бы она из-за меня тогда в тот проклятый аул где я ее чуть не потерял…Иначе не простила бы тогда, когда я сам себя не прощал.

— Да! Брак подразумевает принадлежность! — Я развернулся к ней, и она от неожиданности отступила на несколько шагов назад, — Если мы говорим о тебе! И ты не хуже меня знаешь, что принадлежишь мне во всех смыслах этого слова! Твоя душа, твоё сердце, твои глаза, твоё роскошное тело. Даже твои мысли безоговорочно принадлежат мне! Ты принадлежишь мне, Даша, и это не обсуждается!

Она скептически поджала губы, а мне вдруг до боли захотел прижаться к ним своими и целовать их, терзать, кусать, врываться в её рот языком, чтобы не говорила, чтобы дышала мне в губы, и я жадно пил её дыхание.

— А вот, что касается твоих слов об игре в одни ворота, то ответь мне на один вопрос, любимая: как может кто-то принадлежать тебе, если он не принадлежит сам себе? Я не отрицаю свою любовь. Я, скорее, мог бы отрицать существование солнца или луны. Поверь, малыш, мне легче отказаться от крови, чем от тебя. Но запомни: можно приручить Зверя, но нельзя забывать, что он никогда и никому принадлежать не будет. Это не его прихоть. Это его натура!

Она разочарованно усмехнулась и медленно выдохнула:

— Макс, я всегда знала, что ты очень самоуверен. Только почему ты считаешь меня все той же маленькой девочкой, на которой ты женился давно? Рядом с тобой я могла многому научиться. Ты так не думаешь? Я принадлежу тебе вместе с мыслями и всем остальным — звучит потребительски, не находишь?

Проклятье! Нет ничего сложнее, чем говорить с тем, кто не слышит твоих слов!

Глава 19. Макс

— Твою мать, Даша! Это может звучать как угодно…Мне насрать…Просто так оно и есть!

— Я знаю, что тебе плевать. Только я не стану с этим мириться. Больше не стану, Макс. Только услышь меня, пожалуйста. Нет, не прослушай и забудь, а именно услышь — я не стану с этим мириться. Разве я прошу тебя принадлежать мне целиком и полностью? Ты не домашний зверек, Макс. Я прошу твое сердце. До сегодняшнего дня оно все же принадлежало мне одной. Я жила с этим, я дышала именно этой уверенностью, что как бы ты ни поступил, твое сердце, твоя душа принадлежат мне. Это давало силы бороться за наши отношения, за наши чувства. Да, я попросила слишком много, и ты дал. Это всё, что имело смысл. Больше мне ничего от тебя не нужно. Похоже, мы по-разному понимаем слово "принадлежать". Для тебя принадлежность — это мое тело, моя верность, мои мысли — а что ты дашь мне взамен, Макс??? Если даже не можешь дать мне уверенности в твоих чувствах ко мне.

Сознание затопила бешеная злость на эти слова. На ситуацию в целом. Она увидела меня с какой-то курицей и решила, что я не «принадлежу» ей. А ведь та женщина мне нужна именно для твоего спасения, Даша. Что я даю взамен, малыш? А как насчёт уважения собственного брата и близких друзей? Как насчёт той репутации, которая только-только начинала складываться? Этого мало? Или того, что я стараюсь отбросить тошнотворные мысли, какая я шлюха, торгующая сейчас своим телом для выживания? И точно так же совсем скоро буду расплачиваться за возможность всем нам выжить в этой грёбаной войне. Но об этом Дарине тоже не стоило знать.

Шагнул к ней и процедил сквозь стиснутые зубы:

— Милая, какие из произнесенных мной слов тебе ещё непонятны? Я не отказывался и не откажусь от тебя, и ты это прекрасно знаешь.

— От меня? Или от моего тела? От чего ты не можешь отказаться?

От тебя, глупая! Без тебя нет смысла больше ни в чём!

— Хочешь, я скажу за тебя? — продолжила она, уничтожая меня этими фразами, давая мне пощечины одна сильнее другой, — Ты просто никогда не отдашь свое, и не важно, нужно оно тебе или не нужно, любишь или не любишь, просто оно твое и должно остаться твоим. С таким же успехом можно любить картину на стене, купленную за баснословную цену, или твой виски, от которого ты тоже не в силах отказаться.

Твою ж мать! Виски! Она сравнила себя с алкоголем! Вся выдержка вмиг испарилась к чертям собачьим. Резко притянул её к себе и схватил за волосы. Движением руки дернул её голову назад, а другой сильно сжал грудь, намеренно причиняя боль за сказанные слова. Она всхлипнула, но зверю, внутри меня, в этот момент было не до жалости.

— Даша, — прошептал ей в губы, удерживая взгляд, — у тебя роскошное тело…Не спорю…Ты и сама это знаешь…Но, кроме этого, ты отлично понимаешь, что стоит мне щёлкнуть пальцами, и сотнями прибегут женщины, не менее красивые, чем ты. Многие даже более искушённые в постели. И, если бы ты мне нужна была только из-за своих прелестей, я бы бросил тебя, давным-давно пресытившись ими.

С маленькой пометкой в собственной голове, что фиг я могу пресытиться ими. Ею.

Снова дернул её за волосы и медленно провел носом по шее, вдыхая запах и наслаждаясь прикосновениями. Первыми за последние пару дней. Она внутренне напряглась, понимая, что это не ласка, это моё желание наказать.

— Но, когда я с тобой столько лет, когда я признаюсь тебе в своей любви, заметь, в открытую, значит, меня интересует нечто большее, чем просто трахать твоё шикарное тело.

Я прикусил нежную кожу на шее, вызвав судорожный вздох.

— И это правда, девочка моя, я никогда не отдам своё, — провёл языком по месту укуса, понимая, что ещё немного, и я сам потеряю контроль, — но я могу отказаться от многого сам…И я отказывался, ты лучше других знаешь, что отказывался. От имущества, от своего положения в обществе, от веры, от своего окружения…порой, даже от жестокости…И, даже, представь себе, на довольно долгое время от алкоголя…Если надо будет, я могу отвергнуть брата и Фаину, друзей и знакомых. Единственное, от чего я не в силах отказаться — это ты, Даша, и наши дети.

Я отпустил её волосы и сжал подбородок, заглядывая в глаза:

— Хорошо запомни эти слова, любимая. От того, что я не твержу тебе это постоянно, не значит, что этого нет. Они не приобретают большей ценности при постоянном повторении. Я слышу тебя, я прекрасно тебя слышу, и то, — стиснул зубы, успокаиваясь, — что ты не станешь мириться, я тоже услышал. Но что же ты предпримешь, Даша? Оставишь меня?

* * *

Она попыталась освободиться, но я сжал её сильнее, так сильно, что мог сломать, но не выпустить именно сейчас, ожидая ответа.

— Да, ты можешь иметь, кого угодно и когда угодно, только пальчиком помани, и все эти…они сами будут ползать перед тобой на коленях.

— Всё верно, малыш. Да только все они так и остаются на коленях, никогда не поднимутся в моих глазах до твоего уровня.

А Даша, будто не замечала моей усмешки.

— Ты сказал, что давно бы бросил меня, но зачем тебе меня бросать? Когда можно иметь и то, и другое. Их тела и моё? — Схватилась за моё запястье и сбросила руку с груди. — Мою душу, моё сердце ты топчешь изо дня в день, из года в год. Есть притча про стакан с водой, наполненный до самых краев, и иногда достаточно одной капли, чтобы вода хлынула наружу. Насчет того, что я предприму и оставлю ли тебя, — она истерически рассмеялась, — а у меня есть свобода выбора, Макс?

Отступил от неё на шаг. Не верилось, что разговор принял такое русло. Не верилось, что я собирался задать следующий вопрос той, в которой был уверен больше, чем в себе. Пристально посмотрел ей в глаза:

— А если бы была, Даша, ты бы ушла? Несмотря на то, что это был твой выбор.

— Мой выбор был, когда я отдала свое сердце тебе. — Она нервно сцепила ладони. — Это был мой добровольный выбор. Я была готова к последствиям, и я была готова простить тебе очень многое, Макс. Ты сам прекрасно об этом знаешь, но если я пойму, что всё, что ты говоришь мне — ложь, что в твоих глазах больше нет моего отражения, что я не живу в твоем сердце — да, я уйду. Если ты позволишь уйти. Только физически можно удержать тело, и это не страшно. Страшно, Макс, когда уже больше ничего не держит душу рядом с тобой. Я надеюсь это не про нас. Я очень хочу на это надеяться.

Именно сейчас я больше всего проклинал Андрея из-за его идиотского поступка. Не сделай он этого, мне ничего не стоило бы вырвать собственное сердце из груди, чтобы показать ей, ради кого оно билось. Но я не имел права сделать этого теперь, когда на кон поставлена жизнь Дарины и моих детей. Да, мне дороже, чтобы она дышала со мной одним воздухом и ненавидела меня, чем погибла, сгорая от любви ко мне. Как бы я хотел вспороть вены у неё на глазах, чтобы доказать, насколько моя кровь кипит только в её присутствии.

Это не было похоже на Ад. Неет. Ад- это конечная точка. Место, где грешные души несут наказание за свою деяния. Но такой твари, как я, не светил даже ад, на самом деле. Потому что такому ублюдку, как Зверь, было уготовано только Чистилище. То самое, в котором день за днём, час за часом труп его души должен был подвергаться самым изощрённым истязаниям. Самым ужасным пыткам…очищению. Не тому, что святой водой по грязи тому, что чистейшей серной кислотой по всему телу. Разъёдая ею напрочь. Дотла. Чтобы потом возродить из этого пепла и вновь. По кругу. Вот и сейчас мне казалось, что мы с ней вступаем в него. В грёбаное Чистилище.

Единственное, что я мог, это ударить со всей силы кулаком по стене, сдерживая Зверя от желания причинить боль моей женщине:

— Дьявол, Даша! После стольких лет нашего совместного чистилища ты всё равно сомневаешься моих чувствах. Я прошу тебя. Слышишь? Прошу, не задавай вопросы!!! Просто доверься мне. Безоговорочно. Молча. Потому что, если я начну отвечать на них, всё может полететь к чертям…

Она судорожно сглотнула:

— Я еще доверяю тебе. Только мне все труднее молчать. Я слишком долго молчала. Все эти годы, как ты говоришь, чистилища, я молчала и шла за тобой с закрытыми глазами. Только сейчас у меня такое чувство, что ты ведешь нас к обрыву, на дне которого я сверну себе шею!

— Проклятье! — сердце болезненно сжалось от её слов, я прислонился своим лбом к её лбу, и прошептал, закрыв глаза, — Малыш, я не знаю…Может, ты и права…Может, это и обрыв…с самым вонючим болотом на дне. Но даже если и так, знай, что я не дам тебе упасть в него одной. Не дам утонуть…Если мы и упадём, то только вдвоём…И я вывернусь наизнанку, но ты не пойдёшь ко дну.

Она неожиданно обхватила руками моё лицо, пока я с упоением перебирал её волосы, успокаиваясь от простых прикосновений, выравнивая дыхание и пытаясь унять дрожь, охватившую всё тело от ярости, бессилия, непонимания…

Вдруг раздался еле слышный шёпот:

— Я больше не хочу падать, я жить хочу!

Мы одновременно открыли глаза, и Даша вцепилась в воротник моей рубашки и закричала:

— Я, черт возьми, хочу жить, а не постоянно падать и тонуть. Тонуть и захлёбываться! Жить с тобой. Улыбаться, просыпаться рядом. Я устала захлёбываться, Максииим! Я устала подниматься и собирать себя по кусочкам! Я. ХОЧУ. ЖИТЬ.

Нет, это не удар поддых. Это страшнее. И больнее. В десятки раз. Или в тысячи. Наверное, нечто подобное чувствуют пациенты, услышав от врача, что им ампутируют какую-то часть тела. И я сейчас был одним из этих больных, только что потерявшим последнюю надежду на полноценное выздоровление. Потому что та, от которого оно зависело, стояла передо мной, уже не скрывая ни своей усталости, ни слёз…ни того, что сама потеряла веру в нас. Ту самую веру, которая давала мне дьявольские силы всегда.

Сделал шаг назад и криво усмехнулся, раскинув руки в стороны:

— Живи, Даша, живи! Вот только, как ты поступишь, если я всё-таки упаду?

Желудок скрутило в ожидании ответа. Затаил дыхание.

— Я буду молиться, чтобы этого не случилось. И без тебя я не живу, я существую. Хочу жить и смогу, это настолько разные вещи. Меня убивает, что ты знаешь об этом, и все равно ведешь меня за собой, а, точнее, ты меня тащишь, Макс. Насильно. Ты не даешь мне даже маленький шанс понять тебя.

Медленно выдохнул воздух. Не поймёшь, Даша! А если и сможешь понять, то не примешь. Не мой вариант.

Я смотрел на неё и понимал, что это всё. Именно сейчас решится, открывается ли для меня ещё один фронт, уже в собственном доме, или же Даша в который раз станет моим союзником. Что изменилось в ней? Она столько лет доверяла мне без долгих раздумий…она же за мной в самый настоящий ад спустилась…точнее, поднялась. Тот, что в горах был. Разлюбила? Устала от меня? Глаза заволокло пеленой ярости, снёс со стола посуду, обрушивая гнев на мебель:

— Чёрт побери, Даша! Просто поверь мне! Не. Задавай. Вопросы! Не старайся понять! Ты узнаешь всё потом. Обещаю. Я всё сам расскажу. Но только потом! А сейчас просто поверь мне!

Её глаза расширились от неожиданности. Даша, как никто другой, знала, на что я способен в порыве гнева. И сейчас меня всего трясло. Как в лихорадке. Я сам не мог понять, почему. Смешались сразу несколько факторов: это и ярость, и раздражение её упрямством, и страх потери тех крох доверия, что у нас были…и отчаяние от того, что пока я не мог раскрыть всех своих карт. Инстинктивно притянул её к себе, и она обняла меня в ответ, прижимаясь плотнее. Мы простояли так несколько секунд, и я отстранился от неё, уже чувствуя, как начинаю терять контроль над Зверем, видевшим только один выход из ситуации: заставить согласиться с моими условиями через боль. Её боль. Отступил ещё на пару шагов назад, стараясь всё же предотвратить жестокость, и прорычал:

— Поверь мне, или мы снова пойдём уже по пройдённому кругу.

— У меня эти круги не кончаются! Не кончаются, понимаешь?! Круг за кругом. Первый, второй, десятый. Даже в Аду их семь, а у меня они БЕСКОНЕЧНЫЕ!

Я хотел привлечь её к себе, но она отшатнулась, скрестила руки на груди и дерзко посмотрела мне в глаза:

— Не прикасайся ко мне! Слышишь! Не прикасайся, чтобы успокоить меня! Это больше не работает, Макс! НЕ РАБОТАЕТ! Я не хочу, чтоб ты меня трогал. Я уеду сегодня же! Дай мне пройти. Мне больше не о чем с тобой говорить.

Сцепил зубы, сжимая руки в кулаки:

— Даша, — хриплый голос срывался, — ни один из этих кругов ты не прошла в одиночестве. В этих котлах мы варились вместе! Всегда! Вдвоём!

Снова приблизился к ней и схватил за плечи, больно сжимая. Она попыталась оттолкнуть, и тогда монстр вырвался наружу. Приподнял её над полом и буквально впечатал в стену. Даша больно ударилась головой и тихо всхлипнула, а я сильно тряхнул её и прорычал в лицо, отчётливо понимая, что его полностью сменила уродливая маска вампира с красными глазами:

— Никогда не разговаривай со мной в таком тоне, Даша! Никогда. И это я решаю, есть ли у нас тема для разговора или нет, и это я решаю, — сжал рукой шею, лишая возможности вздохнуть, — когда тебе надо уходить.

Диким усилием воли я заставил себя успокоиться, унять зверя, и отпустил её горло, глядя застывшим взглядом на следы от моих пальцев, которые оставил в приступе бешенства. Она обессиленно сползла вниз на пол. Этот разговор закончится срывом, я не контролирую себя рядом с ней от дикого страха потерять и от ярости на себя самого и проклятую, дерьмовую ситуацию в которой все мы оказались. Я должен оставить её одну. Немедленно.

— Сейчас уйду Я, а ты можешь собрать свои чемоданы.

Пошел к двери, и уже в спину получил контрольное:

— Я их уже давно собрала!

Замер на секунду, потом решительно распахнул дверь и с оглушительным грохотом захлопнул с другой стороны, так что штукатурка посыпалась на пол.

Вот и всё! Точка невозврата пройдена! И теперь есть только один курс — вперёд! В бездну! В кровавое болото, которое мне так ненавистно и так хорошо знакомо.

Глава 20. Макс. Карина

После ссоры с Дариной не хотелось оставаться дома ни на минуту. Стены давили на сознание, а воздух казался слишком тяжёлым. Или, может, это всё-таки были не стены дома, а чувство вины, прочно укрепившееся внутри и с каждой секундой разраставшееся всё больше. И я боялся, что ещё немного, и оно заполнит меня всего и заставит подняться наверх и подолгу стоять на коленях перед Дариной, вымаливая прощение. Поэтому поспешно выскочил из дома и сел в машину, стараясь не смотреть на окна спальни. Потому что знал, если вдруг увижу её фигурку в окне или даже хотя бы качнувшуюся штору, то не выдержу и сдамся к чертям собачьим. А этого делать никак нельзя.

Машина сорвалась с места и поехала в никуда. Именно так. Автомобиль сам поворачивал влево — вправо, снижал и повышал скорость, игнорируя светофоры. Сам по себе, так как я в этом процессе практически не участвовал. Я всё ещё был дома. В своём кабинете. И всё ещё слышал тихий голос жены в своей голове «Я больше не хочу падать! Я жить хочу!» и крик, полный боли и отчаяния. Я тоже хочу, чтобы ты жила, малыш! Только к этому я и стремлюсь.

А в голове опять набатом: «Круг за кругом. Первый, второй, десятый. Даже в Аду их семь, а у меня они БЕСКОНЕЧНЫЕ!»

Свернул на обочину и ударил ладонью по рулю. Проклятье! Я знал, что будет сложно. В очередной раз. Но не представлял, что настолько. Грустно усмехнулся собственным мыслям. Дарина права, она меняется рядом со мной. Наше прошлое не могло оставить прежним ни её, ни меня.

Зазвонил сотовый, отвлекая от тяжёлых мыслей. Стефан. Очень кстати. Прямо сейчас мне хотелось напиться так, чтобы потерять над собой контроль. Может, тогда эта ноющая боль в груди отпустит, а лёгкие снова смогут дышать свободно…А довериться в таком состоянии я мог, к сожалению, только ищейке. Потому договорился с ним встретиться одном из ночных клубов города.

К заведению подъехали одновременно, и я прямиком прошёл к столикам возле сцены. За понравившимся мне сидело трое поддатых мужиков. Встал за спиной одного из них, и окатил недоумков ледяным взглядом. Не знаю, что они увидели в моих глазах, но это что — то явно их напугало, так как они быстро подорвались и освободили нам места.

Кивнул Радичу на стул:

— Садись. Будешь сегодня моим гостем.

Он молча сел за столик, проводив полуголую официантку красноречивым взглядом.

Быстро просмотрел меню и бросил его на стол.

— Виски? Коньяк? — Прищурился, следя за выражением его лица. — А, может, ром?

— Спасибо Макс, но я на работе…

Отмахнулся от него:

— Сегодня нет работы. Только мы и виски, Радич. Так что расслабься, — подмигнул ему,

или болгары такими способностями не обладают?

Он усмехнулся и откинулся на спинку стула:

— Разговоры по душам, Макс?

Покачал головой:

— Только не на трезвую голову, Стефан. И потом, ну откуда у нас с тобой душа? — Жестом подозвал официантку и заказал виски. А потом ещё, и ещё. До тех пор, пока обвиняющий голос в голове не стал отступать на задний план, уступая место громкой музыке, гремевшей в зале.

Мы напивались несколько часов подряд, хотя, вернее будет сказать, что напивался всё-таки больше я. Ищейка чётко понимал, почему я выбрал его компанию, и старался не терять контроль над ситуацией. Через некоторое время ему позвонили, и он, бросив быстрый взгляд в мою сторону, ответил. А затем, тихо произнёс, видимо, не предполагая, какой именно реакции ждать от меня в таком состоянии:

— Всё готово. Дарина уезжает уже через час.

Молча кивнул и встал, кинув несколько банкнот на стол. Слишком скоро. Дьявол! Я сам торопился отправить её в безопасное место, а когда этот час наступил, мне кажется, что ещё слишком рано для расставания. Только не так. Не после того опустошившего нас обоих скандала…

Радич направился к своему автомобилю, а я к своему. Успокойся, Воронов, ты сам ещё до поездки в клуб приказал Стефану подготовить всё для отъезда Дарины. Обратного пути всё равно уже нет. Так надо. Ради её безопасности. Ради всей нашей семьи.

Вот только разум отказывался смириться с этим. Сердце кольнуло от осознания того, что она уезжает. Прямо сейчас. Может, даже я застану её перед

отъездом. Мы не разговаривали с ней с момента её переселения в другую комнату. Если не считать ссору. Но тот скандал конструктивным диалогом никак не назовёшь.

И вот она уезжает. Оставляет меня. Причём, мне даже не пришлось уговаривать её, придумывая разные причины. Она сама так решила. За нас обоих. Сомкнул руки на руле с такой силой, что на миг показалось, сломаю. В тот момент, не сразу понял, что неосознанно затаил дыхание, а кулаки сжались сами собой. Такого раньше не было, чтобы она всего лишь ставила меня перед фактом. Да ещё и чемоданы заранее собрала. Как будто моё мнение ничего не значило!

И сейчас я даже не знал, чего хотел больше: чтобы она всё ещё была дома или же уже уехала. Саркастически усмехнулся в одиночестве салона. Кого я обманываю? Конечно, я хотел, чтобы она всё ещё находилась в поместье, чтобы кинулась мне на грудь и исступлённо поцеловала, заверяя в своей любви…Мы ещё очень нескоро увидимся…

Заехал на территорию и меня окатила волной облегчения. Успел. Слуги только заносили вещи в машину. Кивнул Радичу, уже вовсю управлявшему всем процессом, и зашёл домой. Дарина как раз спускалась по лестнице. Одета в коротенькое чёрное платье и туфли на высоких каблуках. Моментально озверел, представив, как она поедет в этом в одной машине с чужими мужиками. Понимал, что она сделал это намеренно, чтобы вывести меня из себя, зная, как я отреагирую на подобное.

На чистом автомате собирался шагнуть навстречу, когда встретился с её ледяным взглядом. И внутри что — то оборвалось. Резко. С мясом. Понял, что никого прощания не будет. Ни слёз, ни упрёков, ни просьб, вашу мать! Ничего. В глазах царил самый настоящий лёд. Холодный и отталкивающий. От которого стыла кровь в жилах.

Дарина посмотрела прямо на меня и прошла мимо. Совсем рядом. Так, будто меня там и не было. Я лишь крепче стиснул зубы и сунул руки в карманы, чтобы не сорваться. Не схватить её за руку и не выбить из головы все эти долбаные мысли о расставании. Их я понять не мог, как ни силился. Разве она может быть свободна вдали от меня? И что тогда значит для неё «быть свободной»? Быть независимой от меня? Этого она желает? Возможности самой принимать решения? Если она добивается именно такой «свободы», то я точно не мог предоставить ей этого. Я сам был накрепко привязан к ней невидимой веревкой. И сейчас эта верёвка была накинута на мою шею, и душила, не давая возможности вздохнуть полной грудью. Дарина отдалялась от меня, а захват, вместо того, чтобы слабеть, смыкался на горле всё сильнее.

Выдохнул воздух и пошёл в кабинет. Сразу направился к бару и, не обратив внимания на стакан, взял бутылку виски.

Сделал глоток янтарной жидкости и встал у окна. Следил, как парни усаживались во внедорожник. Стефан давал последние распоряжения водителю. Вот к машине подошла Дарина, и один из охранников, кажется тот самый ублюдок, что недавно был наказан за своеволие, помог ей сесть в машину. Она поблагодарила его и улыбнулась. Улыбнулась, чёрт побери! Какому — то грёбаному придурку. А на дом даже не оглянулась. Зная, что ещё долго не увидимся, меня игнорирует, а ему скалится!

Джип взревел и уехал. А я всё ещё стоял у окна и чувствовал, как накатывает волнами дикая ярость. На Дарину, на себя, на Андрея и этого сукиного сына Зарецкого с его прихвостнем Волковым.

Но больше всего на жену. Она уехала так, будто ставила точку в наших отношениях. И теперь она начинала новую жизнь! Без меня! Совершенно другой. Такой, какой я её ещё не знал. Зато она меня знала. И наверняка понимала, что это не всё. Разговор у нас с ней состоится. И теперь я уверен, что скоро.

— Проклятье! — со злости кинул бутылку в стену и обернулся на дверь, встречая ошарашенный взгляд своего начальника охраны.

* * *

Его не было дома два дня. В первую ночь его отсутствия я думала, что Нармузинов просто решил меня хотя бы на время оставить в покое, и поэтому не зашел в спальню. От странной радости забылась сном только под утро и то на жалкие три часа. А всё из-за мысли, что ему просто могла надоесть его живая игрушка. Я. Наверняка, такому влиятельному ублюдку очень быстро приедается всё новое, и душа требует свежих эмоций. Хотя какая уж там у него душа. Но надежда, кроооохотная такая, всё же встрепенулась внутри, несмело. Пока что очень несмело.

Однако, утром я не услышала привычных шагов служанок, шаставших с завтраком к своему господину, а это значило, что он попросту не вернулся домой ночью. И следующей тоже. Но к вечеру второго дня уже знала, что Нармузинова не будет. Услышала разговор двух женщин на кухне. Туда я забралась, осматривая дом. В конце концов, неспроста же Тень, как я называла про себя ту, «свою» служанку, стала оставлять открытой мою дверь? Видимо, хозяин решил позволить своей игрушке освоиться в клетке.

— Асия, сегодня за покупками поедешь вместе с Баянат и Умаром, — женский голос, тихий, но полный какой-то надменной власти.

— Да, Иман.

Кажется, это та, которую я увидела первой в доме. Значит, она тут прислугой управляет.

Вчера я стояла за дверью, ведущей в кухню. Собиралась войти туда, но вовремя притормозила, увидев невысокую стройную фигуру Тени, стоявшую у плиты. На ней даже фартук однотонный чёрный. Тень закончила что-то размешивать и встала напротив светленькой девчонки, покорно склонившей покрытую платком голову. Протянула ей какую-то бумажку из своего кармана.

— Собирайтесь. Это нужно купить, — заминка, — молодой госпоже. Завтра вечером приедет господин, необходимо, чтобы к его приходу всё было готово.

А молодая госпожа — это кто у них? Только от предположения, что Тень так назвала меня, в горле перехватило. Затошнило. Госпожа! Да у дворовой шавки здесь прав и свободы больше, чем у меня.

Но даже если предположить, что речь обо мне…Стоп…она сказала, что нужно что-то купить именно для меня? Зачем? Таааак, а вот это уже плохая новость. Очень плохая. Мне нужно больше времени. Я только начала осматриваться в доме. Даже начала рисовать примерный план здания на одной из салфеток карандашом, найденным в ящике трюмо. Это была моя вторая вылазка из «своей» комнаты. Первую я совершила рано утром. Когда, казалось, в доме все ещё спали. Тогда я прошлась по первому этажу, считая про себя комнаты, запоминая, где была расположена кухня и какая-то подсобка, с правой от нее стороны. На первом этаже оказалось несколько запертых комнат, а так же большая гостиная, вход в которую находился прямо напротив лестницы. Не рискнула задержаться в ней надолго, но глаз зацепился за светлый интерьер. Светлые стены, большие окна и почти белые наливные полы под мрамор. Почему обратила на это внимание? Потому что в первый раз, когда Нармузинов втаскивал меня на второй этаж, было не до экскурсий, а сейчас будто торкнуло: светлый? Странно. Я была уверена, что сукин сын предпочитает тёмные цвета. Чёрные. Как его одежда, конечно. Как его сердце. Пустое, чёрное, страшное. Самое чёрное, которое может только представить человеческое воображение. Осторожно ступая босыми ногами, выскользнула за дверь и от неожиданности остановилась. Только оказавшись на улице, под крышей дома, вдруг подумалось о том, что будет, если меня засекут охранники? А они же прямо тут. Кажется, вот, сделай ещё пару шагов, спустись по крыльцу, и бородатые молодцы с автоматами наперевес патрулируют участок по периметру.

Впрочем, разве они не сами перестали запирать мою дверь? Слуги. Наверняка, это не было инициативой самой Тени. Скорее всего, идея Нармузинова. Знак доверия любимой жене. От этой истеричной мысли захотелось расхохотаться. Так же истерично. Потому что это начинало пугать. Нет, даже не заточение. И не насилие каждую ночь, когда Саид возвращался. Я чувствовала страх от мысли о смирении, посещавших голову всё чаще. Нет, не каждый день. И не пугающим требовательным набатом. А осторожными тихими постукиваниями изнутри черепной коробки. Те самые несмелые, пока не до конца оформившиеся мысли о том, что мне не сбежать. О том, что меня не найдут. Нет, конечно, ищут. Я уверена. Наверное. Должны же искать? Отец и Макс. Хотя у Макса своя дочь есть. И сын. И Дарина. По большому счёту, зачем ем рисковать из-за меня ими? У него своя семья. Как и у отца. У него тоже есть Лекса. И сын. У них сложившаяся дружная любящая семья. Правильная. С любимым здоровым ребенком. Без психологических проблем и огромной обиды на мир. Что если они уже прекратили поиски? Потому что чувство вины, оно же не может мучить человека постоянно? Отец, наверняка, смирится с ним или вообще заглушит его. Лекса поможет. А я им там мешала ведь. Как неправильная, отгрызенная непослушной собачкой часть пазла. Вроде она и есть, но уже не вписывается в полную картину.

И мне остается только смириться? В конце концов, меня здесь не бьют. Не обижают. Не держат на привязи или голодной. Наоборот, каждый день еду приносят. Не объедки ведь? Одежду дают. Красивое бельё. А что происходит по ночам, каждый раз, когда я отказываюсь натянуть на себя эти кружева…ну так не бывает ведь всё идеально и просто так? На блюдечке с голубой каёмочкой. У меня так точно не бывает. Если подумать, я ведь могла оказаться и не у Саида, а, например, на том самом аукционе. А если бы меня купили в какой-нибудь бордель? По рукам бы пошла. Или какой-то старый извращенец забрал меня себя.

Да, смириться было бы самым разумным в моей ситуации. Ведь человек, как и любое животное, привыкает к любой обстановке. Для этого всего лишь нужно время. В конце концов, меня здесь не бьют. Не обижают. Не держат на привязи или голодной…

Ааааааааа…что ж так больно-то? Что ж корёжит-то от осознания надвигавшейся безысходности? А был ли вообще изначально этот выход? И если не был, смогу ли я сотворить его сама?

Я устала. Я очень сильно устала сидеть на пропитавшейся моей болью постели и смот-реть постоянно на дверь и вновь просто мечтать умереть. Прямо сейчас. Если бы можно было отключить все органы чувств…если бы можно было остановить это упрямое сердце, не желающее заткнуться навеки, если бы можно было прекратить эту пытку ожиданием. Оно…ужасно. Оно чудовищнее. О, оно куда более чудовищно, чем тот, кто ждёт своего часа там, за дверью. Нелюдь, который одним своим присутствием заставляет хотеть разо-драть собственную грудь своими же руками и выдрать к чертям трусливое сердце. Я лов-лю себя на том, что согласна бросить к его ногам этот бесполезный кусок трепещущей плоти, пусть топчет, пусть сожжёт дотла, сожрёт, пусть измывается, сколько хочет над ним, вымещая всю ненависть к Вороновым, но только больше не мучает меня этим ожи-данием смерти. Он по ту сторону ждёт своего часа. А я жду его. Жду и боюсь. Дрожу от этого пронизывающего страха.

Мама верила в Бога. Отец — нет. И Макс тоже — нет. Но ведь Бог должен быть. Где-то должен быть тот, кто способен пожалеть, защитить, утешить, спасти. Кто-то более могу-щественный, чем Нармузинов. Он должен быть, но почему каждый раз его власть и сила заканчиваются, как только дело доходит до меня. Каждый. Проклятый. Раз. И он опять беспомощно разводит руками, оставляя меня одну. Против самого дьявола. Он в который раз демонстративно отворачивается, будто ему наплевать на меня…О, да…Господь не

даёт испытаний, которые мы не в силах пройти. Дааа, своим безразличием ко мне он словно говорит, что я должна справиться сама. Он верит в меня? Тогда почему он не дает мне никакого оружия? Почему не даёт никакой защиты, оставляя одну, слабую, истощён-ную бороться с самым злым из всех своих демонов. Они ведь тоже все его создания.

Или это его наказание для меня? Но за что? Насколько сильно я должна была согрешить в прошлой жизни, что в этой он меня испытывает ТАК.

И я не справляюсь. Я совершенно не справляюсь в этой битве. Несмотря на то, что зову. Обращаюсь к нему с момента похищения. Зову раз за разом, обещая что угодно. Искренне бесполезно. Всё-таки Макс был прав. Нет никакого Бога. Есть только дьявол, который иногда помогает нам. Но ровно для того, чтобы потом, когда ему заблагорассудится, тогда настанет самый удобный, самый лучший момент, сбросить вниз. В самую пучину ада. Дать ощутить всю ту бездну боли, что ожидает нас там. Глухой к моим молитвам, так же, как и все те люди, что окружали меня тут. Мама, прости. Я не смогу. Я не смогла до сих пор…не справлюсь и дальше. Потому что Я думала, что не боюсь умирать, думала, что привыкла умирать. еще тогда…вот только с каждым новым разом умирать всё больнее. Иногда мне кажется, что я не слышу собственного дыхания, и пульса у меня давно уже нет, одна пустая, почти прозрачная оболочка осталась. А под ней — ничего. Абсолютное, гнетущее ничто внутри меня, приправленное лишь животным страхом.

Схватиться за виски, сильно сжимая их, изгоняя эти унизительные мысли из головы. Мысли, пропитанные собственной никчёмностью.

Господи, как я могла вообще до них дойти?! И тут ощутить, как нахлынула злость. На него. За них, за слабость эту жалкую. Это он виноват. Он — их главный источник. Саид Нармузинов. Ведь это он умело ломает, унижает, убивает последние остатки гордости, позволяя появляться этим ядовитым мыслям. Еле сдержала горькую усмешку. Словно дрессирует. Потому что так, как он, ведь так не поступают с людьми. Впрочем, и с собаками тоже. Правда, что он тогда сказал? Моё положение в этом доме ниже, чем у его собаки.

Собраться. Мне всего лишь нужно собраться. Вспомнились сова Макса о том, что, если где-то есть вход, значит, оттуда должен быть и выход, даже если через проделанную в стене дыру. Мне нужно просто держаться за эту мысль. Шанс сбежать есть всегда. Нужно просто дождаться подходящего момента.

* * *

Стоило только сделать шаг вниз, с верхней ступени небольшой лестницы, которая выводила из дома, как сердце замерло в ожидании. Показалось, что сейчас вообще остановится. От страха. И навсегда. А потом будто вскачь кинулось. Грооомко. Как же громко забилось. Наверное, сейчас разбудит всех обитателей этого ада. Но я же Воронова. Я не его цепная собачка, я не могу быть безропотной пленницей врага моей семьи. Я справлюсь. Шаг за шагом. Стараясь не привлекать внимания стоящего немного поодаль и спиной ко мне шкафоподобного охранника. На носочках пройтись по направлению к тем самым черным воротам. Нет, сейчас я, конечно, не смогу выбраться отсюда. Мне бы хотя бы понять, что еще есть на участке. Где можно спрятаться в случае чего.

Взгляд зацепился за розы. По с правой стороны от входной двери росли розы. Аккуратной сплошной клумбой. Почему-то стало жутко от взгляда на них: кроваво-красные, пусть и аромат источали потрясающий. Но этот цвет. Он правда напоминал капли крови. Целое кровавое озеро, разлившееся на одной стороне газона. Невольно остановилась, любуясь ими. Как может быть что-то прекрасное одновременно настолько же и ужасным?

И тут же едва не усмехнулась самой себе: точь-в-точь как и сам Саид Нармузинов.

— Красивые.

И я вздрогнула, услышав грубый мужской голос позади себя. Резко отшатнулась и отступила назад. На шаг. Глядя на крупного смуглого бородатого мужчину перед собой.

Смотрит в упор. Нахмурившись. Но больше ни слова не говорит. Просто молча исподлобья сверлит взглядом. Не спрашивает, что я здесь делаю. Не пугает, не тащит в дом. Ждёт ответа? Кажется, нет.

Наверное, надо что-то сказать, чтобы не вызвать подозрений. Но слова будто в горле застряли. И получается только кивнуть и выдавить из себя:

— Да. Очень.

Отвернуться от него, чтобы тайком вдох сделать. Надо успокоиться. В конце концов, я ничего запретного не делаю. Я просто рано утром вышла прогуляться. Цветами тут любуюсь.

— А я гулять вышла.

Тишина. Просто смотрит.

— Меня Карина зовут.

Тишина. Как же они боятся его все. Трусы.

Не хочет, как хочет. Той свой ошибки я точно теперь не совершу. О помощи молить не буду. Поэтому просто пожала плечами, отходя от него. Бугай следом идёт на расстоянии трёх шагов позади. Пускай. Я всего лишь прогуливаюсь. Никого не трогаю. Ни с кем больше не заговорю. Не буду шуметь и даже пытаться смотреть в сторону ворот. Сегодня я буду паинькой, смиренно ожидающей, когда придёт её хозяин. Придёт, чтобы вновь ломать. Но не найдёт. В этот раз Саид Нармузинов меня не сможет найти. К его приезду я уже сбегу. А если…если не получится, я лучше сдохну, лучше наложу на себя руки, но не позволю ему себя уничтожить. Окончательно.

Кажется шаги шкафа стали тише, он отстал. Видимо, «передавая» меня из рук в руки второму охраннику. Ну и ладно. Бугай — не тот собеседник, о котором стоило переживать.

Второй тоже какой-то высокий оказался, только не квадратный, как тот молчун, а наоборот, стройный. И светлый. Естественно с бородой. Взглядом из-под густых пшеничных бровей буравит. Во рту травинка покачивается. Когда подошла к нему, направляясь в сторону увитой цветами беседки, сначала выразительно на ноги мои босые посмотрел, а потом молча отошёл в сторону, демонстративно качнув автоматом…а вот это идея. Если не получится…если мой план провалится, у меня остается призрачный шанс. Крохотный. Шанс, что меня пристрелит охрана. Нужно будет только провоцировать её.

Этот тоже за мной последовал. Боятся без присмотра оставить хотя бы на секунду что ли?

— Госпожа!

В этой тишине громкий шёпот прозвучал криком, и я вздрогнула, остановившись как вкопанная. А это, оказывается, Тень моя, так громко шептать умеет. Быстрыми шагами просеменила ко мне и остановилась, склонив голову.

— Госпожа, вам не следовало так рано выходить из своей комнаты.

— Я не заметила расписания прогулок на своей стене, — бросила зло, думая с досадой о том, как не вовремя эта сука.

— Вы даже не позавтракали, не предупредили…и вы босая, — Тень несмело протянула руку и вдруг застыла, смотря прямо за мою спину.

— Да тебе-то что? Ты мне никто, чтобы я у тебя отпрашивалась. Исчезни.

Хватит. Достаточно, сколько я молча глотала слёзы на своей кровати, пока вы покорно выполняли свою работу. Наверняка, гордясь тем, какие вы все молодцы. Настала пора разбираться с проблемам

— Я…я принесу вам обувь.

— Так, принеси, а не стой тут истуканом.

Приказ раздался позади меня, и я резко обернулась. Передо мной стояла стройная невысокая женщина. Симпатичная. Волосы скрыты платком, но по выбивающимся прядям, видно, что тёмные. Она слегка прищурена, внимательно рассматривает меня. По крайней мере, мне так показалось. Между бровей пролегла складка, а руки, так же скрытые рукавами кардигана, сложены на высокой полной груди.

— Здравствуй Карина. Меня Авра зовут.

И шаг мне навстречу сделала, протянув руку. А я отшатнулась. В неверии. Неужели кто-то здесь заговорил со мной? По-человечески заговорил.

— Я тут чай пью. Присоединишься?

Говорит с лёгким акцентом, кивает в сторону беседки, из которой, видимо, и вышла. И тут же бросила хмурый взгляд на Тень.

— Сювейда, что застыла, принеси …госпоже, — да, ей тоже это слово почему-то даётся с трудом, — обувь. И чай со сладостями.

Затем на меня взглянула и улыбнулась. Хотя больше показалось, что она, скорее, выдавила из себя улыбку.

— Идём.

* * *

Авра ненавидела себя в эти секунды. Самые странные в её жизни. Самые страшные в ней после смерти дочери. Хотя тут, конечно, всё взаимосвязано. Не случись тогда эта беда…или роди Авра после нее сына Саиду, сейчас не стояла бы во дворе своего же дома и не смотрела на дешевую русскую дрянь, которую муж своей женой сделал. И что в ней Саид найти мог? Бледная моль. Слишком светлые волосы, брови, даже глаза. Авра раньше никогда глаз такого холодного цвета не видела. Отталкивающий. Вон Орс, переминающийся позади девки, тоже светлоглазый, но они у него насыщенного зеленого цвета. А эта…отталкивает внешностью своей. Авра же всегда отличалась фигурой. За ней столько парней в селе бегали. Все вздыхали и быстро взгляд отводили, стоило ей пройти мимо них. Уж фигурой Аллах её не обделил. Первая красавица была. Когда-то. Посетила грустная мысль, что лучше бы вот такой худосочной доской была, бледной, с тёмными кругами под глазами, но здоровье имела и уже хотя бы одного ребенка. Может, тогда бы так грудь не болела, так не выворачивало от ревности при взгляде на русскую? Отвлекалась бы на своё дитя…и была уверена, что Саид не оставит её и ребенка ради новой жены. Кто бы что ни говорил, а благородным Саид был. Надёжным. И вплоть до последних дней Авра не беспокоилась о своём положении. Переживала, конечно, что тело её неспособно ребенка выносить, молилась усердно, плакала сначала от радости, забеременев в очередной раз. А затем — от горя, потеряв снова. Словно насмешка Аллаха. Но теперь ей впервые стало страшно. В тот день, когда Саид сообщил, что женится. Стало страшно, что он оставит её, пустоцвета, одну, скорее всего, не вернёт родителям, она понимала, что нет…но всё же оставит эдакой прислугой в своём доме. Чтобы она могла служить ЭТОЙ!

Авра смотрит на неё, смотрит и чувствует, как контроль, её хвалёное умение держать себя в руках, хладнокровность, доставшаяся от матери — всё это, как по щелчку пальцев, испаряется, стоит русской дряни на неё взгляд поднять. Пальцы свои сжимает нервно. Да, девчонка явно боится, она явно против своей воли здесь. Авра же не глухая и не слепая. Она видит и слышит это. Но ещё Авра далеко не глупая и понимает, что это ровным счётом никакого значения для Саида не имеет. И потому старается давить из себя улыбки одну за другой, а саму в то же время чудище страшное, ревность грызёт изнутри с той самой минуты, как Саид шлюшку приволок. Авре очень больших усилий стоит справляться с ним изо дня в день, в такие моменты и вправду думает, как бы эту сучку убить. Отравить? Придушить? О, Авра бы её и ножом зарезала, не испугалась, не побрезговала бы её неверной испорченной крови…она бы умывалась ею с удовольствием. Но боится. Слышит указания Саида насчет русской и боится. Потому что это слишком на заботу смахивает. По крайней мере, Авре так кажется.

Ревность в висках бьётся, давит на них, закипает внутри смолой и носится по венам, заставляя сжимать ручку чайной чашки и чуть ли губы не кусать, только чтобы себя не выдать. Потому что, как на эту дрянь посмотрит, так видит, как Саид её вверх по лестнице есёт. На руках. Её, Авру, не нёс. А эту…за что? Ей и не надо его этой заботы. Не понимает, какой мужчина её замуж взял. Истерики устраивает, голодовки объявляет. О, Авра знает всё, что происходит тут. Ну откуда этой русской шалаве знать, что такой настоящий мужчина? Авра была уверена, что шалава, да. И пусть Саид перед ними бросил простынь с каплями крови, Авра не верит, что это девчонки кровь. Потому что после этого в один вечер сама заходила к Саиду и, привычно прильнув губами к его ладони, заметила порез на руке. Но он её не возвращает. Почему-то держит в доме. И каждую ночь ходит именно к ней. К той, кто его ненавидит и боится, а не к своей жене. Настоящей жене, посланной ему Аллахом. От этих мыслей будто плоть обугливается, на пол осыпается, обнажает стальной каркас, который столько лет, после стольких неудачных беременностей и безразличия мужа сдерживал её. Ни разу до появления русской такого не было. Пусть Авра и знала, что у Саиды есть любовницы. Точнее, продажные женщины, с которыми он удовлетворял свои желания. Но они не были угрозой для неё. А вот эта девка будет. Она уже стала ей самой настоящей, самой серьезной угрозой.

Одна мысль, что девчонка может смириться со своим положением, захочет стать настоящей женой Саиду, заставляет дышать тяжело, впуская в грудную клетку прохладный утренний воздух, иначе скукожившиеся от заполнившей кипящей смолой лёгкие функционировать отказываются. Авра считала себя идеальной женой. Верной, любящей, готовой на всё ради мужа, та самая жена, опора и честь настоящего правоверного мусульманина. Считала себя самой мудрой, отходя в сторону и молча наблюдая за тем, как Саид удовлтворяет свои желания на стороне…а тут какая-то мразь к её счастью, к её вроде бы устоявшемуся статусу пальцы свои тонкие тянет. Авра не слабая, понадобится — их по одному поотрубает, и собакам Саида скормит. Смола ревности разбавляется яростью. Дикой такой, которая рвётся наружу, пока девка принимает из рук тупицы Сювейды свою чашку. Она бурлит, вскипает, поднимаясь, грозясь выйти из берегов, пока глупая девка тихо рассказывает Авре, как оказалась здесь. Пусть. Авра послушает. Авра всегда была мудрой и тихой. Пусть её и корёжит, кажется, ещё немного, ярость таки вырвется, потопит всё вокруг чёрной, отвратительной слизью реновсти и дикой жажды чужой боли. Но пока её нельзя демонстрировать. Пока только молча слушать, сочувственно вздыхая. Авра обязательно победит в этой битве со своей ревностью. Она оседлает её. Оседлает, чтобы затем разобраться с русской. Надо будет — подружиться с ней. Станет её отдушиной в этой клетке. Надо будет — подтолкнёт к побегу, к неповиновению, чтобы Саид сам отказался от девчонки. Исподтишка, осторожно, не привлекая к себе внимания. Авра всегда это умела. Девочка со змеиным умом. Так её отец зовёт. А если она увидит, что всё бесполезно, то Авра избавится от этой Карины. Видит Аллах, как бы Авра ни боялась гнева мужа, его она никому не отдаст.

КОНЕЦ 9 КНИГИ

14.01.2022

г. Харьков

г. Саратов

БЛАГОДАРНОСТИ

Вот и окончена 9 часть любимой вами серии о Воронах. Я очень хочу поблагодарить моего соавтора Веронику Орлову за то, что присоединилась ко мне в этой книге и в дальнейших частях Воронов.

Все это время она помогала мне и поддерживала меня, вдохновляла и писала вместе со мной и даже вместо меня, когда я лежала в реанимации с ковидом.

Спасибо тебе, моя любимая, за то, что ты всегда со мной и ты у меня есть.

Спасибо моему мужу, он поддерживает меня в написании всех моих книг и консультирует по многим вопросам. Спасибо моим старшим дочерям Катюше и Иланке за веру в меня и восхищение — а это дает грандиозные силы. Спасибо моей Инночке Ягубовой за ее помощь и любовь.

Спасибо моим админкам группы: Наташе Сарбаевой, Машеньке Муравьевой, Аленке Цуркан, Анастасии Ерохиной, Екатерине Мокану.

И спасибо ВАМ, мои родные и любимые, читатели!

Встретимся в 10 части.

Черные вороны 10. Нечестивцы

Ваша Ульяна Соболева. С вечной любовью к вам на века!

Примечания

1

Лайнчим — Снежинка (чеченский, прим. авторов)

Content

Ульяна Соболева
Черные вороны 9. Пекло

ПРЕДИСЛОВИЕ!!!

Глава 1. Карина

Глава 2. Саид

Глава 3. Карина

Глава 4. Макс

Глава 5. Дарина. Макс

Глава 6. Дарина

Глава 7. Карина

Глава 8. Саид

Глава 9. Саид

Глава 10. Карина

Глава 11. Макс. Саид

Глава 12. Саид. Карина

Глава 13. Карина. Саид

Глава 14. Макс

Глава 15. Андрей. Карина

Глава 16. Андрей. Макс

Глава 17. Макс

Глава 18. Дарина. Макс

Глава 19. Макс

Глава 20. Макс. Карина

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания