Керен Климовски

Время говорить

Часть первая

1

Судный день

Может, звучит пафосно, но факт: осенью я отказалась от любви. Думаю, навсегда. Но для начала давайте уточним, что такое осень, а то я уже поняла, что это слово для разных людей может означать совершенно разные вещи. Вот мои родители, например. Казалось бы, уже больше двадцати лет в стране и приехали сюда детьми, а всё еще тоскуют по русской осени – с дождями, грибами, опавшими листьями. Причем папа зациклен на грибах. У нас зимой тоже растут грибы – папины друзья собирают. Но папу это не устраивает. Не то, говорит, не те грибы, другие, не такие: где запах детства, запах России, запах русской литературы? Хочется сказать: в твоей университетской библиотеке! Там и сыро, и гнилью пахнет. Папа – профессор русской литературы в Иерусалимском университете, и я там родилась, не в университете, конечно, а в Иерусалиме, хотя сделали меня, может, и в университете, может, даже в той самой библиотеке, кто знает, ведь когда я родилась, родители только получили дипломы… Правда, папа продолжал учиться, стал профессором и остался на кафедре. Для мамы места не нашлось – она пишет детские книжки и в шутку называет себя домохозяйкой. А потом у мамы обнаружилось высокое давление, и врачи решили, что в Иерусалиме ей жить вредно, поэтому мы переехали в центр и купили квартиру в Рамат-Илане, рядом с Бар-Иланским университетом. Папа вечно жалуется: «Преподаю в одном, живу рядом с другим – всё в моей жизни шиворот-навыворот!» Он злится, потому что ему час ехать на работу и час обратно, а иногда еще и в пробках стоит… Мама его утешает, что, может, скоро в Бар-Илане тоже откроется кафедра русской литературы, но папа на это всегда отвечает: «После дождичка в четверг!» – смысл фразы я так и не поняла, наверное, что-то вроде «Я этого уже не дождусь!».

Несмотря на вечное нытье про нехватку времени, папа написал уже три книжки о «Братьях Карамазовых», хотя я не понимаю, как можно про одну книжку написать целых три, у меня это в голове не укладывается. Тем более я этих «Карамазовых» не одолела даже до середины: как-то все очень путано, только начнешь вникать в одну историю, как сразу заходит речь о ком-то другом. В общем, единственное, что я поняла: все русские – сумасшедшие, у них полностью крыша поехала. Но Достоевский хотя бы забавный, а вот Чехов – тоска, читаешь его и как будто медленно погружаешься в болото. Папу очень расстраивают мои отзывы, он говорит: «Это перевод плохой!» – я ведь на иврите читаю, я русский не так хорошо знаю – и даже пытался другие переводы мне подсовывать, но все равно как-то не шло. Тогда он сказал: «Вот вырастешь и сама переведешь, да, Мишенька?»

У меня такое странное имя, потому что мама была уверена, что у нее будет мальчик, и собиралась назвать меня в честь своего дедушки – Михаэль, а родилась я, и, хотя есть нормальное женское имя Михаль, мама наотрез отказалась меня так называть, потому что одну ее знакомую – набитую дуру – звали Михаль… Так что родители выпендрились и назвали меня Мишель, и теперь многие спрашивают: «Вы французы?», то есть евреи из Франции, что совсем неплохо, кстати, потому что с тех пор, как к нам на голову свалился миллион русских (то есть евреев из России, но в эти детали никто не вдается), русских у нас недолюбливают. Ну вот. А дома меня зовут Мишкой – когда к нам приходят какие-то новые русскоязычные знакомые, они удивляются, что я не мальчик, а девочка, но я давно привыкла: Мишка так Мишка. А когда папа называет меня Мишенькой, у меня все внутри замирает, и никак не могу признаться, что я не только не собираюсь переводить русскую литературу, а даже читать ее не планирую, и мычу нечто неопределенное, что папа толкует как «да», и его глаза наполняются слезами, и он уже видит взрослую дочь – гордую продолжательницу дела его жизни, и в этот момент его со всех сторон окружает Великая Русская Литература и мерещится запах грибов.

Так вот, папа зациклен на грибах, а мама – на «золотой осени». Она уже сто раз читала мне это стихотворение Пушкина – и на русском, и на иврите – про все вот это «очей очарованье»; Пушкин, кстати, ничего, он, кажется, из них самый вменяемый чувак был… Иногда мама показывает мне альбом с фотографиями, на которых она, девочка с косичками и гигантским бантом в волосах, утопает в листьях – то есть лежит на траве, зарытая в осенние листья. Только фотографии черно-белые, и «золотой осени» не видно, но мама этого не понимает, и ей так хочется, чтобы я увидела эти золотистые листья, что иногда я их даже вижу. Хотя проще всего мне понять «золотую осень» через маму: у нее пышные волосы осеннего цвета, золотисто-медные, и большие карие глаза, ни у кого такой красивой мамы нет. Все говорят, что я на нее похожа, но этого не может быть, потому что мама красивая, а я уродина. Но не будем об этом.

В общем, я просто хотела сказать, что моя осень – это не грибы, и не золотые листья и Пушкин, и даже не дожди. Разве что предчувствие дождя. Тот особенный запах, который появляется в воздухе в начале или середине сентября, когда отходят последние хамсины, и в небе висит, как флаг, первое робкое облако, и в классе еще открывают окна, чтобы проветрить, и вроде еще жарко, но что-то изменилось, и это невозможно не почувствовать, не заметить – такой запах обновления и надежды, запах влаги, запах близости дождя.

А еще осенью начинается школа, и запах обновления проникает во все предметы: в новые тетрадки и оберточную бумагу для учебников, в пенал, карандаши и гелевые ручки, которыми нам только-только – в шестом классе – разрешили писать. Повезло, конечно, что учебный год начинается осенью, когда уже не так жарко и можно сосредоточиться на чем-то, но все эти запахи сводят с ума, по крайней мере меня. Нам опять, в очередной раз, обещают, что все будет хорошо, что круг завершен: мы вернулись к началу, и так будет всегда – начало года, запах бумаги и учебников, синий маркер на белой доске… Короче, мы все будем жить вечно! И мне так нравится эта мысль, что я даже готова, чтобы школа была вечно – ведь нигде больше так не ощущается начало, как здесь! Не зря у нас и Новый год осенью: ведь это тоже начало, и – вместе с обещанием дождя – обещание, что все повторится, что каждую осень будет месяц тишрей[1], а в нем Рош а-Шана[2], и яблоки, которые макают в мед, и зернышки граната, и заунывные звуки шофара[3], и моя любимая песня, в которой на школьной линейке в начале года мы поем, что в следующем году будем сидеть на балконе и считать пролетающих мимо птиц из северных стран, а дети (то есть мы!) будут играть в салки между домом и полями – так именно и поется «между домом и полями», и, когда я тоже пою эти слова, наша крохотная страна вдруг растет как на дрожжах, заполняет собой карту мира, на какое-то время становится огромной и бескрайней, потому что вот это пространство «между домом и полями» – оно безмерное.

Я так люблю это время, что даже десять дней между Новым годом и Судным днем[4] – Десять дней раскаяния[5], которые называются угрожающе «страшные дни», – мне совсем не страшны. Не могу сказать, что в чем-то сильно раскаиваюсь, но в эти дни чувствую: что-то меняется. И сны снятся чудесные, сны месяца тишрея, когда жара – отголосок, а дождь – обещание. Однажды мне даже приснились падающие яблоки – антоновка, мамин любимый сорт (хотя я никогда не была в России – просто мама про это рассказывала). Яблоки падали на Красную площадь, которая была буквально красного цвета. Мама тогда сказала, что, конечно, я так особенно чувствую тишрей, ведь по ее линии у меня семь поколений раввинов, это у меня в крови, на генетическом уровне, но, увидев папино лицо, тут же сменила тему: папа – ярый атеист, он религию терпеть не может, а израильских религиозных просто на дух не переносит, у него даже одна из книжек о том, что Достоевский на самом деле в Бога не верил и презирал его. Я у папы как-то раз спросила: «А как можно презирать кого-то, в кого не веришь?» Папа разозлился и сказал, что я ничего не понимаю…

А больше всего, как ни странно, люблю Судный день. Хотя мои друзья считают этот день самым скучным: по телеку, например, ничего не показывают. (Тоскливее только День памяти жертв холокоста, тогда по телику сплошные документальные фильмы про концлагеря и газовые камеры, бр-р-р.) Ну и вся эта идея, что нас записывают в Книгу жизни или Книгу смерти, и подсчитывают наши грехи и добрые дела, да еще на весах взвешивают, так что Бог представляется этаким дотошным и занудным бухгалтером… Только они не понимают, что на самом деле Судный день совсем не об этом. Он – о красоте. Это самый красивый день в году. Даже не потому, что поют красивые молитвы, хотя они и правда красивые. И не потому, что в этот день – вернее, накануне – просишь у всех, кого обидел, прощения, и что-то щемит в сердце, и это очень приятно (хотя прощать еще приятней), и по-своему тоже красиво – когда слезы на глазах и сдерживаешься, чтобы не заплакать… И даже не потому, что в этот день не летают самолеты, не ходят поезда и не ездят машины (даже такие отпетые атеисты, как папа, не садятся за руль). Дороги всей страны наводняются детьми на великах и роликах, и это красиво! Но самое красивое – поход в синагогу: и вечером, когда смеркается, и утром, когда светает.

В этот день в синагогу ходят все, почти все, даже мы (хотя папа ворчит). Это тот самый «раз в году» для светских семей. Все идут в синагогу, и все в белом. Такая традиция. Представьте: толпы народу – «народ Израиля», прямо как в Торе[6], все на улицах, и все в белых одеждах. И эти одежды слегка пузырятся и вздуваются на легком ветру – предвестнике израильской осени, – так же вздуваются и пузырятся белые простыни, вывешенные на просушку в начинающей остывать Иудейской пустыне, где живут папины родители. Вечером, в мягко густеющей темноте на улицах как будто шествие привидений, и белые одежды[7] сияют в полумраке, а когда на них падает свет фонарей, кажется, что свет струится от самой одежды. А днем… днем плывет караван кораблей – не по морю, а по пустыне: это мы – весь народ Израиля, люди-корабли. И плывем не за угол, не на соседнюю улицу в синагогу, а просто выплываем все вместе в бескрайний и безбрежный мир. И это очень красиво. Правда. Я каждый год этого жду.

А в этом году все безнадежно испорчено. И теперь, думая о Судном дне, я буду думать не о белых кораблях, а о несчастном подслушанном разговоре. Нечаянно подслушанном, конечно. Просто у нас два телефона: один у родителей в спальне, другой в зале. Обычно, если снимаешь одну трубку и кто-то поднимает другую, слышен щелчок. Я несколько раз наезжала на папу, когда мне звонили мальчики из класса, а он снимал другую трубку, только он каждый раз притворялся, что просто не слышал, как я уже сняла, – и не подкопаешься. А тут… Мы как раз готовились к походу в синагогу. Мама была в душе, папа переодевался, а я, уже одетая, ждала их в зале и не знала, чем заняться. Когда зазвонил телефон, я сразу к нему кинулась: была уверена, что кто-то из класса звонит. И так получилось, что мы с папой сняли трубку одновременно, поэтому щелчка он не услышал. Я бы сразу повесила, потому что взрослые разговоры малоинтересны, но услышала, как на другом конце провода женский голос с придыханием сказал:

– Володя, Володя, это ты?

И невольно поморщилась, потому что так папу зовут дедушка с бабушкой и другие близкие родственники, а все остальные, включая маму, называют его израильским именем Зээв (почему-то все Володи становятся в Израиле Зээвами, что буквально переводится как «волк», кроме тех, конечно, которые остаются Володями, но в семидесятые, когда приехали мои родители, еще было так мало «русских», что почти все меняли имена…). Папе, очевидно, тоже не понравилось, потому что он недовольно буркнул:

– Я же просил сюда не звонить.

А женский голос, настойчивый и горячий (я почти ощущала горячее дыхание), всхлипнул:

– Извини, Володенька, я не выдержала…

И я напряглась еще сильней, потому что по-русски знаю далеко не все слова и не сразу поняла, что означает «не выдержала», и потому что этот грудной, горячий голос показался мне знакомым, где-то я его уже слышала, только не могла вспомнить где. А голос продолжил:

– Я скучаю по тебе, Володенька.

И папа тоже перешел на шепот и быстро-быстро, скороговоркой:

– Я тоже, я тоже скучаю, Марина, не могу сейчас, не звони сюда больше, я тебе сам позвоню, целую, пока.

И повесил трубку. И я сразу тоже повесила, конечно. Еще не хватало, чтобы папа меня застукал. Это я успела сообразить, несмотря на целый рой мыслей, который бился в мои виски изнутри, так что я почти оглохла, только слышала этот шум, пустой гул из огрызков слов, которые я не могла понять, потому что за последнюю минуту практически разучилась понимать не то что русский, а свой родной иврит. Повесила трубку и сразу опустилась на пол рядом с телефонным столиком. Стоять я больше не могла. Я вдруг поняла значение выражения «твой мир рушится»: мне реально казалось, что мир рушится – шатается пол, и в нем как будто прорезываются щели, впадины, и стены ходят ходуном, и все ближе, угрожающе нависает потолок… Я закрыла глаза. Посидела так, пока не успокоилась. Пока не перестал шататься пол, пока не перестали трястись стены. И из всего запутанного клубка мыслей на поверхность выплыли две:

1) папа изменяет маме;

2) он изменяет ей с Мариной.

Первая мысль была невыносима. Вторая – еще невыносимей. И абсолютно нелепой. С той самой Мариной (а никаких других Марин он не знал, да и голос я вспомнила), которая преподает на кафедре биологии в Иерусалимском университете и говорит на иврите с чудовищными ошибками и безобразным акцентом, как и все они, недавно приехавшие?[8] С некрасивой толстой Мариной, у которой сиськи размером с мою голову, а облегающая одежда только подчеркивает жирные ляжки, у которой комки туши в ресницах, а губы накрашены так, что хочется подойти и пальцем вытереть лишнее? С жалкой, нескладной Мариной, которая постоянно курит, так что вся пропахла куревом, и своим прокуренным голосом (пожалуй, голос у нее красивый, грудной) жалуется на жизнь? Несколько месяцев назад они были у нас в гостях, Марина и ее худющий сутулый муж – он в основном молчал, так что даже имени его не помню, и Марина рассказывала, что получает зарплату не как профессор и не от университета, а от государства – какую-то стипендию Шапиро[9], и это просто копейки, и стыдно, потому что израильтяне без высшего образования на других работах получают больше, но хоть на этом спасибо, ведь только десять процентов устроились по специальности, а остальные моют полы, сидят на кассе и таскают тележки в супермаркете… И мама с папой охали, ахали, ужасались, жалели ее, и папа обещал похлопотать у декана, чтобы ей выделили хоть какой-то бонус. Папа совершенно спокойно разговаривал, нормально, сочувствовал и все такое, но мама сочувствовала даже больше, и ни за что невозможно было догадаться, что Марина – папина любовница… (Фу! Какое ужасное слово, оно как будто не настоящее, а из романов или мыльных опер; неужели это отвратительное слово теперь и про мою семью?!) И вот с этой самой Мариной, которая, кстати, старше папы лет на пять как минимум, с ее безымянным мужем и стипендией Шапиро, с этой самой Мариной папа изменяет маме. Красивой стройной маме, которая одевается как молодая, конечно, когда она одевается, поскольку большую часть времени она не вылезает из пижамы и халата, а когда папа ее дразнит, говорит, что ей некуда особо наряжаться, и иногда бывает грустной и подолгу спит, но она все равно красивая и молодая и очень звонко смеется – как можно изменять маме с Мариной, у меня в голове не укладывается!

Тут мама как раз вышла из душа, шутливо обрызгала меня водой, стекавшей с ее длинных волос, сказала:

– Мишка, ты чего сидишь на полу? – и стала натягивать на себя белое платье прямо в зале у всех на глазах. Мама не стыдится своей наготы, папа ее на эту тему поддразнивает, но она говорит: «Кого мне стесняться? Вас с Мишкой?» А папа вышел из спальни в своем сером костюме, немного небритый, а щетина у него уже начала седеть, и был немного похож на волка, на Зээва. На маму он даже не взглянул, но в лице у него ничего особо странного не было, и со мной он общался как обычно, только все время чесал свою черную шевелюру, а это признак того, что он нервничает, – у него такой нервный тик. А я успела подумать: значит, все эти разы, когда папа говорил, что остается в Иерусалиме у армейского друга Хаима, потому что устал и не хочет ехать в ночь, он на самом деле ночевал у Марины… Но я успела подумать только это, потом мы сразу вышли, чтобы не опоздать на первую молитву – Коль нидрей[10], – и оказались на улице, и я на некоторое время забыла про Марину и даже не заметила, что по лицу текут слезы, и, когда мама вдруг спросила:

– Мишка, что случилось? – не знала, что ответить, и пробормотала, что у меня болит голова, но мама не поверила, а папа ничего не заметил: он думал о своем.

Я уже сказала, что этой осенью отказалась от любви. Что такое осень, мы более-менее выяснили. Осталась любовь. Тут ведь тоже не все так просто. Надо хотя бы рассказать о своем опыте. Он не такой большой в мои неполные двенадцать лет, но все-таки есть. В Иерусалиме у меня была парочка совсем детских влюбленностей, но это не в счет. А когда два года назад у мамы обнаружили давление и мы переехали сюда, в Рамат-Илан, я, конечно, попала в другой класс. Мои новые одноклассники уже четыре года вместе учились и успели друг другу страшно надоесть, так что я была новинкой, чем-то экзотичным, и в первые несколько месяцев в меня влюбились почти все мальчики. Потом у них это прошло. Не прошло только у Алона, что оказалось очень некстати: мы вместе выпускали школьную газету – придумывали юмористические стихи, шутливые задания и даже кроссворды. В основном встречались у меня дома, так как его родители работали допоздна, и он нахваливал мамин борщ и отбивные (его мама готовила только на шаббат[11], а в остальные дни варила макароны или разогревала купленные в супермаркете замороженные шницели). Мы с ним ладили, и я очень даже хорошо к нему относилась – единственная из всего класса, – хотя было немного противно, что у него вечно сопли. Но для того чтобы болтать, необязательно слишком близко находиться…

А тут Алон вдруг спятил – послал мне по почте четыре любовных письма, причем каких-то напыщенных, на высоком литературном иврите, как будто он профессор или герой романа Агнона[12], что-то там про «многие воды не погасят мою любовь к тебе». Короче, я подумала, что он спятил, но все равно впечатлилась. А папа просмотрел и фыркнул:

– Да ну вас, это же плагиат чистой воды – все надергал из «Песни Песней» и кое-что из Сапфо.

Но после паузы добавил:

– Все равно молодец: знал, где искать.

Я хотела Алону не отвечать и сделать вид, что писем не получала, но папа посчитал это малодушным. Он у меня очень принципиальный.

– Мишка, ты должна ему позвонить и лично – слышишь? лично! – поблагодарить его и извиниться за то, что не можешь ответить на его чувства.

– Зээв, ты не прав, – перехватила эстафету мама. – За что ей извиняться? В чем она виновата?

– Ну хорошо, – смягчился папа, – извиняться не надо.

– А благодарить за что? – пробурчала я. – Можно подумать, сдались мне его письма.

Папа поправил очки на переносице – очередной нервный тик – и строго на меня посмотрел:

– Когда тебя любят, это очень круто, Мишка. За это надо сказать спасибо.

Мама захохотала:

– Что-то не припомню, чтобы ты меня благодарил, Зээв!

А папа очень серьезно ответил:

– Так ведь это другое, ведь я тебя тоже люблю.

Это было всего полтора года назад…

С папой не поспоришь. Я позвонила Алону, выдавила из себя слова благодарности, промолчала про сопли и как-то по-взрослому сказала: «Я просто еще не готова к отношениям». После этого Алон стал меня задирать, говорить мне гадости и вести себя странно. Например, на дне рождения Моти, пока я ходила за ручку с Мотиным младшим братом, сладким годовалым карапузом, по площадке для мини-гольфа, Алон взял пакетик с кетчупом, положил на землю и наступил на него, как раз когда я проходила мимо, и на меня ка-а-ак брызнуло! В тот момент я его ненавидела, хотя обычно было его жалко, даже не потому, что я его отвергла, а потому, что никто в классе его не любил и все дразнили толстяком (хотя не такой уж он и толстый, лично меня только сопли смущают…). В тот день я поняла, что, когда тебя любят, а ты – нет, это самое ужасное.

А следующей осенью, в начале пятого класса, у меня впервые появился парень, тот самый Моти. Тоже немного пухлый и весь в веснушках. Мы оба жили в Рамат-Илане и ездили в школу в Рамат-Ган на одном и том же школьном мини-автобусе, поэтому я с ним разговаривала куда больше, чем с другими мальчишками. У нас в классе тогда девочки с мальчиками почти враждовали, и Моти тоже при всех делал вид, что я ему никто, а когда ждали подвозку – подлизывался. И вдруг как-то неожиданно предложил мне стать его «девушкой». Ну и я согласилась: было любопытно – а что теперь? И время пришло: мне скоро одиннадцать лет, пора! Мальчики, конечно, сделали вид, что им плевать, что такие дуры, как их одноклассницы, даром никому не нужны, а девочки позавидовали, только Рони, моя лучшая подружка, сказала: «Зачем он тебе? Он же дурак!» Но я подумала, что она тоже завидует, и впервые на нее разозлилась.

Самое смешное: я совсем не знала, что делают парень с девушкой. Ну про взрослых знала, конечно, но что делают в нашем возрасте? Наверно, что-то похожее, ну, целуются, например. Но это где-то с седьмого класса, так говорит Шира, а она самая опытная девочка в параллели. А мы? За руки подержимся? Только я первая его за руку не возьму. На следующий вечер Моти пригласил меня в местную пиццерию, но мы все время тупили, разговор не клеился. Я поняла, что Моти тоже стесняется и, вероятно, думает о том, как взять меня за руку. А в шаббат Моти предложил пойти в парк. Я не удивилась: в нашем спальном районе, кроме пиццерии и парка, реально никуда пойти. Вот совсем молодым влюбленным некуда деться! Можно, конечно, попросить родителей куда-то отвезти, но это не то… Я уже решила, что в парке невзначай возьму Моти за руку, но вышло совсем по-другому.

Мы немного покачались на качелях, но быстро ушли, потому что это малышовое занятие, потом сели на лавочку, и тут… Моти достал из кармана лупу, с ее помощью стал ловить солнечных зайчиков и направлять лупу на муравьев. Я была в шоке: это его представление о романтике?! Черт, Рони была права! Пока я сидела с застывшим лицом, Моти успел спалить парочку муравьев. Я не знала, что сказать, и ляпнула: «Мне надо домой, у меня живот болит!», и тут Моти выдал: «Ты хочешь какать? Идем, я тебе покажу, где можно покакать…» Этого я уже не вынесла и убежала, а потом написала Моти записку, что наши отношения были ошибкой. Объяснять не стала, рискуя, что он расскажет всему классу, будто я наложила в штаны (но он этого не сделал). Так что мои первые отношения закончились бесславно и очень быстро – даже недели не прошло. Зато потом было очень неловко общаться в подвозке – долго-долго… Ну, относительно долго. Через несколько месяцев я про это все забыла, так как меня угораздило влюбиться в Бэнци, и я поняла, что прежде – это были только цветочки, а вот когда влюбляешься, то всё, капец, одни неприятности…

Бэнци – не самый популярный мальчик в классе. И не самый красивый. Но влюбляются именно в него. Что-то такое есть в его очень смуглом лице (его родители из Ливии, из Триполи), в том, как иногда сжаты его губы, – что-то волевое и упрямое. Вот в это я и влюбилась. А красавчик Омэр, похожий на Тома Круза, меня никогда не волновал… Бэнци интересовали две вещи: политика и футбол. Ни о том, ни о другом я понятия не имела. И то и другое мне казалось одинаково скучным. Я даже один раз в гостях перепутала премьер-министра с президентом, и папа потом мне выговаривал, что стыдно не знать таких вещей… (Оказалось, я даже не знала, что у нас премьер-министр главней, а президент – символическое лицо, как в Англии королева; и правда стыдно.) А тут стала присаживаться вечером на диван рядом с папой и смотреть новости (а раньше всегда говорила: «Выключите, это скучно!») и даже попросила папу прочитать мне блиц-лекцию о разных партиях; правда, из папиного рассказа я поняла только, что те – дураки, а эти – сволочи. Но некоторыми фактами во время школьных дебатов удалось блеснуть – неофициальных дебатов, конечно, это мы на переменках иногда так развлекаемся. Особенно мальчишки – подражают взрослым, иногда даже кричат друг другу: «Фашист!» или «Предатель родины!» – точь-в-точь как министры в нашем парламенте. Ну вот и я тоже стала активной участницей, и время от времени Бэнци бросал на меня уважительные взгляды.

А когда мы не говорим о политике, то играем в футбол, и девочки тоже, я одна устранялась раньше, а с середины пятого класса вдруг включилась, быстро поднаторела и довольно прилично играла. Бэнци почти всегда выбирал меня в свою команду, а это именно он всех выбирал, и, как правило, по справедливости, чтобы были равные силы. Рони однажды меня уколола, что вот она не стала бы так меняться ради того, чтобы понравиться какому-то мальчику. А я ей сказала, что она плохо соображает: я это не для того делаю, чтобы понравиться Бэнци, а для того, чтобы лучше его понять. Со временем мне и самой стало нравиться быть вовлеченной в то, о чем все говорят, бросаться фамилиями наших политиков, пренебрежительно отзываться о взрослых, гонять мяч, откидывая волосы со лба, отдуваясь, и кричать до хрипоты: «Пендель, пендель!» или фыркать: «Пф-ф-ф, ничего не было, это штанга!»

На фразу «плохо соображаешь» Рони не обиделась. Она меня знает. Я говорю людям в лицо то, что думаю. И в классе меня некоторые за это не любят, но я не собираюсь меняться. Это же признак смелости: я не подхалимка какая-то! Зато если я говорю что-то хорошее, можно не сомневаться, что я так думаю. Многие хотели бы как я, у них не получается. Вот Шира говорит, что все в какой-то степени фальшивые и притворяются: ей хочется в это верить, чтобы себя оправдать. А я всегда честная, даже когда это вредит мне. Папа утверждает, что я часто сама на себя доношу. Ну и что?! Я этим горжусь и надеюсь, что во взрослости это в себе сохраню, даже если меня многие не будут любить. Зато некоторые, ну, настоящие люди, будут просто обожать меня, я в этом уверена! И почему-то мне казалось, что Бэнци тоже должен меня оценить и влюбиться, но это все не происходило.

Зато моя влюбленность ни для кого не была тайной. У меня просто такое лицо: по нему всегда видно, что я думаю и чувствую, так что даже скрывать бесполезно. И о том, что я влюблена в Бэнци, конечно же, знал весь класс. Помню, однажды мы пришли в школу вечером на какой-то праздник и я подбежала к группе ребят из нашего класса и спросила с таким непринужденным видом: «А где все?», а Шира ехидно ответила: «Бэнци – там!», и все засмеялись… Она меня подкалывала, потому что сама была в него влюблена. А в кого был влюблен Бэнци – помимо «Маккаби»[13], – никто не знал. А еще я не уверена, знал ли он про меня. Мы это не обсуждали. Хотя меня мучило: знает он или нет? Потому что он в любом случае должен был как-то прореагировать. Но однажды, просто в разговоре на переменке, когда мы играли в карты (нас было человек семь или восемь), он вдруг заявил: его достало, что все девочки в него влюбляются, типа его это смущает и он хотел бы, чтобы этого не было. И я, конечно, приняла это на свой счет, и обиделась, и подумала: точно, он никого не любит, только футбол и споры о политике, очень мне такой нужен! Ну и к черту! Раз не надо, мне тоже не надо, не буду ничего говорить и ничего выяснять. Тем более я его поняла, потому что сразу вспомнила про Алона: неужели я для него – как для меня Алон?!

Но я все-таки надеялась, что мы сблизимся на весенних соревнованиях и, может, что-то изменится. Дело в том, что мы оба хорошо прыгаем в длину. У нас даже был одинаковый результат: 3,70. Хотя для девочки это круче – так сказала Офира, наша учительница физкультуры. В общем, нас двоих послали на соревнования по легкой атлетике представлять наш класс, и я уже мечтала, как мы окажемся вдвоем в автобусе и, наверно, будем сидеть рядом, ведь других детей из школы мы не так хорошо знаем, и тут наконец сможем поговорить, и у него будет шанс оценить, какая я смелая и нефальшивая, как другие, и он скажет: «Мишель, ты не похожа на других девчонок…» ну или что-то в этом роде… Но буквально за неделю до соревнований этот урод разозлился на Офиру, которая за хулиганство выгнала его с урока, и догадался громко сказать «Офира – шлюха», как раз когда та проходила мимо, и в наказание его отстранили от участия… И тогда я совсем сильно на него разозлилась: вот дурак, он же все испортил! Меня эти соревнования уже никак не волновали, но я все равно поехала, чтобы не подводить класс, и даже хорошо прыгнула, но было невесело. Я представляла себя таким грустным зайцем, одиноким прыгучим зайцем, который далеко прыгает и заслужил вкусную морковку или любимую капусту, заслужил, но не получил…

А потом, через неделю, была встреча нашей группы по истории, нам дали задание собрать информацию и приготовить доклад о Войне Судного дня[14]. Встречались дома у Ширы. Она, к сожалению, была в нашей группе. Зато и Бэнци был. Это сначала я думала «зато», а после поняла, что совсем не «зато», а тоже «к сожалению». Он меня просто достал, этот Бэнци! Не специально, но это неважно. Мы же не весь вечер работали – мы и пиццу ели, и болтали. А Бэнци все время повторял одно и то же, как попугай: «Алон толстый, Алон много ест, ам-ам, Алон толстый!» И так весь вечер! Хотя Алона там даже не было, бедняги, он в другую группу попал, и вообще, что ему сдался этот Алон?! Мало того что это противно – так по нему проезжаться за спиной, так еще и по-дурацки. Получается, он такой же дебил, как Моти, ничем не лучше; как же я могу быть влюблена в такого дебила?! Вот на какой мысли я себя поймала в тот вечер. Но сразу подумала, что в каком-то смысле все мальчишки дебилы… (Как раз вспомнила недавнюю вечеринку, где мы, девочки, хотели танцевать с мальчиками медленные танцы, а они вместо этого забаррикадировались на балконе, бросали шарики с водой на прохожих, смеялись так, что у них кола выходила из носа, и подбрасывали в воздух чипсы и бамбу[15], стараясь поймать на лету ртом, – ну не дебилы разве?!) Короче, если в это вдаваться, то влюбляться и не в кого, а без этого как-то скучно…

А в июне, когда учебный год почти закончился, на вечеринке у Рони мы играли в игру, которая называется «Двести поцелуев». Играют в нее так: все сидят в кругу и мальчик целует девочку (на выбор), а она – мальчика, а тот – другую девочку и так далее. Надо набрать двести очков. Поцелуй в щеку стоит пять очков, а поцелуй в губы (без языка) – десять (а с языком, французского поцелуя, в этой игре нет, хотя я слышала, что в седьмом классе играют и с языком, но не у нас). Сначала все друг друга только в щеку целовали, а потом Эйтан раздухарился и чмокнул меня в губы – почему-то именно меня (фу-фу-фу, конечно, потому что у него противный пушок над губой, но, с другой стороны, мой первый поцелуй, можно сказать!). И пошло-поехало… Нет, не всех целовали, но почти всех, а меня где-то семь мальчиков поцеловали в губы, некоторые даже не один раз, ну и я, соответственно, столько же раз целовала мальчиков. Так вот, меня ждало открытие: оказалось, Бэнци не очень классно целуется – у него сухие, слегка шершавые и горячие губы. Зато Шахар поцеловал лучше всех – такими чуть приоткрытыми губами, и после того вечера он мне как-то приснился, так что я не могла понять, в кого влюблена, и решила, что раз так, значит, ни в кого… А там начались каникулы, и я Бэнци не видела, да и не до этого было: я все лето провела в разных лагерях и в поездках и впервые была в английском лагере с ночевкой – целых две недели! Но Бэнци мне снился, и всегда некстати. Я даже один раз во сне сказала: «Я тебя больше не люблю, так что не снись мне!» Но он не послушался и приснился еще раз.

Пока я думала про Алона, Моти и Бэнци, про свой любовный опыт, оказалось, что не только молитва Коль нидрей закончилась, но вообще вечерняя служба. Я все пропустила, мой любимый вечер в году прошел мимо меня. Я вынырнула и, пока мы шли домой, лихорадочно пыталась наверстать: специально медленно шла, чтобы подольше смотреть, как свет от фонарей освещает и наполняет собой белые одежды прохожих, возвращающихся из синагоги. Но как я ни старалась, не получалось увидеть, что свет струится от нас, впервые ничего не вышло. Только папа на меня прикрикнул (зло, как мне показалось): «Давай быстрее, Мишка, что ты ползешь как улитка!»

А ночью, когда я уже лежала в постели, в голову ворвались те мысли, которые весь вечер отчаянно отгоняла и даже на время заглушила мыслями о Бэнци, но только я расслабилась и собралась заснуть, как они набросились на меня, и я просто не успела дать отпор. Во-первых, вопрос: надо ли говорить маме? И только от этой мысли сердце пропускало удар, и мне казалось, что я сейчас разучусь дышать. Обязана ли я сказать маме, это мой долг или нет? Или, наоборот, это запрет – испытание, проверка на прочность для меня, и я должна молчать, стиснуть зубы, как герой военного фильма, когда его пытают, стиснуть зубы и зажмуриться, чтобы даже взглядом себя не выдать. Но честно ли это по отношению к маме? А если у нее есть право знать? А тут – единственная дочь, получается, предает ее? А если я все-таки скажу, открою глаза и выпалю или малодушно напишу ей записку, то… то что тогда? Мама даст папе пощечину и обзовет его подлецом, как в кино, а потом они разведутся? А может, лучше поговорить не с ней, а с ним? Сказать ему: «Порви с любовницей, отец!» Нет, это как-то смахивает на девятнадцатый век, лучше так: «Бросай свою шлюху!» Но тут он влепит мне пощечину, это, пожалуй, слишком. А на самом деле мне хочется трясти его и кричать: «Как ты мог, как ты мог, как ты мог?» Да и кто сказал, что он бросит ее? Может, совсем наоборот? Скажет маме: «Видишь, Лили, так получилось, что Мишка узнала, и, наверно, это к лучшему: я так долго лгал, что уже сам себя презираю, а теперь я освобожу себя правдой и верну тебе свободу…» Да, папа вполне может сказать что-то в этом духе. Какой бы сценарий я ни представляла себе, все равно получается, что в итоге они могут развестись. Даже в том случае, если промолчу и ничего не скажу. Если буду держаться и избегать папиного взгляда, но при этом очень хорошо себя вести, и подтяну математику, и дочитаю несчастных «Карамазовых», это все равно может произойти. В любой день. Хоть завтра. Или через год. И второй вариант еще хуже, потому что весь этот год я проживу в ожидании и страхе, убирая завалы в комнате, корпя над учебником математики и читая Достоевского (а там, кто знает, может и за Чехова примусь), и уже почти поверю, что все, пронесло, а в один прекрасный день вдруг зайду в гостиную, а там мама с папой с нарисованными приторными улыбочками: «Мишенька, а мы тут разводиться надумали…»

И что тогда? Как развивается сценарий? Я буду жить с папой, Мариной и ее сыновьями-подростками? Это семейная драма. А если эти противные мальчишки будут меня избивать? А если Марина окажется мачехой из сказок и будет попрекать меня куском хлеба и заставлять мыть полы? (Это уже мелодрама.) Тогда я сбегу! Или я останусь с мамой? Но мама очень мало зарабатывает своими детскими книжками – неужели она устроится на работу? Не могу представить себе маму встающей в семь утра и идущей на работу. А если мама умрет с горя? От разбитого сердца? Такое бывает, я слышала. (Меня однозначно тянет в мелодраму!) И останусь я сиротой. Ее родители, деда Сёма и баба Роза, уже старенькие, они маму поздно родили, у них не будет на меня сил. А папины родители живут в Иудейской пустыне и помогают воспитывать десятерых детей папиного брата (отдельная история) – только меня им не хватало! Короче, никому я не нужна и окажусь в детском доме, только оттуда я, несчастная сирота при живых – а может, и не совсем живых – родителях, конечно, сбегу и стану уличной, как Гаврош из романа Гюго (наконец-то авантюрный поворот!)… А что если мама сойдется с безымянным мужем Марины, сначала из мести, а потом они полюбят друг друга и будут спорить с папой и Мариной о том, кому я должна достаться, и начнется страшный скандал на всю страну? (Это уже мексиканский сериал.) Почти всю ночь я не спала, и ворочалась, и развивала сюжет на разные лады и в разных жанрах (под утро нашлось место даже для шпионского детектива). А когда ненадолго засыпала, то снились кошмары…

В семь часов утра я лежала в постели, измученная и злая, и думала о том, что надо позвонить Бэнци… Просто не так давно я опять внутренне к нему вернулась – стоило случайно попасть к нему домой после школы. Дело в том, что в этом году нам поменяли водителя подвозки: вместо толстого добродушного и пожилого Арика нас стал возить молодой смуглый и злой, как скорпион, Коби. Он из этих, из религиозных, черную кипу носит, только он совсем не лучше от этого, и вся его религиозность только в том и выражается, что он дискриминирует девочек. Меня он с самого первого дня невзлюбил и стал издеваться: Моти можно сидеть спереди, например, а мне – нельзя. Почему? «Да потому, что я так сказал, что тут непонятного!» А еще: «Помолчи, женщина должна знать, когда можно, а когда нельзя разговаривать…» Или: «Тебя никто не спрашивал, куда ты лезешь? Я с Моти разговариваю!» (А Моти, гад, радовался, тихо, но радовался, очевидно, еще не забыл о нашем злосчастном «романе».) А когда Коби узнал, что я не из французов, а из «руси́м», так просто осатанел. Он восточный[16], а восточные не любят иногда русских, как правило, взаимно. (Хотя у нас в Израиле кто-то всегда кого-то не любит, ничего удивительного.)

Коби постоянно опаздывал, а когда я жаловалась, что нас последними всегда забирают, очень грубо затыкал меня. Он ожидал повиновения, покорности, думал, что запугает. Но я не из таких. И на вопрос: «Ты думаешь, ты такая умная?!» – ответила: «Да, думаю, но мой ум здесь ни при чем, а просто ты не имеешь права все время так опаздывать и заставлять нас ждать, а если с нами что-то случится? Это же твоя ответственность…» Коби сжал руль так, что побелели костяшки пальцев, и сказал: «Моти, садись. А тебя, маленькая мразь, я в наказание оставляю у школы…» Моти запрыгнул в машину, я растерялась и даже не попыталась ничего сделать или сказать, и они быстро уехали. Потом, конечно, папа добился того, что Коби уволили, хотя еще дней десять он нас возил, явно сдерживая желание меня ударить, так что я старалась не пересекаться с ним взглядом, но это все было потом. А пока я стояла в шоке у школьной ограды и вдруг увидела спускающегося по каменным ступенькам Бэнци.

– Ты что тут делаешь?

– Поссорилась с водителем подвозки, и он меня тут оставил, а ты?

– Оставили в наказание после уроков…

И мы расхохотались. Бэнци спросил:

– И что теперь?

– Пытаюсь понять, как доехать. Только мне нужно с пересадкой, а у меня как назло всего пять шекелей, на два автобусных билета не хватит…

– Слушай, пойдем ко мне. А вечером твой папа тебя заберет. У меня никого дома нет, но прямо у дома «Бургер Кинг», и мама дала деньги: мы там можем пообедать. Правда, картошку фри придется поделить на двоих. А потом я тебе покажу, как забивать угловой. Хочешь?

Еще бы! Конечно я хотела. Мы сидели в автобусе плечом к плечу (как раз так, как я мечтала перед несостоявшейся совместной поездкой на соревнования). А потом ели картошку фри из одного пакета. А я еще слизала всю соль со дна пакета, и Бэнци сказал:

– У тебя губы красные.

И я почувствовала себя как героиня фильма – губы саднили, я знала, что они чуть припухли. А еще Бэнци сказал:

– Ты всегда говоришь последнее слово, да? Это то, что произошло с водителем подвозки?

И я кивнула. А потом, когда он учил меня забивать угловой и каким-то своим, особенным жестом вытирал пот со лба, смуглого лба, такого цвета, каким мое лицо никогда не будет, сколько бы я ни загорала, и дул вверх, чтобы охладиться, и делал глоток из бутылки с водой, а один раз пролил немного воды на футболку, и на ней появилось мокрое пятно, и на его коже тоже блестели капли воды… В общем, достаточно было одного дня, чтобы я поняла: моя любовь к нему никуда не девалась.

Поэтому я лежала в постели и думала о том, что надо позвонить Бэнци. Только надо дождаться восьми, чтобы не разбудить никого. У Бэнци родители – восточные и соблюдают традиции, не то что мы… Они, может, даже постятся…

– Привет!

– Привет!

– Это я…

– Угу.

– Мишель.

– Я понял.

– Слушай, у меня есть одна идея.

– Ну?

– Просто очень надо смотаться из дома и…

– Давай!

– …поедем кататься на роликах по дорогам…

– Ты глухая? Давай! Только как ты до меня доедешь или я до тебя?

– Черт! Об этом я не подумала. Ну ладно, значит…

– Подожди… Я попрошу брата подвезти меня на горном велике до моста в Гиват-Шмуэль.

– А он согласится?

– Он мой должник, я в пятницу смылся из дома на весь вечер, чтобы он мог обжиматься со своей девушкой… Знаешь, где мост?

– Конечно.

– Ты точно на роликах доедешь? Справишься?

– Не сомневайся.

– Ну, пока.

– Пока.

Мама и папа еще спят, и будить их ни к чему, совсем ни к чему. Быстро напяливаю джинсы и белую майку, потом меняю белую майку на синюю, не хочу быть в белом, не белое у меня настроение – в этот Судный день все пошло наперекосяк, – и не хочу я быть кораблем в утреннем свете, тем более что все пойдут в синагогу, а я – на трассу, на пустынную трассу. У каждого своя пустыня. Меняю майку и вылетаю из дома. Бэнци на горном велике брата ехать минут сорок, а вот сколько ехать мне – непонятно. На автобусе – всего три-четыре остановки, но на роликах? Зато можно ехать напрямую и сворачивать где угодно, и вот я уже еду, мчусь, рассекаю серый асфальт на своих новых зеленых роликах сначала по нашей сонной улочке, потом по двусторонней улице, которая ведет прямо к университету, а потом поворачиваю, и у светофора – еще раз, и попадаю прямо на трассу. Отсюда уже по прямой, долго, но по прямой. Это шоссе, соединяющее Рамат-Илан, Гиват-Шмуэль и Бней-Брак, зовется Геа, а многие называют его геэном[17], потому что оно всегда переполнено машинами, шумное и там вечно пробки. А сейчас тут никого нет, кроме одной худенькой девочки на зеленых роликах, да еще встречаются одинокие велосипедисты, некоторые бросают на меня удивленные взгляды, а кто-то не замечает, а я наслаждаюсь своим почти полным одиночеством.

Через несколько часов дороги заполонят дети и подростки на роликах и велосипедах (хотя в такие далекие поездки, конечно, мало кто пускается), а пока – утро и трасса на самом деле напоминает пустыню: серая асфальтовая пустыня, утреннее сероватое небо, довольно пасмурное. И я еду, еду, левой, правой, левой, правой, держать наклон чуть вперед – всё как учили, а ведь я хорошо катаюсь, отмериваю роликами ровный асфальт, проезжаю на красный – какая разница? И хочу визжать, кричать от восторга, от своей полной, безраздельной власти над этой большой трассой, и так хорошо, что папа, Марина, мама, мои ночные кошмары отступают и кажутся нелепыми, ведь есть только эта серая пустыня, которую я завоевываю прямо вот сейчас своими битыми, острыми коленками, тем более что лечу навстречу Бэнци и вместе нас ждет какое-то совсем удивительное приключение… И даже не замечаю, что солнце в небе все выше, начинает припекать и хотеться пить, и немного гудят ноги – я всего этого не замечаю, потому что все в моем теле направлено вперед, и глаза делают основную работу, поглощая асфальтный городской пейзаж… И тут я наконец подъезжаю к мосту, к условленному месту встречи, и как будто вмиг возвращается чувство собственного тела, и я понимаю, что вспотела, и майка прилипла к спине, и что у меня болят ноги, и хочется пить, а самое главное – Бэнци нигде нет.

Мы договорились встретиться на автобусной остановке: так проще всего. Может, я не на той стороне? Взмываю вверх по ступенькам, перебегаю мост, спускаюсь – тоже никого. Нет, все правильно, думаю, раз они едут из Рамат-Гана, то та сторона – правильная. Бегу обратно. Они просто опаздывают. Может, у брата Бэнци прокололось колесо. Тогда нескоро доедут… А вдруг что-то случилось, они развернулись и поехали обратно домой? О нет, этого просто не может быть, это было бы слишком жестоко, я этого не переживу: после полета по шоссе Геа – такой облом? Вот если бы было можно взять с собой из дома телефон и по нему позвонить… Папа уже рассказывал, что такие телефоны есть, но очень мало у кого – телефоны, которые работают без провода на батарейках, и их можно брать с собой в любое место. Как удобно. Но что-то в них не так. Пропадает возможность приключения. Как можно по-настоящему заблудиться, если у тебя с собой телефон? Или разминуться? Разминуться – это приключение, уговариваю я себя.

Я стою на остановке у моста, перед глазами на противоположной стороне огромная реклама кока-колы, я смотрю на нее и жду. Мимо проходят люди в белых одеждах, наверняка идут в синагогу. Или возвращаются? Сколько же прошло времени? (Я не ношу часы – из принципа, мне нравится ощущать время изнутри, а не узнавать его по ходу стрелки, и вот теперь – пожалуйста, меня полностью подводит чутье, я не знаю, сколько времени жду: десять минут? пятнадцать? полчаса?) Почему в синагогу вдоль шоссе? Откуда они идут? Некоторые в черных костюмах и шляпах – по такой жаре! Ультраортодоксы – как они могут в таких костюмах? Они ведь еще и постятся. При этой мысли еще сильнее хочется пить… Один, совсем молодой, ехидно бросает: «Девочка, не жди автобуса, он не придет». Он что, думает, что я – совсем дебилка? Или иностранка? Кем нужно быть, чтобы ждать автобус в Израиле в Судный день?! Могу же я просто стоять на остановке! Я не отвечаю и продолжаю смотреть на горящие красным огнем железные буквы «Кока-кола», но на глаза наплывает белое. Это женщины – они в белых платьях и косынках, – те, кто не в париках и в белых чулках. Как странники (странницы) в пустыне асфальта. Подмывает спросить, где ближайший оазис, но боюсь ответа, боюсь, что это мираж… А вот и он – настоящий мираж – злое, еще больше потемневшее от ярости лицо Бэнци. Нет, не мираж: он спрыгивает с багажника горного велосипеда, его брат швыряет ему вслед ролики и уматывает. Вот он на меня уже кричит:

– Я тебя час ищу, час! Я уже почти сдался! Почти уехал домой! Да знаешь, сколько всего я успел пообещать брату, чтобы он меня там не бросил?!

– Но я тоже…

– Да не тот мост, – орет Бэнци, – не тот!!!

– Как не тот? Тот самый, у «Кока-колы». Какой еще?

– Да триста метров отсюда, дура!

– Но там уже не Гиват-Шмуэль, там Бней-Брак.

– Это рядом, РЯДОМ с Бней-Браком, ближе к нему, но это Гиват-Шмуэль!!!

– Так откуда мне знать, какой мост?

– Я сказал: мост, который ближе к Рамат-Гану! Дура!

– А как ты вообще меня нашел?

– Догадался! Знаю, что у тебя в голове, что ты не ориентируешься и плохо знаешь Израиль, как все русские!

– Не смей! Это мы построили страну!..

– Ха!

– Зато ты чуть что истеришь, как все триполитаим[18]!

– Что-о-о? – Бэнци уже смеется. Наверно, за то, что его гнев так быстро переходит в смех, я в него и влюбилась.

– Дай попить, Бэнци, я умираю просто.

– Ты не взяла воду? Совсем ку-ку? Ты где родилась, в Сибири?

– Здесь! Просто забыла.

– Тупая блондинка?

– Какая я блондинка?

– Тебя «блондинка» возмущает, а не «тупая»? Ну, для меня блондинка…

– А ты жадный, как все восточные, жалеешь глоток воды.

– Да нет, конечно, пей, только все не прикончи, вдруг по дороге не будет кулеров. Все, хватит уже, стоп, стоп!

И я жадно пью из литровой бутылки Бэнци, на горлышке еще остался вкус его губ, и я пью не только воду, такую спасительную в пустыне, но и весь этот день, и в капельке воды на моей коже отражается терракотовое небо и асфальт, и слизываю и ее. Теперь можно ехать дальше.

Решаем попробовать найти дорогу к дому Бэнци. А оттуда меня папа вечером заберет.

– Помнишь эту сказку про Гензеля и Гретель? Тебе надо было с велика брата хлебные крошки разбрасывать…

– Ну я же хорошо ориентируюсь, не то что некоторые.

Во время этого разговора мы уже вовсю едем дальше по шоссе Геа. Нет, не держась за руки, как в дурацком кино, да и не хочется даже: ладони липкие, потные, – но плечо к плечу, размашистыми движениями. Бэнци пониже меня, но совсем чуть-чуть. А я еще широко размахиваю руками, и он меня передразнивает, но мы едем, держим темп, уже проехали тот, другой, злополучный мост, и вдруг Бэнци говорит:

– Надо съехать с шоссе. Ищи съезд.

– Зачем?

– Догадайся.

– Не могу догадаться.

– Ну, во-первых, мне надо отлить… – (именно так и выразился – «отлить», а не «пописать», как малыши говорят). – А во-вторых, это слишком просто – отсюда найти мой дом. Четыре поворота, и я их знаю. А я хочу уровень посложней, как в компьютерной игре. Давай свернем, а потом будем искать правильную дорогу…

Спорить с Бэнци бессмысленно. Да мне и нравится его план. Как раз в моем духе. Только «компьютерная игра» – из чужого словаря. Но, главное, есть точка пересечения. Все равно мы с ним одной крови – я и Бэнци. Интересно, читал ли он «Маугли»? Он, наверно, не очень любит читать. Но даже это я готова ему простить.

– Постой тут, – говорит Бэнци и уходит в кусты. Совершенно не смущаясь, как будто так и надо. Вспоминаю, как Моти на том «свидании» рассказывал, что знает, «где покакать». Я испорчена своими «русскими» родителями и их русским воспитанием, я другая. Иногда мне даже кажется, что я – не «настоящая» израильтянка. Но кто я тогда?

Поворачиваюсь спиной к кустам, очень надеясь, что не услышу, как Бэнци «отливает», упираюсь взглядом в заколоченный киоск и читаю наклеенную на него рекламу, и вдруг какое-то шебуршание в кустах. Только оттуда выходит не Бэнци, а пес. Не просто пес, а как будто придуманный специально для меня. Золотистый ретривер, но не белесый, а темно-золотой, практически рыжий, как я. Сразу подходит ко мне и ластится, трется мордой о мою руку. На секунду мелькает мысль: а вдруг это Бэнци превратился в собаку? Но нет, Бэнци стал бы гладкошерстным пятнистым пойнтером или поджарой гончей шоколадного цвета. А вскоре из кустов выходит и сам Бэнци, в нормальном человеческом виде.

– Поехали? – Бэнци делает вид, что никакого пса нет.

– Смотри, у него нет ошейника. Его выбросили на улицу! Мы должны его взять!

– Куда? Мои родители не согласятся на собаку.

– Мои согласятся. Наверное. Но это неважно, надо просто найти ему дом.

– Но мы же едем ко мне. Я даже на полчаса не могу впустить к себе это чудище.

По моему лицу уже струятся слезы. Вот этого я не смущаюсь. Если мне нужно плакать, то плачу, плевать, что кто-то видит. Из-за мальчика не стала бы, но из-за собаки – совсем другое дело. Бэнци сдается:

– Ну ладно. Мы его привяжем во дворе, когда ко мне поднимемся.

– Я его не брошу.

– Ну хорошо-хорошо. Только не плачь.

– Он, наверно, голодный и пить хочет, смотри, как он тяжело дышит…

Выхватываю у Бэнци бутылку – он даже не успевает ничего сказать. Оглядываюсь: где мусорка? Возле мусорки всегда можно найти какую-нибудь пластмассовую емкость. Но, как назло, ничего не видно. Открываю мусорный бак и нахожу пустую коробку из-под коттеджа[19]. Наливаю туда воды, и Бэнци сразу кричит:

– Стоп, стоп, ты на это животное всю воду истратишь!

Потом принюхивается, морщится и говорит:

– Фу, от тебя пахнет мусором.

И я инстинктивно выливаю остаток воды на руки, а Бэнци дико вопит:

– Теперь ищи кулер, ищи кулер! А то у нас будет солнечный удар!

Но я его даже не слушаю. Пес – мой пес – жадно пьет воду. А потом благодарно лижет мои руки. Бэнци опять морщится. Мне все равно.

Мы катимся дальше – не по трассе, а по тихим незнакомым улицам, а пес бежит за нами. Я стараюсь ехать не так быстро, чтобы пес не выбился из сил, а Бэнци раздражается и, наоборот, прибавляет ходу. Так мы и мчимся гуськом: впереди смуглый мальчишка в красных штанах футбольного клуба «Маккаби», следом за ним – рыжая девчонка в синей футболке, а за ней – рыжий золотистый ретривер. А вокруг нас подозрительно меняется фон. Все меньше людей в обычной одежде. Все больше мужчин в черных шляпах и черных костюмах, хотя их и не так много: уже полдень, а то и позже, все сидят по домам или в синагоге, – но определенно все больше и больше черной ткани, угрожающих черных шляп…

– Бэнци! – кричу я, и он оборачивается. – Бэнци!.. Мы не там свернули, Бэнци.

Бэнци все еще зол на меня, но тут он смотрит вокруг, и я вижу на его лице легкий испуг.

– Бэнци, – говорю я дрожащим голосом, – мы заехали в Бней-Брак…

Мы с Бэнци смотрим друг на друга. Но делать нечего. Повернуть назад? Но куда?

Любой израильтянин, конечно, сразу поймет, почему нам неспокойно и почему мы говорим «заехали в Бней-Брак» с почти такой же полной ужаса интонацией, как если бы «заехали в Газу»… Про религиозных из Бней-Брака рассказывают кучу историй: как они закидывают камнями заезжающие к ним в субботу машины или плюют в «нескромно» одетых женщин, которые забрели в их район. А у нас двойное преступление: правда, не на машине, а на роликах, но не в субботу, а в «субботу всех суббот», самый святой день – Йом-Кипур. Я еще, конечно, не женщина, у меня даже грудь не очень-то пока растет, но одета совсем не скромно: джинсовые шорты и майка без рукавов, видны острые локти и острые коленки…

А у меня еще личное неприятие Бней-Брака, черных шляп, слова «религиозный» – из-за того, что произошло в нашей семье. Папин младший брат Гершон (в прошлом Гриша) каким-то образом вместо армии попал в ешиву[20] и так в ней и остался, потом женился и переехал из Иерусалима на территории[21] в Иудейской пустыне (не из каких-нибудь идеологических соображений, просто там жилье дешевле). А мой папа, мой принципиальный, воинственно настроенный папа, не смог этого пережить, назвал Гершона бездельником и нахлебником, обвинил в том, что он использует государство, и порвал с ним. Совсем перестал общаться с родным братом. Это случилось еще до моего рождения, с тех пор у Гершона родилось десять детей, мои двоюродные братья и сестры, но я ни разу их не видела, потому что мне папа тоже запрещает с ними общаться – на всякий случай, чтобы я не «набралась глупостей». Папины родители очень переживают, но не смеют папе ничего сказать. К ним у папы отдельный счет. Ведь когда у Гершона стали рождаться дети, дедушка с бабушкой перебрались в Иудейскую пустыню, в их поселение Эфрат. Они к ним ходят почти каждый день и помогают, хотя, если верить рассказам Майки, жена Гершона сама прекрасно справляется: она быстрая и сильная. Как Терминатор, но в хорошем смысле.

Майка – это папина и Гришина сестра, самая младшая. Она приехала в Израиль совсем малышкой – поздний ребенок. Ей уже скоро двадцать пять лет, но она даже не думает о замужестве и делает что хочет. То работает, то учится и все никак не может найти себя. Я ее обожаю. И мой папа тоже, хотя он строг с ней, как будто она его ребенок, а не сестра. С Гершоном сестра тоже общается, часто навещает в поселении и не раз говорила папе, что он дурак. Гершона Майка тоже считает слегка поехавшим, но она его любит: в конце концов, он счастлив, ну и черт с ним. А папу она называет упрямым ослом, я слышала. Это только ей дозволено. Но и на нее папа огрызается.

Так что у нас в семье ультраортодоксы – больная тема. И при виде черных шляп и черных костюмов я чувствую, что сжимаюсь, съеживаюсь, становлюсь очень маленькой…

Воды нет, я истратила последнее на собаку, и теперь у меня легкое чувство вины, хотя все равно ни о чем не жалею. У Бэнци урчит в животе. Я тоже ужасно хочу есть. И пить. И писать. И сесть (а еще лучше – лечь). И домой. Мы автоматически продолжаем нестись вперед, не сбавляя темпа, и вот уже окончательно ясно – по вывескам, по прохожим, да и знаем мы этот городок: это Бней-Брак! Прохожие – и мужчины (черные шляпы, бороды), и женщины (в платках, полностью покрывающих волосы, или в роскошных париках из настоящих волос, в белых или прозрачных чулках, в платьях, закрывающих колени, с длинными рукавами) – смотрят на нас с любопытством. Без злости, просто с любопытством. Но мне и от этого не по себе. Дистанция между мной и Бэнци сократилась (так нам уверенней), мы уже не едем, а понуро идем, насколько можно «идти» на роликах, и сзади плетется мой бедный найденный пес, но не отстает. Я все жду: когда же в нас кто-то плюнет? Или бросит камень? И от испуга пялюсь в лица прохожих: кто? Кто первый? Вспоминаю русский стишок, который мама читала мне в детстве: «А в избушке – людоед: заходи-ка на обед…» А тут, куда ни посмотри, – потенциальный людоед, логово людоедов, и мы сами сюда пришли: давайте, обедайте нами! И вдруг от напряжения, неожиданно для самой себя, начинаю реветь… Бэнци и пес смотрят на меня в недоумении и, кажется, сейчас сами заревут…

И тут чей-то звонкий, задорный голос говорит: «Дети! Дети!», и я понимаю, что обращаются к нам. Поднимаю зареванное лицо и вижу близорукие голубые глаза под очками в толстой оправе, рыхлое, как будто чуть опухшее лицо, парик – каштановое каре, кремового цвета платье на теле, как будто сделанном из булочек разных размеров. Так велико несоответствие этого девичьего, почти детского голоса с его обладательницей, что не нахожу слов и тупо молчу.

– Как вас зовут? Я Хани! Что у вас стряслось, дети?

Надо же, и имя не соответствует. Если бы Хана – тогда да, понятно: почтенная мать семейства; а тут – Хани, будто девчонка. Но, похоже, нами никто не собирается обедать. Перестаю реветь, вытираю рукой глаза. Из-за массивной спины Хани выглядывают пять или шесть девочек разных возрастов, но все как одна – копия матери, разве что без парика и не такие круглые. Как матрешки, думаю. И сбивчиво, путано начинаю объяснять, что мы заблудились, нашли пса, закончилась вода, дом далеко и даже не совсем понятно где именно… Бэнци молчит, наверное, думает, что я и сама неплохо справляюсь.

– Сколько вам лет, дети? – спрашивает Хани. – У тебя еще не было бар-мицвы[22], мальчик?

– Нет, я в шестом классе, мне даже двенадцати нет, – послушно отвечает Бэнци.

– А тебе? Есть двенадцать?

Качаю головой:

– В декабре будет. – А сама думаю: «Какое ей дело, сколько нам лет?»

Хани расплывается в улыбке, от которой ее лицо становится еще шире, а глаза превращаются в щелочки.

– Отлично! Замечательно! Тогда можно вас и накормить, и напоить!

Точно, как же я не догадалась: ведь мы, получается, несовершеннолетние и по еврейским законам не обязаны соблюдать пост. От усталости я страшно туплю и продолжаю молча смотреть на Хани зареванными глазами.

– Пойдемте, – говорит она, – мы вас не съедим!

И я невольно улыбаюсь: как она догадалась, о чем я только что думала?

Мы плетемся за Хани и ее матрешками, только в другом порядке: я, пес, а следом – взъерошенный, озирающийся по сторонам Бэнци. У подъезда Хани спрашивает:

– Это твоя собака? – Я киваю, прежде чем Бэнци успевает что-то сказать. – Собаку придется оставить здесь, она тебя подождет, – говорит Хани и слегка пожимает плечами, как будто извиняется; можно подумать, это такой печальный и объективный факт, от нее не зависящий.

Яростно мотаю головой:

– Я не могу его бросить, он мой, мой! – выпаливаю, как будто спорю с кем-то.

– Ну хорошо. – На лице Хани все та же ровная, спокойная улыбка. – Я тебе сюда все принесу. Мальчик, ты поднимешься?

Бэнци качает головой – он как будто онемел. Хани опять пожимает плечами, она, наверно, думает, что мы очень странные.

– Ну как хотите, – весело говорит она, ничуть не обидевшись.

Через десять минут она спускается с подносом, на котором куча разной еды, бутылка минеральной воды и одноразовая посуда, а старшие девочки держат в руках пластмассовые стулья.

– Вы же не лошади, чтобы есть стоя, – говорит Хани и смеется, чуть закинув голову, и тут же бросает старшей девочке: – Ривки, тебе надо держаться, лучше уйди от соблазна.

Но Ривки поводит плечом в знак отказа – как в их семье любят этот жест! (А у нас есть такой жест – объединяющий? Нет, у каждого свои характерные жесты. Может, поэтому мы и не настоящая семья? Нет, не буду об этом сейчас думать…)

Мы с Бэнци почти хором говорим «спасибо», и Хани опять заливается смехом, а потом молчим, потому что наши рты заняты гуляшом и яичным салатом. Мне хочется покормить пса, но под пристальным взглядом Хани это сложно сделать. Набираюсь смелости и спрашиваю:

– А почему вы не любите собак?

– Мы хорошо относимся к собакам, – невозмутимо отвечает Хани, и я приободряюсь и даю псу попить из моего стакана – вроде компромисса. – Просто у нас не принято держать их дома.

– А почему? – не унимаюсь я, игнорируя взгляд Бэнци, который как бы говорит: какая тебе разница? Не лезь!

– Знаешь, что означает слово «собака»? – спрашивает Хани. – Кэлэв, то есть коль лэв, буквально «весь – сердце». Собака все делает только сердцем, все ее порывы и побуждения – всё от сердца.

– Да, так и есть, – перебиваю я, – но ведь это прекрасно! Пес – весь сердце, да!

– Я бы не сказала, – мягко возражает Хани, – как же насчет разума? Человеку полагается руководствоваться разумом, а не чувствами. Поэтому мы не держим их дома, чтобы не брать с них пример.

Я украдкой скармливаю псу кусочек мяса из гуляша, он облизывает мои руки и заглядывает в глаза своими золотистыми глазами, и в них уже любовь. Весь сердце, весь сердце. Не так уж это плохо…

– Останьтесь у нас, пока не выйдет Йом-Кипур, – предлагает Хани, – отдохнете, а потом позвоним вашим родителям, они вас заберут. Уже через несколько часов стемнеет.

– Сейчас разве не полдень? – спрашиваю с ужасом.

Хани смеется:

– Сейчас почти три часа дня! А почему ты не носишь часы?..

– Я… Мне нравится угадывать время… Хани, мои родители, наверно, с ума сошли от волнения, мне надо срочно домой, сейчас.

– И мои тоже! – Это первое, что сказал Бэнци за все это время, кроме «спасибо».

Хани пожимает плечами – уговаривать не будет. Только объясняет нам, куда свернуть, чтобы выехать из Бней-Брака обратно на трассу – там уже разберемся по указателям.

– Пойдем? – то ли говорю, то ли спрашиваю.

И тут одна из девочек, вторая или третья по старшинству, выкрикивает мне в лицо:

– А это правда, что ты не веришь в Бога?

И я сразу резко отвечаю:

– Нет, неправда! – просто из чувства протеста, хотя на самом деле я не знаю.

И мне самой страшно от того, что я могу сейчас узнать, поэтому поворачиваюсь спиной, чтобы не видеть реакцию Хани и ее дочерей, и еще раз кричу:

– Спасибо, Хани, большое спасибо! – и еду вниз по улочке, по направлению к трассе, дальше от этого города черных шляп, белых чулок и платьев, от остатков яичного салата и пластмассовых стульев, от вопросов о Боге, а Бэнци и пес едва поспевают за мной, то один обгоняет другого, то наоборот, а я даже не оглядываюсь назад, как будто боюсь обратиться в соляной столп.

Мы выезжаем на трассу, и только тут я понимаю, что в этом покинутом мной городе, который строго и едино соблюдает пост – от заката до заката, случилось то, чего я внутренне всегда желаю: время там остановилось, не навсегда, но на эти сутки. Не зря я боялась оглядываться назад: в такие города опасно заезжать. Но именно сегодня я могла делать то, что мне нравится, – чувствовать время изнутри. При этом я промахнулась. Просчиталась. Часа на три. Может, из-за того, что нарушила какое-то правило?

Через час мы доковыляли обратно до того места, откуда начинали путешествие, к автобусной остановке у моста напротив щита с символом кока-колы… Я вижу, что Бэнци еле стоит на ногах, но понимаю, что он в этом ни за что не признается. Пожалев его, протягиваю жалобным голосом: «У меня скоро ноги отвалятся». И это правда.

Я знаю, что недалеко от моста – детская площадка. Мы бредем к ней, снимаем ролики и валимся на траву. А пес ложится рядом – он нас сторожит.

– Позвоним родителям? – Бэнци кивает в сторону автомата на углу.

– Потом. Они все равно не смогут выехать, пока не стемнело.

– Но они волнуются, ты сама говорила!

Пожимаю плечами.

– Я позвоню своим. – Бэнци надевает ролики, катится к автомату и сразу возвращается. – Черт, у меня же карточки нет.

Еще недавно нужна была монетка – асимон, эти монетки звенели в кошельке, часто путаясь с шекелями, хотя асимон чуть больше, и в нем дырка. А теперь – всё, асимоны стали ненужными, как и наша старая валюта, лиры (но лиры были еще до моего рождения). Теперь у всех карточки. И у меня тоже. Дома.

– Поищи наверху, – говорю. – На само́м автомате сверху. Иногда бывает, что кто-то оставляет карточку, на которой совсем мало денег, но на один звонок хватит.

Невероятно, но я права! Бэнци звонит своему папе и успевает сказать, где мы. – Тут разговор прерывается.

– Повезло! – ухмыляется Бэнци. – У папы не было шанса высказать все, что он обо мне думает. А пока приедет, поостынет.

Смотрю на часы. До темноты еще как минимум час.

– А почему ты не хотела звонить своим родителям, Мишель?

Пожимаю плечами – хороший у Хани этот жест, может выразить что угодно, надо взять его на вооружение. Меняю тему:

– Они ничего оказались, да?

– Кто?

– Эта семья: Хани и дочки. Если бы не они, не знаю, что бы мы делали…

– А ты что думала? – хмыкает Бэнци. – Религиозные – такие же люди, как мы.

– Ты это серьезно? Ты это мне говоришь после того, как ты все время молчал, как будто кошка съела твой язык?!

– Просто не знал, о чем говорить, ну и боялся что-то ляпнуть обидное.

– А говоришь: «Такие же, как мы».

– Такие же люди. Но другие, конечно. Может, этим девочкам вообще нельзя с мальчиками разговаривать, откуда я знаю?

– Ну, это ты уж загнул. Но в игру «Двести поцелуев» они, конечно, не играют, это точно!

И мы оба смеемся и стараемся сделать вид, что упоминание поцелуев нас совсем не смущает: мы же не такие, не религиозные, мы нормальные. Хотя нормальные ли?..

– Но ведь вы, восточные, все немного религиозные, да?

– Мы соблюдаем традиции, это не то же самое. Мы просто не смешивались, в отличие от вас, и всегда продолжали быть евреями.

– Откуда ты знаешь про нас? В семье моей мамы были раввины – семь поколений! И у папы тоже какие-то там раввины были, просто не столько, как у мамы. А его дедушка полюбил революцию и верил в коммунистическую партию, а его папа, кажется, сам не знал, во что верил, ну а мой папа – он… он атеист.

– Значит, становится все хуже и хуже с каждым поколением? – смеется Бэнци. – Тогда ты должна стать сатанисткой или типа того…

– Перестань! И кто сказал, что не верить – это плохо? Или хуже?

– Надо во что-то верить.

– А ты сам… веришь в Бога?

– Конечно. Я просто особо не анализирую. Но я думаю, что атеистов не бывает. Все верят в Бога, просто по-разному, и по-разному это называют.

– Интересная мысль.

– А ты Хани наврала? Ты ведь не веришь?

– Не знаю. Я еще не решила. Иногда кажется, что верю. А иногда… просто злюсь, потому что… Так много запретов, мне это не нравится. И еще религиозные иногда так ужасно одеваются – неужели Бог так хочет? Ведь если Бог – высшая форма истины, значит, все должно быть красивое…

– Но запреты – они тоже могут быть красивыми. Иначе все дозволено, и это уже безобразно. Как то, что Хани сказала про собак. Если только сердце тебя ведет, то рано или поздно это плохо закончится. Вот и есть запреты – ограничить сердце. Понимаешь?

– Кажется, да. Я ведь люблю Судный день, это мой любимый день в году.

– Да ладно?!

– Ага. Самый красивый день. Хотя больше всего запретов.

– Ты странная.

– Ты же сам говорил…

– Но ты ведь эти запреты не выполняешь. Вот мы с тобой поехали на роликах…

– Мы дети, нам можно.

– А через год не поедешь? Будешь поститься?

– Не знаю, не знаю! Что ты пристал ко мне, Бэнци? Я не знаю! Я сама не понимаю. И что, Богу правда так приспичило, чтобы я постилась и не пользовалась транспортом или не смотрела телик в шаббат и не ела колбасу с маслом[23]? Думаешь, ему это так все важно?

– Я тебе раввин, что ли? И кто к кому пристает?

– Нет, скажи: разве недостаточно того, что я думаю, что Йом-Кипур – это очень красиво, того, что я любуюсь этим днем?

– Но ты любуешься снаружи; получается, ты не часть этого.

– Часть! Когда я иду в синагогу слушать Коль нидрей, я часть. Но красивое, по-моему, только со стороны и можно увидеть. Я вообще часто со стороны. Как бы здесь, но одновременно со стороны.

– Это как?

– Ну не важно. Сложно объяснить.

– Ты реально странная.

– Какая есть.

– Это комплимент.

И в глазах у Бэнци – то, о чем я мечтала, о чем даже боялась мечтать, но вместо сумасшедшей радости я испытываю страх, мелкий и беспомощный страх, и делаю вид, что ничего не заметила.

– А еще я Тору люблю.

– Что-о-о?

– Да, это мой любимый предмет.

– Скукотища.

– А какой твой любимый предмет?

– Физра.

Я рада, что Бэнци так сказал. Он подарил мне объективную причину перестать любить его, и к черту все мои усилия с футболом…

– А что тебе так в Торе нравится? Тебя правда волнуют все эти люди, которые жили много тысяч лет назад и которых, скорее всего, даже не было?..

– Ты не понимаешь. Это же про нас. И про нас тоже. Все эти истории. Неужели ты не видишь?

– Ну-у-у…

– Знаешь, какой мой любимый эпизод?

– Ну?

– Про Йосефа. Когда он уже стал могущественным человеком в Египте, правой рукой фараона, и из земли Ханаанской приходят его братья просить хлеба, потому что везде голод, кроме Египта, и братья не узнают его, а он-то их узнал, но не выдает себя, говорит с ними через переводчика, подвергает их испытаниям, в том числе подкидывает серебряный кубок в мешок Биньямина, якобы тот его украл и должен теперь в наказание остаться в Египте, а старший брат – Йегуда – говорит: «Нет, мы не можем вернуться без Биньямина, ведь один наш брат уже погиб, и от любимой Рахели только Биньямин остался у отца, возьми лучше меня, только отпусти Биньямина…»

– Да помню я, что ты пересказываешь? Я, конечно, не лучший ученик, но не настолько!

– Ну мало ли. Не перебивай, Бэнци, я подхожу к тому, что меня волнует. Вот он, мой любимый момент: Йосеф видит, что братья раскаялись, что они казнят себя за то, что продали его в рабство, и может наконец не сдерживаться больше, отпустить свою обиду, и он кричит страшным голосом – помнишь? – именно страшным, потому что ему тяжело уже сдерживаться, – кричит, чтобы все вышли и оставили его наедине с братьями, и плачет, плачет от облегчения, потому что именно в эту минуту он простил их, а потом говорит уже на иврите: «Я – Йосеф, брат ваш!» И они, наверно, тоже плачут и бросаются обнимать друг друга – там подробно не написано, но это главное, когда он плачет, и снимает с себя «маску», и открывает, кто он, вот эта первая фраза на иврите – это как такой очень счастливый и настоящий конец спектакля, а еще – очень приятно, наверно, простить после стольких лет, увидеть своих братьев, униженных и зависящих от него, и понять, что нет больше гнева и обиды, есть только любовь и что они – родные люди, и простить, как же это должно быть приятно! И красиво. Это очень красиво…

– Ну ты даешь!

– А у тебя есть любимая история из Торы?

– Не знаю. Я не умею так говорить, как ты, красиво. – Он усмехнулся. – Но мне просто… Мне всегда было жалко Эсава. Мне казалось, что он больше любил и почитал отца, чем Яаков. Ну неспособный был, поэтому не учил Тору, а охотился. Но получается, этот Яаков сидел в шатре и учил Тору, весь такой возвышенный и недосягаемый, а Эсав – он простой, неотесанный, он Ицхака кормил, брил ему бороду, ухаживал за ним – такие простые человеческие вещи…

– Так Ицхак его и любил больше.

– Да, но Бог больше любил Яакова, и первородство получил Яаков, причем обманом. Где тут справедливость? И почему… Почему Бог предпочитает умников? Так ведь получается…

Нет, все-таки не так просто будет перестать любить Бэнци. Но я постараюсь. Я обязана.

Мы оба так устали, что даже говорить нет сил, и разговор сам собой угасает. Молча лежим на траве и смотрим вверх, в начинающее темнеть небо. Я засыпаю, и мне снится очень странный сон. Во сне я вершу суд над папой и мамой. Причем я – и судья, и обвинитель в одном лице, а адвокатов у папы с мамой нет, они защищают каждый сам себя. Начинаю я с папы:

– Вызываю обвиняемого Зээва (Владимира) Аронсона, также известного как профессор Аронсон. Как ты предпочитаешь, чтобы к тебе обращались?

Папа смущенно улыбается, как бы давая понять, что ему все равно.

– Хорошо, тогда, противный Володька Аронсон, отвечай правосудию: как ты мог завести роман с этой жирной, прокуренной Мариной? Как мог рисковать своей семьей?

– Так получилось, я это не планировал, просто вспыхнула искра и…

– «Вспыхнула искра»? – передразниваю я. – Какое банальное выражение для профессора литературы!

– Так получилось, – беспомощно повторяет папа, – так получилось…

– Получилось, да? – свирепо накидываюсь на папу. – Ты что, Володя, трехлетний мальчик, который описался? Тебе уже под сорок лет, у тебя появились первые седые волосы, ты начинаешь лысеть!

– Где? Где? – пугается папа и запускает ладонь в свою шевелюру. – Покажи мне где, это неправда, я протестую!

– Ах вот в чем дело, Володя, вот что тебя волнует! Это кризис средних лет? Ты хотел доказать, что все еще красивый, что тебя любят женщины? А как больно будет Лили? А Мишке? Почему ты не подумал о своей единственной дочке?

– Я подумал, я люблю их, они для меня всё, я совершил ошибку! Имею я право на ошибку, ваша честь?

– Не имеешь, Володя, не имеешь! Люди, у которых есть дети, не имеют права на ошибку, черт возьми! И о чем ты только думал?

– Я не думал, ваша честь, – папа чуть не плачет, – в тот момент я не думал. Это был… призыв… позыв… Э-э-э, зов сердца… Я действовал по велению сердца!

– А-а-а, по велению сердца, значит! Как собака?! Но ты же не собака, Володя, ты – человек. А человеку надо руководствоваться разумом! Для этого есть запреты! Для этого есть Бог, наконец!

– Но я не верю в Бога, я атеист, я протестую!

– Отставить! Если бы ты верил в Бога, ты не изменил бы своей жене!

– Это свободная страна, у нас демократия! Протестую, протестую! – вопит папа, которого сразу выводят из себя разговоры о Боге.

– Вот и получай свою свободу, господин Аронсон, несносный профессор Аронсон! Итак, ты приговорен к вечности в одиночестве!

– К вечности?! – ужасается папа. – Нет, о нет, этот приговор несправедлив! Я требую апелляции!

По папиному лицу текут слезы. Он ругается, проклинает Бога и его несправедливый мир, сквернословит и плачет. Мне должно быть его жалко, но я холодна и неумолима.

– Уберите его! – И тем же ледяным голосом говорю: – Вызывается обвиняемая Лили Аронсон, в девичестве Аппельбаум.

Растерянная мама, заспанная, в ночной рубашке, с растрепанными волосами, занимает свое место.

– А в чем меня обвиняют? – спрашивает она.

– А вы не догадываетесь, госпожа Аронсон? – язвлю я. – Твой муж тебе изменяет, а ты и думать не думала и не подозревала – это нормально?

– Значит… это моя вина? – шепчет мама, и на секунду жалость пронзает мое застывшее сердце, но я непреклонна и продолжаю:

– Конечно, госпожа Аронсон, а как по-твоему? Что, всем женщинам изменяют? Посмотри на себя. Как ты выглядишь? Ты же не вылезаешь из ночных рубашек и халатов, у тебя волосы нечесаны уже третий день!

– Я… – мямлит мама, – я ведь в основном дома, и Зээву это никогда не мешало…

– Откуда ты знаешь? Может, он просто не говорил? Но ты ему примелькалась, вот он и клюнул на эту Марину в ее пошлых кофтах с леопардовой раскраской и чулках в сеточку?!

– Я…

– Вот опять ты мямлишь! Так ты и с ним! Во всем соглашаешься, потакаешь ему, даже не смеешь сказать, что веришь в Бога, потому что ему это неприятно! Ты ему просто наскучила с этой своей покорностью, надоела! И даже сейчас ты ничего не скажешь, не будешь кричать и бить посуду, как любая другая нормальная женщина на твоем месте, ты просто замкнешься в себе и будешь валяться в постели, как ты делаешь после ваших ссор, точнее не ссор, потому что ссорится только папа, а ты тихо плачешь в подушку и закрываешься у себя в комнате, но, может, лучше, чтобы ты кричала и топала ногами, мама, чем вот так наказывать, потому что это мучительно, и мучительно гадать, о чем ты думаешь и когда придешь в себя, и если это так мучительно для меня, то представляю, как это мучительно для папы…

– Я… я…

– Не надо! Скажи что-то человеческое, чтобы я знала, что ты живая, а не картинка из книжки, может, папа просто захотел кого-то живого, эту очень живую Марину – в ее полном теле жизни через край, она и накричит, если что, или поцарапает этими своими длинными красными когтями, а ты, мама, ты даже не можешь ничего сказать в свое оправдание, ты так же предала меня, как папа, даже хуже…

Тут я просыпаюсь, так и не успев ни к чему приговорить маму. На щеках у меня слезы. Надо мной встревоженное лицо Бэнци.

– Ты в порядке? Тебе снился кошмар?

– Да. Нет. Я спала?

– Минут двадцать. Я боялся тебя будить, но ты стала кричать…

Я сажусь. Жара спала. Уже почти темно. Зажглись фонари. Они освещают золотистые глаза моего пса, который в темноте, положив голову на передние лапы, похож на благородного сфинкса.

– Не смотри на меня! Я некрасивая, когда плачу.

– Ты красивая. Особенно глаза. И волосы.

– Такое говорят только некрасивым женщинам – про глаза и волосы.

– Что за бред?

– Это не я придумала, это одна женщина так говорит, в книге, которую мне папа давал почитать, не совсем книге, это пьеса, такого Чехова – знаешь?

– Нет.

– Такой русский писатель. У него все долго страдают и, похоже, наслаждаются этим.

– Мишель… я не хочу про Чехова, я пытаюсь…

– Не надо.

– Но почему?

И уже про себя тихо умоляю: не надо, Бэнци, не надо, пожалуйста, не надо, только не сейчас, особенно не сейчас, но он меня не слышит и, даже если бы я говорила это вслух, все равно не слышал бы…

– Давай дружить, Мишель.

– Мы и так дружим.

– Ты знаешь, о чем я. Давай дружить как мальчик и девочка.

– Зачем?

– Я тебе больше не нравлюсь?

– Нравишься. Просто зачем? Ведь сейчас все хорошо.

– Что значит «зачем»? Скажи тогда прямо, что я тебе не нравлюсь!

– Нравишься. Но…

Бэнци не понимает, он обижается. А как мне объяснить ему весь сегодняшний день и то, что я стала другой, совсем другой?

– Мне никто из девочек не нравился, никогда, потому что все фальшивые, а ты не врешь, поэтому ты мне нравишься, очень, хотя ты странная…

Все именно как я хотела, он даже теми же словами говорит, почти. И при этом все не то, не то!

– …Я говорил с Рони… Она сказала: ты согласишься и что ты давно меня любишь.

– А ты не знал?

– Я и сейчас не знаю. Я не понимаю тебя.

– Ты же сам говоришь: я странная.

– Ты любишь меня или нет?

– Это неважно.

– Я имею право знать.

– Я… да. Ответ – да. Но…

Тут Бэнци должен был меня поцеловать, таким длинным поцелуем, как в кино. Но он, кажется, не знает, как это делается, он просто смотрит на меня своими большими черными глазами, и его губы бледнеют, и это сразу видно, оттого что у него такая темная кожа. А я сбивчиво, путано говорю и чувствую, что мое лицо горит (слава богу, уже совсем темно и не видно):

– Понимаешь, Бэнци, в моей жизни что-то случилось, я не могу рассказать что, это тайна, и она не моя, но я ее узнала, и я просто… Я теперь думаю по-другому. Я… не хочу больше никакой любви в своей жизни, не верю в любовь: она какая-то дурацкая, и от нее глупеют и становятся не собой, а я всегда хочу быть собой, для меня это важно, Бэнци, ведь полностью доверять другому человеку невозможно, люди разные, и в любой момент любовь у кого-то закончится, а у тебя останется или наоборот, но, короче, кто-то будет несчастным, и зачем, зачем? Особенно когда есть дружба, и это гораздо круче, Бэнци, это гораздо лучше, чем любая любовь, поверь мне, ты просто это не понимаешь, но поймешь, поэтому я… я не отказываюсь, я хочу с тобой дружить, но не как «девочка с мальчиком», а просто как Мишель с Бэнци, я хочу именно дружить, потому что это безопасно и надежно и это, вероятно, навсегда.

– Ты врешь, Мишель. Такое говорят, когда человек тебе на самом деле не нравится и ты его утешаешь…

– Нет, Бэнци, такое говорят, когда сам себе не нравишься!

– Я не понимаю.

– Я сама не понимаю. Как в моем сердце столько чувств сразу? Иногда мне кажется, что я в себе не умещаюсь, что я больше, чем мое тело, и что одной жизни мне мало, что в одной жизни никогда себя не выразить.

Я плачу, злюсь и плачу, потому что Бэнци глупо обиделся, и мне не верит, и меня не понимает, и никто меня не понимает, и удивительно ли, раз я не понимаю сама себя?

Подъезжает белая «тойота» – это папа Бэнци. Вытираю слезы тыльной стороной ладони, кричу:

– Привет, Шломо!

– Привет, Мишель, – отвечает папа Бэнци. – Давай сначала тебя завезем, это ближе. – И тут его взгляд падает на пса. – Это что, твой, он тоже с нами?

– Да, пап, это ее пес, – быстро говорит Бэнци. – Я потом уберу всю шерсть с заднего сиденья, обещаю.

И хотя он не смотрит на меня и демонстративно садится впереди, я знаю, что Бэнци простил, что он понял.

Дверь не заперта, и я тихо проскальзываю домой – проверить обстановку и понять, как сильно меня будут ругать. В зале и на кухне пахнет валокордином – мама постоянно покупает эту вонючую штуку в русских лавочках, вместо того чтобы пить валерьянку в таблетках, как все нормальные люди. Папа на диване читает газету, мама возится на кухне, но сразу выходит, как только слышит, что закрылась входная дверь, – у нее очень чуткий слух. Мама вытирает руки о передник, папа поднимает глаза, и оба смотрят на меня – не бросаются, плача, обнимать, не ругают, хотя у мамы на лице следы слез, а папа нервно копошится в своих волосах. Они выглядят как люди, пережившие бурю или наводнение, но выжившие и зализывающие раны. Я тоже не знаю, что сказать. Тогда папа откашливается и говорит:

– В следующий раз, пожалуйста, оставь записку, если не хочешь нас преждевременно похоронить. – Голос у папы хриплый, но понятно, что он овладел собой.

Мама добавляет:

– Хорошо, что нам позвонил папа Бэнци, мы уже хотели обратиться в полицию. Я всем твоим подружкам позвонила, но про Бэнци не подумала…

– Мы совсем недавно дружим. – Это первое, что я говорю. А потом добавляю: – Простите. Я не хотела… простите.

И хотя это я прошу прощения, неожиданно понимаю, что и я их простила. Они не показывают своего волнения, но я чувствую, что они пережили за сегодняшний день. И я вдруг вижу, какие они хрупкие, беззащитные, как зависит от меня их мир, их жизнь и как же я могу после этого не простить их? И опять начинаю плакать – на этот раз от радости, как Йосеф, когда тот простил своих братьев.

И тут мама не выдерживает, обнимает меня, а папа говорит:

– Она просто устала. Ничего, Мишенька, сейчас поспишь, и все пройдет.

И тут он замечает собаку, и я быстро успеваю сказать, опередив его:

– Я его нашла, он брошенный, он добрый, он защищал меня и полдня с нами пробегал. Давайте покормим его, у нас есть ветчина? Я назову его Карамазов, ладно?

Последнее я говорю, чтобы подлизаться к папе; хотя я страшно устала, «Карамазов» сразу приходит мне в голову. А фразу «Можно его оставить?» вообще вслух не произношу, подразумевая, что это вопрос решенный, и готовлюсь отбивать атаку: папины аргументы и логические доводы о том, почему мы не можем держать большую собаку в городской квартире и так далее… Но папа ничего не говорит, только кивает, и у него слегка дергается левый глаз – очередной нервный тик. Очевидно, приобретение большого пса – пустяковая цена за возвращение дочки, которую они уже считали пропавшей, а может, и (кто знает?) погибшей.

Мама бормочет:

– Надо будет его свозить к ветеринару. И купить ошейник от блох.

Но насчет мамы я и не волновалась: она тоже хотела собаку.

Пес накормлен, напоен, а я такая уставшая, что не хочу есть, хочу только в душ и спать. В майке и трусах ложусь под одеяло, тушу ночник и засыпаю под тихий разговор родителей, который доносится из зала, а Карамазов лежит на коврике у моей кровати, и в темноте мерцают его золотистые, как густой мед, глаза, он смотрит на меня с такой любовью, что теперь и кошмары не страшны, и, перед тем как окунуться в глубокий сон, я думаю: «Весь сердце, весь сердце, весь сердце…»

2

Восьмая свеча

Удивительно, до чего взрослые умеют испортить праздник. Год назад в Судный день я случайно подслушала папин телефонный разговор и поняла, что он изменяет маме с жирной, сисястой Мариной, которая не умеет красить губы. А теперь Ханука[24], которую я всегда любила из-за света и из-за того, что я в Хануку родилась, безнадежно испорчена. Это первый праздник без папы и с привидением вместо мамы. Сразу поясняю, что никто не умер: ни папа, ни мама, – но, по сути, в каком-то смысле умерли оба. Но это надо объяснять, желательно по порядку. Постараюсь.

Значит, так. Про Марину я тогда решила маме не рассказывать. И папе не подала виду, что знаю. Думала, рассосется. И сама постаралась забыть. Даже почти забыла: домой она, после того как папа в тот раз на нее нарычал, больше не звонила, и я заметила, что папа стал реже задерживаться на ночь в Иерусалиме у «друга Хаима», а приезжал в Рамат-Илан, хотя, как и прежде, жаловался на длинную дорогу. И жизнь снова стала обычной. Иногда (конечно же, в самые неподходящие минуты) я вдруг вспоминала Маринин хриплый прокуренный голос и то, как она назвала папу «Володенька», и чувствовала короткий, острый укол и гадкий вкус медузы во рту (никогда не пробовала, но представляю, что это очень гадко – такая бесформенная жижа, которая залепляет рот и горло). Но потом это проходило, и я жила дальше, как будто ничего не было. Оказалось, зря.

В начале лета папа снова стал задерживаться в Иерусалиме. Я встревожилась. И страшно разозлилась на маму, которая никак не реагировала. Скорее наоборот, мама стала еще более апатичной и вялой, почти перестала переодеваться из пижамы в нормальную одежду, разве что когда ходила за покупками. «Эта шлюха опять его окрутила!» – подумала я словами героини аргентинской теленовеллы и стала разрабатывать план: узнать телефон Марины и выяснить с ней отношения. Раз у меня такая мама, которая не может за себя постоять, придется мне спасать семью. Раздобыть телефон Марины оказалось несложно: достаточно позвонить в Иерусалимский университет, где они с папой работают, и притвориться абитуриенткой кафедры биологии. Но я хотела сначала тщательно проработать текст монолога, который выплесну на Марину, и только потом звонить. К счастью, не успела, потому что в середине июля папа сообщил маме, что у него роман с его же студенткой Гили и что они собираются вместе снять квартиру в Иерусалиме. Не знаю, когда папа собирался рассказать об этом мне, но так получилось, что узнала я сразу, потому что, как только мама услышала про Гили, у нее с новой силой вспыхнула депрессия…

Говорю «с новой силой», но я понятия не имела про депрессию и про присутствие этой депрессии в маминой душе. Так получилось, что я все узнала одновременно: и про Гили, и про депрессию. Папа, конечно, этого не хотел, хотя «мог предвидеть», – так сказала Майка, папина младшая сестра. Про маму мне тоже рассказала Майка. Папа ее сразу вызвал, когда с мамой «это» случилось. Под «этим» я имею в виду, что она вырубилась, как будто ее выключили. Папа не смог добиться от нее какой-либо реакции – мама ушла глубоко в себя и перестала говорить, только смотрела перед собой в одну точку. Тут папа испугался. Побоялся оставить меня с ней, такой, а ему на следующее утро надо было на работу. (Хотя папа – профессор и специалист по Достоевскому, но в некоторых вещах он очень плохо соображает, не умеет продумывать наперед.) Звонить маминым стареньким родителям папа малодушно не захотел и вызвал Майку, которая живет неподалеку, она как раз учится в Бар-Иланском университете (в каком-то смысле это ее третье образование, если учесть, что два других она не завершила). Майка собиралась на вечернюю работу в баре, но все отменила и приехала, хотя и ворчала и при мне назвала своего брата «несчастным кретином» (такая у нас Майка – не скупится на слова). Папа даже не прореагировал, до того он был обескуражен. А Майка сказала: «Это ужасно, но надо рассказать Мишель всю правду, она имеет право знать, что происходит. Только ты, Зээв, выйди, не мешай». И папа удалился в свой кабинет.

А Майка рассказала, что, оказывается, мы переехали в Рамат-Илан не из-за маминого давления, а из-за маминой депрессии. Врачи посоветовали сменить обстановку. Началась депрессия после родов – такое бывает у женщин. Только обычно депрессия потом проходит, а у мамы не прошла. «Может, и прошла бы, – вздохнула Майка, – но то, что Лили не работала, не пошло ей на пользу. Я твоему папе тысячу раз говорила, что Лили надо чем-то заниматься, помимо тебя и дома, но он не слушал. Эгоист. Причем недалекий. А еще Лили периодически пыталась слезть с антидепрессантов, говорила, что они ее глушат, делают из нее растение, но тогда ей становилось хуже, и Зээв уговаривал ее вернуться к таблеткам…»

Майка говорила про маму, перемежая рассказ путаными и малопонятными медицинскими терминами, и я понимала, что на самом деле все это давно знала, просто не допускала до себя это знание. Ну конечно же, мне с раннего детства было ясно, что моя красивая, задумчивая мама не такая, как остальные. Я привыкла к тому, что она часто печальная и молчаливая (хотя шутила она всегда удачней, чем папа), и очень радовалась в те редкие минуты, когда мама бывала игривой и смешливой. Принимала как должное то, что она может часами валяться в постели (как правило, с книжкой, но необязательно), что она может спать по полдня (при этом мама всегда готовила еду и стирала, а уборкой занималась уборщица, которая приходила раз в две недели). Но иногда мама вдруг вскакивала с постели, красиво одевалась, душилась, рассказывала разные истории и сказки, которые сама сочиняла (ее детские книжки рождались именно из рассказанных мне историй), интересовалась папиной работой, приглашала гостей, ставила диски с любимыми песнями и кружилась по залу, придумывала разные веселые поездки, пикники на природе… Майка сказала, что это называется ремиссией. А мне плевать, как это называется, ведь после ремиссии всегда бывает откат. А когда ремиссия длится долго – месяц, два, три – и уже начинаешь, затаив дыхание, надеяться, что то, другое, больше не вернется, а потом все-таки наступает откат, то особенно обидно. Но и к этому привыкаешь.

– Понимаешь, – сказала Майка, – ребенку иногда легче привыкнуть, чем взрослому, ребенок принимает своих родителей такими, какие они есть, это просто данность, и всё. А Зээву было очень тяжело, всегда. Его бесили Лилины провалы в депрессию, он начинал реже бывать дома, ей от этого становилось еще хуже – такой заколдованный круг. А теперь… а теперь он нашел Гили. – (Я решила не говорить, что на пути к Гили он нашел еще и Марину, хотя было интересно, знала ли Майка…) – Но ты на папу тоже не сердись, Мишка. Он не виноват. Ему не хватает душевной теплоты. Не по зубам ему вся эта ситуация…

Тут папа в бешенстве выбежал из кабинета. Очевидно, он все слышал. У Майки такой громкий голос – как иерихонская труба. Даже подслушивать необязательно. Но Майку это не впечатлило. Она чуть дернула плечом и сказала:

– Кроме меня, тебе никто не расскажет правду, детка.

И тут мимо нас, как лунатик, прошла голая мама – в одних трусах. Она и раньше не особо стеснялась своей наготы, по крайней мере при членах семьи (в широком смысле), ну а сейчас ей и вовсе было до лампочки. Она вошла в туалет, раздался звук спускаемой воды, и через минуту мама промелькнула опять, с тем же невидящим взглядом и замкнутым, словно закрытым на сто замков, непроницаемым лицом.

– Лили, – хрипло окликнул ее папа, – попей, Лили, ты весь вечер не пила, в хамсин так нельзя.

Но мама, конечно же, не обратила на него никакого внимания. Папа в ярости ударил кулаком по столу, завопил от боли и тут же обрушился на Майку, которая зажгла сигарету:

– У нас нельзя курить, не смей здесь курить! Вечно ты обязана нарушать правила…

Майка затянулась, выдохнула и с коротким смешком сказала:

– Знаешь, Зээв, на данный момент это самая маленькая из твоих проблем.

А я совсем некстати подумала, что у мамы все еще красивая грудь, не обвисшая. Интересно, кормила она меня или нет? Я вдруг поняла, что не знаю.

В тот вечер мне было совсем не до Гили, я была слишком занята мамой, как и все остальные. Потому ничего, кроме того, что Гили – папина студентка, я про нее не узнала. А позже уже и не хотела ничего знать. Я и так с папой разговаривала сквозь зубы, а тему Гили просто бойкотировала. Могла даже трубку повесить. Тем не менее несколько фактов папе удалось до меня донести. Гили было двадцать четыре года. Она изучала не русскую литературу, а социологию и папин курс взяла в качестве «свободного выбора»: ей показалось, что Достоевский поможет ей понять психологию трудных подростков. Это папин самый простой, примитивный курс по Достоевскому, не для специалистов, и все книги читаются в переводах. Поэтому Гили и смогла на него записаться, по-русски она знала всего несколько слов, стандартный израильский набор: «спасибо», «иди сюда», «молодец» и парочку неприличных.

А еще я видела фотографию Гили: прямые каштановые волосы, карие глаза, открытый прямой взгляд, загар, чуть вздернутый нос. Немного неряшливая, свободная одежда, так что какая фигура – непонятно. Типичная израильтянка. Ничего особенного. Простота, почти переходящая в грубость, абсолютная естественность, открытость и простодушная, но несколько напористая веселость. Короче, все то, чем мама никогда не обладала. (А какой буду я? Как мама или как Гили? Я – ни то ни другое, а что-то среднее, что-то между, ни то ни се, ни к селу ни к городу…) Ничего особенного, но и ничего отталкивающего. Скорее, даже симпатичная девушка. Поэтому я так резко оттолкнула папину руку и не желала разглядывать Гилину фотку – вдруг она мне понравится? А этого я допустить не могу, это будет предательством по отношению к маме.

Конечно, с тех пор мама немного пришла в себя. Баба Роза чуть ли не силой поволокла ее к врачу (звучит смешно, потому что баба Роза маленькая и сухонькая, но когда надо, силищи у нее ого-го). Врач выписал маме другие таблетки, и она опять стала есть, пить, реагировать на окружающих, даже разговаривать. Но у нее все еще нет ни на что сил. Она проводит в постели дни и ночи, даже еду берет с собой в постель, выходит только в туалет и в душ – это очень для нее важно, чтобы от нее всегда хорошо пахло. А вот причесываться ей лень, она полностью запустила свои роскошные густые золотистые волосы, и как-то раз баба Роза обнаружила, что под кое-как причесанным верхним слоем нижний слой маминых волос превратился в колтун, который уже не расчешешь. Я предложила маме завести дреды и стать хиппи – я все время пытаюсь ее рассмешить, наверно, чтоб самой не свихнуться. Но баба Роза повела маму к парикмахеру, и тот коротко ее остриг, сделал каре. Поскольку мамины волосы вьются, все равно выглядит довольно неряшливо – они не лежат, как должны. Из-за этого у мамы озорной вид, что очень расходится с ее лицом. Мама и так белая, а теперь стала совсем бледная: она почти не выходит на улицу, говорит, что ее пугают уличные звуки, особенно гудки машин и визг тормозов. Мама все больше похожа на привидение – красивое, равнодушное привидение.

Продукты покупает деда Сёма, хотя он сам старенький и ему тяжело. Я стараюсь ему помогать после школы, но иногда он ходит в магазин по утрам. А готовит баба Роза, она почти весь день у нас проводит, чтобы меня дома ждал обед и чтобы мне не было так одиноко. А маме, кажется, все равно, одна она дома или нет. Стирает, а потом развешивает белье тоже баба Роза, правда, я хочу это взять на себя, ведь мне несложно нагибаться и разгибаться. Мама – поздний ребенок, когда она родилась, бабе Розе было почти сорок, а деде Сёме – аж за сорок, и теперь они старенькие. Но без них не знаю, что бы я делала. С утра слышу, как поворачивается в замке ключ, а затем – шарканье шагов дедушки. И знакомое покашливание, пока он разувается в прихожей. Деда Сёма любит рано вставать. По пути к нам он заходит в пекарню, чтобы на завтрак я поела свежие булочки. А еще приносит пакет холодного какао – иногда выпиваю его сразу, а иногда беру с собой в школу, хотя боюсь, что он может лопнуть в рюкзаке. Пока я ем, дедушка наливает себе кофе и принимается читать свежую газету, время от времени восклицая: «Разбойники!», «Паразиты!», «До чего довели страну!» От этого сразу становится привычно и уютно, и не так противно выползать на улицу к своему школьному мини-автобусу даже в дождь.

А когда я прихожу домой, там уже бабушка возится на кухне, у нее всегда одновременно что-то в духовке, что-то на плите, а параллельно она еще режет овощи на старой деревянной доске и при этом слушает радио, причем русское радио «Рэка» (я уже знаю все программы, которые там крутят, и ведущих знаю по именам). В последнее время мой русский, кстати, сильно улучшился. Хотя дедушка с бабушкой здесь, в Израиле, работали и прилично говорят на иврите, русский они знают гораздо лучше и со мной предпочитают говорить по-русски. Еще мне очень нравится переводить на иврит русские пословицы и поговорки. Если переводить буквально – звучит как полная абракадабра. Например, «из-под пятницы суббота» – эту фразу бабушка всегда мне говорит, когда у меня майка высовывается из-под свитера. А на иврите какой-то нонсенс получается. Дико смешно. Но при этом – торжественно. Я это недавно Бэнци сказала, своему другу, и мы полчаса дико хохотали. Потом я объяснила, что это значит, и мы смеялись еще полчаса. Или вот «да нет» – тоже бабушкино любимое: «Да нет, Сёма, что за глупости!» «Да нет, Мишка, ничего подобного я не говорила!» А попробуй переведи на иврит это «да нет». Кен ло. Как будто ты ненормальный, сам не знаешь, что хочешь. Но я и Бэнци, и Рони, свою лучшую подружку, этому научила, внедрила это «кен ло» в наш лексикон. И теперь, когда мы хотим сказать особое «нет», то есть хотим это «нет» усилить, мы так и говорим: «Кен ло!», с ударением на «ло», и окружающие смотрят на нас с недоумением. Это наша общая шутка втроем с Рони и Бэнци, хотя, если честно, они не очень ладят. Но это уже другая тема.

Как правило, на ужин приходит и дедушка. Я отношу маме еду в постель на подносе, а потом мы с дедушкой и бабушкой садимся ужинать. И если очень постараться, можно даже представить, что мы – нормальная семья. Если забыть, что мама – в спальне, а папа – в Иерусалиме с Гили. Конечно, что-то нормальное в нас есть. И в последние месяцы я научилась это любить и ценить как никогда. Раньше просто не обращала внимания. Потому что речь о мелочах, о таких мелочах, которые, пока всё хорошо или хотя бы более-менее, просто не замечаешь. В семьях, в которых всё хорошо, вся жизнь и состоит из таких вот мелочей: «А что на обед? Выключи газ. Мне кто-то звонил? Мишель малы кроссовки, надо новые купить. Опять огромный счет за электричество. – Ну ведь была холодная зима. Боже, опять досрочные выборы – ну когда ж они угомонятся? Холодно, надень свитер…» А когда семьи больше нет, всё то, что составляло видимость уютного, удобного мира, уже не имеет значения, и люди или обсуждают несчастья и беды, свалившиеся на них, или молчат. В основном молчат, потому что обсуждать несчастья и беды рано или поздно надоедает. И вот именно тогда очень важно вернуться к мелочам. Ради состояния устойчивости, чтобы зацепиться за что-то, доказать себе, что ты все еще связан с этим миром, что ты все еще выполняешь определенные ритуалы и поэтому существуешь.

И вот мы сидим за столом, бабушка говорит: «Подуй на суп, деточка, он горячий», а дедушка уже громко хлюпает этим же супом и, поворачиваясь к бабушке, спрашивает: «Ты слышала, что говорил этот мерзавец?» «Какой мерзавец, Сёма? У тебя все мерзавцы!» – отвечает бабушка и подкладывает мне еще хлеба: ей кажется, что я слишком худая. «Да какой! Коммунист, конечно!» – возмущается дедушка. «Ай, Сёма, у тебя все коммунисты!» – Бабушка вытирает руки о фартук. «Они и есть все коммунисты!» – продолжает дедушка и от волнения проливает ложку с супом себе на бороду. – «Все эти леваки – все коммунисты! Неужели я ради этого почти на старости лет боролся за отъезд в Израиль, чтобы здесь мне предлагали голосовать за несчастную рабочую партию?! Рабочую партию, Роза!» «Так не голосуй, Сёма, успокойся, – отмахивается бабушка, – главное, кушай аккуратно, у нас на второе карп, в нем очень много костей. Кстати, знаешь, кого я встретила в очереди за рыбой?»

И я смотрю на них, на дедушку с бабушкой, и думаю о том, как их люблю, и о том, что они старые и, может, скоро умрут, и тогда я останусь совсем одна в этом мире, и быстро отгоняю эту мысль, чтобы не заплакать.

А с мамой все непонятно. Я бы хотела как-нибудь днем невидимкой проникнуть в квартиру, чтобы понять, чем она занимается. Не может ведь человек целый день ничем не заниматься. Раньше ей звонили по телефону подружки, но она очень быстро заканчивала разговоры с ними, и постепенно они перестали звонить. А когда я спросила ее об этом, она ответила, что, оказывается, они не подружки, а просто знакомые, и сейчас это стало особенно очевидно, а тратить время на чужих людей ей не хочется. Хотя чего-чего, а времени у мамы навалом. Она ведь перестала писать свои забавные и немного грустные детские книжки. С тех пор как папа ушел, она не написала ни строчки. Иногда она просит принести ей ту или другую книжку, но чтение быстро утомляет ее. На мамином туалетном столике лежит целая гора книжек, которые она начала читать и бросила. Дело в том, что это папины книжки. Те, которые он не забрал. А он забрал большую часть, и на наших книжных полках – зияющие дыры, на которые больно смотреть (может, поэтому мама так не любит выходить в зал? Про папин бывший кабинет я уже не говорю: это теперь пустая комната, без ковра и без мебели, и туда не входит никто). Как-то раз я притащила маме книжку из школьной библиотеки – английский детектив, просто чтобы она развлеклась, но мама ее даже не открыла. Сказала, что не любит детективы, что это скучно. Мне хотелось крикнуть, что ей вообще все скучно, и жить скучно, и ничего ее не волнует и не интересует, даже я, но сдержалась.

Вначале я злилась на маму: получается, она меня тоже оставила, как и папа. Хотя Майка и предупредила, что мама не может с собой справиться и что не надо на нее злиться, я все равно злилась. Потому что иногда все-таки мама делала над собой усилие и спрашивала меня о чем-то или гладила по волосам. Я видела, что ей очень непросто присутствовать в этом мире, но ведь она должна понимать, как это для меня важно. Она могла бы стараться больше, чаще. Но она этого не делала. А потом я привыкла и перестала злиться, даже наоборот, боялась этих вспышек маминого интереса, коротких и нечастых, боялась начать верить в то, что мама снова станет прежней. Даже привыкла к мысли, что это не мама, а всего лишь ее оболочка. А где мама, в каком мире она обитает, никто не знает. А еще где-то в глубине подсознания маячит чувство вины, что это всё из-за меня, ведь именно после родов у мамы появилась депрессия, возможно, ей нельзя было заводить детей… Это самое гадкое – такое эгоистическое самобичевание, потому что на самом деле я прежде всего жалею себя, а не маму. Лучше об этом всем не думать. Я и стараюсь не думать.

Про папу тоже думать не хочется. Да, он платит огромные алименты, размером со свое чувство вины. (Он как раз стал завкафедрой, и ему повысили зарплату.) Он мне как-то сказал – в самом начале, когда только уехал: «Мишенька, я не хочу, чтобы в твоей жизни что-либо менялось». Ничего умнее он сказать не мог, этот профессор! Как будто в моей жизни не поменялось абсолютно все. Нет, конечно, приятно, что к нам все еще приходит уборщица и что я могу позволить себе покупать свое любимое шоколадное мороженое. (Правда, его часто съедает мама, до того как я успеваю попробовать, но мне не жалко: кажется, у нее нет других радостей в жизни.) Хоть что-то осталось прежним. Незначительные, но по-своему нужные вещи. Но папу я все равно не прощаю и видеть его не хочу. Он и не особо рвется приезжать: у него единственный выходной в шаббат, и этот день он проводит с Гили. Справедливости ради, у него были попытки приехать со мной повидаться, но я каждый раз придумывала отговорку: то у кого-то из класса день рождения, то я заболела. И папа не настаивал. Права была Майка: слабак он. Правда, он продолжает регулярно звонить два раза в неделю. В понедельник и четверг. Ну, это как раз в папином духе, он, наверно, себе в ежедневник записал. А может, ему секретарша напоминает. По телефону я его тоже не жалую. Отвечаю односложно и тороплюсь поскорее закончить разговор. (А попытки позвать меня к себе в гости в Иерусалим он давно забросил: у меня на это реакция одна – длинные гудки…)

Вот пример наших разговоров:

– Привет, Мишенька!

– Привет.

– Как у тебя дела?

– Нормально.

– Что нового?

– Ничего особенного.

– Как в школе?

– Нормально.

– Вы уже начали учить химию?

– Ага.

– И как тебе?

– Нормально.

– Ну расскажи, что за это время произошло? Что слышно?

– Ничего.

– Не может быть!

– Мы разговаривали три дня назад.

– Но что-то ведь за это время произошло?

– У Карамазова глисты.

(Когда папа ушел, я даже хотела переименовать собаку – назло папе, но потом передумала: он уже откликался на Карамазова.)

– Да что ты! Вы были у ветеринара?

– А ты как думаешь?

– Конечно были. С бабой Розой?

(Он все надеется услышать, что «с мамой», что мама стала выходить из дома. Зря надеется.)

– Да.

– И что вам сказали?

– Что у него глисты.

(Бедный папа, он так теряется от моей враждебности, что сильно глупеет, но что поделаешь, никто не обещал, что будет легко.)

– Ему выписали лекарство?

– Да.

– Бедный песик!

(Всё, приплыли. Папа совсем не любит животных, он на Карамазова чудом согласился. Это у него последний патрон – про «песика».)

Я молчу. Что он от меня хочет, этот чужой человек? Мне нечего ему сказать.

– А что ты сейчас читаешь?

– Ничего.

– Ничего? – (В папином голосе – плохо скрытое разочарование; можно подумать, что на чтении свет клином сошелся.) – М-да! Бывают такие периоды. Я тут купил несколько книжек в последнее время. В том числе Ницше. Думаю, тебе понравится. Ты созрела. Как раз для юных бунтарей, ха-ха. Хочешь, пошлю тебе Ницше посылкой?

– Ладно.

– А может… А может, ты все-таки как-нибудь к нам приедешь?..

Так. Разговор окончен, с чувством облегчения вешаю трубку. Если бы он сказал «ко мне», я бы еще подумала, но вот это «к нам» – он прекрасно знал, что за этим последует. Просто проверяет меня, мою реакцию. Ну и хорошо. Теперь будет знать, что ничего не изменилось. Перезванивать папа не станет. Позвонит в четверг как ни в чем не бывало. Мне от этого ни жарко ни холодно… В каком-то смысле у меня нет больше ни мамы, ни папы.

В этом году – впервые – я не ждала своего дня рождения. Всегда ждала, каждый год, и дня рождения, и Хануки. Ждала весь ноябрь, считала дни. Мой день рождения 1 декабря, с него начинается мой любимый месяц, а потом он плавно перетекает в Хануку. Иногда надо подождать неделю-другую – все зависит от конкретного года, от того, где пересекается солнечный календарь с лунным. А иногда Ханука прям в самом начале декабря, и тогда – сплошной праздник. Обожаю Хануку. Единственный религиозный праздник без запретов и ограничений. Можно работать, ездить, готовить, включать свет… (Конечно, моей семьи это по-любому не касается, даже теперь, когда ушел папа-атеист, но важен сам принцип.) Зато в Хануку едят драники, суфганийот[25] – все, что делается на масле, – в честь того кувшинчика с маслом, которого хватило на восемь дней, хотя, казалось, не хватит даже на один. Вот за это тоже люблю Хануку – за чудо. И за свет, за прибывающий свет – с каждым днем все больше и больше свечей, каждый день прибавляешь по одной свечке. И выковыриваешь клубничное варенье из суфганийот. Клубничное варенье и свет, подсвечники, горящие по вечерам во всех окнах. А еще сами свечки, конечно. Тонкие разноцветные ханукальные свечки…

В моем раннем детстве были более стандартные наборы: белые, синие, красные, желтые и оранжевые. А теперь появились фиолетовые, и розовые, и зеленые. Можно всегда купить лишнюю упаковку и рисовать свечами на тонкой белой бумаге. Я в этом специалист. Зажигаешь ту свечку, которой хочешь «порисовать», наклоняешь ее в нужное место, и с нее капает парафин и почти сразу застывает аккуратным кружочком. Так можно весь лист заполнить разноцветными кружочками парафина, и поскольку они тоже полупрозрачные, то, если приклеить на стекло, сквозь «рисунок» будет проходить свет – очень красиво. (На толстой черной бумаге еще эффектней, но я предпочитаю на белой.) Больше всего нравится сам процесс. И запах горячего парафина. Как-то раз (мне было лет девять или десять) я слишком близко поднесла свечку к бумаге, и она загорелась, и очень быстро пламя перекинулось на рисовальный альбом и тетрадку по арифметике. Я, не думая, схватила вазу (в ней как раз стояли подвядающие гвоздики, которые папа подарил маме на мой день рождения) и вылила из нее воду на письменный стол. Огонь зашипел и погас, в комнате запахло гарью, а я на секунду представила, что было бы, если бы я ничего не сделала, а просто смотрела, как огонь поглощает мой письменный стол, мебель, шторы. (Я всегда любила такие вещи представлять – всякие «если бы», и в этих «если бы» я разрешала себе быть плохой девочкой и очень плохой девочкой.) Короче, в тот раз я чуть не спалила дом. Может, было бы лучше, если бы спалила… Может, это встряхнуло бы маму, которая выносила бы меня на руках из горящего дома, и она сразу бы перестала быть грустной (при мысли о том, что могла меня потерять, но что все закончилось хорошо), и папе не нужны были бы всякие Марины и Гили… Вот, я до сих пор это делаю – играю в «если бы». Это утешает, но не сильно.

Короче, я с детства знала: нужно только переждать ноябрь, и сразу будет хорошо. А в этом году было ясно, что ничего хорошего не будет. Поэтому я не только не ждала, а с ужасом думала про то, что мне предстоит. Понимала, что буду поневоле сравнивать с другими днями рождения, с другими Хануками и огорчаться еще больше. Мне хотелось, чтобы уже поскорее прошли праздники, чтобы я просто привыкла, что теперь все будет так – гораздо хуже, и уже ничего не ждала и не сравнивала. Если бы это было возможно, я бы погрузилась в спячку, как животные, всякие там медведи и барсуки, чтобы все это время просто проспать и ничего не чувствовать, а потом проснуться весной – и, оказывается, мне уже тринадцать, и про маму с папой – привычно и не болит. Но так, к сожалению, невозможно. Может, когда-нибудь изобретут средство, чтобы погружать людей в спячку на зиму. Всех желающих. Оно будет очень популярным. И с точки зрения экономики – логично. Конечно, часть населения не будет работать, но ведь есть и потреблять электричество они в это время тоже не будут…

К сожалению, я оказалась права: тринадцатилетие было самым грустным днем рождения. Во-первых, было страшно холодно: на улице еще ничего, а дома просто ужас. Мы в относительно новом здании живем, и, в отличие от камня, гипсокартон с холодом справляется очень плохо. В моей и маминой комнате стоят обогреватели, но вытащить ногу из-под одеяла – все равно что окунуть ее в ледяную воду. Ну и дальше одеваться тоже неприятно… Во-вторых, мама так и не встала. Когда я к ней заглянула, она лежала под тремя одеялами и спала. Я решила, что мама и не помнит про мой день рождения – она в последнее время не всегда в курсе дат и чисел – и не стала ее будить. Деда Сёма вместе с булочками и какао принес одинокую оранжевую розу, но это меня только огорчило – напомнило, что в этот день папа всегда дарил маме цветы.

От школы я ничего и не ждала. С начала года меня в классе недолюбливают. Мальчики высмеивают, оттого что у меня почти нет груди, зовут «доской», а девочки под влиянием Ширы ехидничают над тем, что я замкнулась в себе, – типа что это я прибедняюсь, у половины класса родители в разводе, но никто не строит из себя жертву и сиротку, и вообще мой траурный, угрюмый вид всем надоел и никому меня не жалко. Про маму знают только Рони и Бэнци, теперь они мои единственные друзья. Но это им не мешает и с другими дружить, хотя от нападок меня защищают. Рони подарила мне синий воздушный шарик, но идиот Алон его тут же лопнул. А Бэнци припас шоколадный маффин, из которого половина шоколадной пасты выдавилась на пакет, но я все равно оценила жест… А Шира насмешливо спросила: «Вечеринка будет?» Я ее не удостоила ответом, и она процедила: «Ну и правильно, все равно никто не придет».

Баба Роза купила в кондитерской торт, украсила его свечами. Четырнадцать свечей, как и принято, – одна на следующий год, впрок. Впервые у меня на день рождения торт из кондитерской. Обычно мама пекла… Мама к моему приходу хоть встала и оделась, даже сидела с нами за столом, пела «С днем рождения тебя» и поцеловала меня, но вид у нее был умученный, и потом она сразу ушла к себе, наверно, с облегчением разделась (такое ощущение, что ей противно находиться в одежде). Бабушка и дедушка подарили мне теплую пушистую пижаму (очень кстати) и сто шекелей: «Ты уже большая, сама купи, что хочешь». Эти подарки – они как бы и от мамы, и я тоже сделала вид, что играю в эту игру, хотя всем все понятно…

Потом позвонил папа – вне очереди, так как мой день рождения был во вторник, сказал, что перевел на счет бабы Розы пятьсот шекелей, чтобы я купила себе горный велосипед с рычагами скоростей (давно о таком мечтала). Я сухо поблагодарила. Папа спросил, как дела у Карамазова и у его глистов, – молодец, нашел зацепку с предыдущего разговора. Я ответила, что у Карамазова дела отлично, а у глистов – плохо. Тогда папа откашлялся (он всегда так делает, когда нервничает) и поинтересовался моими планами на ханукальные каникулы. Я бросила: «Читать!», чтобы папа отстал. «Все каникулы? Все восемь дней?» «Да!» – отрезала я. Папа трусливо ретировался: «Отличный план, Мишенька! С днем рождения тебя, родная!» Я повесила трубку и услышала, как из своей комнаты меня зовет мама. «Хочешь забраться со мной под одеяло и я тебе расскажу сказку, как в детстве?» – спросила мама. «Ну… не, мам, я ведь уже большая, ты лучше поспи», – пробормотала я и закрыла за собой дверь, успев увидеть мамин обиженный взгляд. Кто знает, сколько душевных сил ей потребовалось на то, чтобы сделать мне это предложение? Я машинально разделась и включила обогреватель на полную мощность. Легла в постель, похлопала рукой по матрацу, и ко мне сразу запрыгнул Карамазов. Пока папа тут жил, кровати Карамазову были заказаны, но маме, конечно же, все равно, и с тех пор, как похолодало, Карамазов спит у меня в ногах и приятно нагревает постель.

Перед сном я почему-то вспомнила мой первый день рождения в школе, в шесть лет, в старом классе в Иерусалиме. (Тогда тоже была очень холодная зима, и мама рассказала, что в России зимой на улицах снег, а в домах, наоборот, очень жарко, и по батареям в квартире течет и журчит горячая вода, и я пыталась себе это представить, но не смогла.) Мама надела на меня три свитера и красные резиновые сапоги, которые были мне велики, и я шлепала по лужам. А еще мама испекла роскошный многослойный торт с кремом, и мы взяли его в школу, и купили много маленьких подарочков для всех учеников (всякие там ластики с рисунками, наклейки, брелоки). После того как я задула свечки и все спели «С днем рожденья тебя», мама предложила научить всех детей русской деньрожденной песне и стала переводить на иврит «Пусть бегут неуклюже». Из песни дети поняли только одну строчку – «Вода по асфальту рекой», – за окном в Иерусалиме было точно так же: сплошные лужи вместо тротуара. Но при чем тут день рождения, никто не понял, и почему на гармошке играют – тоже, а когда мама смутилась и попыталась объяснить, что это крокодил поет, все расхохотались, и тогда учительница, молодая марокканка, спросила: «И эту песню в России поют на день рождения?» – и мама кивнула, и все опять рассмеялись, и мы с мамой тоже. Это был лучший день рождения в моей жизни.

Спустя две недели, в середине декабря, началась Ханука. В этом году она не совпала с моим днем рождения, да я этого и не хотела – какая разница, раз все испорчено? К тому же я папе, можно сказать, не соврала, у меня и правда не было никаких планов на каникулы. Рони уехала с родителями кататься на лыжах в Швейцарию – у нее родители адвокаты, они себе могут это позволить. Обычные израильские семьи катаются на лыжах на горе Хермон, и то не каждый год. А с Бэнци мы как раз поссорились, как обычно, из-за ерунды. Дело в том, что я была дежурной: мне надо было убрать классную комнату во время переменки и проветрить, а до этого проследить, чтобы никто, кроме меня, там не остался. А Бэнци решил, что у него будут особые привилегии, потому что он мой друг. И остался. Сидел на своем месте, жевал бутерброд и слушал музыку в наушниках в новом кассетнике. И понятно было, что никакой особой причины остаться в классе у него нет, просто он хочет показать, насколько он особенный. Это меня и разозлило. Я подошла, шутливо сдернула наушники с его головы и сказала: «Давай выметывайся!» Тут уже он разозлился. Бэнци терпеть не может такого фамильярного обращения: у него, блин, восточная гордость! И он как заорет: «Не трогай меня!» А я повторяю как можно спокойнее: «Давай выметывайся, Бэнци, ты же знаешь, что нельзя оставаться». А он: «Тебе жалко, что ли?!» А я: «Не жалко, такие правила». И он страшно обиделся: «И ты считаешь себя другом после этого?!» Тут я уже стала оправдываться (зря, с Бэнци это очень неправильная тактика): «Я не могу для тебя сделать исключение, у меня обостренное чувство справедливости…» А Бэнци пробурчал: «У тебя обостренный идиотизм!» – и еще что-то обидное, мол, он уверен, что мои предки возглавляли революцию в России и у меня врожденный большевизм, и вышел из класса. После этого инцидента мы друг друга неделю игнорировали – оба слишком гордые, чтобы сделать первый шаг к примирению. А тут наступили каникулы.

Но перед этим меня вдруг позвала в свою комнату мама и неожиданно сказала:

– Почему бы тебе не съездить на каникулах к папе?

Я так обомлела, что ничего не ответила. Тогда мама повторила свой вопрос. Я все еще не могла поверить своим ушам: с тех пор как папа ушел, она ни разу его не упоминала, как будто его никогда не было или как будто одно упоминание его имени причинило бы ей невыносимую боль. Я тоже папу не упоминала и не думала, что мама в курсе наших разговоров, папиных просьб приехать и моих отказов… Я изумленно спросила:

– Ты хочешь, чтобы я поехала в гости к папе?!

Мама села, облокотившись на подушку, и после паузы ответила:

– Мне кажется, ты этого хочешь.

– Ничего подобного! Я вообще не хочу его видеть.

Мама вздохнула.

– Ты просто сердишься на него, Мишка. Но, конечно, ты хочешь его видеть. Не ври себе.

Я растерянно молчала, а мама продолжила:

– Ты имеешь полное право сердиться, но это не может продолжаться вечно. В конце концов, он твой папа, ты не можешь с ним развестись.

– Кто сказал, что не могу? – буркнула я, но думала совсем о другом: значит, мама все-таки не настолько отсутствует, как мне казалось! Значит, что-то она все-таки замечает и беспокоится обо мне. И само это было настолько невероятно, что мне захотелось во что бы ни стало продлить разговор. Еле слышно я прошептала:

– Там же не только папа… Там же эта…

– Гили? – Мама слегка прищурилась. – Ну и что?

– Я ее ненавижу, она забрала папу!

Мама опять вздохнула.

– Мишка, не будь таким ребенком. Папа не вещь, он сам принял такое решение. К тому же… – Тут мама, к моему удивлению и почти ужасу, улыбнулась своей самой озорной улыбкой, эта улыбка появлялась на мамином лице очень редко, но против нее все были безоружны. – К тому же разве тебе не интересно увидеть ее, эту Гили? Признайся, Мишка, ты ведь сгораешь от любопытства.

Неожиданно для самой себя я засмеялась. А мама опять легла и махнула рукой, как бы отсылая меня:

– Позвони папе, обрадуй его.

И я увидела, что ее лоб в еле заметной испарине и краска отлила от лица, как будто этот разговор отнял у нее очень много сил. Тем не менее это был наш самый длинный и содержательный разговор с тех пор, как папа ушел. И он был именно о папе. Хотя бы ради этого надо выполнить мамину просьбу. Да и кого я обманываю? Ведь мама права: мне хочется поехать к папе, очень хочется.

Но с папой я, конечно, продолжала «держать лицо». Хоть и услышала, как дрогнул его голос, когда он понял, что это я звоню, ведь до этого я ни разу ему не звонила. (Правда, я смалодушничала и позвонила не на квартиру к Гили, а в папин офис в университете, но все равно.) Голосом армейского командира я заявила:

– У меня три условия: во-первых, не надо задавать мне вопросы, особенно спрашивать про маму – темы для беседы выбираю я, и Гили своей это передай. Во-вторых, если хочешь, чтобы я у вас ела, сам приготовь ужин, и никаких обманов (я прекрасно знала, что папа готовить не умеет, но тем приятней было его огорошить). И последнее: если мне что-то не понравится, ты сразу отвезешь меня обратно на станцию. Ясно?

И на другом конце провода папа с облегчением выдохнул (возможно, он ожидал куда более суровых условий):

– Конечно, Мишенька, конечно, все будет как ты хочешь.

Надо сказать, что папа – в отличие от мамы – всегда был со мной строг. Он очень ответственно, можно даже сказать, академически относился к своей роли родителя и считал, что его обязанность – воспитать меня порядочным и думающим человеком. Поэтому мне ничего не спускалось. Голос папа повышал редко, наказывал еще реже, но у него была такая ироничная, язвительная манера говорить, от которой становилось не по себе. Тем более что требования у папы высокие. Например, он мог сказать: «Мне бы очень не хотелось, Мишка, чтобы ты выросла спесивым, самодовольным человеком. Поэтому, будь добра, сходи в библиотеку и наведи справки о среднем уровне достатка в стране, а потом подумай, насколько справедлив твой упрек, что в этом году мы ездили отдыхать “только” один раз. Я хочу, чтобы завтра ты рассказала мне о том, что прочла, иначе мне будет сложно продолжать тебя уважать». (И я пошла в библиотеку, нашла нужные материалы, записала данные и на следующий день показала папе. Сделать по-другому я просто не могла, да мне бы и в голову не пришло ослушаться.) Еще он нередко говорил: «Не хочу слышать, что тебе скучно; скучно бывает только дуракам, пожалуйста, найди себе занятие». Насчет всего у него было свое мнение, которым он не забывал делиться: «Человек должен быть одет опрятно, так, чтобы не было противно на него смотреть. Остальное неважно; что это за слово – “модно”? Не признаю!» «То, что завтра приходит уборщица, не означает, что можно раскидать вещи по всей комнате, это свинство! Наоборот, надо подготовиться к ее приходу, чтобы ей было легче пропылесосить и помыть полы. Любого человека надо уважать».

К папиной принципиальности я давно привыкла, против папиной критики была закалена. И тут вдруг все закончилось. Папино чувство вины и сознание того, что он провинился, было настолько огромным, что он полностью перестал читать мне нотации, а тон его во время наших разговоров был в основном подхалимским и оттого ненатуральным. Возможно, поэтому меня так бесили наши разговоры. Это был не папа, а какой-то суррогат. А главное, я воспринимала папино поведение как отсутствие желания воспитывать меня дальше – как будто, разведясь с мамой и переехав в Иерусалим, он полностью снял с себя ответственность за то, каким человеком я вырасту, что называется, умыл руки. В каком-то смысле я все ждала, когда же он меня одернет, сделает замечание, хотя бы спросит, почему я уже полгода упорно не прощаю его. Я все время пыталась нащупать, где граница, где кончается его чувство вины, искала пути вызволить и вызвать настоящего папу из этой призрачной конструкции стандартных и ничего не значащих фраз, но в то же время я специально делала все, чтобы усложнить ему эту задачу. Мне хотелось вернуть прежнего папу, но и нравилось видеть, как он страдает. И я получала наслаждение, оттого что наконец-то это я бичую и линчую его, отыгрываюсь за все годы его язвительных, высокомерных тирад. (Признаться, мне страшно не хватало их.) Но папино чувство вины, казалось, было бездонным…

Визит назначили на последний день Хануки. Я всегда ждала этого дня как завершающего, наиболее богатого на свет, ведь свет в Хануку – по нарастающей, а восьмой вечер – последний, расти больше некуда: зажигают все восемь свечей (плюс шамаш[26], конечно же, итого – девять), свечи стоят в ряд, как храбрые солдатики из парафина, зная, что скоро сгорят. Свечи умирают, плавятся и этим дают нам свет – он струится, льется, от него некуда деться… Вот это я всегда и любила. Очень короткий, по сути, промежуток времени, всего полчаса – минут сорок, потом свечи сгорали. И опять до следующего года: одна свеча, две, три, четыре…

В этом году я тоже его жду, этот день, но по-другому. Жду с испугом, почти с ужасом. Не знаю, как вести себя с папой: продолжать ли в том же духе, как уже стало привычным за последние полгода? Вернуться к тому, что было раньше, когда мы жили вместе? Но возможно ли это? Может, лучше молчать? Только отвечать на вопросы, и всё. Или, наоборот, болтать без умолку как ни в чем не бывало, чтобы не дать папе возможности что-либо сказать? Но папа ладно, с папой я как-нибудь разберусь. А вот как вести себя с Гили? И, главное, как будет вести себя она? Это непредсказуемо. По ее фотографии ничего не понятно. Нет, кое-что понятно, но недостаточно, чтобы предсказать ее поведение. Самым удобным было бы, если бы Гили тоже передо мной заискивала, как папа, – в конце концов, у нее ведь может быть чувство вины за то, что она лишила меня отца! Тогда я и ее буду мучить за компанию с папой. Самый простой вариант – вести себя так, как будто своим приездом я их осчастливила: снисходительно отвечать на вопросы так, словно делаю одолжение… Но вряд ли. Гили вряд ли будет передо мной заискивать. Скорее, наоборот, поставит меня на место и отомстит за папу. А вдруг ее не будет дома? Может, она испугается и слиняет, по крайней мере в первый мой приезд? Это было бы отлично, даже превосходно. Но нет, и это вряд ли: судя по взгляду Гили на той фотографии, не тот она человек, чтобы бежать от меня, как преступник. Она-то наверняка и не считает себя преступником. Может, даже наоборот, спасителем. Столько лет бедняжка не решался оставить полоумную жену, а она спасла его! (При этой мысли меня охватывает ярость.) Конечно же, она будет дома. Это ведь и ее дом. Она там хозяйка. Это она выбирала мебель, занавески, кофейные чашки и полотенце для рук. Она будет дома, и сразу станет очевидным, что папа любит только ее, а меня позвал из жалости, из чувства долга, – не знаю как, но это будет очевидным. А Гили будет исподтишка меня унижать, демонстрировать, что это ее дом, а не мой, чтобы я не забывалась. Скажет, например: «Сними обувь, у нас дома в обуви не ходят», подчеркивая это «у нас». Или: «Если хочешь полистать книги, помой сначала руки». Тут я расхохоталась, потому что уже слишком далеко зашла в своих фантазиях: конечно же, ни одна израильтянка такое сказать не может, ей и в голову не придет. Скорее всего, она и сама не моет руки не то что перед тем, как прикоснуться к книгам, а даже перед едой…

Все эти дни я так нервничаю, что даже похудела. А еще я стала злиться и на маму как на виновницу предстоящей мне поездки, которую теперь хотелось отменить ко всем чертям, но я не решалась, опять же из-за мамы. (Ну и немного из-за себя: неприятно выглядеть трусом в собственных глазах.) Меня подмывало сказать маме, что она просто хочет взвалить меня на папу, приблизить меня к нему, чтобы теперь только он за меня отвечал – пусть издалека, – потому что сама не способна быть родителем. Конечно же, я сдержалась. Но подумала, что я уже столько времени только и делаю, что сдерживаюсь, – так дальше нельзя, а то скоро лопну, и брызги разлетятся по всем стенкам, в том числе ошметки от моих бедных мозгов. Тут я представила себе, как высказываю маме все, что у меня накопилось, и мне стало легче. Все-таки хорошая эта игра в «если бы»…

Но кое-что я маме все же сказала. Точнее, спросила. О том, кормила ли она меня грудью. Она ответила, что кормила первые два-три месяца, а потом пришлось прекратить, потому что ей выписали тяжелые антидепрессанты, и меня перевели на «формулу». Мама довольно виновато это сказала и опустила глаза, так что я сразу ее утешила, мол, это фигня, у нас многие женщины и без антидепрессантов не кормят грудью – мода такая, да и почти все выходят из декрета через три месяца, в крайнем случае – пять, и я это просто так, из любопытства спросила, а на самом деле мне все равно. Но настроение у меня не улучшилось. Разве что в каком-то мазохистском смысле было приятно: вот, я оказалась права и подтвердились мои нехорошие подозрения.

А потом – на шестую свечку Хануки – мне позвонил Бэнци. У нас всегда так, когда мы ссоримся: мы не миримся, не просим прощения и не выясняем отношений, просто выжидаем, а потом один из нас другому звонит как ни в чем не бывало. По-моему, отличный способ. Конечно, будь мы влюбленной парочкой, это никогда не прошло бы. Поэтому дружить в сто раз лучше; ни в чем так никогда не была уверена, как в этом. Бэнци рассказал неожиданную историю про Хануку. Он вообще любит всякие исторические фишки, особенно про войну, про разные там стратегии, хитрости, воинские приемы – короче, все то, что мне как раз совсем неинтересно. А Бэнци прямо знаток. Он, например, знает, в каком году были придуманы разные модели ружей и автоматов и сколько танков участвовало в Шестидневной войне[27], всякие такие штуки… А от ханукальной темы он уже несколько лет фанатеет, говорит, что это первая история такого рода и что это в каком-то смысле абсолютная история, то есть история «в высшей степени» – ну, про то, как горстка евреев восстала против греков и победила, потому что всегда круто, когда выигрывают те, у кого нет шансов, и все голливудские режиссеры прекрасно об этом знают.

Короче, Бэнци позвонил и – без всяких прелюдий – сказал:

– Я такую крутую вещь узнал сегодня про Хануку, тебе понравится!

(Даже не спросил «как дела» из вежливости, но мы же друзья, так что вежливость необязательна.)

– Про войну-у-у? – протянула я. – Не-е-е, не понравится…

– Да помолчи ты! – закричал Бэнци так, что я отодвинула трубку от уха. – Это история про тетку!

– Чью тетку? – не поняла я.

– Да просто тетку! Хватит уже перебивать. Короче, слушай. Помнишь историю Йегудит?

– Которая была дочерью первосвященника и обманом отрубила голову одному из полководцев, благодаря чему греки всполошились и мы их победили?

– Да. Так вот…

– Мне эта история никогда не нравилась, слишком похожа на Яэль и Сисру из Торы, только другие времена и другой злодей. Неужели нельзя придумать что-то пооригинальней?

– То-то и оно! – торжествующе завопил Бэнци, и я опять отодвинула трубку от уха. – То, что мы знаем, – это официальная версия, а есть еще одна, и она куда интересней, просто она такая… немного скользкая, неожиданная такая, поэтому ее замалчивают, даже не во всех ешивах преподают – это мне дядя объяснил, от него я и услышал эту версию, – но она существует, и серьезные мудрецы, даже один чувак из Цфата, знаменитый, забыл его имя, поддерживали именно эту версию и…

– Давай уже рассказывай! – завопила я, заразившись ажиотажем Бэнци.

– Короче, ты в курсе: помимо того что греки оскверняли храм и запрещали евреям соблюдать заповеди, они еще ввели такой «прекрасный» закон, что каждая еврейская невеста, перед тем как выйти замуж, должна достаться их вожаку, ну, переспать с ним…

– С Антиохом[28], что ли? Или был еще кто-то главнее?

– Ну… наверно с Антиохом. Какая разница, как его звали? В общем, ввели они этот закон…

– Это называется «право первой ночи».

– Ну всё, пока.

– Бэнци, не кипятись, я молчу, клянусь.

– Ну просто, Мишель, блин! Ты так здорово умеешь испортить любой рассказ…

– Все, молчу. Молчу.

– Так я и поверил… Ну ладно. Короче, ввели такой новый закон. И евреи его тоже проглотили, как и все остальные законы, которые были против них направлены. И невесты выходили замуж, а перед этим как миленькие ходили к этому князю или царю, как его там, а их мужья на это закрывали глаза. И вот настал черед Йегудит выходить замуж. А она же дочь первосвященника и все такое, и на ее свадьбу приходят все самые важные и знаменитые и уважаемые евреи, все «ви ай пи». Ну и все ждут выхода невесты. А она… выходит к гостям абсолютно голая, в чем мать родила. Вот так. Представляешь? Ну и все офигели, конечно. Как так? Целомудренная еврейская девушка – как ты можешь, позоришь себя, позоришь своего отца, бла-бла-бла. А она такая им выдает: «Это я себя позорю?! Это вы – трусы позорные! Ханжи несчастные! На то, что я вышла голой, вы внимание обратили, да? А то, что сейчас до мужа меня будет трахать греческий царек, – это типа о’кей? И то, что нам запрещают и то и это и не дают быть евреями, – это тоже о’кей? На себя посмотрите, а потом уже мне нотации читайте и спрашивайте: “Как ты можешь?!”» Ну и они такие задумались, им стыдно стало, и они поняли, что Йегудит права, что она им таким образом, через шок, открыла глаза. И они собрали в кучу свои яйца и подняли восстание против греков. Если бы не этот дикий закидон Йегудит, они бы и не почесались, получается, все благодаря ей и ее смелости. Ну как, Мишель? Как тебе история?

– Офигенная!

Я не лукавила. Мне правда очень понравилась история. Как раз то, что мне нужно было услышать. Как ни странно, после этого я успокоилась и уже не так боялась встречи с Гили. Мне показалось, что я похожа на эту Йегудит, что я вот тоже так могла бы, потому что я тоже смелая и говорю то, что думаю. (Бэнци я этого, конечно, не сказала, он бы меня высмеял.) Я-то не собиралась голой приезжать к папе, ничего такого. Но я вдруг почувствовала себя сильной, далекая Йегудит меня вдохновила. И пусть это легенда, пусть на самом деле даже близко ничего такого не было – какая разница? Это то, что должно было быть. (Мне вообще кажется, что главный смысл легенд – показать нам, как что-то должно быть или должно было быть, ту правду, которая не историческая, а идеальная, то есть правда наших желаний, нашего ощущения того, что правильно, а это гораздо сильней любой правды исторической.) И я подумала: какого черта я так переживаю, так боюсь какой-то Гили, какого-то папы, что даже забыла, кто я такая?! Ведь я – это я, это главное, это единственное, что у меня осталось. А я – смелая и говорю то, что думаю, и в этом моя сила. Давай не будем забывать про это, Мишель Аронсон, давай?..

И был вечер, и было утро, и наступил седьмой день Хануки. Классное выражение, правда? Оно очень здорово придает значимости происходящему. Итак… И опять был вечер, и было утро, и наступил день восьмой. Точнее, день восьмой свечки. День, когда вечером зажигают все восемь свечей, тот самый день, вы всё поняли, да?

А утром я просыпаюсь – и какое-то неприятное ощущение, как будто я описалась. Но я даже в раннем детстве не писалась, поэтому стало одновременно гадко и страшно. Стягиваю трусы, а там – кровь, и после первой секунды ужаса – облегчение: а-а-а, всего лишь. Не знаю, что у меня за судьба такая: всё не вовремя, ну абсолютно всё! Если бы месячные появились полгода назад, до того как папа ушел, я была бы вне себя от счастья. Я ведь последняя в классе, у всех девочек еще в прошлом году началось, у кого-то даже в позапрошлом. Я уже переживала, что со мной что-то не так, да и в таких делах не хочется выделяться. К тому же говорят, что иногда именно после этого грудь начинает расти (у тех, у кого она долго не растет, вроде меня). А с грудью меня уже достали – несколько тупых мальчишек из класса. Я даже специально лифчики купила и на некоторых футболках вырезала шире ворот, чтобы видны были бретельки. (Но это не помогло. Моти еще и спросил: «Зачем ты на свои прыщики напяливаешь лифчик?») И сами по себе месячные – это прикольно, меняет статус, типа ты уже женщина, а не сопливая девчонка. Наконец-то я смогу чувствовать себя нормальной!

Все эти мысли промчались бы через мою голову, как стадо слонов, всего лишь полгода назад. Они и сейчас промчались, утром восьмого дня, просто уже не доставили радости. Я, кажется, вовсе разучилась радоваться. Но надо что-то предпринять, поэтому звоню Рони. Она только вчера вернулась с лыжного курорта, и я ее, конечно, разбудила, поэтому голос у нее недовольный, но она меня не упрекнет, так воспитана.

– Прикинь, Рони, – говорю, – у меня началось.

– Что началось?

– «Это». Оно самое. Я стала женщиной.

– А, это? – фыркает Рони. – Ну наконец-то.

(Ей легко говорить, у нее уже год назад началось.)

– У меня к тебе просьба… Ну… одолжение. А ты можешь…

– Конечно.

– …всем рассказать? Что у меня началось? Я сама не хочу, но пусть меня уже оставят в покое!

– Я расскажу Шире, и через два дня весь класс будет в курсе, – смеется Рони.

– Не надо Шире, – протестую я, – она еще какую-нибудь гадость к этому прибавит.

– Да что тут можно добавить? – отмахивается Рони. – У тебя начались месячные, и всё тут.

Если честно, в таких вещах я на Рони не очень полагаюсь: фантазия – не ее сильная сторона, и в людях она не очень разбирается. Но у меня нет сил спорить. Особенно этим утром.

– О’кей, – говорю, – будем надеяться, что ты права. Чтобы Шира не слишком злилась, скажи ей, что у меня очень болит живот, ладно?

(Сама Шира всегда таким образом намекает на то, что у нее «те самые дни», громко и многозначительно жалуется на боли в животе, часто при этом бросая на меня презрительные взгляды и переглядываясь с другими девочками, как будто они все – члены элитного клуба, куда мне доступа нет.)

– А ты не хочешь меня спросить, как было в Швейцарии? – подкалывает Рони.

– Точно. Прости. Как было в Швейцарии?

– Скучно. Дико скучно. Папа, мама и Габриэль с Шани катались на лыжах до опупения, а я в первый же день вывихнула ногу и все оставшееся время валялась в номере и смотрела телик.

– А по-моему, звучит неплохо, – говорю я. – Ладно, мне надо бежать. У меня через полтора часа автобус в Иерусалим.

– Едешь к папе? – Голос Рони не выдает ни удивления, ни эмоций, но я знаю, что она удивлена и немного обижена, что узнаёт об этом только теперь.

– Ага. Потом все тебе расскажу.

– Ну пока. – И Рони вешает трубку.

Если честно, я хотела попросить Рони о двух одолжениях, но упомянуть о втором так и не решилась. Хотя она моя лучшая подруга. Но все равно неприятно было дать ей понять, что, кроме нее, мне не у кого спросить. Ну… про прокладки и все такое. А мне на самом деле не у кого спросить. Бабе Розе не хочется рассказывать, она и так страшно волнуется из-за моего визита к папе. Если узнает, что у меня месячные, может все отменить к чертям. И она такая старая, наверно, уже все забыла, а может, и не было прокладок в ее времена (раз они себе попу вытирали газетами вместо туалетной бумаги, как рассказывает дедушка, то прокладок уж точно не было; не нужно быть Эйнштейном, чтобы сделать такой вывод…). А с мамой и так все ясно, ведь мама теперь не мама, она сама не своя, и незачем ее беспокоить, да и дверь в ее комнату закрыта – она спит или хочет, чтобы я думала, что она спит… Самой идти в суперфарм тоже не хочется: в дальний суперфарм не успею, а в ближнем меня все продавщицы знают. Правда, у нас о таких вещах очень свободно говорят, даже подчеркивают, я уже рассказывала. Моим одноклассницам ничего не стоит в начале переменки громко крикнуть: «У кого прокладка есть? Срочно надо!» Кроме Рони, конечно, она во всем сдержанная, но, когда у нее из рюкзака выпала прокладка, она тоже не растерялась, положила ее обратно, и всё, даже бровью не повела. А я так не могу, стесняюсь. Сама не понимаю чего, но ведь я уже говорила: этим утром мне некогда в себе копаться! Мрачно думаю, что это меня «русское» воспитание испортило, и принимаю единственно верное решение: пулей пролетев мимо бабушки, запираюсь в ванной комнате и набиваю трусы ватой из целлофанового пакета в шкафчике за зеркалом. Еще один большой кусок ваты зажимаю в кулаке, незаметно выношу из ванной и запихиваю в сумку, которую собираюсь взять в Иерусалим, впрок. Баба Роза смотрит на меня с подозрением. Хотя она наверняка именно так в свое время решала проблему «кровавых дней».

Баба Роза волнуется. Не хочет этого показывать и еще сильнее себя выдает. Кормит меня, как в последний раз, как будто я еду не к папе в Иерусалим, а в ссылку в Сибирь. И с собой – «покушать в дорогу» – сунула яблоко в полиэтиленовом пакете, чтобы предохранить его от микробов. И сто раз повторила: «Позвони, когда доедешь. И когда он тебя посадит на автобус обратно». (С тех пор как папа ушел, бабушка называет его не иначе как «он».) «И вообще звони. Если что, сразу звони» – эту фразу бабушка повторила всего раз двадцать, но с напором. И один раз фыркнула: «Хоть для чего-то тебе пригодится его нелепый подарок». Ведь на дне моей сумки – мобильный телефон. Еще года два назад такой чудо-телефон (наши, конечно, умеют придумать завлекательные слова, сразу метко назвали «пэлэфон»[29]) казался мне мифическим, существующим где-то за океаном: в Америке, в космосе, у инопланетян. А теперь он появился и у нас, и вдруг – оп, у всех он есть, «у всего Израиля и его сестры», как у нас говорят. Но только у взрослых, конечно. Для детей он слишком дорогой. Поэтому папа, когда уходил к своей Гили, оставляя меня с мало вменяемой мамой, купил мне именно такой телефон. «Чтобы ты всегда могла со мной связаться, где бы ты ни была!» – пафосно, как только он умеет, сказал папа. И, конечно же, до недавнего времени этот телефон так и лежал в своей коробке, упакованный в пластик, и никто так и не узнал, что у меня – единственной в классе – есть мобильный. Даже ради зависти Ширы я этот папин подарок использовать не хотела. Но бабушка, готовясь к моей поездке, достала телефон из упаковки и поручила дедушке как единственному инженеру в нашей семье разобраться с тем, как «эта сволочь работает». Дедушка тоже меня провожает и тоже, кажется, нервничает. Даже ни разу не упомянул утренний выпуск новостей. А мама все не выходит из спальни – обидно.

Я одновременно напяливаю свитер и причесываюсь на ходу. «Ты ничего не покушала», – говорит бабушка. Она ходит за мной по пятам по квартире и уговаривает что-нибудь съесть. «Бабушка, я съела два бутерброда и пол-яичницы…» «А фрукты? А овощи? – не отстает бабушка. – Хочешь, нарежу перчик?» «Я сейчас опоздаю на автобус», – отмахиваюсь я, хотя до автобуса еще полчаса, а идти десять минут, и мы обе это знаем. Но я уже у двери, перекинула сумку через плечо, втискивая ноги в старые потертые кроссовки без шнурков. «Мишка! – умоляюще взывает дедушка. – Ты только не забывай: если увидишь террориста, сразу выходи из автобуса, не жди, на следующей же остановке выходи!» «Обязательно, дедушка. – Я целую его и исчезаю за дверью, успев бросить: – Только как я узнаю, что это террорист?» И вслед, пока сбегаю по лестнице, до меня доносится: «У террористов подозрительный вид! А еще у них бывают усы-ы-ы!»

Как только выхожу на улицу, сразу жалею о том, что надела кроссовки. Дождь льет не переставая, у тротуаров глубокие лужи, да и на дороге воды по щиколотку. В этом главное отличие израильских зимних ливней: льет подолгу, без передышек, иногда сутки или двое напролет, и вода везде – почти потоп, а иногда и маленькие наводнения случаются, потому что наши дороги для дождей все-таки плохо приспособлены. Зато все радуются, потому что в такие дни повышается уровень озера Кинерет[30], даже в новостях не забывают упомянуть. (А потом, ближе к лету, уровень воды опять спадет, и по телику будут крутить рекламу о том, как круто влюбленным парам принимать совместный душ – и сближает, и экономит воду!) Но сейчас плевать на Кинерет: я понимаю, что на полпути к остановке кроссовки будут насквозь мокрыми, может, даже раньше! Конечно, это моя самая небрежно-крутая обувь – правильная обувь для Гили, но сапоги или «мартинсы» с толстыми подошвами были бы куда больше по погоде. Вернуться домой и переобуться? Исключено! Во-первых, я только что вырвалась от бабушки с дедушкой, как в русской сказке про Колобка: от дедушки ушла и от бабушки ушла… Во-вторых, это просто не в моем стиле: раз уж приняла решение, я от него не отказываюсь, каким бы глупым и разрушительным оно ни было. Так я устроена. Майка говорит, что я в папу такая негибкая, что мне неприятно, конечно, но пусть – хоть в чем-то я могу быть на него похожа?! Зонтика у меня с собой тоже нет, и за ним тем более возвращаться нет смысла. (Хорошо, что у куртки гигантский капюшон, под ним и прячусь.)

Зато по дороге к остановке захожу в нашу пекарню – давно там не была (предоставляю это дедушке, которому нравится баловать меня булочками), и пекарь Шалом успел соскучиться, бурно встречает меня, пытается заговорить по-французски (из-за моего имени все время забывает, что мы не французы, так что за время нашего знакомства я даже успела выучить несколько слов по-французски). И там, в пекарне, под картавое воркование добродушного толстого Шалома, бросив взгляд на румяные, усыпанные сахарной пудрой суфганийот, понимаю, что в этом году не съела ни одного. Ни одного пончика! Сегодня последний день Хануки. Как так получилось? Я, конечно, не такая сладкоежка, как мама, но все-таки… Наверно, дело в том, что дедушке нельзя жирного из-за высокого холестерина, вот он и сдерживается, чтобы себя не искушать. А может, и в голову не пришло. Вдруг меня осеняет: надо купить пончиков папе и Гили! Это красиво. Это по-взрослому. Меня ведь учили, что в гости нельзя приходить с пустыми руками. Так и сделаю: с одной стороны, вроде уже не обижаюсь, а с другой – я именно в гостях. Не дома, а в гостях. Пусть никто не строит иллюзий, прежде всего я сама. На гигантском противне много разных сортов – даже со сгущенкой и с шоколадом, – но я выбираю классические, с клубничным вареньем.

До Иерусалима от нас, из Рамат-Илана, автобус прямой. Проезжает через Гиват-Шмуэль и Бней-Брак, где подбирает всех религиозных, и оттуда едет уже практически без остановок. Всего пятьдесят минут, но для нашей крохотной страны это внушительное расстояние, и поездка в Иерусалим – событие значительное. Хорошо еще, что рядом с нами районы, где много религиозных, иначе бы не было прямого автобуса, пришлось бы ехать с пересадками, через центральную станцию в Тель-Авиве…

Пятьдесят минут – это много, особенно в общественном транспорте. За это время можно успеть выложить все свои секреты и тайны случайному попутчику. Именно поэтому я всегда любила междугородные поездки в автобусах, по крайней мере в последние несколько лет, с тех пор как мне стали разрешать ездить самой. Может, мне просто так везет, что со мной хотят откровенничать, но израильтяне в принципе любят поговорить – и похвастаться, и пожаловаться – даже не знаю, что больше, – а со случайным человеком особенно. А «везение» это у меня от мамы, перед ней тоже вечно норовят распахнуть душу. Только мама от этого страдает, ее раздражает, что ее вынуждают отвлекаться от собственных мыслей, выуживают из «своего мира», как золотую рыбку (но это я о прошлом, конечно, сейчас она валяется в постели целыми днями, ее покою ничто не угрожает). А мне нравится, интересно же. Из самого яркого на моей памяти: подросток, у которого папа араб, а мама еврейка, и его рассказ об их жизни в арабской деревне под Хайфой, и фраза о том, что главное – любовь, а остальное – ерунда (опыт моих родителей показывает обратное, но тогда я этого не знала, и, в конце концов, этот Нисим был очень убедителен); девушка лет двадцати пяти, вся в тату и пирсинге, рыдающая из-за смерти своего пса, потому что он был единственным другом («Представляешь, я прихожу, а он на меня смотрит, как будто знает, что я изменила Орэну с Цахи, так укоряюще смотрит, но с пониманием и прощением и не гавкает даже. Кто теперь будет на меня так смотреть?!»). А еще старушка, двенадцатилетней девочкой попавшая в Освенцим (выжила единственная из всей семьи), показывала мне номер на своей сморщенной, пожелтевшей руке: «Мне нравится думать, что это – номер телефона Бога; когда придет время, я по нему позвоню…» В общем, автобусных разговоров я ждала, как приятной прелюдии к неизвестной авантюре (а может, и экзекуции) с папой и Гили. Только автобус полупустой, рядом со мной никто не садится. А еще все вокруг болтают без умолку по телефону, тот самый «Израиль и его сестра» – новое занятие, новое развлечение… Прощай, автобусные разговоры. Очередной облом.

Правда, поначалу я даже рада, что рядом со мной свободное место, – позволяет без стеснения снять промокшие носки и запихнуть их в сумку, пока не начали вонять (хотя, кажется, уже немного начали). Кроссовки напяливаю на босу ногу, а что? Сообщу папе, что это мода такая, он при слове «мода» передернется и искривит лицо, но ничего не скажет. Когда я перестаю возиться с носками и чуть-чуть напрягаю слух, то понимаю, что телефонные разговоры тоже могут быть весьма интересны и познавательны.

Например, волосатый мужик с огромным золотым маген-давидом[31] на груди, который сидит за три ряда передо мной, орет на весь автобус – даже напрягаться не надо, и так все слышно. Он бурно жестикулирует и кричит: «Ици, Ици, душа моя, да я же тебя как брата люблю, брат ты мой, братик, братишка! Да я ни в жизни, клянусь здоровьем своих детей… ну и что, что у меня нет детей? Будут же когда-нибудь! Хорошо, хорошо, душа моя, расслабься, да? Я просто пошутил. Жизнью клянусь, хочешь, поклянусь жизнью? Кого хочешь спроси, тебе все скажут, что Моше Мизрахи – не вор. Кобель – да, негодяй – да, бандит – может быть, но не вор, не вор, Ици, слышишь?! Ах так?! Вот как ты со мной разговариваешь? Да плевать я на тебя хотел, на тебя и на твои угрозы! Вот как?! Ну хорошо, мразь, я тебя размажу по стенке, имя твое сотру с лица земли, не только тебя, но и имя твое, проклятый, тьфу!.. Что?! Нет, не расслышал… Ну хорошо, хорошо… Договорились. И ты меня прости. Я великий грешник, Ици, да, но тебя я люблю, за тебя – жизнь отдам. Да. Да. Жене привет передавай. И тебя с праздником, друг, здоровья, только здоровья, до ста двадцати, пока, брат, пока».

А сзади меня – девушка в солдатской форме, отставила ружье к окну, положила правую ногу в ботинке на толстой подошве на свободное сиденье, без конца надувает пузыри из жвачки и тут же лопает их и между этими звуками что-то лениво цедит в трубку: «Ну да-а-а… Но я не зна-а-аю… Не зна-а-аю… Я ему вчера сказала: “С Дани я была королевой, а с тобой не королева…” А я хочу быть королевой… Ну пра-а-авда… Дани делал так, что я была така-а-ая королева… Ну я не знаю, что он такого делал, просто мы появлялись где-то, и на меня все смотрели, потому что я была рядом с ним. Да-а-а… А еще он мне набивал рюкзак шоколадками, я их потом находила уже на базе и та-а-ак радовалась… Рами всего этого не может, – с ним я не королева… Даже не хочется на выхи к нему ехать, лучше домой, моя мама на шаббат такой чолнт[32] делает – тает во рту, после армейской еды самое оно, ага… Не, у нас мудацкий повар, у него только яичница хорошо получается… Везет тебе! Ну, короче, не знаю, что делать, Рами не понимает, что я от него хочу. А я хочу, как с Дани, быть королевой… Почему я рассталась с Дани?! Ты не знаешь?! Он же мне изменил со своей командиршей – да, один парень из его отряда рассказал, типа все знают, что он ее трахает… Ага, ага. Ты права, да. Угу. Но с ним я была короле-е-евой…»

Мне вдруг резко хочется кому-то позвонить – надоело быть слушателем, у меня ведь тоже есть жизнь! С Рони я сегодня уже говорила, остается Бэнци. Правда, странно, что я ему из автобуса позвоню; он даже не знает, что у меня есть мобильник. И не получится ли, что я как будто его девушка, раз звоню из автобуса? Не знаю, звонят ли просто друзьям из автобуса, не думала про это. А мы ведь с Бэнци всё очень четко определили в прошлом году, в позапрошлый Йом-Кипур. Несколько раз я ловила себя на том, что жалею, что, может быть… но сразу такие мысли пресекала. Ведь я сама все так расставила, поэтому Бэнци с тех пор ни разу ни на что такое даже не намекал, как будто такого разговора и не было. Ну конечно. Ведь Бэнци – человек, уважающий себя. И меня. Он человек чести. Больше, чем мой папа… Интересно, это что-то восточное? Ну и ладно, наверное, это действительно к лучшему. Зато нашей дружбе завидует весь класс, только мы так дружим – мальчик с девочкой, больше никто, и Бэнци выстоял даже, когда все мальчики его высмеивали. Но он по-прежнему лучше всех играет в футбол, ему все можно. Он даже может позволить себе дружить с девочкой, у которой плоская грудь…

Жаль, что они с Рони не ладят. Бэнци находит ее слишком «правильной» и «принципиальной». Меня он тоже в этом иногда обвиняет, но я бунтарь, а Рони – нет. Бэнци считает, что Рони скучная, но это неправда. Она бывает озорная. По-своему. И у нее отличное чувство юмора, просто надо хорошо ее знать. Она не со всеми открывается. Да у нее и цели такой нет – произвести впечатление. Она самый спокойный человек из всех, кого я знаю, потому мне с ней легко, а ей со мной интересно. Но она не скучная, нет. Просто своеобразная. Рони, ее брата и сестру строго воспитывают – их семья очень богатая, но по детям этого не скажешь. Поэтому раньше, до всего, Рони любила приходить ко мне домой…

А Бэнци надо позвонить, ведь у меня, можно сказать, экстремальные обстоятельства…

– А я как раз о тебе думал, – ржет в трубку Бэнци. – Тебя можно поздравить?

– В смысле?

– Ну, с этим… – Бэнци, кажется, смущен, но не хочет показывать. – У тебя началось это самое…

– О боже, ты уже знаешь?

– Ну да, мне Шира позвонила. – (Понятно. Что ж, я сама этого хотела…) – Я даже думал обидеться, что ты мне не рассказала, но потом мне тоже тебя жалко стало… Это из-за того, что я мальчик?

– Хорошо, что у тебя хватило мозгов не обидеться, Бэнци! А что значит «жалко»? И почему «тоже»? Что именно Шира сказала?

– Да ничего такого…

– Бэнци! Не ври мне. Почему меня жалко?!

– Ну… потому что у тебя началось и тебе даже не с кем пойти купить прокладки…

– Она так сказала? Сука! Почему не с кем?

– Ну, думаю, она про твою маму…

– Откуда она знает про мою маму? Неужели ты ей сказал, Бэнци? Я знаю, что Рони проговориться не могла.

– Я не говорил.

– Так откуда она знает?!

– Не ори!

– Хочу и буду орать! Ты друг или предатель, Бэнци?! Если ты не говорил, откуда Шира знает? Откуда она знает про мою маму?!

– Господи, Мишель, да все знают про твою маму – весь класс, давно!

– Как… как давно?..

– Ну, она немного странная, это все замечали и всегда говорили, что она… немного ку-ку… А в последние полгода она ни разу в школе не появлялась, так что… Люди делают выводы, Мишель, мы ведь не в первом классе…

(Я молчу и глотаю слезы. И боюсь заговорить, потому что у меня будет дрожать голос.)

– Мишель? Мишель, ты тут?

– Да.

– Ты что, плачешь?

– Не твое дело.

– Блин, Мишель, не надо на мне вымещать, ладно?

– А почему ты мне не говорил? Что все знают? Почему ни разу не сказал?.. Я теперь чувствую себя полной идиоткой. Полнейшей.

– Я знал, что… что тебе это будет неприятно. Я твой друг, Мишель. Ладно?

– Ладно. Прости, Бэнци, мне надо бежать… Увидимся завтра в школе.

– Позвони мне вечером, о’кей?

– Зачем?

– Пожалуйста.

– Хорошо. Пока.

Нажимаю на красную кнопку на новеньком черном и блестящем телефоне и понимаю, что так и не похвасталась Бэнци, что у меня есть мобильный.

Настроение, которое поднялось от подслушанных разговоров, испорчено. И, как назло, автобус уже подъезжает к главной станции Иерусалима. Сейчас я выйду из автобуса, пройду контроль безопасности и встречу папу. Нет, только не это! Не хочу, не готова! Мне казалось, что… Но нет, нет. Последний раз я видела его в конце лета, когда он приехал за своими вещами – за нарядными рубашками и галстуками. А книги потом вывезла специально нанятая им компания. Неудивительно: в последний раз, когда он приехал, мама так и не вышла из спальни (и папу туда, конечно, тоже никто не пускал, рубашки вынесла бабушка), а я выдавила из себя два-три слова и смотрела уничтожающим взглядом. Испытание не для слабонервных. Неудивительно, что после этого он стал подлизываться по телефону и не настаивал на встрече, когда я пресекала его попытки… В тот последний приезд, как только он уехал, я открыла шкаф и вывалила на пол все вешалки для его рубашек. Нечего им висеть в шкафу и напоминать о папе. Время от времени, когда мама спала или принимала долгие ванны, я заходила в их спальню, открывала шкаф и нюхала папины рубашки – они еще немного пахли папой. До сих пор не могу себе этого простить – постыдное малодушие! А те вешалки я отнесла на помойку, как будто они заразные; мама не возражала и никак не прокомментировала…

Бежать! Сейчас выйду и побегу к другому входу, сяду на автобус обратно в Рамат-Илан, а папе потом скажу, что заболела. Да я, кажется, на самом деле заболеваю, меня знобит. Но как только схожу с автобуса, вижу, как по ту сторону турникета, у самого выхода из здания станции, стоит папа и машет мне рукой. Черт! Кажется, он стал ниже ростом. И седых волос прибавилось. А может, просто свет так падает. Он чешет свою густую курчавую шевелюру, чуть отклонив назад голову, – нервничает. Поэтому мне нужно быть спокойной. Медленно вдыхаю носом холодный декабрьский воздух и выдыхаю через рот, чтобы дышать ровно. Становлюсь в очередь на контроль, специально не тороплюсь – пусть папа подождет. Да и не хочется толкаться, а у нас иначе очередь не занимают… Охранник открывает мою сумку и бросает туда брезгливый взгляд – от мокрых носков уже попахивает, блин! Надо было их выбросить… Потом захлопывает сумку, показывает жестом, что я могу проходить, и я оказываюсь лицом к лицу с папой. Папа хочет меня обнять, но что-то подсказывает ему, что не стоит (молодец, соображает). Поэтому он просто хлопает меня по плечу:

– Привет, Мишка, как ты выросла!

– Привет, – говорю, проглотив слово «папа», – а ты – нет, странно.

Для того чтобы снять напряжение, первым делом включаю в машине радио. Шломо Арци[33] поет песню про дождь, а дождь все идет – какое совпадение. Тут папа своим длинным аристократическим пальцем радио выключает. Понятно, сообразительности хватило ненадолго. Очевидно, подсознательно папа признает радио хорошим выходом, поэтому начинает его имитировать и всю дорогу без умолку болтает: «Ты заметила, я помыл машину? Специально ради тебя, ха-ха. А тут как раз пошел дождь – вот так всегда, закон подлости. А ты не промокла? Без зонтика, как обычно? Сейчас тебя отогреем. Знаешь, Гили – большой любитель чая, у нее целая коллекция, и она разбирается в этих травках – что успокаивает, что лечит; тебе понравится. А еще я тебе наконец вручу Ницше, решил его не посылать, раз ты пожаловала собственной персоной, как говорится… Решила порадовать старика! Что ты смеешься? Я знаю, что для вас я уже старик… Даже Гили иногда… Конечно, есть такая штука, как разница поколений. А Ницше обязательно прочти, ты не представляешь себе, какая это важная веха в мировой философии, он много на кого повлиял, даже на Гитлера, но тут Ницше не виноват, а ты вполне созрела, чтобы читать серьезные вещи, у тебя очень хорошо мозги варят, Мишка. А еще у них очень интересная перекличка с Достоевским, конечно же, об этом много написано, но я как раз сейчас в новой книге рассматриваю это с другой точки зрения…» На Ницше я отключаюсь. У меня совсем другие заботы: я чувствую, что кровь протекла через вату в трусы и, вероятно, в брюки, и страшно боюсь, что она зальет сиденье папиной машины…

Гили открывает дверь и очень просто, как будто мы давно знакомы и сто раз виделись, говорит: «Привет, Мишель!» Я сразу говорю, что мне нужно в туалет, Гили кивает: «Направо», – и я бегу туда, даже не разувшись, и молюсь про себя, что на джинсах сзади нет кровавых пятен. Успеваю только заметить, что у Гили в носу сережка, и с раздражением думаю, что мне бы папа в жизни такое не разрешил, и вспоминаю, как он долго и занудно читал нотации Майке, когда та сделала татуировку на лопатке.

На джинсах пятен нет, только изнутри, а сзади не видно, зато трусы – кровавые и вата – насквозь. Надо выбросить эту вату и поменять на ту, которая в сумке. Только… только вот корзины для мусора здесь нет, отдельной «туалетной» корзины для «туалетных» дел нет. Черт, этого я не предвидела. Теперь мне крышка. Не могу же я выбросить эту кровавую вату на кухне – лучше умру! Наматываю на руку туалетную бумагу, сворачиваю ее и подкладываю между ватой и трусами и другой такой же «вкладыш» – сверху. Должно сработать. А что мне еще остается?

Гили в хлопковой просторной кофте цвета хаки и зеленых шароварах – наверно, из Индии. Ее волосы забраны в конский хвост. Она разливает чай, угощает меня рисом с овощами («Гили – вегетарианка!» – сообщает папа таким тоном, как будто она получила Нобелевскую премию, и я невольно вспоминаю, как он называл вегетарианцев спаржеедами и подтрунивал над Майкой, когда у нее был такой период). Гили непринужденно разговаривает и шутит, не избегает моего взгляда, не нервничает, но и не нарушает границ. «Я очень рада наконец с тобой познакомиться!» – говорит она, и я вижу, что искренне; при этом в ее словах нет никакого скрытого упрека за то, что я не приезжала раньше, просто констатация факта. Я должна ее ненавидеть или хотя бы презирать: что за женщина, у которой нет корзины для мусора в туалете?! (Что сказала бы бабушка Роза? Да она бы на порог не пустила такую «плохую хозяйку»; правда, маму тоже трудно назвать «хорошей хозяйкой», а мама – ее дочь… Так, стоп! Не хочу сейчас думать о маме, да и о бабушке – тоже!) Но я не могу ее ненавидеть и даже уже не хочу. Неожиданно, вопреки всем моим теориям, Гили мне просто нравится – это тот единственный сценарный ход, который я не предусмотрела… Я смотрю на Гили, на ее прямой, самый обыкновенный нос (за исключением сережки) и на такой же прямой взгляд карих глаз (тоже вполне обычных), на чуть толстоватые щиколотки, которые видны из-под шаровар, на ненакрашенные и местами обкусанные ногти на руках и на все ее открытое, чуть грубоватое лицо, смягченное еле заметными веснушками. Смотрю на Гили и понимаю: то, что я заметила давно на ее фотографии – абсолютная естественность, простота, почти переходящая в грубость, – на самом деле подводится под одно понятие, одно слово (точнее, три) – уверенность в себе. То, чего у меня никогда не будет.

– Мишка! – говорит папа, бесцеремонно перебивая поток моих мыслей. – Мишка, нам надо сказать тебе одну вещь, очень важную вещь! – И умоляюще на меня смотрит, а я не могу понять, почему в присутствии Гили он вдруг перешел на русский.

Но Гили, хоть и не знает русского, очевидно, поняла, что сказал папа, она бросает:

– Зээв, это не срочно, успеется.

– Нет, – говорит папа, – нет! Я полгода не видел Мишку, не знаю, когда мы увидимся еще, и мне не терпится все рассказать. Я хочу начать с чистого листа, чтобы между нами не было секретов и чтобы… чтобы мы тоже были в каком-то смысле семьей… Если Мишка, конечно, простила меня, но я надеюсь, ее приезд означает именно это…

О боже, думаю, какой ужас! Исповедальной речи папы и «прямого разговора» я тоже не предвидела. Разве папа забыл о моем условии? Темы для беседы выбираю я! Но меня знобит, у меня точно температура, и у меня нет сил на войну с папой, банально нет сил. Поэтому я молчу.

Зато Гили говорит:

– Зээв, ты слишком много разговариваешь.

И папа замолкает посреди фразы. Гили смотрит на меня, и улыбается, и пожимает плечами, как бы говоря: «Ну что с него взять? Он же большой ребенок!» Меня одновременно душит злость (ведь мама никогда бы не посмела сказать такое папе) и распирает восхищение (есть человек, который смеет так с папой говорить). И, чтобы понравиться Гили, чтобы показать, что у меня все отлично, что я спокойна и даже могу шутить, спрашиваю:

– Какая у тебя новость, пап? Ты замочил декана и садишься в тюрьму? – И что-то ноет внутри, оттого что я наконец сказала это слово – «папа», и я специально не смотрю на Гили, хотя краем глаза вижу ее улыбку, но папа не улыбается, для него этот момент очень серьезен, слишком серьезен.

И тут слышу голос Гили, она очень просто и мягко говорит:

– У тебя будет брат, Мишель. В начале лета у тебя родится брат. – Молниеносно перевожу взгляд на нее, на ее живот. Гили улыбается: – По мне еще не видно. Но если хочешь, можешь потрогать.

У меня одновременно две мысли, и не знаю, какую думать, они соревнуются между собой, почти дерутся. Надо их разъединить и подумать отдельно. Во-первых, я столько лет выпрашивала у мамы с папой брата, но мне всегда отказывали (теперь понимаю почему), и я уже смирилась, что брата у меня никогда не будет. И вот он, мой шанс. Лучше поздно, чем никогда. Конечно, у мамы с папой был бы, наверное, более красивый ребенок, но что толку об этом размышлять? Проехали. А во-вторых, я почему-то думаю о том, что моя сегодняшняя кровь и то, что Гили беременна, в общем, то же самое, и это нас сближает. То есть я понимаю, что кровь, неприятное липкое чувство унижения, которое будет повторяться много лет из месяца в месяц, – это все для того, чтобы потом, когда-нибудь, я смогла выносить и родить ребенка. Никто не спрашивает, хочу я или нет, но мне дается эта возможность, и за саму возможность уже есть цена. Точно так же для того, чтобы в животе Гили мог сейчас расти человечек, к которому и папа, а значит, и я имеем отношение, она должна была много лет из месяца в месяц терпеть унижение и чувство липкой гадливости, а может, и боль. Мы платим уже за то, что рождаемся женщинами, и мужчинам этого никогда не понять. При этой мысли мои глаза наполняются слезами, и папа это неправильно толкует и нервно восклицает: «Мишка, Мишка!» И до меня доходит, что он страшно испугался моего долгого молчания, которое можно интерпретировать как угодно. Мои глаза поднимаются с Гилиного живота на ее лицо, и я улыбаюсь:

– Я очень рада! Я давно хотела брата. Именно брата!

Папа выдыхает так громко, как будто до этого забыл, как дышать, и минуты три не дышал.

– Перейдем к десерту? – спрашивает Гили.

И тут я вспоминаю про суфганийот.

– Подожди, Гили, – говорю, – у меня тоже кое-что есть… – и тянусь к сумке.

И когда хватаю сумку, намокший под дождем дешевый китайский ширпотреб (купленный бабушкой по скидке – она обожает скидки) разваливается у меня на глазах. Точнее, отваливается намокшее дно сумки, и на пол помимо пакета с пончиками выпадает с грохотом мой мобильный, за ним кошелек, а затем – грязные и слипшиеся клочья ваты и мои вонючие носки.

– Что это, Мишка? – недоумевает папа. – Зачем… почему у тебя в сумке вата?

Гили выразительно смотрит на него, и папа замолкает. А я в отчаянии протягиваю руку к пакету с пончиками и заглядываю внутрь: они тоже отсырели и слиплись, а один пончик еще и раздавлен, из него вытекло клубничное варенье. Оно красное, как кровь, и липкое, как кровь, и мокрое, как дожди и как мои кровавые трусы, и мой позор обнаружен, и все испорчено, и никогда, никогда больше ничего хорошего не будет. И я рыдаю. Я почти не плакала все эти полгода, а сейчас реву в голос. Какая разница, что видит папа и видит Гили, они все равно обо всем догадались, и вообще – ничто на свете больше не важно, не имеет значения…

Я реву и отталкиваю папину руку, которая пытается неуклюже погладить меня по голове, и слышу голос Гили: «Зээв, выйди, пожалуйста», а затем папин возмущенный шепот: «Но я должен понять, разобраться, что происходит! Это моя дочка!» А Гили так же спокойно повторяет: «Выйди, Зээв, ты мешаешь». И папа выходит.

А Гили дает мне выплакаться, не пристает и не допрашивает. А когда я поднимаю зареванное лицо, говорит:

– Знаешь, как у меня было? Мои родители очень дикие, ни о чем таком со мной не говорили. Поэтому, когда у меня в одиннадцать лет начались месячные, я подумала, что у меня рак и я умираю. Представляешь? – И смеется так заразительно, что я поневоле тоже смеюсь. А Гили протягивает руку: – Вставай. И пойдем.

– Куда? – искренне удивляюсь я.

– Покупать прокладки, конечно. У меня их теперь дома нет, как ты понимаешь. Но и это временно. Как всё в этой жизни, нет?

Я беру ее руку и поднимаюсь с дивана. Рука у Гили небольшая, но теплая и решительная, хватка будь здоров. Но я и не собираюсь бежать. Я сдалась. Даже больше – покорилась. Еще больше – полностью обезоружена.

– Ты о чем задумалась, Мишка? Можно я тебя так буду называть? На иврите очень забавно звучит.

– Можно.

– Давай, Мишка, надевай куртку и пошли. Заодно трусы тебе купим.

– Мне еще и носки нужны… – говорю я, и мы обе смеемся, и я продолжаю смеяться и не могу остановиться, как будто смех распирал меня изнутри все последние полгода, так же как и плач.

Но самое потрясающее – взгляд папы, мимо которого мы проходим по дороге к входной двери, его лицо при виде моего – хохочущего. Смесь изумления, неверия, восхищения и ужаса. Надо запомнить.

К пяти часам вечера меня знобит так, что я больше не могу скрывать своей температуры, и папа предлагает довезти меня не до автобусной станции, а до дома. Хотя на этом этапе мне уже ничего не поможет. Я пытаюсь логично аргументировать, но Гили тихо говорит:

– Позволь ему. Зээву просто хочется побыть папой. – А потом вручает мне небольшой рюкзак цвета хаки: – Держи. Гораздо удобней, чем сумка.

Я киваю вместо «спасибо», настолько я устала (хорошо, что Гили, в отличие от папы, такие вещи не обязательно объяснять). Кладу в рюкзак купленные Гили прокладки, двое трусов (одни на мне, а кровавое позорище – в мусоре, где ему и полагается быть), кошелек и мобильный, и мы выходим. Гили я не обнимаю, на всякий случай, чтобы не заразить. А она говорит на прощание:

– В следующий твой приезд сделаем шопинг посолидней, договорились? А еще лучше – приезжай на шаббат, пойдем в поход.

– Теперь ты меня хоть немного понимаешь? – спрашивает папа в машине.

– Нет. Я тебя давно не понимаю, папа.

– Но ведь… Подожди… Гили же тебе понравилась!

– При чем тут Гили, папа? Ты ведь спрашиваешь про себя?

– Но… – Папа замолкает, но ненадолго. – Мишка, я даже не знаю, как выразить, как сказать…

– Пап, а как ты на лекциях справляешься? С таким косноязычием?

– Не иронизируй, Мишка. Я, конечно, не могу тебя наказать, но я твой отец и… мне правда было тяжело. Конечно, тебе было тяжелей. Я понимаю…

– Правда?

– Конечно. Я просто… Я страшно рад, что ты… что мы… ну, может, не как раньше…

– Как раньше уже не будет, пап, проехали.

– Пусть не как раньше, а по-другому, но главное, что…

– Я на тебя не сержусь. Ты это хотел выяснить?

– Мишка, я… Я хочу, чтобы ты знала: я тебя очень люблю. И твоего брата я, конечно, тоже буду любить, но не больше, чем тебя… Никто никогда не сможет быть для меня тем, чем…

– Пап, знаешь, что сказала бы Гили? Что ты слишком много разговариваешь…

И тут я засыпаю, мгновенно проваливаюсь в сон. Так что даже не знаю, сколько времени еще папа говорит сам с собой, думая, что я просто внимательно слушаю…

У дома я выхожу и потом еще долго машу вслед папиной черной «хонде», которая почти сливается с темнотой, а потом стою просто так. Акамол, который дала мне Гили перед выездом, подействовал, и температуры временно нет. Вернулась ясность сознания, которая дает понять, что, по сути, ничего не изменилось и дома меня ждет та же мама – спящая или притворяющаяся спящей, чтобы не решать никаких проблем, и, скорее всего, я ее сегодня невольно предала, и, как и что рассказать ей о Гили, не знаю (и втайне надеюсь, что она не спросит, но ведь спросит!): говорить плохо не хочу, но говорить хорошо – опасно, мама очень чувствительная, она по одному взгляду догадается о моем предательстве… И перед тем как подняться наверх, к спящей или бодрствующей маме (не знаю, что хуже!), к ждущему меня Карамазову, который наверняка залает еще до того, как я открою входную дверь, к бабушке с дедушкой с их расспросами и охами по поводу моей температуры («Я знала, что в такой дождь нельзя было никуда ехать!» – скажет бабушка), я хочу постоять немного у подъезда под бетонной крышей, вдыхать влажный зимний запах дождя, слышать его стук по тротуару и тот звук, который получается, когда капли дождя стреляют по воде – по лужам. Хочу побыть немного одна. Мне это нравится. Не надо врать, притворяться, отводить взгляд или искать слова… Жить проще, когда понимаешь, что на самом деле ты всегда один. Даже с другими, даже с теми, кто тебя любит, даже в самые счастливые минуты на самом деле ты всегда один. И если это понять, тогда и в грустные, плохие минуты будет легче.

И тут я вспоминаю обещание, которое дала Бэнци. Набираю его номер.

– Мишка! Что-то случилось?

– Ты же просил позвонить перед сном, забыл?

– А, точно. Сейчас просто игра «Маккаби» против «Хапоэль»[34]… Ты уже ложишься? В восемь часов?

– Я заболела. У меня тридцать восемь и пять. Так что в школу завтра не пойду. Передавай всем привет и не скучай.

– Я тебе позвоню сообщить уроки. Если, конечно, Рони меня не обгонит. А как дела? Что ты сегодня делала?

– Да так. Ничего особенного. Вот промокла под дождем и заболела.

– Смотри не болей долго, у нас в четверг решающая игра против отморозков из Ницана, помнишь?

– Есть, командир! И спасибо за сочувствие, ты отличный друг!

– Ага, – смеется Бэнци, – я отличный друг!

– Бэнци, – говорю уже серьезно, – ты отличный друг. Вот что я хотела сказать. Пока.

Телефон, согретый моим дыханием, теплый. А руки холодные, замерзли. Надо идти домой, пока не подхватила еще и воспаление. Нельзя подводить Бэнци! Медленно вдыхаю и выдыхаю, изо рта выходит пар. Теперь я готова идти домой. Домой. Странное слово. Тем не менее – домой. Да и какие слова не странные? Так сказала бы Гили.

3

Нечестивый сын

Сейчас шесть утра, я стою у окна и всматриваюсь в туман, который завладел нашей улицей. В апреле очень редко бывает туман: слишком тепло. Это один из последних весенних туманов. Спасительный туман, потому что он проглотил дома и деревья, мусорные баки и уличных кошек, все то, что так привычно и так невыносимо теперь. Милосердный туман, покрывающий все, на что больно смотреть, позволяющий представить, что и меня больше нет в этом мире или, точнее, мира больше нет, что, по сути, то же самое. Сейчас шесть утра, а я в верхней одежде. Уже оделась? Нет. Еще не ложилась. В эти каникулы я еще ни разу не ложилась спать. Засыпала, конечно (в автобусах, на диване, на полу, на скамейке, один раз даже стоя), но спать не ложилась. Мое замутненное, сонное сознание меня вполне устраивает, не хочу никакой трезвости, никакой ясности. А сейчас туман за окном соответствует туману в голове, смягчает контуры предметов, которые расплываются перед моими слипающимися глазами. Мне так плохо, что почти хорошо. А как будет дальше – и знать не хочу! Но понятно, что так продолжаться не может. Впереди еще неделя каникул, так можно сойти с ума… Да, сегодня вторник – последний день праздника Песах[35] и ровно неделя после похорон Рони.

Рони умерла, и я страшно боюсь, что могу забыть об этом. По собственному малодушию, по природной рассеянности, просто потому что жизнь продолжается и невозможно постоянно помнить о грустном, о том, что болит, и в конце концов раны затягиваются, и время лечит, и прочие заученные банальности, которые непременно будет разжевывать нам после каникул школьный психолог. Только я не согласна: помнить нужно, помнить необходимо, именно каждую минуту, постоянно, напоминать себе – жестко, жестоко, не давая спуску. Это единственное, что можешь сделать, когда твоя лучшая подруга добровольно покинула этот мир, а ты не смогла ее спасти и – еще хуже – даже не знала, что ей было плохо. Поэтому чуть что – если мне нравится вкус еды или я улыбаюсь чьей-то шутке, – я сразу спохватываюсь, вонзаю себе ногти в руку – так, чтобы было больно до крика, – и говорю себе: «Ты что, забыла, сволочь! Рони больше нет, Рони умерла, Рони похоронили, Рони в земле, Рони не может съесть пирожное, Рони не видит эту весну…»

Рони умерла, и только вчера закончились семь дней траура. Все эти дни, как принято по традиции, к родителям Рони приходили люди, знакомые и друзья, ели легкое угощение, говорили о Рони, вспоминали ее. Приходили и наши одноклассники, некоторые даже не один раз. Все, кроме меня. Я не пришла ни разу: после похорон не могла их видеть, семью Рони. Вначале мне было стыдно: я ничего не подозревала и не предотвратила это, а потом – потому что узнала правду. А сегодня, как раз когда шиву[36] уже отсидели и дом родителей Рони больше не открыт для всех желающих (мама Рони делает только то, что «принято», и ни на йоту больше), именно сегодня я собираюсь к ним прийти. Мне надо. Я обязана. Я должна себя заставить. Это мой последний долг перед Рони. Но как? Как заставить себя войти в этот дом?!

Какая-то часть меня до сих пор не верит, что Рони умерла (хоть я и напоминаю себе об этом с постоянным и жестоким упорством). Никогда не забуду, как нам сообщили. Шел второй урок, английский, и я время от времени тревожно смотрела на пустой стул Рони, ведь она почти никогда не болеет и уж тем более не опаздывает, а если бы их семья планировала куда-нибудь поехать, Рони бы мне сказала, хотя ее родителям не свойственно спонтанно уезжать в середине недели, они всё планируют как минимум за полгода. Я волновалась, у меня было нехорошее предчувствие. Но нехорошее предчувствие у меня бывает часто: с тех пор как папа ушел, а мама заболела, я постоянно боюсь плохих новостей и чуть что представляю всякие ужасы, могу даже порыдать – настолько глубоко погружаюсь в собственную фантазию. Зато потом приятно, когда катастрофа отменяется, а я вроде порепетировала, подготовилась на всякий случай… Но оказалось, приготовиться к катастрофе невозможно. Поначалу я, как обычно, ожидала, что все рассосется, все как-нибудь объяснится и мы потом вместе с Рони посмеемся над моими параноидальными тревогами. Только в этот раз я была права: предчувствие оправдалось…

В середине второго урока вошла Рути, наша классная руководительница, с таким видом, будто ее только что ударили сковородкой по голове. Она отозвала в сторону учительницу английского и долго с ней шепталась. Потом вернулась к нам и сказала, почти прошептала своим прокуренным голосом: «Случилась трагедия. Вашу одноклассницу Рони сегодня утром нашли мертвой. Только что звонила ее мама… – Тут она сделала паузу, чтобы не зарыдать, и обхватила левую руку правой, чуть прижав к груди. – Все уроки на сегодня отменяются и на завтра тоже, завтра похороны. А сегодня… сегодня к вам, чтобы проработать эту ситуацию, придет школьный психолог. Многие из вас ее знают, а для тех, кто не знает, – ее зовут Дафна, она хороший специалист и… вы можете задавать ей любые вопросы… Я сейчас пойду позову ее… Кэйт пока с вами побудет…» Кэйт кивнула, а Рути выбежала из класса, сдерживая рыдания.

Мы сидели молча, полностью пришибленные этой новостью, в которую невозможно было поверить, и продолжали смотреть в сторону двери, как будто ожидая, что сейчас вбежит Рути и скажет: «Я пошутила! С 1 апреля, ха-ха!» Или: «Это ошибка, с Рони все в порядке». А я ждала, что появится сама Рони со своим обычным невозмутимым видом и без тени улыбки, как всегда, когда она шутит, спросит: «Вы что, поверили этому бреду? Совсем ку-ку, что ли?!» Нет, никак невозможно поверить, этого просто не может быть, не может быть, это какой-то дурной сон, плохой фильм, который надо выключить. Эти мысли крутились в моей голове, перешибая боль, – до боли еще надо было добраться, но недоверие стояло между мной и болью. Пересекаясь взглядами с одноклассниками, я понимала, что у них похожее состояние. Мы все были скорее огорошены, ошарашены, чем в горе. Горе еще не пришло.

Ни Дафна, ни Рути не появлялись, а молча сидеть за школьной партой становилось невыносимым. Как будто молчание и бездействие способствовали принятию этой новости и делали ее правдой, как будто, согласившись вот так легко, без боя, поверить в смерть Рони, я ее предавала. Я подняла руку и попросилась в туалет. Кэйт кивнула – очевидно, ей тоже не хотелось говорить. Я добежала до школьного туалета, пустила холодную воду, сунула руки под струю и долго так стояла, забыв о том, что в Израиле надо экономить воду. Несколько раз попыталась сказать себе: «Рони нашли мертвой. Рони умерла», но выходило фальшиво, я себе не верила. Я закрыла кран, показала себе в зеркале язык и сразу возненавидела себя за это. И в наказание опять пустила воду и засунула в умывальник лицо. Вода брызнула, замочив волосы и майку. Я люблю так делать, когда жарко, но в тот миг было, скорее, неприятно. Зато придало реальность происходящему. Только это и было реальным. Я попробовала перестать дышать, чтобы проверить, сколько смогу выдержать. Недолго. И это не помогло. И тут я впервые подумала о маме Рони, представила, как она встает утром, находит Рони мертвой и почему-то первым делом звонит в школу, как будто это имеет значение – какая-то школа, как будто после того, как находишь свою дочку мертвой, что-либо еще может иметь значение. Но такая у Рони мама: долг превыше всего и бла-бла-бла… Она и Рони стремилась это привить. А может, она позвонила на автомате, может, тоже была ошарашена, а горе еще не пришло. А скорее, и то и другое вместе: когда долг превыше всего, многое можешь делать на автомате. Вот у Рути, нашей классной, всё наоборот. Она ни разу не сказала тех дежурных фраз, которые принято говорить в таком случае, вроде: «Это страшный удар для нас всех, большое горе…» Не сказала, потому что так оно и было: она была по-настоящему привязана к Рони, любила ее. Все любили Рони.

Когда я подумала, что все любили Рони, то вдруг поняла: это правда, Рони больше нет. Но я все равно ничего не почувствовала, потому что сама фраза казалась бессмысленной: что значит «больше нет»? Что значит «умерла»? Если сказать, например, «любовь» раз двадцать-тридцать, то получится какое-то «бовлю», совершенно бессмысленный набор звуков. Так же со всеми словами и со словом «умерла» тоже. Но тут я попробовала и поняла, что неправа. Если повторить много раз слово «мэта»[37], получится «эмэт»[38]. И тут я почувствовала короткий, но сильный укол ужаса.

Пора было возвращаться в класс, поскольку за это время я должна была уже вернуться даже в том случае, если бы на нервной почве меня пробил понос. Но я пошла другой дорогой, более дальней: хотелось еще немного побыть в одиночестве, потому что, когда тридцать человек говорят «эмэтэмэтэмэтэмэт» – каждый про себя – и ты улавливаешь этот гул голосов, становится еще хуже. Я догадывалась, как больно мне может стать в любой момент, как только рухнет стена из неверия в смерть Рони и осознания бессмысленности этой смерти, а стена все истончалась. То неизбежное, чего я так боялась – полное осознание, – неумолимо надвигалось.

Дальняя дорога идет мимо кабинета психолога, и я подумала, что заодно узнаю, почему они так задерживаются, – не потому, что мне правда было интересно, а просто чтобы чем-нибудь себя занять. То, что я увидела, превзошло все мои ожидания и даже шокировало (хотя, казалось бы, какой еще может быть шок после известия о смерти Рони?). У своего кабинета рыдала Дафна, причем не просто рыдала, а навзрыд, икая, захлебываясь, а наша ошалевшая и, видимо, овладевшая собой Рути ее утешала. А еще мне послышалось, как Дафна всхлипывала: «Это не моя вина, не моя вина!» Нет, мне не послышалось, я довольно четко услышала, но это было настолько дико, что я решила: показалось. Впрочем, у меня так много всего происходило внутри, что вбирать и анализировать чужие переживания я была не в состоянии, у меня – во мне – просто не было для этого места. Я повернулась и, пройдя опять мимо туалета, вошла в класс.

Минут через десять зашла растерянная Рути и сказала: «Дафна не сможет прийти. Она… плохо себя чувствует. Всех отпускаю домой. Я понимаю, что вам очень тяжело, и надеюсь, что вы сможете… сможете поговорить друг с другом, и… надеюсь, что на следующей неделе… Ах да, на следующей неделе Песах, каникулы… После каникул Дафна будет доступна для всех желающих. Сегодня вечером вы получите имейл о времени и месте похорон…» Я обернулась и посмотрела на Бэнци – долго и выразительно. И он, как всегда, меня понял, поднял руку и задал тот важный и страшный вопрос, который я задать не посмела: «А от чего Рони умерла?» Лицо Рути дрогнуло – именно все лицо: глаза, рот и нос одновременно, потом она несколько раз моргнула, а потом вздохнула, как будто знала, что этот вопрос возникнет, но очень надеялась, что рассосется. Наконец Рути сказала: «Она приняла снотворные таблетки, целую упаковку. Когда ее нашли, уже ничего нельзя было сделать». И закрыла лицо руками, как будто обороняясь от вопросов, которые должны были на нее посыпаться.

Но все молчали. То, как умерла Рони, ошеломило нас не меньше, чем сам факт ее смерти. Приняла снотворное – значит попросту покончила собой. Рути не произнесла эти слова, но и так понятно. Покончила с собой. В четырнадцать лет. Рони, самая спокойная, уравновешенная из всех нас, из самой благополучной – во всех отношениях – семьи. Рони, которая одинаково хорошо училась по всем предметам (в отличие от меня, с моими «удовлетворительно» по точным наукам), которая ни разу ни с кем не поссорилась и в чьей семье не принято повышать голос и все проблемы обговариваются и решаются трезво и рационально (в классе любили шутить, что родители Рони – не настоящие израильтяне, а только притворяются…). Рони, у которой всегда все было: личный компьютер, модная одежда недешевых марок, поездки на европейские курорты. (О многом Рони даже не просила, просто получала как вознаграждение за хорошие отметки и хорошее поведение.) А еще Рони всегда пользовалась большой степенью свободы – при условии, что соблюдались все договоренности с родителями, – возвращалась домой в любое время, и никто не названивал ей на мобильный (как мне баба Роза). А захотела, и ей разрешили покрасить стены в комнате в сиреневый цвет (с тем условием, что красить будет она сама как взрослый ответственный человек).

Удивительно, что Рони никто не завидовал, но факт. Она всегда была одинаково ровной и дружелюбной со всеми и даже на минутные вспышки агрессии, свойственные некоторым мальчишкам, никак не реагировала, чем завоевала благодарность (а в одном случае и любовь) самых отпетых хулиганов. При всем дружелюбии она была закрытой и сдержанной и никогда не переступала ни с кем границ приятельского, ни к чему не обязывающего общения, что так несвойственно нашим соплеменникам (и детям, и взрослым), готовым излить душу при первой встрече, потом – в порыве ярости – проклясть до седьмого колена, а потом опять изливать душу и слезы, удушая в объятиях. Единственным исключением была я: со мной, новенькой, Рони сблизилась, как только я пришла в этот класс. Я всегда знала, что, раз у меня есть Рони, никакой другой близкой подруги я завести не смогу. Рони была собственницей, и, если бы я сблизилась с кем-то еще, она бы этого не потерпела. Конечно, не стала бы выяснять отношения и скандалить, просто отдалилась бы. Но я и не хотела больше ни с кем дружить. Мне вполне хватало Рони, и я гордилась тем, что она выбрала именно меня. Правда, с начала шестого класса я дружила еще и с Бэнци, но он мальчик, это другое, и Рони смирилась, хотя иногда не скрывала, что ревнует меня к нему. Бэнци, впрочем, тоже время от времени ревновал к Рони, причем довольно глупо, вызывая у меня смех, от чего он разъярялся еще больше, и мы ссорились, но быстро мирились. Сложно представить себе более разных людей, чем Бэнци и Рони. Но я любила обоих. Точнее, люблю. Любовь ведь не проходит со смертью человека. Правда? Хотя теперь к моей любви примешивается досада и обида. Я ошиблась, обманулась: не была я никаким исключением. Может, стояла на ступеньку выше, чем остальные, но, оказывается, и со мной Рони не была до конца откровенной, оказывается, я не так хорошо ее знала, как возомнила. Иначе я хотя бы могла догадаться о том ужасном и темном, что заставило Рони уйти из жизни.

Не понимаю, как я, заточенная на теме смерти, могла пропустить такое, не заметить. Ведь я полтора года жила с этим страхом – с тех пор как папа ушел, а мама провалилась в депрессию. Это была потенциальная плохая новость номер один, та катастрофа, которой я ожидала с минуты на минуту. Я столько раз представляла себе сценарии маминого самоубийства, что эти мысли стали навязчивыми. Утром я каждый раз задерживала дыхание, перед тем как заходила в ванную комнату, и сразу бросала быстрый взгляд в сторону ванны: не лежит ли там мама с перерезанными венами? Возвращаясь из школы, первым делом смотрела под наши окна: не валяется ли там изувеченная падением мама? А один раз тайком выбросила все пояса из ее шкафа, чтобы она не могла повеситься… Даже тогда, когда после очередного нового лекарства мама начала вылезать из постели, одеваться, причесываться, гулять, делать покупки, вести всё более продолжительные беседы, интересоваться моими делами, даже вернулась к сочинению детских книжек, мой страх не исчез. Съежился, скукожился, стал ручным, но не исчез. И давал о себе знать каждый раз, когда я не заставала маму дома или когда настойчиво названивала баба Роза, – я сразу думала: вот, всё, она звонит сообщить о маминой смерти. А секунду спустя уже стыдилась этой глупой, нелепой мысли и с облегчением улыбалась – до следующего раза. Я так привыкла жить с этим страхом, его ледяное прикосновение стало будничным, как мюсли с молоком по утрам. Получается, я правильно боялась. Просто немного не угадала: боялась того, но не там.

Одним из методов приручения смерти стала моя собственная попытка поиграть в эту игру. Год назад, во время единственной, но продолжительной ссоры с Рони я разговаривала по телефону с Широй и делилась переживаниями. Мне было страшно жалко себя, а Шире – приятно меня пожалеть и почувствовать свое превосходство. Жалуясь на то, что Рони неумолима и уже целую неделю отказывает мне в прощении, я, подогреваемая восклицаниями Ширы, все больше впадала в состояние аффекта и договорилась до того, что загадочным, театральным шепотом сообщила: в моей комнате открыто окно и, возможно, это знак – оно меня зовет… Довольная произведенным впечатлением, я спокойно улеглась спать, а на следующее утро меня разбудила всполошенная баба Роза, которой только что звонил школьный психолог. Оказалось, дурища Шира приняла мои слова всерьез, в слезах рассказала о том, как я ее напугала, своей маме, та позвонила нашей классной, а классная – школьному психологу. Поскольку в школе все знали о разводе и о маме, мои доводы, что это такая шутка, можно сказать, глупый розыгрыш, никого не убедили. Меня поставили на учет и назначили еженедельные встречи с психологом. До конца учебного года. Поэтому я и знаю Дафну.

Конечно же, Шира не ограничилась тем, что рассказала об инциденте своей маме, и разболтала всему классу, причем сильно исказив и выставив меня полной идиоткой. Через неделю Рони не выдержала и подошла ко мне: «Мне просто нужно время. Зачем ты устроила весь этот цирк?» Я и сама не знала и успела сильно пожалеть, что так глупо себя наказала. Еженедельные встречи с Дафной были мучительны: она заставляла меня рисовать то дом, то дерево, то себя, то родителей, а рисую я ужасно – получалось как второй урок рисования, только она еще потом долго и внимательно изучала рисунки, качая головой, и говорила «гм», но ни разу это «гм» не расшифровывала. Правда, один раз спросила: «Мишель, ты правда видишь все в таких черных тонах? Почему ты рисуешь только черной ручкой?» Я зависла, потому что Дафна ни разу не предлагала мне ни фломастеры, ни цветные карандаши, но решила не упоминать это, чтобы она не заставила рисовать все заново… А еще Дафна задавала идиотские вопросы вроде: «Ты переживала, когда родители развелись?» Или проговаривала еще более идиотские истины: «Ты не виновата в разводе родителей, ты не виновата в депрессии мамы!» Тут я впервые поняла, что если ты умней, чем психолог, то психолог тебе не поможет. Рассказала об этом Рони, и мы похихикали.

Встречи с Дафной были довольно сносными – благодаря Рони. Рони посоветовала мне рассказывать Дафне о своих снах, чтобы таким образом убивать время и не слушать ее глупости. Но свои настоящие сны я не хотела никому рассказывать. Мы с Рони придумывали совершенно дикие сны для пересказа Дафне: то мне приснилось, как папа превращается в котенка, и я забираю его домой, и кормлю, и держу в секрете от мамы, то я просыпаюсь в комнате, похожей на шахматную доску, и не могу оттуда выбраться… Дафна таращила на меня свои и без того огромные и всегда накрашенные глаза и записывала что-то в блокнот. Иногда выходила покурить. Под конец года она стала слушать меня менее внимательно, а иногда во время моих сновидческих монологов подправляла маникюр, особо этого не скрывая. (Поэтому меня так удивило, что в день смерти Рони Дафна рыдала. Глуповатая, примитивная и довольно равнодушная Дафна – неужели она способна так рыдать? Почему? Ведь она совсем не знала Рони.)

А вот от бабы Розы так легко отделаться не удалось. Она тоже не поверила моим уверениям, что это «глупая шутка», и я могу ее понять: когда у дочки столько лет депрессия, поневоле забеспокоишься о внучке. Они, вероятно, не раз спрашивали себя, за что им такое, – баба Роза и деда Сёма, потому что более нормальных людей, чем они, сложно себе представить. Тем не менее, с тех пор как у мамы усилилась депрессия, баба Роза стала тревожной и подозрительной. После того утреннего телефонного звонка от Дафны она стала ежедневно заходить в мою комнату под разными предлогами – проверяла, чем я занимаюсь, и стучалась в ванную, если ей казалось, что я слишком надолго там заперлась. А один раз, обнаружив на моей голени кровавые царапины, целый час меня допрашивала и никак не могла поверить, что это я так неуклюже пыталась побрить ноги. На следующее утро я обнаружила свои одноразовые бритвы в мусорном ведре и решила их больше временно не покупать: пусть я зарасту и какое-то время не смогу ходить в шортах, зато бабушке будет спокойней. В общем, моя прошлогодняя идиотская шутка дорого мне стоила, но это была именно шутка, глупый эксперимент, минутная экзальтация. А тут – какая же это шутка? Как ты могла так пошутить, Рони?

Машинально складываю в ранец пенал, тетрадки и учебники, набрасываю ранец на одно плечо (плевать, что это искривляет позвоночник!), выхожу из класса, спускаюсь по лестнице, иду по школьному двору… Как будто это не мое тело, как будто оно само по себе – выполняет чьи-то приказы, а я тут ни при чем. Я этого не знаю, я нигде, ничего не думаю и ничего не чувствую… Хотя нет, вот чья-то рука на плече… Оглядываюсь: Бэнци. С беспокойством смотрит в глаза. Что-то говорит. О том, что мне не надо сейчас быть одной, что-то в этом роде. И вдруг, впервые с тех пор, как я узнала о смерти Рони, я что-то чувствую. И это что-то – ненависть к Бэнци. Потому что Бэнци не любил Рони, он ревновал меня к ней и не любил ее и время от времени говорил про нее гадости: она скучная, она слишком принципиальная, слишком правильная, у нее нет сердца, только кодекс чести… Так не надо теперь утешать меня! Рони бы это было неприятно! Я и без него справлюсь! А то, получается, я предаю Рони – так сразу и так быстро предаю ее… Но у меня не получается это все сформулировать – просто всплеск чувств, без слов. Сквозь слезы я кричу Бэнци: «Оставь меня в покое!» – но он не понимает, он уверен, что я так говорю от отчаяния, от беспомощности, от того, что почти сошла с ума. Тем более он не может меня оставить, он проводит меня домой. Нет, я не могу этого допустить! Из последних сил собираюсь с мыслями, вытираю слезы рукавом толстовки и говорю: «Это неправильно. Ты не любил Рони». «Что?» – выдыхает Бэнци, и я понимаю: он тоже про это думает, у него страшное чувство вины и это его нельзя оставлять сейчас одного. «Неважно, – бормочу, – пошли на остановку».

Автобус почти пустой, мы с Бэнци садимся на наши любимые места сзади. И молчим. Как будто не о чем разговаривать. Но когда пересаживаемся в 68-й, вот тогда Бэнци наконец спрашивает:

– Ты знаешь почему?.. Почему она так…

– Нет, Бэнци. Совсем нет. Даже не догадываюсь. Она мне не доверяла. Наверно, я плохая подруга, наверно, мне нельзя доверять, и Рони это знала.

– А может, она думала о тебе? Щадила тебя. Тебе ведь и так непросто.

Этого я почему-то не предполагала. Это и в самом деле похоже на Рони. Крайняя, излишняя деликатность. Нежелание «грузить» кого-то, волновать. Мне становится чуть-чуть легче. Совсем чуть-чуть. Поэтому я выдаю:

– Бэнци, я знаю, какие таблетки она приняла.

– Что?!

– Когда мы перед сном болтали по телефону, Рони всегда говорила шепотом, чтобы не мешать своей маме заснуть – та ложится в девять, но у нее страшно чувствительный сон, любой шорох ее будит. И как-то раз, недавно, Рони сказала, что ее мама теперь принимает фенобарбитал, такие убойные таблетки, и с тех пор спит как сурок, даже храпит. Я запомнила, потому что название смешное. Рони еще пошутила, что этими таблетками можно завалить слона. Ты не верил, что у нее есть чувство юмора, но со мной она все время шутила…

Бэнци делает умоляющий жест, и я замолкаю.

– А вчера вы говорили перед сном?

– Да. В том-то и дело.

– И она ничего такого не говорила?..

– Да нет. Не знаю. Не могу вспомнить. Обычный разговор, как всегда. Договорились на каникулах пойти посмотреть новый фильм с Хью Грантом. Если бы она собиралась что-то с собой сделать, зачем тогда?.. Она очень хотела посмотреть фильм! Она любит Хью Гранта. А теперь…

На этот раз я замолкаю, чтобы снова не заплакать. Бэнци тоже молчит. А потом выстреливает:

– Знаешь… если мама Рони не могла спать без снотворного, то… не такая уж идеальная у них семья.

Бэнци прав. Но это не сходится. Ничего не сходится. Получается, были тревожные знаки, были сигналы, просто я, тупая и черствая, настойчивая в своей идеализации, ничего не заметила. А могла бы. И теперь все было бы по-другому… Но всё же, всё же. Не идеальная семья? У Рони? Это просто смешно. Если у Рони не идеальная семья, у кого тогда идеальная?.. Дело не только в родителях, достатке, безупречном воспитании. Между детьми тоже какие-то редкие – особенно для Израиля – отношения. Они никогда не то что не дрались, даже не ссорились. Хотя между Рони и ее старшим братом Габриэлем маленькая разница – два года. А их сестра Шани младше Рони на три года. Рони с Габриэлем дружно баловали хорошенькую светловолосую Шани, относились к ней как к малышке. При этом любимица Шани совсем не была избалованной. Наоборот, вежливая, умненькая, рассудительная. Похожая на Рони, только не такая закрытая. А Габриэль – единственный сын, старший сын. Самый шумный в семье. Но по-хорошему шумный. Ответственный, обаятельный, покровительствующий нам. Он мне даже нравился. Хотя, конечно, я так про него не думала: это же брат лучшей подруги!

Признаться, я немного завидовала Рони, тому, что у нее есть старший брат, да еще такой брат. Никогда не дразнит ее, то есть поддразнивает, но по-доброму, шутливо. Заботится о ней, например, готовит ужин, когда их родители задерживаются на работе. Всегда охотно проводит с ней время, не прогоняет, как надоевшую малолетку. Помню, она переживала насчет своей внешности, что она не такая миловидная, как Шани, и не такая яркая, как их мама: у нее обычные прямые каштановые волосы, обычные карие глаза да еще слишком густые для девочки брови и форма лица как сердечко – пухлые щеки и острый подбородок. Она часто на внешность жаловалась (только мне, конечно же). Как-то раз это все услышал Габриэль – он разогревал нам обед – и шутливо сказал: «Не смей так говорить про мою сестру, у меня самая красивая сестра на свете! Ты похожа на Валери из “Беверли-Хиллз”. А буфера у тебя такие, что даже мои одноклассницы позавидуют!» Тут Рони крикнула: «Заткнись!» – и швырнула в него кухонное полотенце: она стеснялась своей большой груди, даже специально носила широкие футболки, чтобы было не так заметно. Я этого не понимала. Не про грудь, а про брата. (Про грудь, конечно, тоже: я мечтала хоть о первом размере, но моя грудь еле топорщилась – не грудь, а так, видимость.) За такого старшего брата я бы отдала что угодно, а Рони относилась снисходительно и первая отшивала его, не впускала в наши игры и занятия. Однажды я призналась Рони, что завидую ее отношениям с братом. Она фыркнула: «Ну да! Много ты знаешь! Что хорошего можно ожидать от человека, которого зовут так же, как ангела смерти?» Я сразу парировала: «Ангел смерти вообще-то Азриэль…» Рони пожала плечами: «Какая разница!» – и я поняла, что она не хочет развивать тему – возможно, потому что ошиблась. Рони не любила ошибаться. Я не стала настаивать и допрашивать Рони, хотя, конечно, удивилась этому выпаду. А потом поняла: Рони специально принижает их отношения, чтобы я не чувствовала своей ущербности, Рони думает обо мне, о моих чувствах – в этом вся Рони, потрясающая Рони. И теперь ее нет.

А вот и моя остановка. Чуть не прозевала. Мы с Бэнци выходим. Меня вдруг осеняет:

– Знаешь, чего не было в их семье? Ритуалов. Кодекс – да, правил – сколько угодно, а ритуалов – нет. Никаких. А если бы… если бы в их семье было принято желать детям спокойной ночи или заходить проверять, как они дышат во сне, Рони можно было бы спасти… Или нет? Как ты думаешь, Бэнци? Рони можно было спасти?

Бэнци не отвечает, он просто обнимает меня, очень крепко обнимает, и я стараюсь не думать о том, как это приятно, и о том, что он так сильно прижимает меня к себе, что моя «видимость груди» касается его плеча, и что, если бы не смерть Рони, у нас не было бы причины стоять в такой неловкой позе посреди улицы, ведь мы только друзья… И чем больше стараюсь не думать, тем больше думаю именно об этом, а это стыдно: сегодня умерла Рони, я ведь даже до конца не осознала, я и не начинала – ни осознавать, ни горевать, так при чем тут Бэнци, и моя грудь, и даже неловкость? О таком не думают в день смерти лучшей подруги, это только я способна на такие мысли, я урод, монстр, я не заслуживала Рони, я…

– Зайдешь пообедать? – спрашиваю Бэнци, вырываясь из объятий и надеясь, что он откажется.

Бэнци качает головой.

– Через час тренировка по футболу. Я бы пропустил, но… всех подведу. Ничего. Когда я голодный, то еще злее, а я и так злой.

– Злой? На Рони, что ли?

– Да нет. Так. На эту гребаную жизнь. А ты зла на Рони?

– Не знаю. Ладно, давай иди, а то опоздаешь.

– А у тебя точно кто-то дома?

– Ага.

(Соврала и даже не поморщилась. Я понятия не имею, есть ли кто-нибудь дома.)

– Ну давай.

Бэнци опять порывается меня обнять, но я уже бегу к дому не оглядываясь, уже поднимаюсь по лестнице на наш четвертый этаж.

Мое вранье оказалось правдой. Дома мама, веселая и нарядная. В моем любимом синем платье с белыми разводами. Она и не заметила, что я пришла раньше, она ведь не знает школьного расписания. Хотя в последние месяцы ей лучше, какие-то вещи не изменились, да и я отвыкла: два года справлялась без нее, а теперь мне четырнадцать, и зачем маме знать мое расписание? Конечно, так рано я никогда не прихожу. Но у мамы особые отношения со временем. Мне это нравится, я бы тоже так хотела, но уже не могу. Пусть хоть у мамы будет такая возможность. К тому же это то, что делает маму мамой, даже сейчас, когда сошли на нет признаки депрессии. Рассеянность – тоже один из признаков мамы: мое настроение мама не замечает, тем более что я ничего не говорю. И тяжело дышу после пробежки по лестнице. Очень кстати: если что, можно все свалить на пробежку.

– Мишка, а тебе не интересно, почему я нарядная и на каблуках? Смотри! – Мама демонстрирует свои стройные ноги в прозрачных колготках.

Я не успеваю ответить, потому что на меня с диким лаем набрасывается Карамазов, чуть не сбив с ног. Как будто я отсутствовала сутки. Все он чувствует, мой пес… Я ложусь на ковер, чтобы Карамазову было удобней меня облизывать, а мама напевает:

– Мишка, моя Мишка, Мишка-шалунишка…

Что это с ней? Я давно не видела ее такой радостной, с тех пор как папа ушел…

– А дело в том, Мишкин, – говорит мама (и то, что она так меня назвала, тоже знак того, что у нее расчудеснейшее настроение), – дело в том, что я устроилась на работу. В детское издательство. На полную ставку, но можно работать из дома, необязательно каждый день ходить на работу. Хотя я бы, может, и хотела. Красиво одеваться, общаться с людьми. Маленькое издательство. Всего пять человек. Начальницу зовут Сарит, она меня старше лет на десять. Она тебе понравится. Мишка! Ты меня слушаешь?.. Ты не рада?!

– Конечно, рада, мам. Ну конечно рада! Просто… так неожиданно… но, конечно, я рада, ведь ты всегда об этом мечтала. Карамазов, фу, уйди! – Я отпихиваю Карамазова и встаю с ковра.

– Да, – говорит мама, как будто сама окончательно не верит в то, что произошло, – всегда мечтала.

Я обнимаю маму:

– Поздравляю, мам! Слушай, я пойду прилягу. У меня страшно болит голова.

– Да-да, конечно. – Мама уже опять думает о чем-то своем, но бросает вдогонку: – Тебе надо больше пить!

А я ложусь прямо в одежде на незастеленную кровать, и Карамазов, который ничуть не обиделся, ложится в ногах, положив морду на мое колено. Зачем я сказала, что у меня болит голова? Теперь она и правда заболела. Но это неважно. Я правильно сделала. Мама – такая радостная, такая веселая, рассеянно-мечтательная, такая, какой я люблю ее больше всего, какой она уже давно не была. Разве можно именно теперь нарушить ее равновесие? А вдруг она не переживет этого? Вдруг именно это – волнение за меня – ее подкосит? Нет уж, хотя бы маму нужно уберечь. Я уже знаю: катастрофы на самом деле случаются, то, чего больше всего боишься, случается. И мне еще страшней. Но и это неважно. Я несу ответственность за маму.

Сейчас полдень, раньше восьми я точно не засну, если вообще засну сегодня. Надо как-то ускорить этот день, поскорей его пережить. Но чем заняться? Ничего не хочется. Совсем ничего. Но вот так лежать до вечера тоже невозможно: самые ужасные мысли лезут в голову. Мама может догадаться. Вынимаю из рюкзака учебник английского. На уроке, перед тем как в класс вошла Рути и навсегда изменила мою жизнь, а может, и не только мою, мы учили модальные глаголы. Кэйт объяснила, что иногда их называют modals of lost opportunities – «глаголы упущенных возможностей». Такая грамматическая машина времени, только поломанная: ничего исправить или починить уже нельзя, зато тебе показывают, что можно было сделать и что нужно было сделать. I could have done, I would have done, I should have done[39]. Или, как в моем случае: I could have known, I should have known[40]. Правда, есть и отрицательный вариант: I couldn’t have known, I shouldn’t have known[41], но так себя жалеть я не буду. Карамазов лижет мои щиколотки и голени, у кровати стоит бутылка с минералкой, которую я время от времени пью, повторяя английские глаголы. Это я и буду делать до вечера, не выходя из комнаты, сославшись на головную боль, – рассказывать про Рони по-английски: I should have known, I could have done something, I could have saved her…[42]

Я вынырнула из густого и черного, как черная смола, сна прямо во вторник и, едва успев открыть глаза, подумала: «Школа. Надо собираться в школу». А потом что-то щелкнуло и болезненно ослепило, как слишком яркая вспышка: нет, не надо, сегодня – похороны Рони. И захотелось опять закрыть глаза и погрузиться в темноту. Но я заставила себя встать. И даже поесть, хотя есть не хотелось. Мама еще спала: наверно, ее новая работа начинается после каникул – логично. На всякий случай я спрятала школьный ранец в шкаф – мама должна думать, что я пошла в школу. Черных брюк у меня нет, пришлось надеть черную нарядную юбку. А к ней, поверх серой майки, замызганную, заношенную темно-синюю толстовку – черных футболок или кофт я в шкафу не обнаружила.

Как назло, было жарко, особенно на солнце, а значит, всюду и везде, потому что апрельские облака куда-то пропали и тени тоже нигде поблизости не наблюдалось. У нас на кладбищах не сажают деревьев и не превращают их в места для прогулок, как в Америке, – каждый раз вздрагиваю, когда вижу в кино очередную романтическую сцену «на кладбище» между надгробий и памятников: у людей, оказывается, очень плохо с воображением… Солнце все больше припекало, превращаясь из утреннего в полуденное, и мне было страшно жарко в толстовке, но расстегнуть ее и обнаружить футболку неподходящего серого цвета я не могла. Не на похоронах. Уж точно не на похоронах Рони. Тем более когда мама Рони – в черном обтягивающем платье до колен, безупречно накрашенная. Неужели это тоже на автомате: выбрать платье, сделать макияж, – неужели это все имеет значение для нее даже сегодня? А может, именно сегодня? Может, она сделала это ради других детей, ради Шани и Габриэля, чтобы они не увидели маму сломленной и разбитой? Кстати, Габриэля не видно, его нигде нет, как странно. А мне все еще жарко, но это даже хорошо, что я испытываю дискомфорт, который не дает ни на секунду забыть о Рони, о том, почему я здесь, на солнце, под синим небом, которое Рони больше никогда не увидит.

Начало апреля, хамсины еще не успели выжечь зелень, повсюду цветы, в том числе любимые Ронины анемоны и маки. Некстати вспоминается старая песня: «Грустно умирать в середине таммуза, когда вдоволь персиков и других плодов в корзинке…» Некстати, потому что сейчас не таммуз, таммуз – это июнь-июль. Сейчас месяц нисан, персики будут нескоро. Просто поздняя весна, и красиво вокруг, и вечером начнется Песах, любимый всеми школьниками праздник, потому что каникулы самые длинные, исключая летние. А у Рони больше не будет каникул. И, конечно, не только грустно, но и нелепо умирать, когда так красиво и цветут любимые тобой цветы, но эта мысль – тоже нелепая. А когда умирать не грустно? Дождливой зимой? Тогда влага, холод и ранняя темнота только подчеркивают грусть. Очень даже грустно. Хотя я понимаю, о чем поется в песне, и даже почти чувствую на губах вкус сочных персиков и любимых мной нектаринов. Грустно умирать, когда мир вокруг тебя соблазнительный и влекущий и так много предлагает, но уже не тебе, уже мимо.

Все-таки мама Рони явно не в себе, иначе говорила бы она. Но прощальную речь сказал папа Рони. А мама Рони стояла рядом, опираясь на его руку и сжав ярко накрашенные губы, может, боялась, что если произнесет хоть слово, то разрыдается. А папа Рони говорил красиво, как настоящий адвокат, и его голос дрогнул лишь в двух местах: когда он сказал «любимая моя девочка» и когда объяснил, что Габриэль отсутствует, поскольку не может смириться со смертью сестры – ему плохо, у него нервный срыв… А Шани стояла за своей мамой, серьезная и бледная. С чуть приоткрытым ртом, как будто от удивления. Мне очень хотелось подбежать и обнять ее, но я не могла сделать это на глазах у всех, особенно в своей странной, непристойной одежде. Так что я молча слушала папу Рони, а потом раввина, которому папа Рони нехотя дал слово. Родители Рони такие же атеисты, как и мой папа, но у них нет выбора: похороны у нас только религиозные, опции светских похорон просто нет, поэтому без раввина не обойтись. Но этот – молодой, великанского роста – говорил совсем немного и даже казался растерянным: наверно, раньше не хоронил детей. Он быстро произнес какие-то общие фразы про трагедию и про праведную девочку Рони (которой он, конечно же, не знал) и начал читать молитвы. Потом вынесли тело Рони, завернутое в светлый льняной саван, и я закрыла глаза… Дальше не помню, меня как будто выключило на какое-то время.

Очнулась, когда Бэнци толкнул меня локтем в бок и сунул в руку камень. Оказывается, Рони уже в земле и к ней выстроилась очередь: каждый должен положить на могилу камень. И я очень порадовалась тому, что похороны религиозные, что по иудейской традиции мы кладем на могилу камни, а не цветы, потому что цветы – это по́шло, это было бы невыносимо, все равно что спеть Рони песню про таммуз и про то, как «грустно умирать»: «Вот тебе цветок! Видишь? Нет? Вот именно! И не увидишь больше!» А камни – другое, камни – это правильно, и не только потому, что «из праха вышел и в прах вернешься». Камень – это не растение, а минерал, не живое, а условно живое. Они тоже растут, но медленно, миллионы лет, они были и будут всегда, и по сравнению с камнями наша жизнь здесь – ничто. Этот мир принадлежит камням. И тараканам.

А еще я была благодарна за то, что у нас не хоронят в открытом гробу, как в американском кино. Увидеть сейчас Рони, мертвую, – я бы этого не вынесла. Я даже на очертания ее тела в саване не могла смотреть… Достаточно страшно знать, что она лежит там и не дышит, и не может пошевельнуться или почесать нос, и не думает, и не чувствует – одно сплошное «не»… Бэнци сунул мне в руку какой-то огромный камень, практически булыжник, гораздо больше, чем камни у остальных. Я стояла в середине очереди, и, когда подошла к не-Рони, камней на могиле уже было много по всей поверхности, и мой камень не умещался. А я хотела, чтобы он соприкоснулся с землей, с той землей, которая поглотила Рони. Поэтому быстро наклонилась к могиле, сдвинула один из камней и втиснула свой. Раввин и пожилая женщина, стоявшая за мной (наверно, родственница), посмотрели на меня в ужасе. Но мне было все равно. Камень коснулся земли. Неживое о живое. Неживое побеждает.

Поминки были дома у Рони. Габриэль не показывался, и я заметила, что дверь в его комнату закрыта. Настолько переживает, что даже не может выйти. Если уж на похороны не пришел… Странно, что родители Рони допустили его отсутствие, это совсем не в их духе. Габриэль выглядит нестабильным, инфантильным слабаком в глазах родственников и друзей, а в семье Рони слабаков нет и быть не может, есть только мыслящие, вдумчивые, сильные люди, которые берут ответственность за свои поступки и поведение. Даже у кошки на морде – вдумчивость и ответственность, и она никогда не украдет оставленную в раковине сырую индюшку, даже если мама Рони отвернется, – Рони сама рассказывала.

Мама и папа Рони поменялись местами: папа замолчал и понуро прислонился к стене, а мама, наоборот, оживилась, что-то говорила гостям, предлагала угощение, рассаживала пожилых; при этом возникало такое чувство, что она говорит только ртом, а остальные части лица остаются неподвижными, только губы извиваются, как два червяка. Шани не было видно, она затерялась среди гостей. Я понимала, что надо подойти к родителям Рони и что-то сказать, но не знала, что и как. Хоть я и знакома с ними с девяти лет (с тех самых пор, как мы переехали в Рамат-Илан и я пошла в новую школу в Рамат-Гане), они оказались совершенно незнакомыми, чужими и пугающими, как только Рони не стало.

Мне все еще не хотелось есть, но ради приличия я взяла бурекас[43] с картошкой и жевала его, продолжая искать глазами Шани. Бэнци тоже куда-то запропастился. А большинство одноклассников слиняли сразу после похорон, не выдержали. Шани я так и не нашла, но увидела спасительные темные вихры Бэнци у столика с напитками. С облегчением бросилась к нему, но, неуклюже повернувшись, чуть не уткнулась прямо в живот мамы Рони. Она широко улыбнулась мне.

– Мишель! Рони так тебя любила, как хорошо, что ты здесь…

Пока я пыталась понять, что же здесь хорошего и собиралась с мыслями, я увидела, что помада начинает слезать с ее губ, как штукатурка.

– Мне так жаль… – промямлила я, – это большое горе… И для меня, но это не сравнится…

Мама Рони потрепала меня по щеке.

– Я знаю, тебе очень больно, Мишель. Это нормально, и не нужно сравнений.

Меня передернуло: неужели необходимо и сейчас быть логичной, и понимать меня, и красиво складывать слова?.. И тут черт дернул меня за язык:

– Я имею в виду… Мне так стыдно, что мы лучшие подруги, а я не знала…

– Чего не знала? – Подведенные черным карандашом брови мамы Рони удивленно поползли вверх.

– Ну… о том, что… у нее были душевные проблемы… что ей было плохо…

– Деточка… – Мама Рони пристально посмотрела мне в глаза, продолжая улыбаться, но от этой улыбки мне стало страшно. – Деточка, ты очень переживаешь, ты что-то перепутала. У Рони не было никаких душевных проблем. То, что произошло, – несчастный случай. – Опять потрепала меня по щеке – чуть сильнее, чем в первый раз, – и пошла в сторону кухни.

А я подбежала к Бэнци, настолько ошалевшая, что в первую минуту даже говорить не могла, только тянула его за рукав в сторону туалета. Бэнци ничего не мог понять, тогда я прошипела: «Мне нужно, чтобы нас никто не слышал!» – и тут, наконец, до Бэнци дошло, он незаметно проскользнул за мной в туалет, все еще держа в руке пластмассовый стакан с колой, и запер изнутри дверь. Я пересказала ему разговор с мамой Рони. Он минуты две переваривал, а потом сказал:

– Ну конечно. Все сходится.

– Что – конечно? Что – сходится?!

– А ты не заметила, что на похоронах никто даже не намекнул на то, как Рони ушла из жизни? И самое главное – ты забыла, да? У нас ведь не хоронят самоубийц. Вернее, хоронят, но за оградой. Значит, ее родители…

– …Значит, ее родители сделали так, чтобы никто не узнал, чтобы раввин не узнал и похоронная Хевра кадиша[44]…

– Ну да. Подкупили кого-то.

– Или договорились, у них такие связи, не обязательно подкупать.

– Да. Чтобы не было скандала.

– Чтобы сохранить лицо. Рони рассказывала, что это – любимое выражение ее мамы: «Главное – сохранить лицо». Что-то японское, кажется.

– Вот видишь, все сходится.

– Кроме одного. Почему вчера утром она рассказала правду Рути?

– Не знаю. Наверно, была еще в шоке. Не успела продумать.

– То есть она тоже человек…

– А ты сомневаешься?

– Уже не знаю.

Это правда. До меня вдруг дошло, что я не только никогда не считала родителей Рони идеальными, но и не любила их, просто раньше не смела себе в этом признаться. Тут кто-то постучался в туалет. Мы отперли дверь и вышли. Как назло, стучалась та самая пожилая родственница, которая видела, как я сместила камни на могиле Рони. Она открыла рот в изумлении, даже собралась что-то сказать, но не успела, потому что, схватив Бэнци за руку, я рванула к двери, шепнув:

– Всё, валим, умоляю тебя, не могу здесь больше быть ни минуты.

И только когда мы уже добежали до остановки, я вспомнила, что мы оставили в чистой до блеска ванной комнате мамы Рони пластмассовый стакан с кока-колой.

Вечером того же дня начался Песах. В прошлом году мы его упразднили, потому что мама лежала в постели с депрессией, и Песах ее волновал примерно так же, как Рамадан или католическая Пасха. В позапрошлом – отмечали у папиных друзей; как я поняла потом, у папы уже был роман с Гили и он не хотел отмечать дома, в узком семейном кругу. А позапозапрошлый Седер[45] я уже и не помню, как будто это было в позапозапрошлой жизни. А вот сейчас, как назло, мама решила отметить Седер по полной. Как в старые времена, когда с нами был папа. Даже круче, потому что папа не хотел читать Агаду[46] и делать все по правилам: его это раздражало, ему не хватало терпения и Седер с папой был всегда коротким и халтурным. Сейчас у мамы развязаны руки. Когда я пришла домой, она радостно сообщила, что сегодня у нас будет настоящий Седер: с полноценным чтением Агады, разговорами о выходе из рабства, перечислением казней египетских, четырьмя выпитыми бокалами вина (в моем случае – виноградного сока), с серебряным пасхальным блюдом, на котором лежит все что надо: крутое яйцо, куриная косточка, листок салата латук, горький хрен… В доме было убрано и уютно, в вазе стояли желтые и фиолетовые анемоны, на кухне пахло запеченной бараниной с розмарином, а в духовке успел подняться мамин торт без муки, на шести яичных белках. Мама что-то рассказывала – опрятно одетая, причесанная и надушенная, радостная мама. Здоровая мама. Мне предстоял настоящий Седер с радостной и здоровой мамой. А я не радовалась. Не могла радоваться. Не могла заставить себя…

В назначенное время пришли бабушка с дедушкой. Мы читали Агаду, пели песни. Ели ломтик мацы с хреном, а потом с салатом и хреном, а потом харосет[47]. А потом остальное. Впервые за эти два дня я почувствовала голод: набросилась на мамину баранину с картошкой, на торт, а еще умяла пол-упаковки мацы. Но как только наелась, мне стало стыдно: ведь Рони не может есть, Рони никогда больше не будет праздновать Седер Песах… Настроение испортилось (хотя, казалось бы, куда хуже?). Я старалась не подавать виду, но в основном пропускала все мимо ушей, отсутствовала. Слава богу, дедушка Сёма, взбудораженный скорыми выборами, говорил без умолку, а мама с ним спорила. Только баба Роза время от времени бросала на меня встревоженные взгляды, но я делала вид, что не замечаю.

Включилась я только минут на десять, когда мы дошли до моего любимого места в Агаде: притчи о четырех сыновьях. В ней описываются четыре сына: умный (праведный), нечестивый (злодей), наивный и тот, который не умеет задавать вопросы. Эту притчу можно воспринимать как пособие по воспитанию детей – в том смысле, что дети разные, и к каждому ребенку нужен свой подход. Но это и метафора – про всех людей, всех евреев и про то, как разные люди воспринимают Тору, заповеди. Про праведного сына все ясно (в иврите используется слово «умный, мудрец», но понятно, что здесь имеется в виду не столько интеллект, сколько правильные помыслы сердца). Со злодеем, нечестивым сыном, тоже просто (так казалось мне до этого дня): он все отрицает, задает каверзные вопросы с целью смутить и обезоружить, бунтует против света и смысла. Его надо усмирять, наставлять на дорогу истины. Наивный сын глуповат, не понимает что к чему, как слепой щенок, его надо направлять. А с тем, который не умеет задавать вопросы, непонятно. Загадка. Сама фраза звучала красиво, но я не могла понять, что это значит – «не умеет задавать вопросы». Последний сын всегда меня волновал, и именно ему я симпатизировала. Потому что он – другой, обозначенный не одним словом, а целой фразой, он сложней, недоступней.

Еще, конечно, сыграло роль стихотворение Наоми Шемер[48] – вариация на тему. Если вдуматься, вариация неглубокая, игривая, легковесная, но в этом и обаяние: четверо братьев бредут по дорогам, и праведник встречает праведницу, злодей – злодейку, дурачок – дурочку, а тому, кто не умеет спрашивать, досталась самая красивая девушка, он взял ее за руку и вернулся в Агаде – кстати, почти то же самое слово, что и «сказка»[49], и я иногда именно так его воспринимала. Обрадовавшись поводу поучаствовать в беседе, я поделилась своим «озарением» с мамой, и она тут же процитировала любимую мной строчку из стихотворения Шемер: «Вэзе шэло яда лишоль бахар эт аяфа миколь…»[50] И я вдруг спросила:

– Мам, а кто он, этот парень, который не умеет задавать вопросы? Он ведь не такой же, как наивный сын, иначе не было бы двух разных персонажей, правда? Значит, он просто чувствует сердцем, а говорить не умеет, не может?

– Возможно… – неуверенно кивнула мама.

– А я похожа на него? – спросила я. – Из четверых сыновей я – тот, кто не умеет задавать вопросы?

Мама расхохоталась, обидно расхохоталась.

– Да что ты, Мишка! – возразила она. – Это ты-то не умеешь задавать вопросы?

– А кто я?

– Ты? Ну, в тебе разное намешано, как во всех нас, но если выбирать… я бы сказала, скорее нечестивый сын.

– Что-о-о? Я – злодей?

Мне казалось, ничто уже не проймет меня, но к глазам неожиданно подступили слезы: получить такую характеристику от мамы? От здоровой и вполне вменяемой мамы, после того как я героически пережила полтора года ее депрессии?

– Даже не вздумай обижаться! – Мама опять засмеялась. Она успела выпить только один бокал, но пьянела очень быстро. – Нечестивый сын никакой не злодей, это мой самый любимый сын, если хочешь знать. Ну конечно, хорошо всем быть праведными, но таких людей в чистом виде не существует, их единицы. А ты обрати внимание: за праведным сыном сразу идет нечестивый. В этом ранге он второй. Он лучше наивного дурачка, который сам ни в чем не может разобраться. А с твоим любимчиком, последним сыном, и вовсе беда: он даже не знает, что нужно спрашивать, даже не знает, в каком направлении искать. Ты купилась на красивые слова, Мишка, но последний сын просто безнадежен, поэтому с ним ничего и не сделаешь. Не в этой земной жизни. Такие люди бывают насильниками, убийцами, они даже не задают себе такого вопроса – о морали, о нравственных ориентирах. А вот нечестивый сын – он все прекрасно понимает, все знает, но сомневается. Именно поэтому – в отличие от последнего сына и от первого – он задает вопросы. Он не принимает ничего как должное. Он должен докопаться до сути, до истины, все проверить самому. Поэтому он и выступает иногда как «адвокат дьявола», задает каверзные вопросы, бунтует. Он нечестивый, потому что строптивый, потому что бросает вызов. Нечестивый сын – двигатель прогресса. Конечно, если бы все были такими, человечество не выжило бы, но «нечестивые сыновья» необходимы, Мишка. Поняла?

Я кивнула. Слезы отступили. Мамин анализ потряс меня. Он мне понравился, и мне надо было еще немного об этом подумать. Я опять выпала из общей беседы и попыталась применить новую формулу к Рони. Рони была «праведным сыном» – это точно, без всяких сомнений. Мама сказала: таких единицы. И правда: таких, как Рони, единицы. Рони все понимала молниеносно и все принимала, не подвергая сомнению, и тщательно следовала своду правил, никого не подвела, была предана их семейному кодексу до конца, настолько предана, что даже мне, лучшей подруге, не рассказала какой-то темной тайны – теперь я в этом уверена. Рони была «праведным сыном» до самого конца. Она была «праведным сыном» и «хранила лицо» в лучших японских традициях. А когда это стало нестерпимо, как японский самурай, покончила собой. «Праведный сын» Рони наглоталась таблеток, ничего никому не сказав, не подвергнув сомнению собственное решение, молча и стойко. О господи!

Мама верна себе: уж если она что-то делает, то добросовестно. И где-то под полночь она предлагает оставить неубранный стол с наполненным до краев бокалом вина для пророка Элиягу[51] и спуститься вниз, на воздух, посмотреть на звезды и загадать желание, ведь именно сейчас мимо дома проходит Элиягу… Я умоляюще смотрю на нее:

– Мам, я в это не верю, у меня нет сил спускаться. Пожалуйста. И от поисков афикомана[52] в этом году я тоже откажусь. Я выросла, если ты не заметила…

В последней фразе – укол: мама полтора года провалялась в полулетаргическом состоянии, и мой переход в подростковый возраст прошел мимо нее. Я знаю, что она не виновата, но не могу удержаться. Да она ведь сама назвала меня «нечестивым сыном», пусть теперь отвечает. Но мама не обращает внимания на мои слова. Она улыбается и говорит:

– Выросла так выросла. А я, значит, не выросла. Я пойду.

Бабушка бросает ей вслед:

– Только не беги по лестнице: ты на каблуках и не самая трезвая! На лифте поезжай!

Дедушка задремал в кресле. А мне предстоит тет-а-тет с бабушкой. Я начинаю убирать со стола с очень деловым видом, чтобы избежать возможного допроса. Зря. Бабушка давно все поняла и требует выложить: что стряслось? Я вздыхаю и рассказываю. А потом беру бабушку за руки, смотрю ей в глаза и говорю:

– Бабушка, я тебя очень прошу, не говори маме ни слова. Мама не должна об этом знать: ей хорошо – пусть ей будет хорошо. Не надо портить ей настроение.

И баба Роза вдруг порывисто обнимает меня и начинает плакать, приговаривая: «Бедная моя девочка».

Может, зря я не вышла с мамой загадать желание и подышать воздухом. В ту ночь почти не спала: мне снились кошмары, я постоянно просыпалась в поту, и только засыпала, как просыпалась опять, а после последнего сна даже не пыталась больше заснуть – боялась. С шести утра до восьми я слонялась по дому, стараясь не шуметь и не будить маму, которая спала как ребенок. Потом приготовила завтрак, выгуляла и причесала Карамазова и в девять утра позвонила Бэнци. Он сказал: «Ты что так поздно? Я давно жду твоего звонка!»

Мы встретились в парке у дома Бэнци и сели на спинку скамейки, поставив ноги вниз, на сиденье. Когда-то я осуждала старшеклассников, которые так делали, а теперь сама стала старшеклассницей и поняла, что мне все равно. Особенно сейчас. Я впервые с прошлого лета надела сандалии и поневоле сразу почувствовала каникулы. Недоставало только стакана с соком или мороженого, но это все я себе запретила. Зато взяла из дома двухлитровую бутылку минералки: знала, что до вечера не вернусь.

– Я почти не спала ночью.

– Я тоже.

– Бэнци, я не могу… Мне надо понять, узнать правду. Иначе мне не будет покоя. Конечно, ничего не изменишь, но… это неважно. Мне просто необходимо знать.

– Я бы тоже на твоем месте хотел знать. Обещай мне, что я никогда на нем не окажусь.

– В смысле?

– Обещай, что ты никогда…

– О господи, Бэнци! Конечно нет.

– Про Рони ты тоже думала, что «конечно нет»!

– Я просто не понимала, как это работает.

– А сейчас понимаешь?

– Глобально. Люди, у которых всегда всё в порядке, которые никогда не срываются, не плачут, не орут, – они самые опасные. Непредсказуемые. Потому что они всё проживают внутри. И с ними никогда не знаешь…

– А ты можешь постараться вспомнить еще раз ваш последний разговор? О чем еще вы говорили? Кроме того, что пойдете на фильм с Хью Грантом…

– В том-то и дело, что ни о чем. Это был такой обыденный разговор. Рони объясняла мне что-то про двузначные уравнения. Мы обсудили новый эпизод «Баффи»…

– Это тот сериал про вампиров?

– Ну да.

– А что именно вы обсуждали?

– Я просто пересказала ей, что произошло. У нее в это время фехтование, ей обычно Габриэль записывает на видик, а тут они поссорились и…

– Мишель, она тебе сказала, что поссорилась с братом, и ты утверждаешь, что вы «ни о чем» не говорили?!

– Ну… что в этом такого? Разве ты не ссоришься со своим братом? Это же не причина покончить c собой, Бэнци!

– Да, я регулярно ссорюсь с братом, а вчера он назвал меня придурком и пригрозил убить, если я еще раз возьму его шмотки. Но у Рони и Габриэля совсем другие отношения, даже я это знаю, а я – не лучшая подруга Рони. А потом, его не было на похоронах. Блин, Мишель, ты совершенно не въезжаешь в какие-то вещи.

– Потому что у меня нет долбаных братьев и сестер, блин! Кроме Гая, но с ним я не могу поссориться, ему еще года нет! Это ты не въезжаешь!

– Не ори!

– А ты не наезжай!

– Слушай, Мишель… Если мы сейчас разосремся, это будет очень глупо. Успокойся.

– Сам успокойся.

– Считай, что уже. Тебе Рони сказала, почему они поссорились?

– Да нет! Она об этом упомянула вскользь, даже не совсем… А, вот. Она сказала, что не хочет Габриэля ни о чем просить; из этого я сделала вывод, что они поссорились. И мы сразу перешли на эпизод из «Баффи». Я даже хотела спросить, но не успела: Рони сказала, что мама зовет ее, и попрощалась.

– Ты же говорила, что ее мама в это время уже спит.

– Значит, в тот день не спала.

– Хоть убей, не пойму: зачем ей было узнавать, что было в «Баффи», если она собиралась покончить с собой?

– Может, она не собиралась, может, она потом вдруг… не знаю.

– Это не спонтанное решение, к таким вещам готовятся. Мне так кажется. Ей надо было взять таблетки, чтобы мать не заметила, и так далее. Она хоть как-то должна была это продумать.

– Может, ты и прав, Бэнци. Может, ей все равно было любопытно про Баффи. Может, она сама не знала зачем. Знаешь такого писателя Фолкнера?

– Не-а.

– Я так и думала. Ну… Я сейчас читаю его роман «Шум и ярость», там один из персонажей, Квентин, перед тем как покончить с собой, тщательно чистит зубы. Вот зачем, спрашивается? Значит, ему так захотелось.

– Мишель…

– Что?

– Ты опять плачешь.

Ширы не было дома, она ушла на шопинг со старшей сестрой и еще не вернулась – так сообщил ее папа, любезно предложив нам лимонад с мятой. В этом вся Шира: вчера похоронила одноклассницу, а сегодня – на шопинг. Чем дольше я думала об этом, играя трубочкой с кусочками льда, тем больше разъярялась, а к тому моменту, когда лед растаял, готова была Ширу убить. Я резко встала, чуть не расплескав остатки лимонада, и громко сказала Бэнци:

– Пошли! Надоело тут сидеть! Все равно у этой дуры мы ничего полезного не узнаем!

И тут – прямо как в комедийном фильме – распахнулась входная дверь и вошла Шира, навьюченная мешками из «Зары» и «Манго».

– А что вы хотите узнать? – с вызовом спросила она.

Моя реплика ее, конечно, не обидела, а, наоборот, завела: она обожала драму и расцветала от малейшего намека. Мы с Бэнци переглянулись: ясное дело, надо ей подыграть. Я довольно грубо взяла ее под руку:

– Пойдем в твою комнату.

В комнате Ширы все еще хранились ее детские плюшевые игрушки и коллекция голубых бегемотов из киндер-сюрпризов девяностых, а стены были выкрашены в розовый цвет. Кто бы мог подумать! Когда мы как можно более кратко, не размазывая, изложили суть дела, глаза Ширы округлились, в них загорелся огонек, и она с трудом сумела вовремя погасить его, а также спрятать от нас подобие довольной улыбки.

– Значит, вы как эти… Холмс и Ватсон, что ли? – хмыкнула Шира и накрутила прядь крашеных волос на палец.

– Кто это? – спросил Бэнци.

– Ты идиотка! – взорвалась я.

– Если ты будешь меня оскорблять, ничего не добьешься. – Шира раскрутила волосы и стала накручивать их в другую сторону.

– А как добьемся? – спокойно спросил Бэнци.

– Ну не знаю… А что мне за это будет? Зачем мне вам рассказывать? Ради чего?

– Ради того, чтобы быть хорошим человеком. – Голос Бэнци звучал холодно и беспристрастно, но я достаточно хорошо знала его: он был в ярости. А я повернулась к Шире спиной, уходя от соблазна как следует врезать ей…

– Ладно, Бэнци, пойдем. Она просто выделывается, ей нечего рассказывать. – Я повернулась к двери.

– Стой! Мне есть что рассказать. Важную вещь.

Так я и знала! Шире самой не терпится: наконец она нашла благодарных слушателей. Я повернулась обратно.

– Если ты правда что-то знаешь, давай рассказывай, без фокусов, не трать наше время.

– Хорошо. Ну… В воскресенье… За день до того, как она… умерла… Рони ходила к школьному психологу. Со своей мамой.

– Ты сама видела?

– Да.

– Врешь.

– Клянусь!

– Поклянись жизнью.

– Ну хорошо, их видел Итай. Он задержался после уроков – с ним Рути вела воспитательный разговор – и, когда он вышел из класса, увидел, как Рони и мама Рони выходят от психолога, как ее… от Дафны. И мама Рони страшно сердилась, говорила на повышенных тонах, поэтому Итай обратил внимание.

– А Рони?

– Молчала.

– А что говорила мама Рони?

– Не знаю. Спроси у Итая.

– А ты не врешь? Ты это не придумала?

– Да нет же! Клянусь!

– Ты уже клялась, что сама видела.

– Это другое. Я думала, вы так больше поверите. И какая разница, кто из нас видел – я или Итай?

– А зачем он вообще тебе рассказал?

– Откуда я знаю?! Он был в шоке, наверное, – сразу после урока английского, в понедельник, когда мы только узнали… Он тогда рассказал.

– Непонятно только, зачем ему было рассказывать именно тебе, когда известно, что ты растреплешь всему классу…

И тут Бэнци перебил меня:

– Именно поэтому. Он хотел, чтобы все знали.

Итай был самый отпетый хулиган не только в нашем классе, но и во всей школе. Гиперактивный, он не мог усидеть на месте, постоянно мешал на уроках, хамил учителям, его выставляли, наказывали, вызывали в школу родителей, но ничего не помогало. При этом Итай ухитрялся нормально учиться, по крайней мере не заваливал контрольные. А еще он очень хорошо рисовал, даже побеждал в конкурсах. Поэтому его не выгоняли, хотя несколько раз этот вопрос поднимался. В седьмом классе Итай был особенно буйным – не только хулиганил на уроках, но и дрался, иногда даже девчонок задирал. Все его побаивались.

Как-то раз на переменке Итай перелезал через школьный забор, чтобы свалить в ближайший киоск и купить сигарет. Майка зацепилась за проволоку в заборе, потянула его назад, Итай оступился и упал – прямо на задницу, поранив в кровь руку. Все смеялись, откровенно хохотали над своим врагом, а Итай сидел на земле и впервые выглядел растерянно, а не нагло. Но он так всех достал, что жалости ни у кого не вызвал. Кроме Рони. Она подошла к нему и молча протянула пластырь (у нее всегда все с собой было, на любой случай жизни). С той самой минуты Итай влюбился в Рони, бросал на нее издалека пламенные взгляды, выполнял все ее просьбы и никогда не приставал, понимая, что тут – без шансов. Под влиянием Рони он даже подуспокоился, перестал драться, и вопрос о его отчислении сняли с повестки дня. А она не то чтобы с ним дружила, но относилась дружелюбно, разговаривала ровно и невозмутимо, как будто он не был ни хулиганом, ни влюбленным в нее хулиганом. Так умела только Рони.

Надеясь на чувства Итая к Рони, я и решилась ему позвонить. Бэнци стоял рядом, очень близко, чтобы тоже слышать ответы Итая. Итай выслушал меня не перебивая, хотя я заикалась и зависала. А потом сказал:

– Не думал, что ты такая дура, Мишель. Нашла кому верить.

– В смысле?

– Не знаешь Ширу, что ли? Она любую ерунду выдумает, лишь бы произвести эффект.

– Хочешь сказать, это неправда?

– Хочу сказать, что ты дура.

– А можно по существу, без оскорблений?

– Я тебе что-то должен?

– Да просто…

– И какая тебе разница? Зачем тебе это знать?

– Она была моей лучшей подругой. – (На слове «была» сердце пропустило удар.)

– Твоя лучшая подруга, и ты ни хрена про нее не знаешь? Хорошая дружба!

– Итай, пожалуйста…

– Хреновая ты подруга.

– Может быть, но мне все равно нужно…

– Поздно, Мишель. Тебе не кажется, что поздно?

– Просто скажи…

– О’кей, скажу. Не было ничего. Шира все выдумала. Довольна? – И повесил трубку.

Наведываться опять к Шире не хотелось. И вообще больше ничего не хотелось. Расследование зашло в тупик. Я поняла, что ничего не узна́ю. Никогда. И покоя мне не будет.

В четверг в девять часов утра меня растолкала бабушка. Я и не заметила, как заснула: последний раз, когда я проверяла, на часах было пять утра и спать совершенно не хотелось. Правда, по ощущениям казалось, что я всю ночь не смыкала глаз: голова гудела, и болели мышцы. Бабушку это не волновало. «Я специально пришла проверить, у меня было чувство, что ты забудешь, и вот, ты забыла!» – почти торжествующе сказала она. Точно: я совсем забыла, что записана к Нице, косметологу. Бабушка записала меня еще месяц назад: пришла пора делать что-то с прыщами. Каждое утро я извожу на лицо полтюбика тональника, но это не особо помогает. В какие-то дни – ничего, но перед месячными – просто катастрофа. У меня уже появилась привычка начесывать волосы на лицо, как у Кузена Оно из семейки Адамс. А еще я перестала включать свет, заходя в ванную, чтобы помыть руки, – не хочется лишний раз видеть себя в зеркале. От бабушкиного взгляда-рентгена это, конечно же, не укрылось, и она записала меня к Нице. Но это было давно, в другом измерении, когда еще была жива Рони. А сейчас какое мне дело до прыщей, даже если до старости не пройдут? Конечно, косметолог – это не так пошло, как шопинг, но…

«Будешь омлет?» – спрашивает бабушка и, не дожидаясь ответа, накладывает мне в тарелку огромный кусок. Я ем, преодолевая отвращение, – это проще, чем спорить с бабушкой. Очень хочется шоколадку или какао, но то, что хочется, я себе запретила. Достаточно того, что мне придется пойти к Нице. В последнюю минуту отменять нельзя, это некрасиво. Ница специально для меня освободила время: она такая популярная, что только в каникулы нашлось окно. В нашей семье, конечно, не такой строгий кодекс, как в семье Рони, но он есть, и обязательность туда входит.

Ница живет в районе вилл Савьйоне; косметический кабинет – часть ее дома. Во дворе меня встречает дружелюбный пес, похоже, дворняжка, а затем выходит Ница – кудрявая пухлая женщина лет пятидесяти, вся в ямочках.

– Ну что, Мойшеле, тебе понравилась Мишель? – спрашивает она у пса. – Ой, у вас имена похожие! – Ница заливается смехом.

– Сколько ему лет? – спрашиваю.

– Два.

– А что за порода?

– Да не знаю. Это вообще не мой пес.

– Соседский?..

– Бывшего мужа.

– А-а-а…

– Он с нами теперь живет. Со мной и с нынешним мужем.

– Кто, пес?

– И бывший муж тоже…

– М-м-м…

– Ну-у-у… понимаешь, двенадцать лет назад Давид спятил. Кризис среднего возраста и все такое. Сказал, что хочет себя найти, и ушел из дома. Я, конечно, пожелала ему удачи в поисках (скатертью дорожка) и развелась с ним. Но мы остались друзьями. Вернее, стали спустя год. Сначала я его хотела застрелить из пистолета… Он мне на глаза боялся попадаться!.. Еще через год я вышла замуж за Йоси. А Давид доискался до того, что ему стало негде жить. И он пришел к нам. Вместе с Мойшеле. Вернулся домой с собакой, называется. Так что теперь втроем живем. Хорошо, что мальчики ладят и никто не выносит мне мозг! Но самый приятный из них – это пес! Ладно, пойдем посмотрим, что у тебя там с лицом…

Ница продолжает болтать, выдавливая черные точки и нанося на мое лицо прохладную маску из белой глины. Как ни странно, меня это не раздражает, напротив: болтовня Ницы умиротворяет меня, почти усыпляет. А ее беспечность обнадеживает, ее философское веселое спокойствие и уверенность в том, что все можно наладить, почти заставляют меня поверить, что и у меня будет так, не скоро, но когда-нибудь… Но и это чувство вдруг резко обрывается. Ница предлагает попить чаю с мятой, пока высыхает маска. Я сажусь, отпиваю первый глоток, и тут на мою ногу налетает бешеный Мойшеле и начинает с ней… совокупляться. А я от неожиданности застываю и не только не стряхиваю Мойшеле с ноги, но и боюсь пошевельнуться, чтобы нечаянно не облить его горячим чаем. (Надо сказать, что Карамазов таких штучек не вытворяет; с гостями, конечно, бывает иногда, но не со мной.) Зато Ница не теряется – сворачивает полотенце в рулон и бьет Мойшеле по заду: «Фу, Мойшеле, фу! А я еще говорила, что ты приятный!» Мойшеле оставляет меня в покое и виновато выходит за дверь, а я все еще не могу пошевелить ногой. Точнее, не хочу, как будто она вдруг стала чужой. Мне противно. И немного страшно. И все только потому, что на мгновение я увидела мохнатый песий член с красной головкой, которая так упорно терлась о мою ногу. Но что тут особенного? Я ведь знаю, что у собак такое бывает. Почему мне стало не по себе?

Ница смывает маску, массирует лицо, намазывает кремом из лаванды, а у меня в глазах продолжает стоять – неровно, как в испорченном телевизоре, – эта картинка. И вдруг я вспоминаю. Совсем другая картинка всплывает из глубины моей памяти, картинка, о которой я давно забыла, но подсознание, очевидно, не захотело забыть. Ну конечно, вот оно. Причина нашей с Рони ссоры, той единственной, но серьезной и продолжительной ссоры. Рони сидела на кровати у меня в комнате, мы делали уроки, и тут Карамазов, бешеный и неуемный, как всегда весной, облюбовал Ронину ногу и вступил с ней в интимные отношения. Произошло это так неожиданно и Рони так смешно взвизгнула, что я не выдержала и рассмеялась и не сразу согнала Карамазова. Мне и правда было смешно, вся ситуация казалась комичной, точь-в-точь как из американского комедийного фильма. И когда Рони сказала: «Не хочу больше никогда видеть твою мерзкую собаку!», я подумала, что она шутит, и сообразила, что это всерьез, только когда она поднялась, собираясь уйти. «Рони, подожди!» Но она резко вырвала руку: «Никогда тебе не прощу! Никогда не прощу того, что ты смеялась!» Ее голос дрожал, в глазах – слезы. «Но, Рони, подожди, это же правда смешно… это же просто собака!» – «Это гадко! Его вонючий член коснулся моей ноги, меня сейчас вырвет! Если ты не понимаешь, как это гадко, как омерзительно, ты просто идиотка!» И Рони убежала. Я была в шоке: Рони никогда не разговаривала на повышенных тонах и не говорила таких слов. Меня потрясла ее реакция. И немного покоробила. Я даже вспомнила любимую навязчивую идею Бэнци, будто у Рони нет чувства юмора… И не спешила просить прощения: считала, что не за что, и только когда прошло несколько недель, а Рони продолжала игнорировать меня, я сломалась. Тогда и случился тот нелепый разговор с Широй про то, как я страдаю и меня «манит окно», и в результате я оказалась на приеме у Дафны… Зато Рони со мной помирилась и мы больше к той теме не возвращались…

Пока расплачиваюсь с Ницей, отвлекаюсь на ее болтовню, но потом бреду к автобусной остановке и опять вспоминаю эпизод с Карамазовым и обиду Рони, и мне становится очень плохо и очень стыдно. Почему она так отреагировала, почему я никогда – в хорошую минуту – не пыталась это выяснить? Попутно вспоминаю еще один эпизод, чуть позже, этой осенью. Шира, которая то враждовала с нами, то подлизывалась, поделилась в слезах своими опасениями: ее старший брат время от времени по небрежности вытирается ее полотенцем и она боится, что может от него забеременеть. Я фыркнула и, еле сдерживая смех, утешила Ширу: она никак не может так забеременеть, да и разве, по ее мнению, брат в полотенце мастурбирует, что ли? Шира на всякий случай сказала: «Откуда я знаю? Он всегда так долго принимает душ!» – но, похоже, поверила мне. А Рони побледнела от ярости и, еле сдерживаясь, процедила, что стыдно в восьмом классе болтать такие глупости. Тогда я впервые подумала, что, наверно, в их семье не принято открыто говорить о сексе, это считается чем-то постыдным. Мой папа называет это пуританством и ханжеством (правда, папины попытки, неуклюжие и занудные, поговорить со мной «о занятиях любовью», как он это называет, – та еще катастрофа!).

Но сейчас я взрослее и понимаю, что в семьях, где тема секса – запретная, она, наоборот, вызывает больше интереса, а у Рони было отторжение. Она ни в кого не влюблялась и пресекала всяческие разговоры о влюбленности или поцелуях, как будто это что-то непристойное и противное. Она говорила: «Хватит, Мишель, ты же не Шира, у тебя есть мозги!» И мне сразу тоже хотелось быть выше этого, и уж совсем нелепо было бы признаться, что иногда представляю, как целуюсь, и даже один раз тренировалась на помидоре или что мне приснился эротический сон про агента Малдера из «Секретных материалов»…

Очень странные мысли лезут в голову, всё более и более навязчивые. Странные и отчаянные догадки о том, почему Рони так не любила разговоры о сексе. Я думаю об этом, пока иду к остановке, пока еду в автобусе, и весь оставшийся день, и даже вечером, ворочаясь в кровати. Надо бы принять валерьянку, а то опять ожидает бессонная ночь, но после того, что случилось с Рони, я не могу принимать таблетки – никакие, а тем более снотворные, даже натуральные. Я просто не смогу проглотить и подавлюсь. А мысли всё не оставляют меня. Мысли, которые и озвучивать боюсь, даже себе. Нет, этого не может быть. Это бред. Я просто сумасшедшая. Сошла с ума – от бессонницы, от горя. Хорошо, что завтра уезжаю в Иерусалим, сменю обстановку, увижу наконец Гая (уже три недели не виделись, я страшно соскучилась!). Уеду в Иерусалим, и перестану сходить с ума, и проветрю мозги – может, тогда эти безумные мысли исчезнут, выветрятся с иерусалимским весенним воздухом… Я не могу заснуть и каждый раз, когда приходят в голову страшные догадки про Рони, усилием воли заставляю себя думать про Гая, представляю, как он смеется, как тянет ко мне ручки, как кусает мои пальцы, чтобы почесать десны… И опять я не сплю и не бодрствую, нахожусь где-то между, в сером царстве теней, в расплывчатом заглазье, где все сливается и только иногда сверкают разноцветные точки перед зрачками, и это они не дают погрузиться в сон…

В пятницу утром в автобусе по дороге в Иерусалим втыкаю наушники и врубаю даже не музыку, а белый шум – звук дождя в тропиках. Все бы хорошо, если бы время от времени не раздавалось пение тропических птиц. Но и птицы – ничего, и под птиц можно попытаться забыть Рони, подумать о Гае, о его сладком младенческом запахе, о том, что скоро смогу прижать его к себе и забыть обо всем, можно попытаться заснуть, наконец-то поспать после трех бессонных ночей… Тр-р-р-р! Звонок заглушает щебетанье птиц и шум дождя, разрывается пронзительной трелью в моей барабанной перепонке. Номер незнакомый, но мало ли… Я всегда, всегда, всегда отвечаю на телефонные звонки.

– Але? Мишель? Это Итай… Я знаю, ты не ожидала…

– Это точно.

– Я в среду был не в себе. Прости.

– Итай, ты просишь прощения? Я начинаю думать, что скоро придет Машиах.

– Я тоже ее любил. Рони. Плевать, что ей было все равно.

– Да нет… Она к тебе очень хорошо относилась…

– Хорошо относилась! Мишель, ты когда-нибудь любила кого-то?

– Ну как тебе…

– Ладно, заткнись. Мне неинтересно. Я по другому поводу звоню. То, что тебе сказала Шира, правда.

– Ты видел, как Рони выходит от Дафны со своей мамой, и слышал, как мама орала на Рони?

– Да. Не совсем орала. Она старалась сдерживаться. Поэтому я не все расслышал, но она была в ярости.

– А что ты расслышал? Итай, это очень важно. Почему мама Рони сердилась?

– Этого я не знаю. Не уверен. Но она сказала… Она сказала Рони, что не позволит ей позорить семью.

– Позорить семью?!

– Да. Но это ведь может быть про что угодно. А, вот еще: она какую-то пословицу употребила…

– О, это она любит. Какую пословицу, Итай?

– Что-то про кухонные тряпки.

– Что?! Итай, нет такой пословицы!

– Точно есть. Про грязные тряпки…

– Про грязное белье, что ли?!

– Точно! Про грязное белье, что не надо его вывешивать напоказ…

– Спасибо, Итай. Большое спасибо. Что-то еще вспомнишь – позвони.

Я нажимаю на кнопку отбоя и звоню Бэнци. Но он не снимает трубку, зараза! А мы уже въезжаем в Иерусалим.

Едва успев войти и поцеловать Гая (за те три недели, что мы не виделись, он начал вставать, он уже почти совсем человек!), я сообщаю папе про Рони. Это необходимо для того, чтобы папа сбавил обороты и оставил меня в покое: у него обычно насыщенная культурная программа на дни моего приезда – не продохнуть, но сейчас я этого не вынесу. Папа оседает на диван (хорошо, что Гай на руках у Гили). «Мишка! Детка моя… Что же ты мне раньше не сказала? Как же это я последний узнаю такие новости… Я же волнуюсь. И я могу помочь. Неужели ты мне не доверяешь?» Гили огрызается: «Зээв, тебе не приходило в голову, что речь не о тебе, ты – не всегда главное действующее лицо!» И уходит на кухню скармливать Гаю тыквенное пюре. С тех пор как Гай родился, Гили стала нервной и раздражительной. И главный раздражитель – папа. Сам папа списывает это на гормоны: Гили до сих пор кормит грудью, хотя Гаю уже девять месяцев. У нас мало кто кормит после полугода, а многие с первого дня дают младенцу смесь в бутылочке. Я иногда с грустью думаю о том, что меня почти совсем не кормили, хоть мама и не виновата…

Папа продолжает охать и ахать, не знает, как меня утешить и чем помочь. Очень старается. Как всегда, чересчур старается. Расспрашивает про похороны, рассуждает про статистику суицида среди подростков (его всегда успокаивал научный подход), предлагает найти хорошего психолога, советует написать Рони посмертное письмо и выговорить ей всё что не успела… Я пресекаю папу, пока он не зашел слишком далеко:

– Пап, всё о’кей. Я в порядке. Правда. То есть не в порядке, но… более-менее. У меня только одна просьба: давай мы завтра останемся дома. Не пойдем в музей и не будем лазать по горам.

– А покататься на джипе по Иудейской пустыне? – спрашивает папа. – Там как раз все цветет, я думал, ты отвлечешься…

Но я уже выхожу из комнаты, чтобы взять поскорее на руки сытого, веселого Гая.

А потом, после обеда, когда мы с Гили гуляем с коляской и Гай засыпает, я вдруг без предупреждения выпаливаю то, о чем думаю с самого утра, – мои вчерашние безумные подозрения, которые больше не кажутся такими безумными:

– Я думаю, что моя подруга покончила с собой, потому что ее брат насиловал ее.

Гили серьезно на меня смотрит и хмурится и не говорит, что я сумасшедшая. Она вообще ничего не говорит, она слушает. Сбивчиво и путано я рассказываю Гили все: как Рути объявила нам про самоубийство Рони, а потом, на поминках, мама Рони отрицала, про то, что видел и слышал Итай накануне; и как на следующее утро рыдала Дафна; и как мне послышалось, что она кричит: «Я не виновата!» (а скорее всего, не послышалось); и про то, что Габриэль любил Рони и что его не было на похоронах, а накануне они поссорились; и про отвращение Рони к теме секса…

– Я просто сложила один плюс один, Гили…

– Может быть, Мишка, может быть… – задумчиво говорит Гили, и мне нравится, как она произносит «Мишка» с ивритским акцентом… – И все же, – продолжает Гили, – пока что это, скорее, один плюс половина… домыслы, догадки. Ты не можешь быть уверенной в этой версии, Мишка. По крайней мере пока. А если ты не уверена, то… Это очень серьезное обвинение. Для этого мальчика. Как его зовут? Габриэль?

– Но я ведь никому про это не рассказываю и даже не знаю, надо ли…

Брови Гили поднимаются.

– Конечно, надо. Если это правда, то необходимо. Ты же говорила, что там есть еще одна сестра! Но ты должна узнать точно.

– Как?!

– Найдите вашего психолога, спросите, о чем говорила с ней Рони.

– Но… она ни за что не скажет. Это ведь конфиденциально.

– Если будете правильно задавать вопросы, скажет.

Правильно задавать вопросы – эта мысль возвращает меня к Седеру. Судя по всему, именно это я хорошо делаю. Возможно, единственное, что делаю хорошо. Потому что я – нечестивый сын. Мама была права, я – нечестивый сын, строптивый сын: я задаю вопросы, даже когда очень больно, и я доведу это дело до конца. Ради Рони, ради памяти Рони. Засыпая ночью, точнее мучаясь опять от бессонницы, я думаю о Рони, но черты ее лица расплываются, когда пытаюсь вспомнить, как она выглядит. Хотя даже недели не прошло после похорон. Помню взгляд ее карих глаз, ее каштановые прямые волосы, которые она часто забирала в хвостик, ее довольно плотную фигуру, большую грудь, которой она стеснялась и которую прятала, но весь облик в целом не могу воссоздать, и чем больше пытаюсь, тем больше Рони расплывается, и это так страшно, почти так же страшно, как смерть Рони. И впервые за все время я плачу, не случайно, сама того не понимая, а осознанно, отпуская себя, разрешив себе горевать. Я оплакиваю Рони полночи, извожу целый рулон туалетной бумаги на свои сопли, стараюсь не скулить, чтобы никого не разбудить, и кажется, что слезам нет конца, что внутри меня неиссякаемый источник соленых слез.

Отоспаться в субботу не удается: в семь утра меня будят вопли Гая, которому моют попку. Через пару месяцев он уже будет сам ходить, приходить и будить меня… При мысли о Гае сразу хочется его поцеловать и подставить щеку для беззубого полупоцелуя-полуукуса. Довольно бодро встаю с кровати, хотя ожидаемого облегчения не испытываю, только головную боль. В ужасе вижу свое отражение в зеркале: вместо глаз – узенькие красные щелочки, а на опухших щеках – прыщи, которые, конечно, никуда не делись после одной чистки. На мое счастье, папа сдерживается, никак не комментирует мой внешний вид и не пристает с дурацкими вопросами. И даже вменяемо реагирует, когда я сообщаю, что не смогу остаться до конца Песаха, как планировалось: мне надо будет вернуться домой сегодня вечером, первым же вечерним автобусом (правда, все равно поздним: суббота весной заканчивается довольно поздно). «Конечно, Мишенька, я понимаю, у тебя много дел…» – бормочет папа, и я вижу в его диком взгляде смесь волнения за меня, беспомощности, любопытства и одновременно страха вмешаться под пристальным и критичным взглядом Гили.

Мне хочется хоть в чем-то пойти ему навстречу, сделать ему приятное, дать почувствовать, что есть хоть какая-то сфера, где мы сходимся и где сильно его влияние.

– А все-таки жаль, что сегодня суббота и все закрыто, – говорю.

– А что? – интересуется папа, немного утешенный.

– Я бы заглянула в библиотеку… Надо проверить одну вещь.

– Какую? – Папа заметно оживляется. – Какую, Мишенька? Может, я знаю?

– Вряд ли… – пожимаю плечами я.

– А все-таки?

– Ну там… насчет ангела смерти. Я всегда знала, что это Азриэль. Но как-то раз один человек сказал, что Габриэль – тоже ангел смерти. Вот я и хотела проверить. – Папа странно на меня смотрит. – Это для школы, – быстро вставляю, пока он молчит.

Папа фыркает:

– Зачем вам забивают мозги всей этой галиматьей? У вас же светская школа! Но раз тебе так важно… Вы с «тем человеком» оба правы. Это мама, что ли?! – Качаю головой. – Ладно, неважно. Оба правы. Азриэль – ангел, который переводит в иной мир, а Габриэль – ангел смерти царей. Ну как? Может папа заменить энциклопедию?

Улыбаюсь ему и целую в седеющий висок, хотя думаю уже совсем о другом.

Значит, Рони не ошиблась, сказав, что ее брата зовут как ангела смерти. Значит, она проверяла. Ей было важно знать, что за имя у человека, который любит и мучает ее. Или узнала случайно? Ангел смерти царей… А ведь Рони была королевой, настоящей королевой – вот кем она была, королевой-самураем и праведным сыном, и Габриэль, ее любимый старший брат, оказался ее ангелом смерти – никогда не смогу это понять или простить.

Уже в автобусе, по дороге домой, я запоздало недоумеваю: откуда у папы-атеиста, специалиста по русской литературе, относящегося к любой религии как к «бреду для слабоумных», такие глубокие познания про ранги ангелов в иудаизме?..

Заснув в автобусе, я пропустила остановку и доехала до конечной. Потом пришлось ждать автобуса в другую сторону, и добралась я домой очень поздно. Мама уже спала. Зато в воскресенье утром она встретила меня на кухне горячим завтраком – яичницей, подогретыми ломтиками мацы с сыром и двумя чашками кофе. От кофе я отказалась, так как после злополучного сна в автобусе опять полночи не спала, а проснулась почему-то на коврике в обнимку с Карамазовым, полностью разбитая, а когда я не выспалась, мне нельзя кофе, меня от него тошнит.

– Мишка, я знаю про Рони, – сказала мама, как только я поела. Я еле подняла от тарелки глаза – каждое веко, казалось, весило сто тонн…

– Тебе бабушка сказала?!

– Бабушка знала?! – возмутилась мама. – Нет, Миш, не бабушка. Я в газете прочла.

– В газете? Не может быть! Мама Рони не допустила бы…

– Про похороны – в разделе объявлений. Там ничего больше не было. Остальное я узнала у Рути, позвонила ей.

– Ты звонила Рути?! Зачем?!

– Я твоя мама, Мишка. Я была не очень хорошей мамой какое-то время, так получилось. Но я все еще твоя мама. И тебе не надо меня оберегать, как будто мы поменялись ролями. Обещай, что будешь все мне рассказывать. Обещай. Ладно, Мишка? – Мама коснулась моих волос – ласка, ради которой я бы когда-то многое отдала.

– Мам, если честно, я не могу тебе ничего обещать.

– Я понимаю, – вздохнула мама. – Можно тебя хотя бы обнять?

Мама неловко обнимает меня, и я постепенно расслабляюсь, обмякаю, чувствуя тепло маминого тела и еле уловимый запах ее подростковых сладких духов Issey Miyake. И вдруг понимаю, как давно мне хочется побыть маленькой, как мне хотелось бы вот так заснуть на диване рядом с мамой, может, даже у нее на коленях… Но нет. Нельзя. Мне нужно сделать дело. Аккуратно отодвигаюсь от мамы. Надо встать и звонить Бэнци, но нет сил. Я так устала за последние дни… И вдруг, неожиданно для себя, спрашиваю:

– Мам, а ты думаешь, мы когда-нибудь будем нормальными? Ну… нормальной семьей?

– Думаю, нет. А что ты имеешь в виду?

– Ну не знаю. Как все.

– Как семья Рони?

– Нет! Только не это! Ну… как семьи, где все счастливы, ну… как в кино.

– Так они только в кино, Мишка! – Мама смеется так заразительно, что я поневоле смеюсь вместе с ней.

Бэнци открывает огромный тяжеленный справочник, начинает листать его желтые страницы: они так и называются – дапей захав[53]. И вдруг захлопывает его:

– Мы же не знаем ее фамилии!

– Э-э-э…

– Вот тебе и «э-э-э»…

– Да подожди ты! Я же столько раз у нее бывала, а имя с фамилией – на табличке у двери кабинета. Дафна… Дафна Кац… Или Кацанельсон. А может, и…

– Дафны Кац нет. – Бэнци очень быстро орудует со справочником, его смуглые пальцы листают страницы почти со скоростью света. – Дафны Кацанельсон тоже.

– Ну, может… может, телефон записан на ее мужа?

– И я, по-твоему, буду сейчас звонить всем Кацам и Кацанельсонам в Рамат-Гане?! Быстрее будет дождаться конца каникул!

– Стой. У меня идея.

Звоню Рути. Длинные гудки. Ну конечно. Они уехали. Точно: она говорила, что они собираются всей семьей в Эйлат.

– У меня идея получше твоей, – говорит Бэнци и включает компьютер. Сайт! Совсем недавно у нашей школы появился сайт. С нетерпением слежу взглядом за экраном, Бэнци нажимает на кнопку «Персонал». Школьный психолог – Дафна…

– Шац! Дафна Шац, мать твою! – орет Бэнци.

– Ну хорошо, я от волнения перепутала.

– Все равно не факт, что телефон на ее имя… Да и телефон нам не поможет, нам ведь нужен адрес.

– Мы у нее попросим.

– Она откажется с нами встретиться. Да она, может, тоже куда-то уехала, как Рути.

– Не будь пессимистом.

– Это ты мне говоришь?! Ну вот, что я говорил… Нету Дафны Шац. Есть Беньямин и Орна Шац – не то. А вот еще какой-то Уриэль Шац.

– Давай позвоним. Что мы теряем.

– Алло, – басит в трубке грубоватый мужской голос, – чего надо?

– Э-э-э… доброе утро, прости за беспокойство…

– Да уж, действительно, кто ж звонит так рано?

Мы с Бэнци переглядываемся: сейчас одиннадцать утра.

– Прости. Я… мне нужна Дафна. Дафна Шац. Она случайно здесь не живет?..

– Случайно не живет! – Никогда не думала, что в таком низком голосе могут появиться истеричные нотки. – Эта сука уже три года, как здесь не живет! Слава те господи!

– А-а-а… А можно, пожалуйста, ее новый телефон? – Бэнци пихает меня локтем в бок. – Или адрес? Адрес даже лучше…

– Эта сука лишила меня свиданий с детьми! – Голос срывается на крик. – И я еще буду ей помогать?!

– Нет, не помогать, нет…

– И дом отжала, трехэтажную виллу…

– У нас к ней довольно неприятный разговор на самом деле…

– Передайте этой суке, что… – Тут Бэнци нажимает на кнопку отбоя.

– Зачем ты это сделал?! – Я ору почти так же сильно, как бывший муж Дафны.

– Нечего тратить время на этого психа.

– Ты что?! Он мог бы дать адрес.

– Ничего бы он не дал, он в своем мире. К тому же он сказал достаточно.

– Ты о чем?

– Трехэтажная вилла. В Рамат-Гане есть только один такой район. Там, где живет Шира.

– Бэнци! Ты гений! Я на следующий твой день рождения подарю тебе Конан Дойля.

– Кого?

– Потом расскажу. Поехали.

Шира все еще в постели, трет глаза, как будто только что проснулась. Никогда не понимала, как можно спать до двенадцати, даже в каникулы…

– Да нет. – Шира таращит на нас глаза, которые, кажется, накрашены (не смыла макияж перед сном?). – Я никогда не видела здесь Дафну. А что?

– Мы узнали, что она здесь живет, неподалеку.

– Дафна?! – ржет Шира. – Вы с ума сошли? Она себе не может позволить даже одну десятую дома в этом районе, ее муж играл на бирже и проигрался, они продали квартиру, чтобы покрыть все долги, а потом развелись…

– Странно. Я сегодня говорила с ее мужем, он точно упомянул трехэтажную виллу.

– Может, в белой горячке. Он еще и алкоголик.

– Бедная Дафна! – искренне говорю я.

– Откуда ты это все знаешь? – взрывается Бэнци и делает такое угрожающее движение в сторону кровати, что Шира невольно накрывается одеялом.

– Что ты так злишься? – хнычет Шира. – Мне что, папу позвать?! Или брата? Оба дома, учти, Бэнци.

– Да я ничего не собирался… Просто не понимаю, откуда ты все это…

– Они с моей мамой дружат. – Шира пожимает плечами. – Они давние подружки, учились вместе.

Шира невинно хлопает глазами. Мне хочется ее удушить. Но я сдерживаюсь. Только выдавливаю:

– А почему ты раньше не сказала?!

– Так вы не спрашивали… – Шира сбрасывает одеяло и встает, кокетливо демонстрируя нам (особенно Бэнци) свою легкую летнюю пижаму. Ногти на ногах Ширы покрашены ярко-зеленым лаком.

Точного адреса Шира нам не дала: клялась и божилась, что не помнит, – а впутывать маму Ширы нам не хотелось, да ее и не было дома. Но Шира сказала, в каком районе Дафна снимает квартиру, и это уже кое-что. Даже больше, чем кое-что. Правда, Бэнци настроен скептически: всю дорогу бубнит, что Дафна ничего нам не скажет, что у нее нет такого права, особенно сейчас, что она наверняка запугана мамой Рони… «Но она хоть никуда не уехала, – говорю, – у нее нет на это денег». «И все равно мы ничего не добьемся, увидишь…» И вдруг, под ворчание Бэнци, я слышу голос Дафны. Нет сомнений: это ее голос, прокуренный и низкий. Бэнци сначала твердит, что у меня глюки, но потом тоже слышит его. Мы не дошли до ее района, нам просто повезло, крупно повезло – спасибо, Вселенная, или Бог, или кто там есть, что услышали меня!

Слева у дороги небольшая детская площадка: по ней носятся бешеные мальчики лет десяти и восьми, а Дафна стоит у скамейки, курит и время от времени покрикивает на детей. На ней темные очки, хотя день не такой уж солнечный. Кажется, она похудела, что еще больше подчеркивает ранние морщины и пигментные пятна на лице, на шее, на руках. Сначала она нас с Бэнци не узнает. Потом рассеянно приветствует – она уверена, что мы оказались здесь случайно. Но когда мы переходим к делу, Дафна сразу замыкается.

– Я никак не могу это с вами обсуждать, никаким образом. – (И затягивается еще сигаретой.) – Не лезьте в это, всё уже позади. Очень тяжело, большая травма. После каникул – добро пожаловать ко мне в кабинет, будем прорабатывать травму. Но в дела Рони лезть не надо. В дела семьи – тем более.

– Значит, ты не отрицаешь, что Рони ходила к тебе на прием?

– Я этого не говорила, я говорю, что не надо вам в это лезть.

– Рони была моей подругой. Лучшей.

– Но она же тебе про это не рассказывала. Может, она не хотела, чтобы ты знала? Тебе не приходило это в голову? Желания друзей, и даже мертвых, надо уважать, особенно желания мертвых друзей.

– Я думаю, она не успела, она… я должна знать. Дафна, у меня есть предположения. Кое-что Рони говорила, кое-что я знаю. Ты ничего не рассказывай, просто скажи, правда или нет.

– Не дави на меня, Мишель. Я тебе ничем не обязана. Сейчас отпуск, у меня тоже, черт возьми, отпуск. Мне непросто. У меня непростая неделя была перед каникулами, непростой год, непростые пять лет. Что вы от меня хотите, черт побери?! – Дафна переходит на крик. И сразу орет сыновьям: – Лиор! Эйтан! Вы сейчас раздолбаете качели к чертовой матери! А ну, оставьте качели!

Ее мальчиков крик не удивляет, они даже не реагируют. Но я понимаю, что пробила броню. Я на верном пути и задаю правильные вопросы. Вот только… Вот только… Как же добить ее окончательно? Как хорошо, что в иврите нет формы обращения на «вы», как по-русски, – на «вы» я бы не могла вот так напирать на Дафну… Вспоминаю взрослые фильмы, которые смотрела. Что говорят в таких случаях? Что бы сказала Гили?

– Я сама видела, как ты плакала у дверей кабинета! Ты мне не обязана, ты обязана себе! Расскажи мне правду, и тебе станет легче, и ты сможешь себя простить…

– Ты совсем обнаглела, Мишель, полностью с катушек съехала! Мне нечего себе прощать; если ты не уберешься, я вызову полицию! Да, вызову! Ты не имеешь права!

– Это я съехала с катушек?! К тебе на прием пришла девочка, которую насиловал брат…

– Заткнись! И не ори!

– Не заткнусь! И буду орать! Ты как последняя идиотка сообщила ее маме, а мама пришла, все отрицала и набросилась на дочь: мол, она позорит семью, потому что репутация для нее важней дочери, и ей проще было сделать вид, что ничего не происходит, и ты допустила это, позволила им уйти, и той же ночью девочка наглоталась таблеток, а ее мать и это теперь отрицает, потому что…

– Заткнись! – еще раз говорит Дафна – уже не кричит, а говорит, даже еле слышно говорит. И оседает на скамейку, как будто у нее закончились силы. Она машинально тушит сигарету о скамейку и бросает окурок в песок.

Я так же машинально поднимаю его и выбрасываю в урну. Но потом опять возвращаюсь к скамейке.

– Ведь так было, Дафна? Правда? Ведь именно так все было?

– Нет! – опять кричит Дафна из последних сил. – Нет! Нет! Не так!

– Тогда расскажи, расскажи, как было на самом деле, иначе…

– Он ее не насиловал. Не насиловал… – Дафна молча плачет, точнее, беззвучно рыдает. Бэнци вопросительно смотрит на меня: ему сложно поверить, что мы так просчитались, так ошиблись. Но я понимаю, что на самом деле стоит за словами Дафны:

– Значит, он делал все остальное, да? Не насиловал, а трогал, «просто» трогал. Зажимал ее, лапал, может, заставлял трогать его?

– Он ее не насиловал, не насиловал… – Дафна повторяет ту же фразу как попугай и плачет. Она сняла солнечные очки и вытирает слезы тыльной стороной ладони, как девочка. Под ее огромными заплаканными глазами – черные круги. Ее мальчики-хулиганы притихли, перестали носиться по площадке, подошли к скамейке и смотрят на нас угрожающе. Мне все ясно, я готова уйти.

– Стой! – кричит вдруг Дафна. – Стойте! Вы не знаете госпожу Брейман. Она очень страшная женщина. Не говорите с ней, умоляю. Она вас уничтожит. И меня заодно. Если вы ей расскажете… пожалуйста! Я не могу потерять работу: у меня Лиор и Эйтан, их отец не платит алименты, и я… я ни в чем не виновата, клянусь, я просто не успела, я не ожидала, не знала, что делать, под таким напором… Вы не знаете госпожу Брейман, не знаете…

– Я очень хорошо знаю госпожу Брейман, – тихо говорю я, подойдя вплотную к скамейке. – И сама решу, говорить с ней или нет. Но ты не волнуйся, от тебя я ничего не слышала.

Мы с Бэнци подходим к моему дому и держимся за руки. Точнее, он меня поддерживает, иначе я упаду. Я уже пять дней не сплю и почти не ем и остаток сил потратила на Дафну. Я как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Даже хуже: воздушный шарик, в котором прокололи дырку, и теперь меня нельзя больше надуть. Воздушный шарик, который никогда больше не полетит. Бэнци поддерживает меня за руку и что-то при этом ласково бормочет. А это совсем ему не свойственно, обычно он меня подкалывает и провоцирует. Бэнци прикасается ко мне, я это регистрирую каким-то участком мозга, но не реагирую, как будто это не мое тело, а чужое. У самого дома, перед тем как мы расстаемся, я говорю:

– Я не знаю, что со всем этим делать. Мне нужно время. Позвоню тебе завтра вечером…

Я и правда не знаю, что делать дальше. Все это время, все последние дни, мне казалось, что главное – узнать, понять, и, как только я пойму, как только узнаю правду, мне станет легче. Но легче не стало. Наоборот. Меня мучает досада на собственную эмоциональную тупость: могла и раньше сложить «один плюс один», могла и раньше догадаться. Если бы только была чуточку повнимательней… И тогда… О господи! А еще меня переполняет гнев. Хочется встретиться с «госпожой Брейман», высказать ей все, что о ней думаю, обвинить ее в смерти Рони и… но ради чего? Зачем? И станет ли мне легче? Или опять только хуже? С этими мыслями я ложусь в кровать, зная, что на сон нечего и надеяться.

В понедельник утром мне звонит Майка, приглашает на кофе. Понятно, задание от папы: в последнее время, с тех пор как она вернулась из путешествия по Индии, Майка редко вспоминает о племяннице – слишком бурная у нее жизнь. Она теперь ходит на курсы по философии и преподает йогу. Правда, йога – это для души, так что по вечерам она все еще работает в баре. Конечно, Майка не подает вида, что знает про Рони (все-таки папа поумнел, или боится Гили, или и то и другое). А мне как раз нужно развеяться, хотя бы просто выйти из дома, так что соглашаюсь.

Майка в очень короткой кофте с длинными рукавами-колокольчиками. Демонстрирует проколотый пупок.

– Ну, как тебе?

– Ничего. Но… тебе не надоело? Мне казалось, что в твоем возрасте уже…

– Нахалка! Мне еще нет и тридцати! Вот захочу и буду до старости делать пирсинг, буду такой бабушкой в пирсинге и тату! – И Майка показывает мне язык. Он тоже проколот.

– Слушай, Май… А ты случайно не знаешь, почему у моего папы такие обширные познания в области иудаизма, от которого его «трясет»?

– Случайно знаю. – Майка слизывает сливки с капучино своим длинным проколотым языком. – Ты только сейчас заметила?

– Ну да.

– Ну, тогда пришла пора открыть тебе очередной «страшный секрет» нашей шекспировской семейки. Только моему братцу не рассказывай, он меня убьет. Дело в том, что высокочтимый профессор Аронсон, также известный под именем Володя Аронсон, а также под именем Зээв Аронсон, в юности и ранней молодости был… та-дам!.. талмид-хахам[54] и ешива-бохер. – Тут Майка делает драматическую паузу и смотрит на мою реакцию. И правда, есть на что посмотреть: я открываю рот и забываю закрыть его.

– Что? Папа?! Талмид-хахам? В ешиве? Что такое бохер, кстати?

– «Парень» на идиш. Не слышала, что ли? Эх, Мишка, далека ты от корней… Он под страхом смерти запретил тебе об этом рассказывать и даже упоминать, но этой зимой в Индии я чуть не отдала концы, попив водички из местного водоема, – я видела страшное и смерти больше не боюсь.

– Но как?.. Как папа попал в ешиву? И что дедушка с бабушкой?.. Не возражали?

– Твоему папе возразишь! Это был его личный бурный интерес, с юности. Он в пятнадцать лет пошел делать себе обрезание и с тех пор соблюдал кашрут и шаббат, заставил родителей перевести его в религиозную школу, в армии все-таки отслужил, но дальше пошел в ешиву, причем очень крутую. Логично же. Он и Гершона туда затащил.

– Ни фига себе!

– Вот именно. Гершон сначала над Зээвом потешался, а потом сам втянулся, хотя таким страстным, как Зээв, он не был…

– Так папа… он раввин, что ли?!

– Нет. Смиху[55] он так и не получил. Где-то произошел перелом. Я не знаю подробностей, была маленькая, да и, если честно, мне по барабану. Я бы и не помнила, если бы наши родители не обсуждали это постоянно. Короче, не знаю, что случилось, но твой папа вдруг резко порвал с иудаизмом и со всем, что с ним связано.

– Включая родного брата.

– Зээв всегда перегибает палку, такой характер. И почти сразу он подал документы в Иерусалимский университет.

– К радости бабушки с дедушкой, наверно?

– Не совсем: если бы он учился на инженера или, там, химика, то да. Но кафедра славистики… Они ведь уехали оттуда сознательно и ненавидят все русское. Почему, ты думаешь, я знаю русский хуже тебя, Мишка? Они со мной старались говорить только на иврите.

– Да… Интересная у нас семья.

– О да! Должна тебе сказать, Мишка: у тебя все шансы вырасти писателем. Ну, если захочешь, конечно…

– Не вижу связи.

– Да ладно. Прямая связь, Миш. Чем больше двинутых близких родственников, тем выше шанс стать писателем. – И Майка опять смеется так громко, что на нас оборачиваются другие посетители кафе, и это при том, что в Израиле никого громким смехом не удивишь.

Но думать, хочу ли я стать писателем, у меня нет времени. Даже задуматься о том, что только что узнала, вряд ли смогу себе позволить. Хотя это, конечно, многое объясняет. Поэтому папа так кипятится и бесится, когда рядом с ним говорят о религии или даже употребляют невинное выражение вроде «слава богу». Как будто Бог – женщина, которую он очень любил и которая предала, изменила. Именно в таких случаях непереносимо даже упоминание. Когда-нибудь я выясню, что произошло у папы с Богом. А пока что у меня к Богу свои претензии. И полное замешательство: за весь день я не получила ни одной подсказки. Что же мне делать? Может, позвонить Гили? Прокручиваю в памяти наш с ней разговор во время прогулки и понимаю, что Гили уже все сказала. Тогда, когда упомянула Шани: «Ты же говоришь, что там есть еще одна сестра!» Ну конечно. Я и сама внутренне знала, для чего все это делаю, просто запуталась, заблудилась, забыла. Может, и струсила. Если даже Дафна боится маму Рони… Но надо преодолеть. Надо пойти к ней. Завтра, в последний день праздника Песах. Причем одной, без Бэнци. Это мое задание, только мое. Самое важное задание нечестивого сына. Последнее задание. Последний долг перед Рони – спасти Шани.

Сегодня вторник, последний день Песаха. Девять утра, туман рассеялся, вышло солнце. В апреле дни без солнца уже очень редкие. Какой бы ни был с утра туман, ему суждено рассеяться. Каждый день теперь с утра будет солнце – чуть раньше, чуть позже, но будет. Бесстыдно и навязчиво будет лезть в лицо, просачиваться в мои почти остекленевшие от бессонницы глаза и отражаться в них. Как будто ничего не случилось! И против моей воли. Рано или поздно мне придется признать, что жизнь продолжается и без Рони: солнце заходит и восходит, Земля вертится, вертится, вертится. И я на этой Земле постепенно переворачиваюсь вверх ногами, не замечая этого, и не падаю только благодаря закону притяжения, и забываю благодаря закону забывчивости, так же постепенно забываю, как переворачиваюсь вместе с Землей…

Сегодня вечером конец Песаха – Песах выходит после появления в темном небе трех звезд, как и шаббат… Про шаббат тоже говорят «выходит», как будто еврейские праздники – люди, они приходят и уходят… И правда: у каждого праздника свое лицо. Песах – добрый дедушка, пророк Элиягу, про которого рассказывают сотни баек и легенд, как он под разными обличьями помогал евреям в самые разные исторические времена. А мне сегодня никто не поможет, я одна. Наверно, потому что я – нечестивый сын, мы, нечестивые сыновья, не держимся вместе, как праведные. Мы обречены быть одни, когда речь о главном, о самом важном.

И все же хоть в чем-то я праведна, даже с точки зрения самых строгих ультраортодоксов. Весь Песах я не ела не только хлеб и прочий хамец[56], но даже не ела китнийот[57] – ни рис, ни овсяные хлопья… Я отощала, хотя, казалось бы, куда еще? Уже второй год я соблюдаю Песах, и не потому, что во мне проснулось религиозное рвение, унаследованное от папы. Просто после того, как я как-то раз поспорила с Рони и проиграла пари и месяц не ела сладкое, я поняла, какой это огромный кайф – отказывать себе в чем-то, а потом это получить. Весь прошлый Песах я предвкушала последний день, точнее, последний вечер, когда откроются пекарни и темные улицы Израиля будет переполнять умопомрачительный запах свежеиспеченного хлеба, булочек, пиццы, и во все эти места выстроятся длиннющие очереди. И после того как я выстояла одну такую очередь и надкусила багет, я убедилась, что всё так: это был самый вкусный багет в моей жизни.

В этом году всё по-другому. Я так же не ела хамец и китнийот – хотя, скорее, на автомате, – но ничего не ждала и не жду. Только сегодня вспомнила, что прошла неделя и вечером выходит Песах, – вспомнила исключительно в связи с Рони. И все равно я благодарна Песаху: если бы я ела углеводы, то, учитывая бессонные ночи, засыпала бы на ходу и не смогла бы провести расследование и узнать то, что узнала. Ведь я и мацу почти не ела, как во все предыдущие годы, когда за каникулы я съедала столько мацы, что болел живот и баба Роза отпаивала меня активированным углем… Мое тело невесомое и призрачное, а душа, наоборот, тяжелая и тянет к земле. Возможно, я не падаю с Земли благодаря душе, это на нее действует закон притяжения. А еще, возможно, мне все-таки помог пророк Элиягу, незаметно и хитро помог этой безуглеводной диетой, благодаря которой я еще не свалилась.

Правда, выгляжу я ужасно, мне очень не идет быть худой. И невыспавшейся. Я уже не говорю про прыщи на бледном лице, но к этому все привыкли, включая меня. И волосы грязные. Грязнущие. Даже не помню, когда последний раз их мыла. Это надо исправить. Перед походом к маме Рони необходимо помыть голову. Из уважения. Хотя я не знаю, осталось ли у меня к ней уважение. Но пусть не к ней, а к тому миру, который она пыталась построить, а он в один миг рассыпался у нее в руках, и все превратилось в песок. Часть этого песка в моих волосах. Или так мне кажется. Голова чешется. Господи, только бы не вши! Нет, просто кажется. Надо чаще мыть голову. Надо помыть голову сейчас. Насчет остального ничего сделать не могу. Но хоть что-то… Хоть что-то.

Дом идеально чист. Вылизан. Как будто к ним не приходили в течение семи дней друзья и родственники. Единственное несоответствие: мама Рони в халате. В три часа дня. И не накрашена… нет, накрашена, но слегка: кроме тональника и пудры на ее лице ничего нет: ни туши, ни карандаша для глаз, ни помады. Такой я ее никогда раньше не видела. Хотя она не выглядит старей, даже наоборот: оказывается, ненакрашенная мама Рони выглядит моложе.

– Заходи, Мишель. Мне тебя не хватало эти дни. Но понимаю, тебе было слишком больно. – Мама Рони, то есть госпожа Брейман, кладет свою руку на мою и заглядывает в глаза. Ее голос дрожит, ее голос необыкновенно теплый. Она не выглядит такой же хищной куклой, как на похоронах. Стоит ли ранить ее? Может, мне померещилось? И Дафне тоже? Может, ничего такого не было? Чувствую, как моя рука потеет. Я готовилась к чему угодно, только не к этому. Не к жалости. Не подумала, что мне станет жалко ее – госпожу Брейман. Странно, что я никогда не называла ее по имени, конечно, и госпожой Брейман не называла, кроме как про себя, – учитывая израильский этикет, точнее его полное отсутствие, это было бы смешно, просто нелепо. Она всегда была мамой Рони. Хотя я знаю, что ее зовут Хамуталь. Хамуталь Брейман. Надо заставить себя. Ради Шани. Ради Рони… Выдергиваю свою потную руку из-под руки госпожи Брейман, хватаю этой рукой печенье с блюдечка, чтобы смягчить грубый жест, и впервые называю ее по имени:

– Хамуталь… Я не могла прийти, потому что я знаю. Знаю про Рони. Про Габриэля. Про то, что он с ней делал.

Мама Рони продолжает все так же дружелюбно на меня смотреть, ни одна мышца не дергается – как же она себя контролирует!

– Не совсем понимаю, о чем ты, Мишель. Бедный Габриэль, боюсь, он никогда не сможет смириться со смертью Рони, он так ее любил.

– Да. Слишком любил. Не как сестру. Я все знаю, Хамуталь.

– Кто сказал тебе такие глупости? – Мама Рони говорит одними губами, как тогда, на похоронах: ее лицо ожесточается, каменеет и одновременно становится гладким, монолитным – как маска. Я вдруг догадываюсь: так она «сохранила лицо». Она так долго хранила лицо, что оно стало как маска. Мне приходится говорить с маской, поэтому единственный вариант – блеф.

– Рони. Мне это сказала Рони. Незадолго до своей смерти.

– Мишель… я понимаю, что ты все еще в шоке, тебе хочется найти причину, найти виновного…

– Мне это говорила Рони! Ты ей не верила…

– Конечно не верила! Подростковые фантазии. Что-то ей показалось, не так посмотрел, не так прикоснулся, а она потом себе напридумывала…

– Рони не из тех, кто придумывает…

– Ты меня, конечно, прости, Мишель. – От сарказма маска мамы Рони чуть оживает, а за сарказмом в глазах – ярость. – Ты меня прости, но я лучше знала свою дочь. Мне видней. И своего сына я тоже знаю, знаю, на что он способен, а на что не способен.

Я не собиралась плакать, я прекрасно знаю, что маме Рони нельзя показывать слабость, но не выдерживаю и плачу. Я понимала, что будет нелегко, но не предполагала, что мама Рони так быстро и так безоговорочно победит. Из последних сил всхлипываю:

– Ты просто сохраняешь лицо, поэтому ты не хочешь верить, не хотела, поэтому Рони нет, а ты все равно, до сих пор…

– Как ни старайся, я не буду твоим врагом, Мишель. – Мама Рони уже полностью собралась, губами маски отпивает кофе. – Я знаю, что тебе нужен враг, но я им не буду. А еще тебе потом будет очень стыдно. Но я тебя прощаю. Помни, что я тебя прощаю.

И тут, когда я собираюсь встать и броситься к двери, чтобы никогда больше не возвращаться в этот дом и никогда больше не видеть госпожу Брейман, в зал врывается папа Рони, Натан Брейман, – про него я почему-то забыла. У папы Рони недельная щетина, он в потертых трениках и грязной, потной футболке. Он стучит рукой по стене и кричит страшным голосом:

– Хватит! Хватит!

Теперь мне по-настоящему страшно: я никогда не видела папу Рони таким – а вдруг он меня убьет? Убьет за то, что посмела прийти к ним с такими обвинениями, когда у них горе. Правда, я не знаю, что он успел услышать, но, наверно, достаточно.

– Хватит! Хватит! Хватит! – орет папа Рони и сбивает в кровь свой кулак о бежевую стену зала, а я пытаюсь понять, успею ли пробежать к двери или он вцепится в мою одежду и повалит на пол. И вдруг я понимаю, что его «хватит» относится не ко мне, а к его жене – он смотрит прямо ей в глаза и орет свое «хватит!», а она застыла, но страха на ее лице нет. На нем вообще ничего нет. Потому что это не лицо, а маска. А потом вдруг маска рассыпается – на моих глазах. Из-под нее выглядывает настоящее лицо мамы Рони, лицо усталой и разбитой горем женщины. И она сразу спешит прикрыть это лицо рукой.

– Что вы от меня хотите? – говорит она глухим, хриплым голосом. – Что вы все хотите? Я тоже потеряла Рони, не только вы ее потеряли. Что ты хочешь, Мишель? Вкрутить нож посильнее?

– Нет, – говорю я с трудом: губы дрожат и не слушаются. – Нет, Хамуталь… Я пришла, потому что… Потому что есть Шани. И с ней может произойти то же, что и с Рони. В прошлый раз ты выбрала сына; может, хотя бы сейчас выберешь дочку?

Хамуталь отнимает руки от лица – она успокоилась; одной минуты хватило для того, чтобы восстановиться. И маска опять постепенно вырастает поверх лица… Как быстро она овладела собой! Я все еще дрожу и плачу, папа Рони прижимает к груди окровавленный кулак и что-то мычит, а мама Рони говорит ледяным голосом:

– Мы отправили Габриэля в школу-интернат. В Иерусалиме. Ему будет полезно сменить обстановку. Ты довольна? А теперь уходи, пожалуйста, не хочу больше тебя видеть.

Нет, я не довольна.

– Но ведь… ведь всё, как ты хотела? – спрашивает Бэнци по телефону. – Она же решила проблему…

– Ты шутишь? Бэнци, неужели ты не понимаешь? Она решила проблему, как Хамуталь Брейман. Она просто избавилась от Габриэля, и всё… Ей плевать на него так же, как было плевать на Рони.

– Хотя бы с Шани все будет в порядке…

– Я сомневаюсь, Бэнци. Я боюсь, что нет. Боюсь, что с Шани все в порядке не будет. Дело не в Габриэле, не только в Габриэле…

– Давай встретимся, Мишель. Где ты? У дома Рони? Скажи, где ты. Я приеду. Не молчи. Мишель. Алло! Мишель?!

Нажимаю на отбой. Не могу сейчас. Не могу. Прости, Бэнци.

Не знаю, сколько времени прошло и где я, куда забрела. Но в кармане гудит телефон, и надо ответить. Но сначала надо сесть. Сесть и найти телефон – черт, неужели я и правда спала на этой твердой, жутко неудобной скамейке? Телефон все гудит. Это бабушка, баба Роза. Спрашивает, когда вернусь домой. Скоро. Скоро вернусь. Телефон опять вибрирует. Что это? Сообщение от Бэнци. И семь неотвеченных звонков от него же. Потом. Потом… Какой же это парк? Ах да, парк имени Сары Аронсон, героической Сары, которая воевала на стороне англичан против турок еще до Британского мандата Палестины и погибла молодой. Никогда раньше не задумывалась о том, что у нас та же фамилия. А вдруг мы родственники? Точнее, родственницы?

Я не так далеко от дома. Если пешком, то полчаса. Как же я попала сюда? Неужели пешком? Пешком шла из Рамат-Гана в Гиват-Шмуэль? И который сейчас час? Уже темно. Вдруг темно, а было светло. Или не было? Восемь часов. Восемь часов вечера. Сколько же я проспала на этой скамейке? И сколько шла до нее? Мне холодно. Хотя я в той же замурзанной темной кофте, в которой была на похоронах Рони. Странно, не обратила внимания, что надела ее… Восемь часов, а я ушла около двенадцати. Неудивительно, что бабушка волнуется.

Как и в прошлом году, как и всегда, у пиццерии – толпа народу, у моей любимой булочной-кондитерской – то же самое. Вот-вот откроют. Запах – умопомрачительный. А я весь день не ела. У меня урчит в животе. Но стоять в очереди за свежим багетом, или халой, или булочкой, или круассаном? Исключено. Из динамиков несется пасхальная песня, обработанная в стиле хип-хопа: «Мы были рабами у фараона в Египте, а теперь мы – свободные, свободные люди…» Проникаю домой, где на кухне пьют чай и болтают мама с бабушкой, и, поскольку я все еще голодна, грызу привычный кусок мацы. Да, Песах вышел, но какая разница? Мы едим мацу, чтобы вспомнить рабство, а хлеб едим весь остальной год, потому что мы – свободные люди. Только это ложь. Тупое вранье. Мы не свободны. По крайней мере я. После маминой лекции на Седере я подумала, что если кто и свободен, так это нечестивые сыновья: как же, свобода и правда – они родственники. Только это не так. Я узнала правду, попыталась спасти Шани и поняла, что не могу. Про Рони я не знала и не могла спасти, а про Шани знаю и все равно не могу. Так какая разница? И свободней я не стала, совсем. Маца – это все, чего я заслуживаю.

К счастью, Бог – или Вселенная, или что там есть – думает иначе. Этой ночью меня награждают сном. Я наконец засыпаю. И под утро мне снится сон про Рони. Очень хороший и светлый. Она стоит на зеленом лугу, и в руках у нее персики. Она говорит: «Здесь очень много персиков, нектаринов, абрикосов и других фруктов, здесь всегда таммуз, просто очень здорово!» – и смеется. «Но ты же умерла, Рони…» – шепчу я. «Ну и что? Мне не было больно, поверь… всё в порядке». Это точно Рони: у нее всегда всё в порядке, даже у мертвой, я в этом не сомневалась. Так что я верю, что это она. Это правда Рони. Хочу ее обнять, но она убегает. Смеясь, как будто играет в салки. Я бегу за ней, но не могу догнать, хотя она совсем близко. И тут она кидает мне персик, спелый большой персик, и исчезает.

Просыпаюсь в хорошем настроении, если можно так сказать. Я в слезах, но это хорошие слезы. Хотя мне очень больно. Впервые просто больно, без примесей.

И это хорошо. Это правильно. Боли, Рони, боли.

Часть вторая

4

Время говорить

Майка выворачивает наизнанку свой рюкзак – заляпанный, старый, со времен ее службы в армии. Из рюкзака на пол выпадают кошелек, мобильный, проездной, водительские права, замызганные шекели, расческа, помада, тушь, кубики шоколада и – отдельно – обертка от шоколадки, а также пустая коробка от сосательных конфеток «Тик-так».

– Черт! – ругается Майка. – Черт! Мишка, у тебя ничего нет? «Ментоса»? Жвачки?

– Не-а…

Как раз недавно мама, отрабатывая новую идею фикс – о здоровом питании, – основательно прошлась по кухне и выбросила все «вредное».

– Черт, черт! – повторяет Майка. Она пытается бросить курить. – Нет, ну что-то сосательное должно быть в этом доме! – кричит Майка и бросается, как разъяренный бык, на кухонные шкафчики. Еще немного, и она разгромит кухню.

– Подожди! – Я бегу в свою комнату. Возвращаюсь с клубничным чупа-чупсом, завалявшимся со дня рождения. (Бэнци подарил мне жестяной бидон, доверху набитый сластями: шоколад я съела за неделю, но чупа-чупсы не очень люблю, поэтому парочка осталась на память.) Майка кривится – она тоже не фанат чупа-чупсов.

– Мне пять лет, по-твоему? – фыркает она, но разворачивает конфету и сует в рот. Изо рта Майки торчит пластмассовая палочка, и это очень смешно. Майка успокаивается. Даже вспоминает, зачем приехала. – Ну что, Мишка? Нравится тебе что-нибудь из моего барахла?

Майка выходит замуж и съезжает со своей квартиры. Это наша главная семейная новость.

– Хочу избавиться от всего ненужного. Если я что-то не напяливала лет пять или шесть, значит, уже, видимо, не напялю…

– Блин, Майка, это же надо как минимум померить…

– Зачем? По комплекции мы похожи. Правда, я не настолько тощая и ты здорово вымахала в последнее время, но… Ладно, черт с тобой, развлекайся. – И изящным жестом босой ступни, под звон браслета на щиколотке, подвигает ко мне мешок с одеждой.

– Майка, это пахнет каким-то средством от клопов, твое барахло нужно перестирать перед тем, как…

– Какой же ты стала занудой, Мишка! А тебе ведь только шестнадцать! Узнаю своего братана…

Еще год назад я бы оскорбилась за сравнение с папой, но теперь просто пожимаю плечами.

– Сделаешь кофе? – По своему обыкновению, Майка не задерживается на одной теме.

Киваю, ставлю воду на огонь. И – по ассоциации – вспоминаю: сегодня же Лаг ба-Омер[58]! Не просто случайный школьный выходной, а Лаг ба-Омер!

– А ты будешь жечь костер? – спрашиваю.

– Еще чего! – фыркает Майка. – Сегодня вечером моя смена в баре. Да и что за радость такая? Дым, гарь… Обязательно какой-нибудь идиот подожжет что-то не то и устроит пожар…

– Да-да, – подхватываю, – даже по радио говорили о мерах предосторожности…

– И кому это поможет? Каждый год предостерегают, и что, стало легче? Что ни Лаг ба-Омер, то пожар, ожоги второй или третьей степени…

Майка права. Каждый год звучат сирены пожарных машин… Самый травмоопасный еврейский праздник. Но и самый веселый. И легкий. Во многом оттого, что он незадолго до летних каникул. Маленький огрызок мая, первая декада июня – и всё.

– Но, пожалуй, это лучше, чем скорые в Песах, когда кто-то опять объелся, – продолжает Майка.

– Серьезно, что ли?

– Вполне серьезно. Я, когда парамедиком подрабатывала, чего только не видела. В ночь Седера машины скорой всегда начеку. Веселый мы народ, и пожрать любим, ничего не скажешь…

Я и забыла, что Майка дежурила на скорой. Одна из ее многочисленных временных работ…

– А ты? Будешь жечь? – интересуется Майка.

– Буду.

– С друзьями из нового класса?

– Не-а. У меня там особо нет друзей. – (Вру, чтобы не вдаваться.)

– До сих пор?! Это потому, что ты всех сравниваешь с Рони, а с ней – учти – никто не сможет сравниться, с мертвыми конкурировать трудно…

Майка, конечно, сильно изменилась, но многое все еще при ней, прежде всего вопиющая бестактность, которая роднит ее с моим папой, но, если ей сказать об этом, обидится. Правда, в отличие от папы, она не углубляется, перескакивает с темы на тему. Не успеваю вспомнить Лаг ба-Омер трехлетней давности, вдвоем с Рони, в тяжелый для меня период маминой затянувшейся депрессии, а Майка уже спрашивает:

– А как твой маленький триполитаи, похожий на бычка, как его?

– Бэнци, что ли? Ничего себе маленький, он так вымахал, еще позапрошлым летом – я теперь на него смотрю снизу вверх…

– У вас с ним в итоге что-то было или вы так и притворяетесь, что дружите?

– Майка! Мы не притворяемся, а правда дружим. Только после восьмого класса он не пошел со мной в «Блих»[59], он в военном интернате под Хайфой, хочет стать летчиком.

– Не мальчик, а мечта! – фыркает Майка.

– Не смешно.

И правда не смешно. Мы с Бэнци даже поссорились, когда он вдруг сообщил, что уезжает: это было спустя всего несколько месяцев после смерти Рони, и я не могла понять, как он может вот так бросить меня одну, а главное, почему раньше не посвятил меня в свои планы. Я рыдала, обвиняла его, устроила настоящую сцену, а Бэнци оправдывался: попробовал наугад, был уверен, что не поступит, и не о чем было рассказывать, а теперь вот так вышло, и невозможно отказаться, он страшно хочет стать летчиком – с тех самых пор, как понял, что знаменитого футболиста из него не выйдет…

– Так почему у тебя все еще нет друзей? – вдруг неожиданно вспоминает Майка. – Ты ведь уже почти два года там учишься… И разве никто больше из твоего класса в «Блих» не пошел?

– Ну да, Шира, например, только это меня не обрадовало… Еще человек восемь, но они оказались в параллельных классах. У меня есть приятели, я тусуюсь, не переживай. Но вот друзья, чтобы с ними хотелось сидеть у костра…

– Как-то ты романтизируешь Лаг ба-Омер… Костер есть костер. Картошка – это картошка. И паленое маршмеллоу – просто паленое маршмеллоу. Ну а под гитару всегда кто-нибудь да споет, пусть и фальшиво. Эх, Мишка, любишь ты усложнять, для тебя все имеет особенное значение…

– А для тебя – почти ничего.

– Да, я старый циник! – хохочет Майка. – А ты, между прочим, сноб.

– Да ну. Мои одноклассники – отличные ребята, нормальные. Просто у меня с ними не так много общего. Вот если бы меня приняли в «Тельма Елин»[60]…

– Фу-у-у… Тебя правда тянет ко всей этой золотой молодежи? Они там все возомнили себя великими художниками, музыкантами, актерами, тебя бы стошнило через два дня…

– Откуда ты знаешь, Май? Ты же там не училась!

– Ты тоже. Провалила экзамен, и слава богу. Курила бы травку и клянчила у папы деньги на шопинг в бутиках на Шенкин[61]…

– Да ты что, Майка! Там, наоборот, в основном на блошином рынке покупают одежду – из принципа.

– Да знаю, коммунисты. Но если вдуматься, такой же выпендреж.

– Ну да! А про травку – кто бы говорил!

– Так поэтому и говорю. – Майка смеется. – Но я уже три месяца не курила, ты что, я ведь даже с обычных сигарет слезла, и вот результат – долбаный чупа-чупс сосу… Я же пытаюсь забеременеть, Миш.

– Я тебя не узнаю. Верните мне мою тетю, куда вы ее дели?!

– Ладно, ладно тебе…

– Еще немножко, и ты станешь святой.

– Ну должно же было что-то хорошее случиться за этот чертов год…

Да. Год и правда был не из легких… Начинался-то он как раз хорошо, особенно по сравнению с прошлым годом, когда я даже не делала попыток подружиться с кем-либо из нового класса, мысленно разговаривала с мертвой Рони и писала тоскливые письма Бэнци в Хайфу. Лишь в начале года я смирилась с тем, что учусь не в «Тельма Елин», где даже на переменках трындят о художниках и театре, с тем, что не с кем обсудить новую книгу Этгара Керета, не говоря уж о переводных англоязычных романах, и с тем, что мои одноклассники не устраивают богемных вечеринок с распитием вина на крыше пентхауса в Тель-Авиве и еще недавно исправно ходили в Цофим[62], носили форму цвета хаки, зелено-желтые галстуки и учились ставить палатки. Я даже пару раз сходила с одноклассниками в поход и простила им фальшивое пение под гитару у костра, а они мне – что ничего не знаю про походы и гожусь только для чистки картошки. Одному Офиру моя беспомощность в походных условиях не давала покоя. Он все время поучал меня, наставлял, один раз даже спросил: «Как же ты будешь в армии?» – на что я буркнула: «Как-нибудь разберусь!» (Можно подумать, самый важный навык для армии – умение ставить палатку и разжигать костер!) Из всей нашей компании, в которой я незаметно оказалась, Офир был единственным, кого я недолюбливала: он все еще состоял в Цофим вожатым, важничал, задавался и все время хвастался братом, служившим в элитных боевых войсках Гивати[63], в самой опасной горячей точке – Газе. Можно подумать, сам Офир там служил! Правда, ни на секунду не сомневался, что его возьмут. На летних каникулах ездил в специальный армейский лагерь, где тренировался бегать на длинные дистанции с тяжелым вещевым мешком за плечами, а ночью вставал по команде и полз в песках с фонариком в зубах. Обо всём этом он рассказывал всем вместе и каждому в отдельности не менее шести-семи раз, а еще вспоминал отдельные эпизоды – по поводу и без повода (преимущественно без повода). Рассказ обрастал деталями, и число километров, которые Офир пробежал с тяжелым грузом за спиной, тоже все увеличивалось. Я обреченно понимала, что через год, когда начнут приходить первые повестки, он ни о чем другом, кроме армии, говорить не будет…

Но именно Офир устроил в середине сентября, накануне Рош а-Шана (еврейского Нового года), вечеринку у себя дома. Офир жил в большом доме с садом недалеко от Ширы (они были знакомы с детства, хотя ходили в разные школы), а его родители уехали в Эйлат на шиши-шаббат[64]. Цахи, наш неофициальный лидер, пообещал достать дешевое малоалкогольное пиво, чтобы совсем по-взрослому. «Слава богу, хоть что-то!» – подумала я, поскольку вполне можно было представить, что мы собираемся, чтобы попеть под гитару и поджарить маршмеллоу на разожженном в саду костре… К моему удивлению, вечеринка походила на настоящую – «как в американском кино», точнее, почти – с оглядкой на нашу ментальность. Например, пива было слишком мало, но никто особо и не переживал. А из динамиков громко звучали не только хип-хоп и техно, но и наша специфическая «восточная» музыка, а также довольно дикая смесь этой восточной музыки с хип-хопом. Зато народу было навалом: не только наша компания, но и ребята из параллели, из старших классов и даже люди, которых я не знала. У бассейна целовались парочки. Вполне можно было представить, как сейчас кого-то столкнут в бассейн прямо в одежде…

Но только я успела обрадоваться, что я тоже, даже без снобской «Тельма Елин», посещаю настоящие вечеринки и живу полноценной жизнью старшеклассницы, как увидела Ширу. Можно было предположить, что Офир пригласит ее, но мне стало досадно. Хотя мы никогда особо не враждовали, периодами даже дружили, и Шира (хоть и своеобразно) помогала в расследовании смерти Рони, она меня страшно раздражала. (Если честно, меня многое с начала года раздражало – мама, смеясь, говорила, что у меня запоздалый подростковый период, ведь долго было не до этого из-за развода родителей, маминой депрессии, потом – смерти Рони, а теперь все устаканилось – и нате, мои гормоны решили, что пора о себе заявить.) Я постаралась быстро войти в дом, пока Шира меня не заметила, но было поздно: она окликнула меня по имени и шла навстречу, широко улыбаясь и демонстрируя большие зубы, которые раз в год отбеливала у дантиста.

– Мишель, давно тебя не видела! Красивые джинсы – новые? Какая фирма? Не знаешь?! А как тебе мой загар? Мы летом отдыхали в Испании, там совсем другой загар, чем у нас, дольше не сходит… А на Суккот[65] поедем на Карибы… А как твоя мама себя чувствует? Ты не расслабляйся, у депрессивных бывают рецидивы. И вообще, никогда не знаешь, на что человек способен, я это после смерти Рони хорошо усвоила…

Загораживаясь рукой от Ширы, как от слишком яркого солнца, я нагнулась – якобы поправить сандалии. (Она этого, впрочем, не заметила и переключилась на кого-то другого.) Настроение было испорчено. Я вошла в дом, надеясь, что он пуст, так как все на улице. Но мои надежды не оправдались: в зале под громкую музыку танцевали, кто парами, кто вперемешку, а на кухне незнакомые мне люди толпились вокруг бутылок вина и разливали его в пластмассовые стаканы. Я решила войти в одну из комнат и посидеть там, пока не приду в себя. Толкнула наугад первую попавшуюся дверь, надеясь, что не обнаружу за ней обжимающуюся парочку…

В комнате было темно из-за опущенных штор, но я сразу увидела у дверного косяка автомат и вскрикнула. Раздался смех, и я увидела солдата, сидящего на кровати.

– Серебряные ложки не здесь, сейф тем более, – сказал солдат и снова засмеялся. Он включил стоящий у кровати торшер, и я увидела характерную для Гивати фиолетовую круглую кепку.

– Можешь не демонстрировать мне свою форму, – сказала я, повернувшись, чтобы уйти, – я и так догадалась, что ты Томэр, у вас с братом похожее дурацкое чувство юмора…

– А ты похожа на рыжего пушистого зверька, только не кусайся… Эй, ты куда?! Не сдавай меня! Я же хочу сделать Офиру сюрприз, специально прокрался через задний вход… Уже три недели не был дома. Кстати, умираю от голода. Можешь проверить, что там хорошего на кухне?

– Во-первых, ничего хорошего: чипсы, бамба и прочая дрянь. Во-вторых, я тебе не служанка.

– Ты меня убиваешь, – простонал Томэр, – а как же уважительное отношение к старшим? К защитнику родины, в конце концов? Да-а-а, похрамывает патриотическое воспитание в наши дни…

– Собственного брата воспитывай! – огрызнулась я, удивляясь своему желанию глупо и открыто грубить незнакомому человеку, – неужели настолько не люблю Офира?!

– Воспитываю, – с напускной серьезностью сказал Томэр, – но когда, скажи мне? Так редко бываю дома; даже сейчас, на Новый год, не был уверен, что отпустят…

– Да знаю я! Офир про тебя все уши прожужжал… В частности, про тебя в армии и про себя в армии – в будущем.

– Братишка, – сказал Томэр нежно и тут же продолжил: – Офир много болтает, потому что не занят делом… Это пройдет. Не злись на него. А чего ты такая злая? Тебя кто-то укусил?

– Скорей я кого-то укушу… – сказала я и вдруг засмеялась.

– А тебе идет. Больше смейся. Несмотря на переходный возраст и все тако… Ай!

Он не успел увернуться от подушки, которую я в него швырнула.

– Ты еще и дерешься?! Просто буйная девочка какая-то. Хорошо, что я успел вытащить патроны из автомата.

– А ты для Гивати как-то не очень… ну, в плане реакции.

– А я снайпер, и тех, в кого я целюсь, никакая реакция не спасет…

– О-о-о, а кто говорил, что болтает тот, кто не занят делом?

– Я только с тобой так. Может, я на тебя хочу произвести впечатление, а?

– Это еще зачем?

– Не зачем, а почему. Потому что у тебя карие глаза.

– И что?

– Необычно. У рыжих – голубые или зеленые.

– Ты со мной флиртуешь?!

– Тебя это смущает? Первый раз?

– А у тебя?

– Первый раз так опасно.

– В смысле?

– Ты же малолетка, меня посадить могут… Ну… если что.

– Придурок!

– И хамишь прелестно. Точно первый раз!

– Прости. Я тоже… только с тобой.

– Да не извиняйся. Ты просто так флиртуешь. Знаешь, на кого ты похожа? На Лизу из «Братьев Карамазовых». Но ты, наверно, и не слышала о такой книжке…

– Ну да! У меня папа – специалист по Достоевскому! И конкретно фанат этого романа.

– А ты?

– Я не читала. Вернее, начинала несколько раз и бросала.

– Почитай. Эта книга взорвала мой мозг!

– У меня зато пса зовут Карамазов.

– Ну все, теперь я сражен. Как тебя зовут?

– Мишель.

– Вы французы?

– Русские. Долгая история…

– Ты мне нравишься, Мишель. И твой пес, заочно. Знаешь что? Поскольку ты проявила полное неуважение к моим сединам и статусу, я сам схожу на кухню и принесу бутерброды. И вино. Не ту дрянь, которую вы пьете, а из родительского запаса, они простят. Только переоденусь сначала, не хочу палиться…

– Мне отвернуться?

– Как хочешь. Но ничего такого драматичного не будет. Или ты мужчин в трусах не видела?

…Не видела, но об этом решила не докладывать.

Зато потом, распивая с Томэром вино из Голан, я доложила ему о многом, даже о том, чего никто из моего нового класса не знал. После первого бокала Томэр спросил:

– У тебя сложные отношения с отцом?

– С чего ты взял?

– Ну, не знаю… Мне кажется, ты не случайно не читаешь его любимую книгу, это своего рода бунт.

– Я никогда так не думала, но может… наверное, ты прав.

И тут я рассказала Томэру о папе, о маме, о Гили, о Рони; только про Бэнци умолчала, сама не знаю почему. Он слушал, не перебивал, задавал вопросы в паузах. А потом мы выпили еще: пили из горла, передавая бутылку из рук в руки, и в этом было что-то интимное. Томэр сходил за второй бутылкой вина, и мы пили, говорили, шутили, смеялись, а потом мне показалось, что все немного плывет и качается и что я влюблена в Томэра, точнее, последнее мне не казалось, я – к своему ужасу – четко это осознала. И это было настолько невероятно, невозможно, что я протянула руку, чтобы дотронуться до Томэра и удостовериться, что он настоящий. Почему-то очень захотелось погладить его по щеке, слегка заросшей щетиной, но я промахнулась и попала в глаз.

– Мишель! Да ты пьяная! Тебе повезло, что я не насильник, а то мог бы воспользоваться и…

– А зачем меня насиловать? Может, я хочу…

– Ш-ш-ш… Ты пьяный рыжий зверек и сама не знаешь, что говоришь.

– Не смей меня так называть! – пробормотала я, положив голову ему на колени. Через две минуты я уже спала.

Вот так накануне еврейского Нового года я влюбилась – неожиданно, внезапно и очень быстро. Поэтому и говорю, что год начинался хорошо. Точнее, мне казалось, что он начинался хорошо, но ведь то, что нам кажется, и есть наша реальность, значит, так и было: год начинался хорошо.

– Мишка, ты совсем поехала? Я, по-твоему, буду ждать, пока все постирается и высохнет? – кипятится Майка, но я не слушаю ее и продолжаю запихивать одежду в стиральную машину.

– А что? Сейчас лето, все быстро сохнет…

– Издеваешься?

– Немножко. Но их правда надо постирать, они пахнут крысиным ядом…

– Ты говорила, средством от клопов…

– Вблизи они пахнут еще хуже! Где ты хранила эти мешки?

– По-разному…

– Оно и видно.

– Какая ты стала наглая! Впрочем, давно пора. Теперь тебе надо только найти кого-то, кто тебя трахнет, и ты станешь совсем взрослой…

– Майка!

– Что такого?! Тебе шестнадцать, самое время. И сиськи от этого растут…

Я вздыхаю. Майке кажется, что она полная противоположность папы, но ой как она ошибается. Разве что папа вместо «трахаться» говорит «заниматься любовью» (и почему-то всегда, произнося это слово, закатывает глаза), но тоже лезет ко мне с этими разговорами и, наверно, считает себя очень прогрессивным родителем…

– Нет, правда, Мишка, ты меня волнуешь. К армии уже нужен хоть какой-то опыт…

– У тебя его было навалом, и что? Пока не встретила Рафаэля, была сама себе противна!

Майку так просто не проймешь, она пожимает плечами.

– Но я рада, что этот опыт у меня был. Возможно, без него я не оценила бы Рафаэля…

Когда-то давно, в ту пору, когда в Лаг ба-Омер меня и других детей посылали собирать ветки, палки, щепки и доски для школьного костра, в ту пору, когда на этом костре присутствовали родители, а само мероприятие называлось веселым домашним словом «кумзиц» (одно из специфических слов лексикона Цофим, лексикона старой Эрец-Исраэль, где петь песни у костра – неотделимая часть и гражданской, и воинской культуры, а поход может запросто превратиться в войну и наоборот), в ту пору, когда мне было лет десять, наша учительница Рути придумала игру с желаниями. Каждый должен был написать на бумажке свое желание на следующий год, потом учительница читала эти желания вслух, и остальные отгадывали, кто автор записки. Я написала: «Хочу встретить любовь своей жизни», – причем именно такими словами, на литературном иврите. Когда Рути прочла мою бумажку, Рони незаметно ткнула меня в бок, а другие одноклассники сразу закричали: «Мишель! Это Мишель написала!» Многие родители засмеялись, а папа покраснел – не то от смущения, не то от гордости за мой иврит… Сейчас понимаю, что, наверно, часто и охотно рассуждала на темы любви и отношений, раз мои одноклассники так быстро догадались, что автор записки – я. Но это было довольно давно, я плохо помню. Лучше помню свою влюбленность в Бэнци и то, как я отказалась от любви, когда обнаружила, что папа изменяет маме с Мариной. С тех пор я на эти темы почти не говорила, разве что с Рони, но ей такие разговоры категорически не нравились. Не говорила и старалась не думать, как будто это все меня не касается, как будто я выше этого. А теперь со мной случился Томэр. Знаю, про человека так не говорят, однако Томэр со мной именно случился – как событие, как тайфун или ураган, хотя из нас двоих он гораздо сдержанней и спокойней, но я твердо знаю: не я с ним случилась, а он со мной…

В шесть утра я проснулась в кровати Томэра; сам он безмятежно спал у стенки. Интересно, Томэр заснул тогда же, когда и я, или еще бодрствовал?.. Очевидно, Офир пока не узнал о сюрпризе, а про меня подумал, что я просто рано ушла домой (если вообще обо мне думал); по крайней мере я так надеялась. Я быстро вскочила, рискуя разбудить Томэра, потому что кровать скрипнула. Обувшись, вышла из комнаты и стала осторожно, вдоль стенки пробираться к выходу. Но вдруг почувствовала страшную жажду и, свернув на кухню, прокралась к холодильнику, медленно открыла его, достала бутылку минералки и всю выпила. К счастью, на кухне никуда не попала локтем, ни обо что не споткнулась и ничего не перевернула – мне удалось смыться незамеченной. А еще я обнаружила, что не единственная провела ночь дома у Офира: на диванах в зале и на ковре, среди разбросанных пустых банок пива и пустых пакетов от чипсов и бамбы, спали вповалку парни и девушки и еще несколько валялись на шезлонгах у бассейна.

Ночи в сентябре теплые, но с утра уже есть роса и можно почувствовать холодок приближающейся осени – моего любимого времени года. Я сидела на остановке и ждала автобуса, обнимая себя руками, потому что было чуть-чуть зябко, и тут до меня дошло: сегодня суббота, автобус не придет. Сквозь слегка затуманенное сознание (как будто мозги занавесило – я догадалась, что именно это и называется соблазнительным русским словом «похмелье», о котором папа в прошлом году прочел мне лингвистическую лекцию) вспомнила, что меня должен был забрать и отвезти домой папа Даны примерно в двенадцать ночи… Я порадовалась, что у Даны нет телефона мамы и что ей оставалось только пожать плечами и сказать своему папе: «Мишель куда-то исчезла, ничего не сказав, она такая странная…»

Пешком из Рамат-Гана я шла домой далеко не впервые, это меня не испугало. Пугало совсем другое – все, что я успела в подробностях вспомнить и обдумать по дороге домой: вчера вечером я впервые в жизни напилась, грубила незнакомому парню, солдату, потом приставала к нему (точнее, открыто предложила переспать, что еще хуже), выложила ему кучу откровенных вещей про себя и свою семью (а это точно не может способствовать желанию завести со мной романтические отношения). А он при этом не рассказал ничего. Ничего личного. В основном шутил, дразнил меня. Или внимательно слушал. А может, и не так внимательно. Может, из вежливости не прерывал пьяного потока сознания… Мне захотелось одновременно две противоположные вещи: никогда больше не встречать Томэра и чтобы он немедленно позвонил.

Номер телефона я, конечно, не оставила, но, в конце концов, его не так сложно узнать: не только в классе Офира, но и во всей нашей школе только одна Мишель… Суббота прошла, а Томэр не позвонил. И в воскресенье тоже не позвонил. Вечером мы праздновали Новый год с мамой и Сарит, маминой начальницей, ставшей ее близкой подругой. Я отсутствовала. Машинально макая куски яблока в мед, пока не закончились, и поглощая их, думала о той единственной откровенной истории, которую рассказал Томэр, и гадала, можно ли считать это знаком близости, доверия или хотя бы расположения. Где-то между моими откровениями про папу с мамой и рассказом о Рони я вдруг увидела на стене портрет молодого сержанта, немного похожего на Томэра и сильно похожего на Офира.

– Мой дядя, мамин брат. – Томэр поймал мой взгляд. – Погиб в Ливанскую войну. Я его не помню…

– Тоже Гивати?

– Голанчик.

– Голани[66], Гивати – почти то же самое…

– Да ну.

– В том смысле, что элитные войска и…

– Да понял я. Моя мама тоже так считает. Она страшно не хотела, чтобы я шел в боевые войска, просто умоляла.

– Но ты ее не пожалел…

– Если все будут так рассуждать, у нас просто не будет армии. В каждой семье есть погибшие. Почти.

– А почему этот портрет висит у тебя?

– Так мне захотелось.

Я поняла, что дальше спрашивать не стоит, и отпила еще глоток вина, стараясь не смотреть на Томэра, чтобы он не заметил, как сильно мне хочется до него дотронуться…

– По-английски говорят «Пенни – за твои мысли», но я готова дать десять шекелей, детка! – Прокуренный голос Сарит пробился сквозь пелену воспоминания, и оно лопнуло как мыльный пузырь.

– Маловато, – хмыкнула я, – за сто я подумаю.

– Какая у тебя жадная дочка! – хохотнула Сарит, обратившись к маме.

– Она просто высоко ценит свои мысли, – улыбнулась мама.

– Вот это правильно! – Сарит одобрительно хлопнула меня по плечу. – Но что-то мне подсказывает, что именно сейчас Мишель думала не о Достоевском…

– Как же меня все достали с Достоевским! – взорвалась я, но это только вызвало хохот у мамы и у Сарит.

– Точно, я же забыла, что Зээв… – начала было Сарит, но тут же смолкла.

Зато засмеялась я: было трудно не заметить, что Сарит, которая никогда не видела папу и знала о нем исключительно со слов мамы, но любила подтрунивать над ним, была на него похожа простодушной прямолинейностью, временами принимающей форму бестактности. При этом и папа, и Сарит – интеллектуалы… Можно было сказать, что мама сближается с людьми определенного типа, но во всем остальном Сарит с папой были совсем не похожи. Прямая, резкая, очень деловая и конкретная Сарит всегда знала, чего хочет, и прямо заявляла об этом (часто не выбирая выражений), однако была добрейшим человеком: помогала знакомым и незнакомым людям, обожала делать подарки. А еще у нее четыре собаки – одна эта деталь сразу меня подкупила. Коренастая, чуть полноватая Сарит коротко стриглась и не закрашивала седину. И вообще не красилась. И любила простую одежду, без затей. Но всегда подмечала мамины и мои наряды. Все это мне очень нравилось.

Словом, дружба мамы и Сарит меня радовала: я чувствовала, будто «передала» маму Сарит, и теперь она несет за маму ответственность, а не я. Конечно, я так не формулировала, даже для себя, и было в этом ощущении нечто непроговоренное и неосознанное, но с тех пор, как в нашей жизни появилась Сарит, мне стало легче, это точно. Поэтому я прощала Сарит ее чуть грубоватую прямоту, и фамильярность, и то, что она называла меня деткой, а когда я просила ее перестать, рассеянно говорила: «Конечно, детка!» Несмотря на свою повышенную брезгливость, прощала ей даже неряшливость: она вечно смахивала на брюки пепел сигарет, а еще на ее одежде были пятна – от кофе, кетчупа, варенья, от чего угодно. Но она так по-детски смеялась своим громким, довольно низким смехом над собственной неуклюжестью, что эта неуклюжесть невольно становилась частью ее обаяния.

Бесило только одно: мама, даже помешавшись на правильном питании и здоровом образе жизни, разрешала Сарит курить дома, и после каждого ее визита квартира пахла как пепельница. Говорить об этом с мамой было бесполезно. «У всех свои недостатки, – твердила мама. – Сарит чувствует себя хорошо, когда курит, для нее это как конфеты для ребенка, не могу у нее это отнять, даже на время…» «Но у своего ребенка ты конфеты отняла!» – кипятилась я (мама действительно перестала покупать сладкое, мне приходилось лакомиться тайком, на карманные деньги). Одно время мне казалось, что мама жалеет Сарит за то, что у нее нет детей и никогда не было мужа, относится к ней как к ребенку, но потом поняла, что всё наоборот: это Сарит окончательно и бесповоротно взяла над мамой шефство и мама не жалеет Сарит, а восхищается ею и поэтому прощает маленькие слабости…

На следующий день в девять утра зазвонил домашний телефон, и недовольный голос разбуженной мамы позвал меня. Я догадалась, что звонит Томэр, что сейчас услышу его глубокий баритон, и надеялась, что сонная мама не заметит глупой улыбки на моем лице.

– А я думал, ты напишешь свой телефон помадой на зеркале… – Томэр опять подтрунивал надо мной.

– Какого ты обо мне плохого мнения. К тому же у меня нет помады.

– Теперь у Офира на меня компромат, и всё из-за тебя. Придется тебя наказать.

– О, интригуешь. А как именно?

– Узнаешь. Давай, надевай трусики и готовься. Через полчаса за тобой заеду.

– Почему ты считаешь, что я сплю без трусов?!

Но Томэр уже повесил трубку.

Он заехал за мной на старой обшарпанной «мазде», по виду – его года рождения. Но это было неважно: он уверенно держал руки на руле и бросал на меня взгляды, когда смотрел в правое зеркало, и мы были вдвоем, на свидании (вроде как на свидании)! Рассмотрев его при свете дня, я удивилась: Томэр был совсем не в моем вкусе. Мне обычно нравились смуглые, черноволосые и темноглазые. Томэр был шатеном со светлыми бровями, а в его небритой щетине проскальзывала рыжинка. Глаза были серо-голубыми, неяркими. Но что-то в его голосе, интонациях, жестах делало его невероятно привлекательным, а что именно – я никак не могла понять.

Томэр тоже внимательно меня рассматривал, не только через зеркало, но и напрямую, не скрывая. С легкой улыбкой. Меня это даже разозлило.

– Хватит меня изучать, я не насекомое!

– Конечно нет. Ты определенно млекопитающее. Зверек.

– Я же тебе запретила так называть меня!

– Запретила? Правда? – Томэр засмеялся, как будто я рассказала анекдот.

На мои вопросы, куда мы едем, он тоже отшучивался, а ехали мы долго, часа два. Томэр припарковался рядом с полувысохшим ручьем. Холмы вокруг, выжженные беспощадным летним солнцем, еще не начали зеленеть, а кроме холмов и камней, громадных кактусов и агав, там ничего не было.

– Ты меня собрался принести в жертву или изнасиловать и убить? – спросила я, когда мы вышли из машины.

– Не надейся, – хмыкнул Томэр.

– Просто не понимаю, чем еще тут можно заняться…

– Ты взяла кроссовки?

– Не-е-ет. Про кроссовки ты ничего не говорил, только про трусы.

– У меня есть еще пара! Лови.

Помимо кроссовок Томэр достал из багажника рюкзак и две литровые бутылки воды.

– Ты серьезно?

– А что?

– О… это у вас семейное помешательство, что ли, – на походах? Только не говори, что ты тоже был в Цофим!

– Не сомневайся.

– И вожатым?

– Ну конечно. А ты правда не видишь, как тут красиво?

– Нет. Еще зимой или весной, когда все цветет… А так – пустыня и камни. Что тут красивого?

– Потом поймешь.

После того как мы одолели примерно треть маршрута, стала получать удовольствие. Мне нравился ритм нашей ходьбы, и то, что мы в основном молчали, и то, как Томэр подавал мне руку на крутых спусках и подъемах, и как он отпил из моей бутылки, и как разжег костер и приготовил на нем картошку и сосиски – ничего вкуснее я не ела! «Это мое любимое место», – сказал Томэр. Я так и не поняла, почему Томэру так нравится это место и почему он считает такой ландшафт красивым, но поняла главное: я много для него значу. И стало совершенно плевать, что вместо кино, или кафе, или пляжа я полдня таскалась по пустыне, – я была готова полюбить и пески, и камни, и выжженную траву.

Солнце уже садилось, когда мы вернулись к машине. Точнее, если бы мы были на море, мы бы увидели, как оно садится, а в этой местности я догадалась по чуть изменившемуся цвету неба. Я села, захлопнула дверцу и заметила, что Томэр не спешит пристегиваться и заводить мотор. Подумала: сейчас он должен меня поцеловать. Пусть без заката, и от меня, вероятно, пахнет потом, и саднит палец, уколотый о кактус (нечего размахивать руками во время ходьбы!), но все равно более идеального момента не найдешь… Но Томэр не поцеловал меня. Он о чем-то думал. Потом сказал:

– Я хотел бы попросить тебя стать моей девушкой… но не могу.

– Почему? – спросила я, чувствуя, что глаза наполняются слезами – от неожиданности я совсем перестала управлять собой.

– Мишель… меня же посадят…

Ну все! Он еще и считает уместным шутить. Я вышла из машины, хлопнув дверью.

Томэр перекрыл мне путь.

– К твоему сведению, транспорт начнет ходить послезавтра; за это время ты умрешь от жажды и тебя съедят шакалы.

– Тебе-то какая разница?!

– Во-первых, я несу за тебя ответственность…

– Иди к черту! Ты старше всего на три года, а воображаешь непонятно что!

– Тебе разве шестнадцать?

– Будет в декабре.

– А мне летом стукнет двадцать. Так что я старше на три с половиной года…

– Да, это существенно меняет дело!

– Я не сказал о второй причине – ты все время перебиваешь, просто ужас какое воспитание… Ай! Ну ты совсем офигела, еще и дерешься! Но ты все равно мне нравишься, уж не знаю почему, но ты мне очень нравишься, Мишель…

Он взял меня за руку и повел к машине, и я не вырывала руку, даже не пыталась. Прикосновение Томэра действовало на меня как гипнотический взгляд удава…

– А теперь слушай. – Мы опять сели в машину, но я не закрыла дверь, стремясь показать, что в случае чего могу опять сбежать (правда, ни я, ни Томэр в это не верили). – Ты спрашивала, что мы делаем в Газе? Так слушай…

– Да, спрашивала, а ты изображал, что ты партизан на допросе у врага и не выдашь военную тайну…

– Какой же ты ребенок…

– Опять! Любимая тема!

– Тема другая, но ты не даешь сказать.

– Даю. Пожалуйста. Не забудь, у нас демократия и свобода слова…

– Мне расхотелось рассказывать.

– Ну прости, Томэр. Только не веди себя так, будто это я тебя обидела.

– А я тебя разве обижал?..

– Нет, конечно, у меня просто плохой характер…

– …как у всех рыжих. Мишель… прости. Я увлекся. Наверно, сегодня не надо было… Не выдержал. Постарайся выслушать меня… Ты знаешь, где Нецарим?

– Нецарим?

– Да, Нецарим. Еврейское поселение в сердце Газы. То самое, которое мы охраняем. Вокруг ничего нет. Кроме дюн, кустов, лесов и… палестинского жилья. И наша задача – следить, чтобы палестинцев рядом с поселением не было даже близко. Это тебе не Рамалла, не Западный берег, где постоянный контакт с палестинцами. Здесь такого просто не может быть…

– А я помню, когда была маленькой, мы с мамой и папой ездили в Газу, и они пили арабский кофе, сваренный на песке…

– Это было давно. Но с тех пор, как начались мирные переговоры… Короче говоря, сейчас мы разделены на три роты. Наша охраняет дорогу, ведущую к поселению…

– А другие?

– В охране внутри поселения. Есть еще третья группа, их задача – предупредить проникновение, они работают на арабской территории…

– А ты только за дорогами следишь?

– В охране тоже бываю, мы меняемся. Но в основном – за дорогой.

– Как снайпер, да?

– Примерно. Дистанция чуть меньше, чем обычно у снайпера, но меткость так же важна. Так вот, постарайся представить: мы в таком огромном трубоотводе из бетона, типа аквариума с крышей – не знаю, как еще объяснить. С видом на шоссе, по которому проезжают через вражескую территорию грузовики и машины в Нецарим. И наша задача – сделать так, чтобы их никто не подбил.

– Наша? Ты там не один?

– Внутри всегда две команды из стрелка и командира. Одна пара на стреме, другая отдыхает или спит. Смена – восемь-двенадцать часов. Восемь часов подряд или десять – с биноклем – смотришь вдаль. Представляешь?

– Не очень. И что, сразу стреляешь, если видишь кого-то?

– Нет, конечно. Как только видишь что-то странное, сразу докладываешь командиру, это он решает… Я про день рассказываю. Ночью надо действовать быстрее. Но сначала все равно стреляем в воздух, потом в ноги и только тогда, если объект продолжает двигаться дальше, на поражение.

– Объект?

– Когда он у тебя на мушке, это объект. Поверь.

– Это то, что ты мне хотел рассказать?

– Да. Вот еще одно. Летом, когда очень жарко, если до заката, до наступления ночи, температура не снизилась, то ночью обязательно будет туман – из-за близости моря. Очень густой туман, такой, что на метр вперед уже не видно…

– Тогда сразу стреляете на поражение?

– Как раз перед тем как меня перевели в Нецарим, был инцидент… Террорист под прикрытием тумана пробрался в поселение. Проник туда, где живут солдаты, и убил их. Когда они спали. Двух девушек и одного парня. И с тех пор, когда ночью туман, все три роты всю ночь стоят вокруг забора и охраняют поселение. Как живая стена.

– А утром?

– А утром поселенцы выносят нам кофе.

– Я все равно не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

– А мне казалось, ты умная.

– Тебе не до меня.

– Я просто… не могу позволить себе сейчас быть в отношениях. Я редко приезжаю домой и… Я не могу думать о тебе, когда стою и смотрю на шоссе вокруг Нецарим.

– А ты так хорошо контролируешь свои мысли?

– В основном.

– А сегодня – что это было?

– Сам не знаю. Не удержался. Я хотел проверить… Но это будет нечестно по отношению к тебе…

– Какие мы честные! А сегодня, по-твоему, все было честно по отношению ко мне?

– Прости. Ты сможешь меня простить? Я очень не хотел бы терять тебя.

– Что?!

– Разве я сказал что-нибудь странное?

– Томэр, я совсем тебя не понимаю…

– Поэтому я тебе нравлюсь?

Всю дорогу домой я молчала. А когда Томэр остановился у моего подъезда, сказала:

– Я хочу писать тебе письма.

– Имейлы?

– Нет, письма.

Томэр широко улыбнулся.

– Я не заслуживаю, но мне будет страшно приятно.

Дома никого не было: оказывается, мама пыталась мне дозвониться, но тщетно. Она оставила голосовое сообщение: вечером она идет в театр и останется ночевать у Сарит, которая живет в Тель-Авиве. Я не удивилась: мама частенько оставалась ночевать у Сарит, ведь транспорт перестает ходить довольно рано, а машину мама не водит. А потом мне пришла в голову одна мысль, и дрожащими пальцами я набрала телефон Томэра. Я саму себя не узнавала, но действовала как заведенная, не останавливаясь и не анализируя.

– Привет, это я.

– Кто «я»?

– А у тебя много знакомых малолеток?

– Это шутка, Мишель, у меня высветился твой номер.

– Несмешная шутка.

– Тогда почему ты смеешься?

– Хороший вопрос… Слушай, моей мамы нет дома, она ночует у подруги. И мне одиноко. Приди ко мне на ночь.

– Что-о-о?

– Ты внезапно оглох?

Томэр долго молчал. Потом очень тихо спросил:

– Ты понимаешь, что предлагаешь? Понимаешь, что произойдет, если я приду к тебе на ночь?

– В общем, догадываюсь. А что такого?

– Но я же…

– А я не претендую на роль твоей девушки. Больно надо! Просто зову в гости. А что? Я у тебя уже ночевала…

– Второй раз так легко не отделаешься.

– Томэр, ты тупой?

– Ты оригинально флиртуешь…

– Это мы давно выяснили.

– Мишель, если бы я тебя не знал…

– А ты меня не знаешь. Дважды в жизни встречал, и всё.

– У тебя разве есть опыт?

– Какое твое дело?

– То есть нет? Так я и думал…

– Ну и что?! Тебе сложно купить презерватив? У тебя-то опыт наверняка есть…

– Мишель! Ты же из хорошей семьи…

– Ты так считаешь? После всего, что я тебе понарассказывала?!

– Ну хорошо. Я из хорошей семьи. И я не хочу делать тебе больно…

– Блин, почему ты все время за меня решаешь, что мне надо?!

– Я решаю за себя. Я так не смогу, Мишель. Именно с тобой не смогу.

И хотя, по сути, разговор этот был для меня очень обидным, я с удивлением отметила, что опять не обиделась, как будто обидеться на Томэра для меня невозможно, как будто ему заранее все позволено, как будто его голос, его интонации, даже сама мысль о нем автоматически выключают какую-то важную часть меня, определяющую часть, которая вдруг становится ненужной и смешной…

А во вторник утром в дверь позвонили, Карамазов разразился лаем, и я увидела в глазок ухмыляющееся лицо Томэра. Открыв дверь, удивилась еще больше: Томэр был в форме, в обнимку с автоматом.

– Зашел попрощаться, – сказал он.

– Но…

– Вечером дежурство. Только что получил сообщение: кто-то там заболел… Короче, плакал мой последний выходной. Хорошо хоть не надо ехать автостопом.

– А это не опасно? Ехать туда на машине?

– Я же тебе рассказывал, чем занимаюсь в Газе. Мы поэтому там и находимся – чтобы было не опасно… Так это знаменитый Карамазов? Карамазов! Иди сюда! (Карамазов не шелохнулся, а потом улегся на коврик и стал чесать у себя за ухом.) Он у тебя глухой, что ли?

– Нет, просто ты ему не нравишься.

– Ну на него я и не претендую… Накормишь завтраком? – И сразу схватился за автомат.

– Э-э-э, ты чего? Я тебя и так накормлю.

Томэр не оценил шутки. С очень серьезным видом он достал из автомата обойму и положил ее в свой рюкзак, а оружие приставил к стенке рядом с входной дверью.

– На гражданке нельзя держать оружие заряженным.

– Ты специально пришел ко мне вот так с утра? Похвастаться своей М16?

– Это М4, Мишенька, – внезапно сказал Томэр с русским акцентом, и я вздрогнула: я ни разу не упоминала свое домашнее имя. – Смотри: у него ствол пошире, а наверху так устроено, чтобы можно было прикручивать разные оптические прицелы. Ты дашь мне поесть, женщина?!

Я приготовила яичницу и обычный «израильский салат» – мелко нарезанные помидоры, огурцы и зелень, заправленные оливковым маслом с лимоном. Поставила кофе. И потом молча смотрела, как Томэр ел. Все-таки ему не окончательно удалось заглушить ту самую Мишель, привыкшую наблюдать за собой как бы со стороны, потому что в голове промелькнуло, что я смахиваю на героиню русского черно-белого фильма, встречающую мужа с войны после пяти лет разлуки…

Допив последний глоток крепкого кофе без молока и, конечно же, без сахара, Томэр сказал:

– Мне еще долго за рулем, ты не против, если я посплю немного?

Вот тут мне стало обидно до слез, и я с трудом их сдержала: да он просто издевается! Непонятно, когда мы еще увидимся, а он хочет поспать – вместо того чтобы провести со мной время?! Я не хотела показывать, как сильно расстроилась, хотя смутно догадывалась, что это написано на моем лице, и пробормотала:

– Ты сможешь заснуть? После кофе?

Томэр посмотрел на меня, как будто я сморозила глупость, взял за руку и потянул за собой, направляясь в мою комнату.

До сих пор помню, во что была одета, и буду помнить всегда, даже если когда-нибудь немилосердный Альцгеймер потушит мое сознание. Светло-голубые джинсы-клеш и гладкая белая трикотажная футболка. Мы лежали на моей кровати, на льняном покрывале, на котором были нарисованы книжки, и целовались – долго-долго, и мне казалось, что кровать под нами кружится и медленно, медленно плывет по комнате, а он гладил мои волосы и еще – почему-то – живот, но не только не пытался залезть в трусы, а даже не приподнял футболку. Не знаю, сколько прошло времени, – наверно, полчаса или час. Для меня все это случилось вне времени, и позже каждый раз, когда закрывала глаза и представляла этот момент, я оказывалась в нем опять и опять, он не заканчивался, и это ощущение кружения, полета, невесомости тела при отчетливых телесных ощущениях – оно было бесконечным.

Перед самым уходом, зарядив оружие, Томэр сказал:

– То, что сейчас было… Оно ничего не меняет. Ты это понимаешь, правда?

– Я и сама не хочу, что ты вообразил? – фыркнула я.

Но, когда дверь за ним захлопнулась, я все еще продолжала стоять в прихожей, ощущая запах его лосьона после бритья, который остался на моей одежде и волосах, и чувствуя, что в животе горит лампочка, как будто я проглотила маленькое домашнее ручное солнце и оно теперь живет у меня внутри. Это было счастье; наверно, именно это оно и было. Хотя радоваться было совершенно нечему. И все же… я была очень, очень счастливой.

Из этого счастья рождались мои письма Томэру, которые полетели за ним вслед, как задиристые почтовые голуби, длинные, на десяти-двенадцати страницах, написанные разноцветными ручками моим детским прыгающим почерком. Это не были любовные письма – я почти не позволяла себе признаний и старалась не касаться наших непонятных отношений. До этого я писала письма только одному человеку – Бэнци: о наших общих друзьях и знакомых, о школе, о книгах, которые читала, о спектаклях, которые смотрела, о всяких забавных происшествиях… (А еще мы друг над другом бесконечно стебались, а письма открывались фразами вроде «Привет, вонючая русская!» или «Дорогой криминальный элемент!».) Томэру я писала примерно про то же – про свою жизнь, только без явного стеба, хотя с неизменной иронией и самоиронией. Но Бэнци я писала письма стихийно и не задумываясь, а в письмах Томэру всегда был подтекст, второе дно, просвечивающее сквозь каждую строчку. Например, о жуке-пожарнике, который пополз ко мне, потому что почувствовал, что мы родственные души, или о том, как на уроке биологии я заявила, что хлоропласты и митохондрии соединились в клетки, поскольку им было одиноко во Вселенной, или о любовных играх солнца и моря во время заката на сентябрьском пляже (это был почти эротический текст)…

Я никогда не знала, когда Томэр получит мои письма, тем более когда ответит. Я писала ему на почтамт поселения Нецарим «до востребования», а Томэр, мягко говоря, не бегал каждый день проверить, пришло ли письмо, да и почта Израиля работала по-разному. Отвечал Томэр имейлами, всегда коротко: не любил писать, да и времени и сил после дежурств у него не было. Иногда он звонил, но по телефону мы серьезные темы не затрагивали, скорее, соревновались в остроумии. А я не звонила, даже когда он пропадал надолго и я волновалась. Поэтому он так и не узнал, что по ночам я иногда просыпалась от кошмаров: Томэр погиб, его хоронят, он завернут в израильский флаг… Потом я еще долго лежала, укрытая одеялом до подбородка, пыталась представить, как там Томэр: спит или дежурит на своей вышке, похожей на аквариум, видит седьмой сон или напряженно всматривается в темноту через оптический прицел своего автомата?.. Томэр об этом так и не узнал, как не узнал о том, что короткое время – с Рош а-Шана до Суккот – я была счастливой.

Майка раздраженно смотрит на окошко стиральной машины. А я смотрю завороженно. На стирку, как на огонь, можно смотреть бесконечно. В этом есть что-то умиротворяющее, особенно на финальных стадиях, когда машина мерно трясется и полумурлычет, полупорыкивает, как разбуженная кошка.

– Сейчас будет отжим, потерпи, – говорю Майке.

– Нет, ты определенно сошла с ума, если думаешь, что я буду ждать, пока одежда высохнет! – Майка начинает нервно грызть накрашенные ногти на руках – видимо, ей опять хочется курить.

– Ну хорошо, ради тебя померяю мокрую одежду!

– А что? Это секси! – оживляется Майка. – И не мокрую, а влажную… Сейчас лето, не простудишься…

– Почти лето, – неслышно поправляю.

– Что?

– Ничего. Ты права…

Майка не поймет, но я четко чувствую различие между почти-летом и летом. Лаг ба-Омер – почти лето: еще не до конца выцвела трава, на ней видны одуванчики, и цветут рододендроны и маленькие пахучие, чуть клейкие белые цветы на низких кустах, название не помню, но в этих кустах по вечерам стрекочут кузнечики. Уже появились абрикосы, и черешня, и арбузы, хотя они пока еще дорогие. Наше почти-лето похоже на европейское жаркое лето. Я отчетливо это помню, хотя была за границей всего один раз – лет в семь или восемь на юге Франции. А наше лето вообще ни на что не похоже – желтое, выжженное, задыхающееся от собственного обжигающего воздуха. Асфальт раскален добела – правда почти белый, особенно днем, под слепящим солнцем, и на песок не наступить босой ногой – больно. А море заполоняют медузы – в августе они уплывают, но до августа с середины июня купание, как правило, испорчено. Цветут одни только кактусы и розовые и фиолетовые бугенвиллеи на голых безлиственных ветках. И пальмы стоят, похожие на декорации, потому что в реальность этого лета не верится; жить можно только под кондиционером, а на улице передвигаешься короткими пробежками и тщетно пытаешься найти тень, которой нет, и порой кажется, что тебя тоже нет, что ты – чья-то галлюцинация, вызванная жарой…

Но Майка этого не поймет, и я молчу, погружаясь в свои мысли…

С Йом-Кипура все пошло под откос, и это напомнило мне тот, другой Йом-Кипур пятилетней давности, точку отсчета, после которой моя жизнь стала постепенно разваливаться. Казалось бы, все только стало приходить в норму, и вот опять… Сначала у меня украли велосипед – прямо возле дома. Кто-то аккуратно срезал паяльником замок, иначе увезти велосипед было невозможно. Это случилось перед самым Судным днем: я как раз собралась прокатиться с Бэнци и повторить тот наш маршрут на роликах. Но без велосипеда это стало невозможным: ролики я куда-то задевала (потом выяснилось, что их выбросила мама, решив, что я из них выросла), и получалось, что до исхода Йом-Кипура, до вечера, мы не встретимся. Мне показалось, что это плохой знак: мне даже не дают хоть приблизительно повторить и прожить очень важный для меня день, пусть и не совсем однозначно хороший, но важный (а в чем-то и хороший, ведь тогда началась наша дружба с Бэнци – мы к этому так и относились, как к своеобразной годовщине).

Дальше – хуже: на исходе праздника вдруг позвонил Томэр. Я думала, его не отпустят домой, но он неожиданно приехал. Я не видела его десять дней и за это время успела написать четыре письма, хотя четвертое еще не отослала… Забыв о том, что он дома уже сутки, а позвонил мне в последний момент, я сразу согласилась встретиться с ним и даже не спросила, куда поедем. Пришлось позвонить Бэнци и отменить нашу встречу. И – самое худшее – пришлось рассказать Бэнци правду: я просто не могу, не умею ему лгать.

– Понимаешь, он просто завтра уезжает…

– Я тоже.

– О’кей, но ты же не в Газе служишь…

– Мишка, я бы еще понял, если бы у тебя вдруг появился бойфренд, но ведь это ни то ни се, он просто с тобой играет: поманил тебя пальцем и ты уже бежишь, забываешь старых друзей…

– О господи, ты просто король драмы, блин! Во-первых, я тебя не забываю оттого, что отменила одну встречу; во-вторых, ты не можешь со стороны судить о наших отношениях, ты ничего о них не знаешь…

– У вас нет отношений, ты все придумала и его придумала…

– Перестань! Все, я не разрешаю тебе про это говорить! И вообще… Ты что, ревнуешь, что ли?..

– Дура! – прошипел Бэнци и швырнул трубку. (Конечно, он просто нажал на кнопку, но я прямо увидела, как он швыряет свой мобильник об стенку, так что выпадает батарейка.)

Тут я вспомнила наше секретное послание: «Бим-бам-бом!» Мы придумали этот секретный код случайно несколько лет назад, когда дурачились и пели одну глупую детскую песню: там два друга, один из них – форменный шлимазл[67], идут по дороге, и тот, который шлимазл, то набьет синяк, то сядет на коровью лепешку, то «синеглазая дева» сбросит ему с неба цветок… вместе со стеклянной склянкой! Но второй друг все время его утешает: мол, не страшно, друг, есть на свете беды похуже. Это припев. А загадочное, но смешное и домашнее «бим-бам-бом» повторялось после каждой строчки: «Шней хаверим алху бадерех, бим-бам-бом, эхад кибель мака бабэрэх, бим-бам-бом…» (Позже я эту строчку даже на русский перевела: «Двое друзей шли по дороге, бим-бам-бом, один из них ударил ногу, бим-бам-бом». Мама сказала, что по-русски так не говорят, и предложила заменить на «ушиб ногу», но тогда выбивалось из ритма.) И когда случались неприятности, мы с Бэнци пели друг другу либо вот эту начальную строчку, либо припев, а потом сократили до ключевых «ло нора, хавэр!»[68] и «бим-бам-бом».

Недолго думая, я набрала Бэнци и нежно (как мне казалось) пропела: «Бим-бам-бом». Но он снова повесил трубку, на этот раз не удостоив меня даже «дурой». Через несколько минут я поняла, что стоило подумать дольше: получилось, будто я его утешала за то, что не могу с ним встретиться, и это выглядело глупо и унизительно, а я всего лишь хотела сказать, что это дурацкий повод для ссоры. Слова Бэнци про Томэра меня задели, поэтому в третий раз я не перезванивала. А потом, когда убедилась, что Бэнци прав, мне тем более не хотелось признаваться ему в этом. Наша переписка тоже временно прекратилась, но я почти не ощутила отсутствия писем Бэнци – их место заняла моя односторонняя переписка с Томэром… Осенняя ссора с Бэнци оказалась самой длинной за всю историю нашей дружбы: мы помирились только в мой день рождения, 1 декабря. Но наши отношения уже не были прежними: в них появилась натянутость, отстраненность, а теплая шутливость перешла в едкий сарказм…

Я гадала: куда же Томэр повезет меня на этот раз? Ведь вечером по холмам и пескам не ходят. Оказалось, Томэр едет встречаться со старым другом, а меня просто берет с собой – в качестве кого? Он не говорил, и я бы скорее умерла, чем задала такой вопрос. Томэр с Лиором вместе учились в школе, и, как я поняла, Лиор не пошел в армию по идеологическим соображениям. То есть убежденный пацифизм – настоящая причина, а формально он долго рассказывал армейскому психиатру о своих мыслях про суицид и в итоге добился «профиля 21»[69]. Это было единственное, что Томэр сообщил мне до встречи, причем совершенно спокойно, без осуждения и без какой-либо эмоциональной окраски. Меня это впечатлило: у нас армия – одна из главных «священных коров»; многие таких людей, как Лиор, смешивают с грязью, называют предателями или обидным словом миштамтим[70]. У Томэра, служащего в боевых войсках, в самом опасном месте, казалось бы, есть право на такое суждение, но он, похоже, принимал позицию Лиора. Когда я сказала об этом, Томэр только пожал плечами: «Мы все разные. И Лиор правильно сделал: он хиппи, он бы в армии не выжил, уж я-то знаю».

Я ожидала увидеть парня с синими или зелеными волосами до плеч, в пирсинге и тату, но, очевидно, Томэр имел в виду, что Лиор – хиппи в душе. Он был одет нейтрально и неприметно, и волосы были коротко пострижены. Он бросил мне «привет», а потом даже не смотрел в мою сторону, как будто я неодушевленный предмет, и через час мне самой стало казаться, что я превратилась в кресло или в чайную ложку. Томэра тоже не очень волновало, участвую я в разговоре или нет. Он заказал мне кофе с пирожным и переключил внимание на Лиора, хотя время от времени пересекался со мной взглядом и подмигивал, чтобы я не совсем скучала, но это меня не приободрило, а наоборот: со мной опять обращались как с ребенком. Участвовать в разговоре я никак не могла: они обсуждали школьных друзей (кто чем занимается, кто где служит), карьеру Лиора (он учился на джазового пианиста) или ситуацию в Газе. Последняя не давала Лиору покоя.

– Вот объясни мне: что эти люди там делают?

– Они там живут.

– Но зачем? Зачем так держаться за этот клочок земли? Государство вбухивает столько денег и ресурсов, чтобы защищать горстку евреев на арабской территории… Чокнутые фанатики!

– Да перестань. Они ощущают себя последней точкой опоры. Они защищают тыл, а если мы уйдем из Газы, тыл сдвинется вглубь страны, вот и всё.

– Ну да, конечно! Это ты пытаешься здраво рассуждать, а они чокнулись на своем сионизме: типа Господь завещал нам эти земли, это еврейские земли, потому что так сказано в Торе, и бла-бла-бла…

– Лиор, ты несешь бред. Я там служу почти год. И далеко не все там живут по идеологическим причинам. Там же огромная теплица, до фига всего выращивают…

– Теплица! Счас расплачусь! Дорогая теплица, кровью политая…

– …и синагога! И школа! И супермаркет! Это довольно большое поселение, Лиор. Как их всех оттуда выселить, как ты себе это представляешь?..

– Как им только совесть позволяет продолжать там жить, зная, что люди постоянно рискуют жизнью, защищая их?

– Ты меня не слушаешь. Где им еще жить? Это их дом. Нецарим ведь строился довольно давно, кажется, в девяносто третьем. Тогда были другие отношения с Газой, и на поселение возлагали большие надежды: что наладятся торговые связи, что это будет форпост мира, сближения, соседских отношений…

– Но вышло не совсем так! Мягко говоря…

– И виноваты жители Нецарим?! Знаешь, они нам очень благодарны. Когда выходят из домов на утреннюю молитву, то выносят для нас бидоны с кофе с чем-то вкусненьким…

– Потрясающая плата за жизнь! Слушай, вот честно скажи – ты никогда себя не спрашивал: «А что я здесь делаю? Почему я здесь?»

– Нет, не спрашивал.

– Ни разу?

– Послушай… до того как меня определили в Нецарим, я три месяца служил в Нисанит – кибуце у самой границы с Газой. У забора стояла вышка, на которой мы дежурили. А рядом – генератор электричества, из-за него ничего не слышно, он все глушит. Как-то ночью два террориста воспользовались туманом: при помощи веревочной лестницы перелезли через забор и спрятались в зарослях. Одна из жительниц кибуца вышла на утреннюю пробежку, они ее убили и спрятали труп в кустах. В это время приехала новая смена. Солдат, которые должны были сменить нас, дежурных, привезли на джипе, и на дороге они увидели пятна крови. Среди них был медик, русский, его звали Дмитрий: он соскочил с джипа, чтобы выяснить, кому нужна помощь, и тут один из террористов вышел из-за кустов и бросил в него гранату. Террористов, конечно, сразу же расстреляли, но медик тоже не выжил. И женщина… Это было самое худшее утро в моей жизни. В такие минуты говоришь себе: на территорию Израиля проникли террористы, это случилось совсем недалеко от места, где я дежурил, и я не смог предотвратить это! Я не могу дать стопроцентную гарантию, что смогу защитить жителей. И от этого чувства беспомощности очень хреново, очень. И, признаюсь, тогда я подумал: почему эти люди продолжают жить здесь, строить семьи, рожать детей…

– Вот видишь! – торжествующе вскрикнул Лиор.

– Но я никогда не спрашивал себя, почему я здесь. Это просто моя обязанность, мой долг, моя работа. Государство предоставило людям эту территорию для жизни, и они там живут, так уж получилось. Как же я их брошу там, беззащитных?

– Так вот мой вопрос: зачем нужно государство…

– Лиор! – Томэр чуть повысил голос. – Давай лучше поговорим о Дюке Эллингтоне…

На Эллингтоне я перестала слушать: сконцентрировалась на собственных ощущениях. Мне было интересно слушать их разговор, но я чувствовала себя ненужной и лишней… Да, Лиор так же, как и я, мало что знает про боевые войска, но у него хотя бы есть свое мнение, а я настолько всегда находилась вне политики, вне политической реальности (возможно, потому что с детства надоели папины препирательства с дедушкой Сёмой), что ухитрилась вырасти не только аполитичной (что в Израиле само по себе достижение), но и в почти полном неведении обо всех этих вопросах. Был, конечно, короткий период увлечения политикой во время детской влюбленности в Бэнци, но потом, когда мы стали дружить, мой интерес угас, и Бэнци часто дразнил меня за полное невежество в этих вопросах, называл инопланетянкой…

Когда мои сверстники слушали политические дебаты и читали газеты, меня больше занимали депрессия мамы и вероломство папы. Мне казалось, что я гораздо взрослее их всех, и я презрительно смотрела на них свысока. А теперь оказывается, что это я – маленькая, нелепая, инфантильная, не знаю, что творится у меня под носом (а в нашей крохотной стране «под носом» всё: от границы с Иорданией до кромки Средиземного моря), не знаю ничего о настоящей жизни, живу книжками, фильмами, спектаклями – только не в существующей реальности, и до сих пор жалею себя и ношусь со своими семейными травмами… Возомнившая себя страдалицей избалованная маленькая девочка, ничего не знающая о жизни… Вдруг стало стыдно за свои письма: что он должен обо мне думать? Он там рискует жизнью, защищая людей, а я ему пишу про жучков и про закат… Еще никогда я не чувствовала себя такой ничтожной, ненужной и глупой, как во время встречи Томэра с Лиором.

А когда мы ехали домой, почему-то вспомнила об этом злосчастном поступлении в «Тельма Елин»: как, нацепив на себя старый платок бабушки Розы и заучив самый лучший, самый новый ивритский перевод, я заламывала руки и бубнила, обращаясь почему-то к главному в комиссии: «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила…» А потом после фразы «Я не знала, что делать с руками…» долго смотрела на свои ладони, демонстрируя их комиссии и надеясь, что они заметят, какие у меня красивые кисти рук и пальцы (единственная часть тела, которая мне в себе нравилась). Затем опять бубнила: «Я – чайка. Нет, не то…» – и выдержала такую паузу, как будто забыла текст, а под конец, все еще обращаясь к главе комиссии, бодрому, но почти спящему старичку, который аж подскочил, когда я вцепилась в его руку и завопила: «Я теперь знаю, понимаю, Костя… Умей нести свой крест и веруй!» Глава комиссии выдернул руку, и я поняла, что он ни капельки мне не верит, а тетенька слева от него с желтым никотиновым лицом поморщилась, когда я напоследок закрыла себе платком лицо, как вуалью. (Потом, получив письмо с отказом и горько рыдая, я не раз спрашивала себя, какой черт попутал меня выбрать для экзамена именно этот монолог, который я не понимала и не любила, вместо чего-то современного и комического, ведь все говорили, что я смешная, почему мне так хотелось играть именно драму? Почему мне всегда хотелось не того, что давалось легко, а того, что не давалось вообще или с трудом?..) Вспомнила, и почему-то стало стыдно перед Томэром, хотя это было почти два года назад, и с тех пор я расхотела становиться актрисой, да и Томэр про это ничего не знал, хоть про что-то я догадалась не рассказывать…

Томэр не перебивал моих мыслей, мы оба молчали. Когда он высадил меня у дома и вместо поцелуя потрепал по щеке, как ребенка, я подумала: может, он для этого и взял меня с собой, чтобы я раз и навсегда поняла, какая между нами пропасть?..

В следующие дни я ему не звонила, но от Офира случайно узнала, что Томэр должен приехать на Суккот, не на всю неделю, конечно, но на два последних праздничных дня. А случайно я узнала, потому что Офир, казалось, был не в курсе моих странных отношений с его братом; по крайней мере он не подмигивал многозначительно при встрече или при упоминании Томэра (а упоминал он его по-прежнему на каждом шагу) и вел себя как обычно. Зато я стала невольно искать его компании: теперь даже в надоедливых монологах про армию я находила интерес, потому что это напоминало мне о Томэре, не говоря уже о том, что Офир был его братом, и за одно это я была почти готова Офира полюбить.

Точной даты приезда Томэра я не знала, но со второй половины каникул стала ждать звонка. Он все не звонил, и я решила: возможно, его все же не отпустили. Потом появилась навязчивая мысль: а что, если он потерял мой номер, а еще раз узнавать его у Офира не хочет? Неужели из-за каких-то дурацких принципов пропущу шанс увидеть его? В последний день каникул я не выдержала и набрала мобильный Томэра. Он признался, что дома, и сразу стал оправдываться: дела, родственники замучили… И сразу в своей шутливой манере спросил, не ясновидящая ли я, потому что как раз собирался позвонить и предложить погулять. Я страшно разозлилась и нарочито холодным тоном сказала, что мне некогда и у меня планы на вечер, просто хотела узнать, как у него дела и жив ли он. Последнее, конечно, было лишним, но я не удержалась. Томэр прекрасно уловил мой сарказм и сразу ответил: «О, насчет этого не волнуйся, если что, узнаешь из газет». Я повесила трубку и разрыдалась.

На следующей неделе Томэр позвонил как ни в чем не бывало – поддразнивал, называл зверьком и полностью растопил, спев песню Beatles «Michelle, ma belle» (после разговора я полезла в интернет, распечатала слова и перед сном перечитывала, представляя, что Томэр адресует их мне – как он во мне нуждается, любит и хочет… Эту песню можно было бы практически считать признанием, если бы Томэр не пел ее в своей неуловимой, шутливой и ни к чему не обязывающей манере…). Потом он опять пропал. Я твердо решила не звонить ему больше, что бы ни случилось.

Поскольку мне не хватало общения с Томэром, я решила последовать его давнему совету и прочитать наконец «Братьев Карамазовых». Конечно, одолеть эту книгу на русском мне слабо: по-русски я читаю довольно медленно и не понимаю значения многих слов, но я утешала себя тем, что ведь и Томэр читал книгу в переводе на иврит. Я читала не спеша, подробно, не пропуская ни строчки, даже пространные и сбивчивые рассуждения персонажей о религии и о Боге, хотя мне, ничего не знающей о христианстве, через это было сложнее продираться. Но именно поэтому эти страницы я читала наиболее внимательно, чтобы потом в разговоре с Томэром не выглядеть дурой. Читая, я старалась угадать, что больше всего понравилось Томэру, какие строчки вызвали восторг, а какие – внутреннюю полемику. Я чувствовала, что общаюсь с ним через книжку, и поэтому все глубже погрязала в ней. Я читала ее не как обычную книжку, и даже романтическая линия Лизы и Алёши (несмотря на то что Томэр, когда мы только познакомились, сравнил меня с Лизой) волновала меня не так сильно, как попытка разгадать книгу, точнее, попытка найти в книге ключ к Томэру. Я читала нарочито медленно, медитируя над каждой строчкой, переосмысливая каждую строчку и даже делая пометки (хотя папа с детства внушал мне, что писать в книгах – святотатство и преступление). Иногда я перечитывала одну страницу несколько раз, и казалось, никогда не закончу, да я и не хотела…

В школе на уроках истории мы как раз в очередной раз отвлеклись от евреев и проходили краткую историю Европы. (Хотя опять же большую часть программы занимала история евреев в Европе – гонения и преследования. В моей голове уже был готов план реформации школьной программы по истории, чтобы по окончании школы особо впечатлительным личностям не захотелось повеситься…) Меня заинтересовало Средневековье с его тяжелой жизнью, эпидемиями, высокой смертностью, неистовой религиозностью и кучей церковных запретов. Я попросила учительницу дать почитать что-то дополнительное про Средневековье, и она принесла книжку по-английски и сборник статей. В одной из них я вычитала, что у средневековых людей шел вечный, нескончаемый диалог с Богом, и все окружающее – события и предметы – были ценны не сами по себе, а как символ этого разговора, символ отношений со Всевышним. Я ухватилась за эту мысль, несколько раз перечитывала абзац, не понимая, чем он так меня захватил, а потом наконец дошло: ведь у меня точно так же с Томэром. Жучок, митохондрии и хлоропласты, закат на море – все то, о чем пишу Томэру, – символ отношений с ним, точнее, их отсутствия, символ моих чувств и страданий. Получалось, я живу в созданном собою средневековом мире, а мой Бог – Томэр, а моя Библия почему-то – «Братья Карамазовы»…

Развешиваю Майкины мокрые, вызволенные из брюха стиральной машины шмотки, но их так много, что на нашей заоконной сушилке для белья они не помещаются. Развешиваю и на стульях. А Майка нервно поглядывает на часы.

– А куда ты так торопишься? До вечера еще далеко… Твой бар не скоро откроется!

– У меня масса дел! До свадьбы – месяц!

– Как хорошо, что в дни счета Омера[71] ни один раввин вас не поженит, а то у тебя свадьба была бы сейчас или сразу после Песаха, и ты бы поехала крышей от стресса!

– Не смешно.

– Очень даже смешно: когда человек был убежденным противником брака, а потом так торопится, как будто завтра – конец света, хотя даже полгода со дня знакомства не прошло…

– Такое бывает, когда встречаешь правильного человека. Вырастешь – поймешь. Если повезет…

Мне уже повезло, подумала я. И одновременно не повезло.

– Слушай, напомни, пожалуйста, почему мы вообще Лаг ба-Омер празднуем? Смахивает на что-то языческое…

– Боже, Майка, ты же училась в израильской школе!

– А я плохо училась. Ты, по-моему, сама не знаешь…

– Да знаю я: в этот день прекратилась эпидемия, которая унесла жизни сотни учеников Рабби Акивы. Надеюсь, ты хоть не будешь спрашивать, кто такой Рабби Акива?

– Как ты все-таки похожа на своего папу… А что за эпидемия? Холера? Наверно, холера, в Средние века все от холеры подыхали…

– Рискну тем, что ты опять упомянешь папу, но Рабби Акива жил не в Средние века, а в конце I – начале II века…

– Ну прости, эти подробности меня не интересовали никогда, как и все его изречения, и вклад в священные тексты нашего народа, и бла-бла-бла…

– Знаешь, в чем твоя проблема, Майка? Ты очень предвзята. Раз Рабби Акива – рабби, так для тебя эта история – автоматически только про религию, и ты не можешь посмотреть на нее по-другому…

– А как еще на нее смотреть?

– А вот так: человек, который до сорока лет был безграмотным пастухом – буквально, даже букв не знал, – потом становится одним из величайших еврейских мудрецов и толкователей Торы. Это же потрясающе! Знаешь, что я думаю? Это как наш идеал в каком-то смысле. Рабби Акива – это как бы наша еврейская «американская мечта» – галутного[72] толка, но все равно. И это доказывает, что всегда ценились мозги, интеллектуальные способности – не из нищеты в богатство, а из безграмотного невежды в мудрецы, но тем же способом: человек, который сам себя сделал, добился всего упорным трудом…

– Твоя теория слегка притянута за уши, Мишка. Да и галутная мечта давно неактуальна. Лучше обрати внимание на израильскую «американскую мечту». Знаешь какую? Свалить в Америку…

– Ну перестань. Совсем не у всех…

– Просто не у всех есть «американская мечта». Но у многих, Мишка, у многих…

Зная Майку и ее некоторый цинизм, пусть напускной, но неизменный даже после знакомства с Рафаэлем, я хотела скрыть то, что больше всего волновало меня в этой истории. Но не сдержалась…

– Вот еще что, Майка… Это все произошло с Рабби Акивой неслучайно, ему вполне нравилось пасти овец, он, вероятно, так бы и пас их всю жизнь. Но Акиву увидела Рахель, единственная дочь иерусалимского богача, чьих овец он пас, человека по прозвищу Кальба Савуа (Сытая Собака). Она увидела, как он заботится о стаде, как целенаправленно выпускает на выпас сначала ягнят, потом старых овец, а потом уже всех остальных, и полюбила его – за справедливость и милосердие. Рахель полюбила его и сделала ему безумное предложение: если он поклянется учить Тору, она, Рахель, выйдет за него замуж. В те времена это было невероятно: и то, что девушка первая заговаривает о браке с мужчиной, и то, что дочь богача выбирает себе такого мужа. Тем не менее Акива согласился, и они тайком поженились в какой-то деревне… Отец Рахели был в ярости, прогнал ее и лишил наследства, поэтому молодые жили в сарае, где не было ничего, кроме соломы, в дикой бедности; им было холодно, голодно, и первенца они пеленали в соломе… Первые несколько лет Акива работал, а потом пошел в хедер вместе со своим трехлетним сыном – осваивать алфавит… Уже позже он отправился в ешиву в другой город и спустя годы стал великим мудрецом и главным раввином Бней-Брака… Прошло много времени, и он вдруг осознал, что уже двадцать четыре года не был дома и не видел жену. Он собрался в ту деревню, где до сих пор жила Рахель (уже не в сарае, но в бедности). За ним последовали все его ученики – все двадцать четыре тысячи, чтобы не упустить ни одной драгоценной минуты, проведенной в обществе учителя. Эти ученики заметили бедно одетую женщину, которая пыталась протиснуться сквозь толпу к учителю, и оттолкнули ее, но Рабби Акива сразу узнал Рахель и крикнул: «Оставьте ее, все, что я знаю, – благодаря ей, это она дала мне Тору!» Я всегда на этом месте плакала… Понимаешь теперь?

– Не очень.

– Ну как? Эта история еще и про то, что человек способен измениться ради любви! Он же ради нее учился, для того, чтобы стать достойным ее…

– Думаешь? Я вижу, что она его подтолкнула к саморазвитию и он потом самозабвенно развивался, оставив жену в бедности и двадцать четыре года – двадцать четыре, Мишка! – не вспоминая о ней и не навещая…

– Он посылал ей деньги… Работал ночами и посылал деньги…

– Двадцать четыре года, Мишка! Такое только тебе в твои шестнадцать может казаться романтичным. Ты представляешь себе, что такое двадцать четыре года – лучшие, молодые годы – ждать мужа и прозябать в одиночестве и бедности под кривотолки и насмешки соседей…

– Но она сама этого хотела!

– Не верю. Не может женщина этого хотеть. А если может, то не должна…

– Зато Рахель знала, что это она сделала Рабби Акиву тем, кем он стал, она все это время знала, когда слава о нем доходила до ее деревни, знала и гордилась, и это ее держало…

– Очень насыщенная жизнь! – фыркает Майка.

– Внутренне – да.

– Какая ты наивная! И я очень надеюсь, что ты эту историю в качестве модели для подражания не усвоила…

– А ты циничная!

– У тебя все циничные…

– Не все, только ты и Гили.

В ноябре Гили ушла от папы. Они не скандалили, не ссорились, и даже особых разногласий у них не было, потому что папа всегда с Гили соглашался (что было невероятно – с его-то упрямством!). Просто в один прекрасный день она сообщила папе, что не может больше с ним жить, ей важно развиваться как личность, а папа уже давно не развивается и вряд ли к этому способен. И стала собирать чемоданы. Остолбеневший, убитый горем папа молча наблюдал за тем, как она складывает свои вещи, не упрекая, не уговаривая, пытаясь отчаянно найти что-то, за что можно ухватиться, какой-то жест или слово, способное Гили остановить, и вдруг понял, что то, чего он ищет, не существует. И заплакал. Тогда Гили обняла его и сказала: «Тебе кажется, что ты меня любишь, но на самом деле ты любишь не меня, а некий образ, который сам же и создал. У нас было много хорошего, и ты всегда будешь в моем сердце, но так лучше, поверь». «А как же Гай?» – сдавленным голосом спросил папа. «При чем тут Гай? Наши отношения – это наши отношения, а Гай – это Гай, мы как были его родителями, так и остаемся. Я постараюсь снять квартиру недалеко, чтобы он продолжал ходить в тот же садик. Кстати, пора его забирать. Ты поезжай за ним, а я дособираю вещи и поеду к родителям. Пусть он пока поживет с тобой: тебе это нужно, а то ты совсем расклеишься…» «Но я… но я… – папа стал заикаться, – я же никогда с ним так надолго не оставался… Я ведь даже омлет приготовить не могу…» – «Так самое время научиться! Иначе как ты будешь потом забирать его к себе? Или ты планировал отделаться походом в “Макдоналдс” раз в две недели? Зээв, ты сейчас не можешь это оценить, но наше расставание – лучшее из того, что с тобой случилось, у тебя наконец появился шанс стать отцом!» Вот так пересказал мне эту сцену папа, слово в слово. И, зная Гили, я уверена, что все было именно так.

Папа позвонил тем же вечером – спросить, как варят макароны. И когда я удивленно спросила, зачем ему понадобились эти знания, он не выдержал и все вывалил, вставляя после каждой фразы восклицание: «Прости, но мне больше некому рассказать! У меня осталась только ты!» Вообще-то, хотела я сказать, у тебя есть еще родители, сестра, брат, с которым ты двадцать лет не общаешься, многочисленные приятели и коллеги… Но тут же сообразила, что ни с кем из них он не мог бы говорить о Гили, и поняла, что он прав: в каком-то смысле у него осталась только я. Тогда я спросила:

– А что делает Гай? Ты это все при нем рассказываешь?!

– Нет, – вздохнул папа, – я сделал ему бутерброд и включил мультики.

– Ну хоть бутерброд ты умеешь делать, пап! Это уже кое-что…

– Не издевайся, – мрачно сказал папа и вдруг завопил: – Ой! У меня вода вскипела и залила всю плиту. Почему ей не сидится в кастрюле, а?!

Я посоветовала уменьшить газ и посолить воду, но поняла, что он не слушает. Мое подозрение подтвердилось, когда папа перебил меня:

– Как я буду без нее жить? Я безумно ее люблю. И как я буду жить один? Я никогда не жил один!

– А до мамы? Ты что, так долго жил с бабушкой и дедушкой?

– Я снимал квартиру с Хаимом, моим армейским другом, и он занимался всеми этими… ну там готовкой, стиркой…

– Понятно.

– Доченька, скажи мне что-нибудь хорошее, ободряющее, приятное.

Я не знала, что сказать, и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Я начала читать «Братьев Карамазовых». – И после долгой паузы добавила: – Мне нравится. Очень.

На следующий день я набрала номер Гили, волнуясь больше, чем волновалась, когда звонила Томэру.

– Мишка! Я знала, что ты позвонишь. – Голос Гили был ровный и веселый. – Ты на меня сердишься? Очень?

– Нет… но просто… папе плохо, он страдает.

– Это закономерно.

– Ему правда плохо. И он не справляется с Гаем.

– Пусть преодолеет себя, иначе так и будет не справляться. В конце концов, Гай не младенец, ему два с половиной года. Пусть Зээв учится…

– Но он так переживает из-за того, что ты ушла…

– Послушай, Мишка, ты очень хорошая дочь. Слишком хорошая. Ты не несешь ответственности за своих родителей. Перестань заниматься своим папой и его любовными драмами: он взрослый, он справится. Тебе почти шестнадцать, самое время для собственных любовных драм. Кстати, как твои дела с Томэром?

– Но…

– И еще одно: наших с тобой отношений это никак не касается. Ведь правда? Мы же останемся подругами? Ты всегда можешь мне звонить, по любому поводу, даже среди ночи, не сомневайся.

– Спасибо, Гили, я очень это ценю, – сказала я сухо, отметив, что впервые позволила себе по отношению к ней сарказм. И повесила трубку.

Я, конечно же, соврала: я очень сердилась. И мое сердце было разбито почти так же, как папино: я не очень верила в то, что сказала Гили. Она молодая, она еще наверняка выйдет замуж, а даже если нет, кто я ей – дочка бывшего мужа? Сестра сына? Что нас теперь связывает? И еще неизвестно, как посмотрит папа на наши отношения. А ведь Гили стала для меня незаменимой, особенно с тех пор как умерла Рони. Она была первой, кому я все рассказывала, главным моим слушателем и советчиком. По сути, Гили была моей лучшей подругой, и поняла я это только в момент, когда потеряла ее.

Мой день рождения 1 декабря пришелся в этом году на начало ханукальных каникул. Я старалась не позволять себе думать о том, как Томэр поздравит меня, хотя несколько раз специально упоминала об этом в надежде, что он запомнит. Но, конечно же, иногда я «отпускала» себя и вовсю фантазировала, как Томэр устроит сюрприз – придет, повезет куда-то, желательно на пляж, и мы будем целоваться на фоне израильского зимнего заката, и тот наш разговор в машине, конечно, не имеет значения, когда есть настоящие чувства, а они есть, с его стороны – тоже, несомненно, он просто сопротивляется… Но Томэр не приехал. Он написал шутливый, легкий, очаровательный имейл, довольно нежный, но я уловила в нем некоторую снисходительность, как будто он писал любимому, немного капризному ребенку. Помимо всего прочего, он желал мне любви – эту фразу я прочла раз двадцать недоумевая. Он желает мне любви с ним? Но в таком случае он бы выразился иначе… Получается, он желает мне любви с кем-то другим – отфутболивает меня, хочет отделаться, но изящно, элегантно…

Я ожидала, что Томэр устроит сюрприз, но сюрприз устроил Бэнци. Мы не разговаривали с Йом-Кипура, и в любое другое время я бы насторожилась, что так долго в ссоре со своим лучшим другом, но переживания, связанные с Томэром, притупили горечь ссоры с Бэнци… И вот в девять утра меня разбудил звонок с неопознанного номера: мужской голос с ужасающим русским акцентом просил к телефону Мишель Аронсон, чудовищно коверкал язык и придумывал фантастические грамматические конструкции. Мне потребовалось минут пять, чтобы понять: это звонит Бэнци, – а когда я узнала его, он гомерически расхохотался, и тут же раздался звонок в дверь (оказывается, все это время он стоял под дверью). Бэнци ухмылялся. Вручил мне букет, составленный из моих любимых молочных шоколадок мекупелет, а также гигантское ведро (которое я потом использовала как урну), доверху набитое сладостями. Я успела подумать, что даже не заметила, когда у него так изменился голос: новый тембр звучал почти незнакомо. Зато Карамазов Бэнци узнал: выбежал навстречу с громким лаем, бросился на него и стал лизать лицо. Бэнци заметил, что на морде у Карамазова появились седые шерстинки, и стал гадать, сколько ему лет. Ведь мы не знали, сколько лет ему было в тот день, когда мы его нашли. Бэнци предположил, что он немолод, что ему лет восемь, может, даже десять. Я почувствовала, что к глазам подступают слезы и сдавленным голосом сказала:

– Когда Карамазов умрет, я этого не переживу. Он последнее… Последнее, что у меня осталось от того времени… Карамазов – это целая эпоха. И никто меня не любит так, как это существо.

Я ожидала, что Бэнци меня обнимет, как он это делал раньше. Но он просто сказал:

– Ничего, Карамазов – крепкий старичок, протянет еще.

О прошлой ссоре Бэнци тоже не упоминал (как и всегда после примирения) – и на том спасибо.

Хотя я радовалась визиту Бэнци и нашей возобновившейся дружбе, но все ждала Томэра и волновалась, представляя, что случится, если он придет и будет неловкая сцена (Томэру я про Бэнци не рассказывала, как будто его не было, хотя сама не понимала почему). Бэнци, который хорошо меня знал, не мог не заметить моего напряженного отстранения и в конце концов не выдержал и спросил:

– Ты кого-то ждешь?

– Нет, – неуверенно сказала я, а потом вдруг невольно улыбнулась. – Может быть…

Бэнци иронично поднял вверх левую бровь – знакомый и родной жест.

– Это тот, о ком я думаю, чье имя ты запретила мне упоминать? Прямо Волан-де-Морт из «Гарри Поттера» – точно, теперь я так буду его называть… Ладно, ухожу, а то ты меня сейчас укусишь и я заражусь бешенством…

Своей пружинистой походкой он за два шага отскочил к двери и улетучился прежде, чем я успела ответить. Я вздохнула с облегчением: он больше не ревнует меня к Томэру, смирился с его существованием… А вечером получила имейл от Томэра и чуть не заплакала. День рождения был испорчен. И стало понятно, что устраивать вечеринку точно не буду – я и так колебалась, потому что последний раз отмечала день рождения с классом в одиннадцать лет и отвыкла от этого, но теперь праздновать окончательно расхотелось. Меня даже не порадовали поздравления от родных и то, что мама купила мне абонемент в мой любимый театр Камери. А вечером позвонил папа: они с Гаем спели мне в трубку «С днем рождения», а потом папа спросил, не могу ли я взять к себе на несколько дней Гая: ему надо срочно уехать на конференцию, заменить заболевшего коллегу, а Гили на каком-то семинаре в Амстердаме. Я сразу согласилась, даже не спросив у мамы.

Конечно же, Томэр объявился именно в те дни, когда у меня гостил Гай, в конце ханукальных каникул. По своему обыкновению, он пришел, не позвонив заранее и не назначив встречу. Даже после эпизода в Суккот он был уверен, что я всегда дома, всегда его жду… Был вечер, и я варила Гаю кашу. Мама отнеслась к Гаю нейтрально и даже дружелюбно, но сразу предупредила, что раз я приняла решение, не посоветовавшись с ней, то и заботиться о брате – исключительно моя ответственность. Я обрадовалась, что Томэр все же пришел, и твердо решила ни в коем случае не спрашивать его, сколько дней он уже дома, да и вообще ни о чем не спрашивать. В свои два с половиной года Гай все понимал и бегло разговаривал, а отвечать на папины вопросы после того, как Гай расскажет ему про визит Томэра, мне очень не хотелось. Я старалась быть милой, но сдержанной. Зато Томэр, наоборот, оживился. Обменявшись со мной несколькими предложениями, он стал играть и болтать с Гаем, как будто изначально собирался навестить именно его, а не меня. Гаю Томэр очень понравился, а Томэру, казалось, очень нравился Гай. Да и как он мог не нравиться – с темными кудрями до плеч и ямочками на щеках? Томэр изображал лошадку и катал Гая, пел песни, подбрасывал его, играл с ним в буйные игры и смешил, и Гай прилип к Томэру, так что в какие-то минуты я даже ревновала, причем и Гая к Томэру, и Томэра к Гаю.

Томэр помог мне искупать и покормить Гая, а потом мы уложили его (Гай спал со мной). Мы сидели по обе стороны кровати, и между нами лежал Гай. Томэр пел что-то своим низким мелодичным голосом, а я гладила Гая по спине, пока он не заснул, и все это время думала о том, что это мог бы быть наш ребенок, а может, у нас и будет такой ребенок, только со светлыми волосами, и, даже осознавая безумие этих мыслей, не гнала их от себя, только старалась не смотреть на Томэра, чтобы он, не дай бог, не догадался… Но тут телефон Томэра завибрировал, он посмотрел на экран и, ничего не объясняя, сказал, что ему пора. Не успела я обидеться, как он внезапно поцеловал мне руку, полностью обезоружив, и ушел.

Так я и провела зиму: переходя от эйфории к отчаянию и обратно – и в полную меру наслаждалась этим. Жизнь приобретала дополнительный смысл и уже не была обычной жизнью простой школьницы, и, что бы я ни делала, я сочиняла в голове письма Томэру, в которых на самом деле писала не о жизни как таковой, а о той жизни, какой хотела ее видеть. Я как бы все время следила за собой, за событиями – исподтишка, пытаясь запечатлеть и переработать, изменить. Я оформляла, ограняла эту жизнь, то есть сочиняла, создавала ее. Теперь мне уже было не совестно писать о жучках и закатах, ведь теперь за всеми этими описаниями был второй план – не только второй план моей любви, но и второй план моих страданий. Они придавали моей жизни значимость, настоящесть, своеобразную драматичность. Они помогали мне чувствовать себя ро́вней Томэру.

Постепенно я стала развивать это качество не только в мыслях и письмах, но и в общении с друзьями. И, как ни странно, меня просек именно Офир. Как-то раз на переменке я стояла в окружении одноклассников и рассказывала про откровение, случившееся со мной во время очередной поездки в автобусе. Это произошло в час пик: автобус был забит детьми и подростками, которые горланили, толкались, дрались – короче, вели себя как самые обычные израильские дети и подростки. Водитель пытался слушать радио (периодически вопли заглушали и новости, и сводку погоды) и снисходительно улыбался. На одной из остановок в центре Тель-Авива в автобус зашла пожилая американка – я поняла это, потому что стояла недалеко от водителя и расслышала, как она покупала билет. Поверх ее свитера была надета серебряная цепочка с маген-давидом. Но в Израиль она явно наведалась впервые. Это было очевидно по ее ошалелому виду, по недоумению, с которым она оглядывала разбушевавшихся детей. Как будто ожидала попасть в музей, а очутилась в зверинце. Никому, конечно же, не пришло в голову уступить ей место. Она продолжала стоять недалеко от водителя, робко прижимаясь к перегородке каждый раз, когда кто-то заходил, и не осмелилась двинуться вперед – в гущу событий, в эпицентр воплей и толкучки.

И вдруг я поняла, что так смутило американскую еврейку (или еврейскую американку?). Когда наши взгляды пересеклись, я очень явственно прочла в ее глазах мысль: «И это тоже евреи?!» Эти дикари, это стадо горилл, эти не просто свободные и раскрепощенные, но нахальные и простодушно-хамоватые дети – они все тоже евреи?! И не просто евреи, а как бы «главные» евреи, евреи, живущие в еврейской стране… Эти юные евреи так не походили на галутный стереотип еврея, выработанный веками (о котором мне известно от дедушки и бабушки), – в очках, со скрипочкой, застенчивый, робкий, с умным взглядом грустных глаз из-под длинных ресниц… Ничего подобного! И это, наверное, та цена, которую мы заплатили за свою независимость, за свою страну. Утрата «интеллигентности» – любимое слово бабушки и дедушки и удручающе непереводимое – этому слову нет места в стране новых евреев, построивших ее с киркой и лопатой в загорелых руках. Бен-Гурион мечтал о том, чтобы у нас, как у всех народов, появились «свои воры и проститутки», но то, что произошло, гораздо круче. Внуки и правнуки тех, кого расстреливали в Бабьем Яре и уничтожали в газовых камерах, – в большинстве своем распущенные, наглые, бездумные, начисто лишенные хороших манер и комплексов, но главное – бесстрашные, потому что по-настоящему бездумен тот, кто бесстрашен, и это обратная сторона страха, зажатости, и в этом – наша печальная, кисло-сладкая, отчасти сомнительная победа…

Про это свое озарение я рассказывала на переменке, но не успела дойти до Бен-Гуриона, как меня перебил Офир:

– Слушай, Мишель, ты просто мастер раздувать все до невероятных пропорций. Проехалась разок в автобусе – и у тебя уже откровение, глобальные выводы и все такое… Ты в самых простых вещах видишь то, что другие не видят…

– Тебе жалко? Мешает?

– Да просто… Ты вчера такое рассказывала после визита к глазному! Даже боюсь представить, что ты нам расскажешь, когда пойдешь к гинекологу…

– Остроумно, Офир.

– Нет, правда. Тебе не кажется, что ты придаешь особое значение всему, что случается, просто потому, что оно случилось именно с тобой? Ты как будто живешь в сериале, точнее, хочешь жить в сериале – ты придумываешь свою жизнь как сериал…

– Кто бы говорил! – не выдержала я. – Ты всем давно надоел со своими разговорами про армию и боевые войска, в которые еще не факт, что тебя возьмут, и постоянно хвастаешься своим братом, как будто его заслуги автоматически переносятся на тебя!

– Хочешь поговорить о моем брате? – Офир улыбнулся, и я впервые заметила, что его улыбка похожа на улыбку Томэра, и отвернулась, чтобы не видеть.

Зато Цахи, наш неофициальный лидер, оценил мой талант рассказчицы и впервые за полтора года знакомства стал не только меня замечать, но и подкатывать ко мне, причем при всех, не стесняясь, как человек уверенный, что он не может не понравиться. Но даже если бы не было Томэра, шансы Цахи приближались к нулю. С сережкой в ухе и еще одной на брови, в кожаных куртках зимой и в шароварах и шлепанцах летом, он выглядел скорее как типичный ученик «Тельма Елин», куда когда-то я так мечтала попасть, но был совсем не в моем вкусе, а его самоуверенность и развязность меня только раздражали: ровесникам я эти качества не прощала. От ухаживаний Цахи я отшучивалась или делала вид, что не понимаю, но Цахи все равно оскорбился – он не привык к отпорам, даже мягким, и его ухаживания переросли в колкости. Очевидно, даже это смогло послужить поводом для неприязни и зависти со стороны одноклассниц – недолго думая, они перестали со мной здороваться и замечать меня, обосновывая тем, что я возгордилась и вообще снобка. Сохраняла нейтралитет одна Дана, невысокая полноватая хохотушка, непритязательная и добродушная. Из всего класса я могла общаться только с ней… Но мне было все равно. Класса для меня практически не существовало.

В последние недели – после ханукального визита – я опять начала звонить Томэру, но не дозванивалась. Утешала себя тем, что он в такой зоне, где не ловит, хотя он никогда мне такого не говорил. Томэр не перезванивал, а звонил, когда вздумается, – по настроению, всегда, когда я этого не ожидала. В длинные промежутки между нашими разговорами я писала письма и фантазировала о его жизни на базе по той скупой информации, которая была мне известна. А когда очень сильно скучала, читала «Братьев Карамазовых». Я уже дочитала книжку и теперь читала по второму кругу, так же медленно, как и в первый раз, будто надеясь, что в конечном итоге я там что-то разгадаю или пойму – про Томэра и наши отношения. На этот раз внимательнее всего я приглядывалась к линии Лизы и Алёши – конечно же, из-за той давней реплики Томэра, будто я похожа на Лизу. Правда, сам Томэр был совсем не похож на Алёшу, но тем не менее малейшие нюансы их отношений волновали меня, цепляла и эта история (мягко говоря, далеко не главная в романе), и странная, неуравновешенная, но очень цельная героиня.

Ни про Томэра, ни про наши отношения я так ничего и не поняла, зато, кажется, стала лучше понимать папу и его увлечение Достоевским. Ведь в этом романе все не просто сложно, а невероятно, архисложно: персонажи говорят совершенно разные вещи, и каждый страшно убедителен, и не понимаешь, кого поддерживает автор, а иногда один и тот же персонаж говорит разное, противоречит себе – и всегда горячо, искренне. А для папы все было однозначно и просто: несмотря на философов, которых он читал, на всю мировую литературу и русскую в частности, он легко мог разложить все по полочкам, поделить на черное и белое, объяснить последовательно и логично. А как только не мог, сразу терялся и злился. Такой у него склад ума и характера. Но я догадалась: наверно, сначала он стал заниматься Достоевским, чтобы массивную сложность и противоречивость этого писателя тоже разложить по полочкам, разобрать на детали, распутать. Но чем больше он пишет литературоведческих книжек, тем яснее понимает, что упростить Достоевского и примирить связанные с ним парадоксы он не сможет, и пытается заново – то с одной стороны, то с другой. И незаметно, вместо того чтобы упростить Достоевского, усложняет свою жизнь. В хорошем смысле усложняет. Делает более пестрой, не такой черно-белой, находит всё новые серые тона и полутона. Папе тяжело это дается, но сдаваться он не намерен. Усложнение жизни, несмотря на тягу к упрощению, – папина добровольная миссия, его путь героя, вероятно, даже религия.

Сушу феном Майкино летнее платье, которое особо понравилось, а Майка дико на меня смотрит: совершенно неоправданная трата электричества, когда за окном такая жара. Однако вещи, вывешенные на просушку час назад, все еще не высохли, не говоря уже о тех, которые висят на стульях… Майка нервничает и раздраженно бормочет: «Та-а-ак, купить новый чемодан я уже не успею…» Пытаюсь заболтать ее, чтобы отвлечь, и говорю:

– Знаешь, когда я думаю про этот год, понимаю одну вещь: иногда то, что кажется плохим, оказывается хорошим. И наоборот… Возьми хотя бы папу. Гили оказалась права: с тех пор как она от него ушла, он много чему научился. Готовить, например, и всякое такое. И гораздо больше времени с Гаем проводит…

– Гораздо больше времени? Гай практически только с ним и живет, а эта твоя Гили всюду шастает, свободная не только от мужа, но и от ребенка…

– Но ведь было все ровно наоборот. И с Гили, и с мамой… Так что это в каком-то смысле справедливо. К тому же папа не страдает. Из-за Гили, конечно, страдает, но… Гай стал для него важней, чем Достоевский, такого с ним еще не случалось…

– Может быть, Мишка, может быть… – Кажется, Майка меня не слушает.

– Когда Гили ушла от папы, мы все думали: какой кошмар! А оказалось, это к лучшему. Точней, папа изменился к лучшему. Понимаешь? Иногда плохое и хорошее – это одно и то же.

– Далеко не всё, – говорит Майка, – не всё…

И я знаю, о чем она думает.

В январе умер дедушка. Не дедушка Сёма, а другой, папин папа. Собственно, я никогда его за глаза дедушкой и не звала, так и говорила: папин папа (а про бабушку – папина мама), а в глаза называла обоих по имени: Фима и Галя. Мы редко виделись, несколько раз в году, и на наши отношения всегда влиял папин застарелый конфликт с ними, а папа еще и уверял меня, что они гораздо больше любят других внуков, детей папиного брата Гершона. Я не особо переживала, это понятно и неудивительно: тех внуков папины родители видели ежедневно, они их вырастили. А у меня были баба Роза и деда Сёма – они главные бабушка и дедушка, а папины родители – это папины родители. Но как только папин отец умер, он сразу стал дедушкой. Именно так папа об этом сообщил. Он позвонил и сказал: «Дедушка умер». Не «мой отец», не «Фима», а именно «дедушка».

Никто этого не ожидал, включая меня. Я все эти годы боялась за дедушку Сёму: он гораздо старше Фимы, у него куча болячек. А умер дедушка Фима. Внезапно, от разрыва аорты. У папы по телефону был странный голос. Он не мог переварить эту новость. «Мне казалось, впереди еще много времени, – признался папа, – что мы успеем все наладить, что я смогу его простить… А теперь он умер, и я понял, что давно простил и что прощать было нечего, но сказать ему об этом уже не смогу…» «Поплачь, папа, поплачь, тебе станет легче», – сказала я, мне было его страшно жалко: сначала уходит Гили, а теперь – такое. И папа признал, что был не прав, – это означало очень высокую степень потрясения, никогда раньше я не слышала от него ничего подобного.

А потом были похороны. Не в том поселении, где жили Фима с Галей, – там не было кладбища, – а в Иерусалиме. До этого я была только на похоронах Рони и до сих пор вспоминаю этот день как один из худших в моей жизни. Но похороны дедушки не были настолько трагичными, просто невероятно эмоциональными и событийными, и этот день, как ни странно, связан у меня с хорошими воспоминаниями. Когда я думаю об этих похоронах, они кажутся мне сном, несуществующим фильмом двойного авторства – Феллини и Вуди Аллена…

Во-первых, все встретились. Буквально все. Мама встретила Гили, мы все встретили Гершона и его семью… Гершона я сразу узнала: он похож на папу, только меньше седых волос, и он гораздо веселей. Я представляла его совсем другим: хмурым, серьезным, – но оказалось, что у него, наоборот, самый легкий характер в семье. Хотя повода для веселья не было, Гершон всем доброжелательно улыбался, пару раз шутил, чтобы снять напряжение, и заражал всех своей доброжелательностью. Организация похорон и поминок тоже была на нем – он всем руководил. А еду – вкусную и разнообразную – приготовила его жена Хая, тоненькая и худенькая, как будто и не рожала десятерых детей… Дети самых разных возрастов активно во всем участвовали и помогали. Хотя меня интересовали кузены и кузины, их было слишком много, и я поняла, что в этой обстановке вряд ли смогу не только полноценно с ними познакомиться, но даже запомнить имена. Поэтому сосредоточилась на папе. Напряженный, с опущенной головой, не зная, куда деть руки, он подошел к Гершону, выдавил из себя: «Это моя дочь Мишель…» – и умолк. Гершон воскликнул: «Какая красавица!», положил руку папе на плечо как ни в чем не бывало, как будто в последний раз они виделись вчера, а не двадцать лет назад, и добавил: «Готовься, тебе скоро читать кадиш»[73]. «Мне?» – растерянно спросил папа. «Конечно, ведь ты старший сын. Или я что-то перепутал?» – улыбнулся Гершон.

И тут папа сделал шаг вперед, и они обнялись, и папа заплакал – впервые с тех пор, как умер его отец, – и Гершон тоже заплакал. И даже я чуть не заплакала и почувствовала, будто нахожусь в каком-то фильме, а еще – что это почти как моя любимая сцена из Торы, в которой Йосеф прощает своих братьев, только тут непонятно, кто кого прощал; наверное, обоюдно…

Потом я заметила маму. Она не виделась с папой три с половиной года. Да и с его родителями все это время не общалась: после развода, когда маму накрыла депрессия, они боялись напрямую ей звонить, справлялись у меня о ее самочувствии. Мама была в узком черном платье до колен, накрашенная, высокая даже без каблуков и очень красивая. Сперва она выразила соболезнования Гале, папиной маме, и только потом подошла к папе. «Прими мои соболезнования, Володя», – сказала она, глядя ему в глаза, и я обратила внимание на ее светский, отчужденный тон и на то, что она назвала папу Володей (раньше всегда называла Зээвом). А папа смотрел на нее, как будто не верил своим глазам, как будто не узнавал, хотя я упоминала, что мама собирается на похороны. В конце концов папа пробормотал «спасибо», мама отошла и столкнулась нос к носу с Гили, которая вбежала на кладбище в черных кроссовках и черной трикотажной рубахе огромного размера, как будто с чужого плеча. Гили расплылась в улыбке, и я заметила, что у нее на носу выступили веснушки, хотя обычно они появлялись только летом. «Привет, Лили! Я тебя сразу узнала: Мишка очень на тебя похожа!» – «Привет, Гили! Я тоже тебя узнала!» Мама засмеялась и, к моему удивлению, протянула Гили руку, та ее горячо пожала, и я впервые сообразила, что их имена – Лили и Гили – рифмуются, и подумала, что это смешно и немного пошло, и, если бы я была писателем, никогда бы такую деталь не внесла в роман…

Мама подошла к папиным друзьям, ее давним знакомым, а Гили обняла папу, что-то шепнув ему на ухо, но он довольно быстро отстранился от нее и сухо поблагодарил. «А где Гай?» – спросила Гили. «Где-то бегает», – ответил папа. «Прости, что исчезла во вторник, подумала, что присутствие Гая поможет тебе пережить горе и…» Папа демонстративно повернулся к Гили спиной. «Мишка, – обратилась ко мне Гили тем самым теплым и уверенным голосом, которым всегда говорила со мной в прежние времена, как будто не было того ноябрьского телефонного разговора, – ты в порядке?» Она слегка коснулась моей руки, и мне захотелось обнять ее и вдохнуть запах ее духов, свежих, чуть сладких и зимних, очень подходящих этому зимнему дождливому дню. Но я просто кивнула и пошла вслед за папой. Но папы уже нигде не было видно. И я почувствовала, что кто-то обнимает меня сзади. Это была Гили, она догнала меня. «Мишка, – сказала она серьезно, посмотрев мне в глаза, и я поняла, что переросла ее, а скоро, наверно, стану еще выше. – Мишка, ты же знаешь, что я тебя люблю!» И тут я бросилась к ней на шею и заплакала – то ли о дедушке, то ли о папе, то ли о себе.

Примирение папы и Гершона и встреча с Гили настолько поглотили меня, что я не сразу заметила отсутствие Майки. Обратила на это внимание, только когда увидела, что бабушка Галя шепчется с папой и Гершоном, друзья и знакомые семьи переглядываются, а раввин нервно смотрит на часы и переминается с ноги на ногу. Без Майки, понятно, нельзя было начинать, но где она, никто не знал. Папа безуспешно пытался ей дозвониться: она не брала трубку… Прошло еще полчаса, решили больше не ждать. И тут, в самом начале церемонии, Майка явилась: в солнечных очках на пол-лица (хотя погода была совсем не солнечная), черном длинном плаще, из-под которого виднелись голые ноги в черных туфлях, и пьяная настолько, что даже я это сразу поняла. Она кинулась к свежевырытой могиле, куда только что положили дедушку Фиму, но папа успел вовремя перехватить ее и все оставшееся время крепко держал под руку, чтобы она никуда не могла рвануть. За исключением того времени, когда он читал кадиш по дедушке, – тогда он молча передал Майку мне, и я вцепилась в широкий рукав ее плаща, стараясь дышать в сторону, чтобы не вдыхать запах перегара.

Потом мы поехали на поминки в дом дедушки с бабушкой и дважды останавливались по дороге: Майку выворачивало. «Что ты пила, Майя?» – спросил папа. «Колу с ромом», – ответила Майка. Папа, отняв одну руку от руля, протянул ее Майке, и та нехотя отдала ему кожаную фляжку. Папа понюхал и поморщился: «Ты хотела сказать, ром с колой?» Больше он ничего не добавил. Даже у папы не хватило духу ругать Майку: на ней лица не было, точнее, то, что виднелось из-под гигантских солнечных очков, трудно было назвать лицом… Ее губы застыли в горестной усмешке, как будто она одновременно оплакивала дедушку и смеялась над абсурдом этой ситуации, а может, одновременно оплакивала себя и смеялась над собой. Для Майки, младшей, любимой, избалованной дочери, смерть дедушки была гораздо бо́льшим ударом, чем для ее братьев. Тем более с матерью у нее были сложные отношения. Когда мы наконец доехали, Галя сказала с укором: «Вы опоздали!» И поморщилась, посмотрев на Майку, и тут же отвернулась, как будто даже видеть ее не в силах. Только бросила через плечо: «Надень чулки, ноги замерзнут».

А я повела Майку в ванную: «Давай умоемся». Она резким движением подставила под кран всю голову, чтобы намочить и волосы – струйки воды стекали по ее лицу, по огромным солнечным очкам, которые она отказывалась снимать. «Хоть протрезвею», – бормотала она. «Ты замочила плащ, Майка, давай снимем его…» Под плащом оказалось черное нижнее белье. Я стала поспешно застегивать пуговицы обратно: «О’кей, о’кей, плащ оставляем… Может, хоть очки уберем?» Майка стащила очки, и я увидела, что вместо глаз у нее узенькие щелочки, а вокруг – все опухшее и красное.

– Я уже старая, Мишка, не могу безнаказанно плакать.

– Ты совсем не старая!

– Мне тридцать. Слишком рано, чтобы потерять отца, и слишком поздно для всего остального.

– Не говори глупостей.

– Ты ничего про это не знаешь. Я была юная, юная, юная и вдруг… никому не нужная женщина среднего возраста. Только папа меня и любил…

– Тебе до среднего возраста далеко!

– Тело не врет. Вот – глаза, сама видишь… Задница уже не такая тугая… И тут, и тут – кожа немного дряблая… И сиськи начинают подвисать, хотя я никого ими не кормила.

Я начала опасаться, что у Майки алкогольная горячка, поскольку выглядела она так же, как всегда, кроме, конечно, глаз.

– В прошлом году папа попросил меня познакомить его с моим очередным парнем, а я сказала: «Ну зачем, папочка? Ты только привыкнешь, а у меня уже будет другой. Вот когда соберусь замуж, обязательно познакомлю…» А теперь папы нет. И замуж я, наверное, никогда не выйду…

– Почему, Майка?

– Да не за кого! Они все… ничтожества! Некого любить. И меня никто полюбить не сможет. Только папа меня любил, только папа…

Я вспомнила тирады бабушки Гали, которая постоянно твердила, что Майка слишком долго командовала парнями в армии, когда была офицером, и так раскомандовалась, что теперь ни с кем не могла построить серьезные отношения. Я всегда эту теорию отрицала. По мне, дело было совсем в другом: уж слишком Майка похожа на Галю своим властным, нетерпимым характером, только Галя всегда была организованной, с четким понятием долга (что полностью передалось папе, но в извращенном варианте), а Майка – дитя своего поколения – вечно пребывала в метаниях, колебаниях и поисках…

– Майка… Это звучит кощунственно, но… если бы дедушка не умер, может, ты бы так ничего и не поняла и не встретила Рафаэля…

– Мишка, у тебя очень религиозное сознание.

– Почему это?

– Ты думаешь, что все связано. А вдруг это просто случайность?

– Нет, я уверена, что нет.

– Потому что у тебя религиозное сознание! Если ударишься в религию, не удивлюсь.

Уже, думаю я, уже ударилась: мой Бог – Томэр, Библия – «Братья Карамазовы», а вместо молитв пишу письма.

– Интересно, мне удастся родить сына? – задумчиво говорит Майка – она, как всегда, уже успела перескочить на другую тему.

– Почему именно сына?

– Ну, дом я уже построила – в детстве. Папа учил нас плотничать, и как-то раз я взяла его инструменты и построила себе домик на дереве. Дом построила, дерево посадила…

– Деревья мы тут все сажали, и не один раз!..

Правда, в этот Ту би-Шват[74] я как раз не сажала деревья – валялась дома с тяжелым вирусом. Всегда болею в феврале, это мой самый нелюбимый месяц, хотя в Израиле – начало весны и цветения. Если повезет, в середине февраля миндаль уже в цвету, не говоря уже об анемонах, цикламенах и лютиках, но, чтобы увидеть их, надо выбраться за город – в леса под Иерусалимом или на север. После вылазки на природу с Томэром, которую тогда не оценила, я все мечтала, чтобы он опять свозил меня куда-то, желательно в лес или в горы, но я была согласна даже на дюны, ведь в это время года и пустыня цветет… Однако после Хануки Томэр звонил все реже, и виделись мы только один раз: ему надо было купить новые джинсы, и он взял меня с собой в торговый центр в качестве консультанта, а потом пригласил поесть мороженое.

Я не могла понять, какую роль играю в его жизни, но ясно было одно: своей девушкой он меня не считает. В наши редкие встречи он стремился бывать в людных местах, избегая оставаться со мной наедине. Возможно, боялся, что я наброшусь на него, и не зря: огромным усилием воли я подавляла постоянное желание прикоснуться к нему. Я не понимала, чего он от меня хочет, почему продолжает хоть редко, но звонить и искать общения. Казалось, он чего-то ждет, выжидает. У меня оставалась маленькая надежда, и я цеплялась за нее. И я так привыкла писать Томэру, что не представляла своей жизни и себя вне этих писем.

В ту нашу встречу перед Ту би-Шватом Томэр был особенно небрежен, почти не обращал на меня внимания и перебивал, когда я пыталась рассказать что-либо о себе, например о похоронах дедушки (я, конечно же, красочно описала все в письме, но он на него так ничего и не ответил – формально выразил сочувствие, и всё). А я, идиотка, специально заказала фисташковое мороженое, а не любимое орехово-шоколадное, чтобы не отвлекаться от главного – от Томэра, от нашего странного свидания, потому что фисташковый вкус был хоть и не самый любимый, но необычный, небудничный, и эту необычность и небудничность я хотела подчеркнуть и оставить во вкусовых воспоминаниях.

«А зачем тебе нужны новые джинсы? – спросила я Томэра в надежде, что о себе он будет говорить более оживленно. – Ты же редко бываешь на гражданке?» «Меня пригласили на вечеринку, – ответил Томэр, – а у меня все джинсы еще со школьной поры…» Потом рассказал армейский анекдот, но я уже его не слушала, а только делала вид, что слушаю, и старалась улыбаться, чтобы Томэр не подумал, будто я обиделась (хотя, похоже, ему даже в голову такое не приходило). Фисташковое мороженое в вафельном стаканчике я не доела и выбросила в мусор, заявив, что оно мне не понравилось. «Зачем ты его взяла?» – удивился Томэр. «Именно поэтому: хотела дать ему второй шанс, время от времени надо давать фисташковому мороженому еще один шанс…» «Ты очень странная, и мне это решительно нравится», – промурлыкал Томэр своим красивым голосом, но я ничего не ответила.

На этот раз ему не удалось усыпить мою бдительность. Он ходит на вечеринки – без меня. И спокойно заявляет мне об этом. У него своя жизнь, и я в этой жизни занимаю очень небольшое место. Девочка-дурочка, у которой можно спросить совет про джинсы и которая регулярно забавляет его своими письмами… Я решила больше не писать. И от этого мне стало так плохо, что через пару дней я заболела, и пока весь класс сажал деревья в лесу рядом с Бейт-Шемешем, я валялась в постели с высокой температурой, сочиняя в уме письма Томэру и страдая от того, что запретила себе избавляться от слов, передавая их бумаге. И тут меня осенило: зачем же отказывать себе?

Мама принесла чай и жаропонижающее, и я попросила дать мне какую-нибудь лишнюю тетрадку. Мама вернулась с большим блокнотом в красивом переплете: она обожает канцелярские товары, а с тех пор, как работает в книжном издательстве, у нее специальные купоны со скидками во всех магазинах «Офис-депо». На первой странице блокнота я написала: «Письма Томэру, которые я не пошлю». Мне понравилось. Я дважды подчеркнула эту фразу-заголовок зеленой ручкой и в тот день больше ничего не написала – уснула. Но как только температура спала, я открыла блокнот и принялась строчить с удвоенной силой и скоростью, наверстывая упущенное. Писала я почти каждый день, но это был не дневник. Это были именно письма, именно Томэру – ему и для него, вдохновленные мыслями о нем. Я продолжала писать Томэру даже более откровенно, чем раньше, ведь я знала, что письма никогда не дойдут до адресата. Я писала письма, и мне становилось легче. Я писала письма, но не посылала их и впервые со времени нашего знакомства больше не ждала звонков.

А через месяц, в первый день Пурима, Томэр позвонил.

– Привет, Мишенька! – сказал он, даже не пытаясь произнести мое имя с «русским акцентом». Но именно оттого, что он так ласково меня назвал, от того, как звучало мое домашнее русское имя в ивритском произношении, мое сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Я решила держать оборону и спокойно сказала:

– Привет, Томэр.

– В кого ты переоделась?

– Ни в кого.

– О-о-о, ты уже выросла из Пурима? А я – нет. Я нацепил рожки и теперь я солдат-черт, или чертовский солдат, или…

– Я просто не люблю Пурим.

– Да ладно? Все любят Пурим!

– Я – не все.

– Это же самый веселый праздник.

– Слишком веселый.

Я не бравировала, я и правда так думаю. Толпа народу в костюмах заполоняет улицы, везде веселье, громкая музыка, и все орут дурными голосами, а еще взрывают хлопушки, причем начинают за несколько недель до праздника, чтобы подготовить нас заранее, невозможно спокойно по улице пройти – хоть пару раз, но услышишь громкий взрыв и вздрогнешь, и так до поздней ночи или раннего утра… (Хотя, казалось бы, в нашей стране на тему взрыва шутить не стоит. Но такой уж мы народ – любим шутить на самые запретные темы. Вот и в сленге это отражается: сексуальная девушка – пцаца[75], а что-то очень крутое, клевое, скажем, вечеринка – пицуц[76].) А еще покупают спреи с тянущимися, нескончаемыми, тягучими нитками из пластмассы и друг друга радостно «опрыскивают», потом надо выуживать эту дрянь из волос и отовсюду, и на улице она просто везде вместе с пустыми хлопушками, серебристым «дождиком» и остальным пуримским мусором. Но этого всего я Томэру не сказала, только «слишком веселый».

– Ты и в детстве его не любила?

– В детстве любила.

– А что произошло?

– С каких пор тебя волнует, что у меня произошло? – выпалила я и сразу пожалела, что так быстро себя сдала.

– Ты же знаешь, что волнует.

Я молчала. Только пожала плечами, прекрасно понимая, что Томэр этого не увидит. Я понимала, к чему он клонит, и он был прав. В детстве я обожала Пурим, как и все дети, все взрослые в Израиле. Мне нравилось переодеваться, а мама всегда придумывала и делала своими руками оригинальные костюмы – не принцессу, бабочку или русалочку, а, например, кукурузу, или пришельца из космоса, или Пеппи Длинныйчулок. А в пятом классе, когда я уже дружила с Бэнци, мы с Рони собрали еще пятерых девочек из класса и переоделись в диснеевских Белоснежку и семь гномов: Белоснежкой был Бэнци в светлом парике и мини-юбке, одолженной у Ширы, а я – тем гномом, который вечно спал, и пришла в школу в пижаме… А потом, когда папа ушел, а мама провалилась в депрессию и в течение нескольких лет не только не интересовалась моими костюмами, но даже не всегда знала, какой сегодня праздник, Пурим или Йом-Кипур, всеобщее, всенародное веселье только подчеркивало грусть, повисшую, как паутина, в нашем доме, грусть, которую невозможно было вымести ни одной метлой. Тогда я и перестала любить Пурим. А когда мама поправилась, но я продолжала ожидать рецидива, подвоха, чувство пуримской оголтелой радости, бесшабашного веселья так и не вернулось. Однако говорить все это Томэру не хотелось. Я молчала.

– А я так надеялся получить от одной рыжей девушки мишлоах манот[77]… – продолжил Томэр.

Я тут же вспомнила, как в младших и средних классах мы обменивались на Пурим мишлоах манот, но помимо этого каждая семья посылала пакет со сладостями одиноким солдатам – так у нас называют солдат-сирот или тех, чьи родители за границей. Мы с мамой ходили и выбирали шоколадки, печенье, мятные конфеты, стеклянные бутылочки с виноградным соком, потом мама это все упаковывала, а я в мишлоах манот солдату всегда вкладывала нарисованную пастельными мелками открытку, в которой писала: «Спасибо, что ты нас охраняешь!» Мне и сейчас хотелось сказать так Томэру, я и в последний месяц про это думала, только с упреком, мне хотелось, чтобы он охранял не нас, а меня – лично меня, и не по долгу службы, а по любви, которая долгом быть не может. Я сказала:

– Ты – не одинокий солдат!

– Еще как одинокий! – запротестовал Томэр. Я поняла, на что он намекает, но решила не сдаваться, опять промолчала. – Как я могу быть не одиноким, если перестал получать твои письма? – наступал Томэр.

Я почувствовала, что еще чуть-чуть и сломаюсь, и сказала:

– Мне было некогда. И сейчас тоже некогда.

Скомканно попрощалась и нажала на кнопку отбоя. Вроде я должна была порадоваться своей выдержке, но никакой радости не ощутила. Наоборот, хотелось плакать. Я села писать Томэру письмо в свою тетрадку, и сразу стало легче.

Я не врала: мне правда было некогда. За неделю до Пурима у мамы случился очередной эпизод депрессии – впервые за последние два года, даже больше. Случилось то, чего я так боялась. Мне казалось: как только это случится, я перестану бояться, расслаблюсь, ведь зачем бояться, когда уже свершилось, произошло, поэтому я одновременно боялась и ждала. Но тем утром, когда мама вялым голосом сообщила, что у нее нет сил вставать с постели и на работу она не пойдет, и я заметила знакомый отсутствующий взгляд, я совсем не расслабилась и никакого облегчения оттого, что мои страхи сбылись, не наступило. Я сразу позвонила Сарит, и та приехала, а я подумала: хорошо, что издательство принадлежит ей и она сама решает, когда ей не работать, не будет ругать маму за пропуск работы…

Я была страшно благодарна Сарит: не знаю, как бы справилась без нее. Баба Роза была слишком занята здоровьем дедушки Сёмы и постоянно ходила с ним по врачам. А Сарит привозила нам еду, иногда даже что-то готовила, но главное, постоянно находилась рядом с мамой, даже ночевала у нас, чтобы не оставлять маму одну. В эти дни, когда я приходила домой и ощущала знакомый «запах пепельницы», я не только не сердилась, но чувствовала облегчение и почти с нежностью смотрела на разбросанные по всей квартире зажигалки. Слишком громкий прокуренный голос Сарит меня теперь тоже умиротворял и успокаивал: мама почти не разговаривала, а от постоянной тишины мне становилось жутко… Я всегда понимала, что Сарит – преданный человек и хорошая подруга, но такого не ожидала.

Я немножко успокоилась, как будто передала маму с рук на руки. Но часть быта все равно легла на меня. Поэтому мне было некогда. Еще я мучительно думала о причине маминого рецидива, о том, что могло спровоцировать возвращение грусти: неужели встреча с папой на похоронах дедушки? Я поделилась своими предположениями с Сарит, но она уверила, что иногда нет конкретных причин: «Это просто стресс, детка. Стресс, усталость… Человек ходит, не замечает, а потом раз – и свалился. Ведь твоя мама не умеет заботиться о себе. Но мы поставим ее на ноги, детка, не волнуйся!» В одном из разговоров Сарит призналась, что винит себя: «Зря я поручила твоей маме издать новую серию – думала, ее это заведет, вдохновит, а она, бедняжка, загнала себя из-за дедлайна! Идиотка старая, вот я кто, детка!» Последнюю фразу я горячо опротестовала, но, вероятно, Сарит была права. Мама не любила пользоваться их дружбой для того, чтобы получать поблажки (за исключением позднего прихода на работу), и наверняка ничего не сказала Сарит, когда поняла, что не справляется. Внутренняя паника зацепила щупальцами депрессию и вытащила ее из глубин маминого сознания… На счастье, рецидив был недлительным – к началу апреля мама уже пришла в себя. Я отделалась легким испугом.

При этом настроение было подавленным, казалось, еще немного, и в депрессию впаду я, и впервые задумалась о том, может ли она быть наследственной. Но обсудить это было не с кем. Гили моталась по разным семинарам по самоусовершенствованию, с мамой я не могла это обсуждать по понятным причинам, а с папой – по другим, но тоже понятным. Я была одинока как никогда: Томэр больше не звонил, отношения с одноклассниками оставались натянутыми, а вдобавок и Бэнци исчез после моего дня рождения. Когда я написала ему о смерти дедушки Фимы, Бэнци позвонил в тот же день, выслушал сбивчивый рассказ про похороны и стал часто названивать, но почему-то избегал видеться, когда приезжал домой на каждые вторые выходные: то они поехали в гости к дяде, то к ним приехали родственники из Хайфы…

После Ту би-Швата Бэнци опять пропал и позвонил только перед Пуримом, после того как я пригрозила, что буду вынуждена справиться о его делах у его родителей. Разговаривал он неохотно, на вопросы отвечал односложно, признался, что у него проблемы с учебой – трудно концентрироваться и приходится усиленно заниматься, чтобы не завалить все предметы, особенно математику, поэтому в ближайший месяц он точно не приедет домой, а может, и дольше… Выяснилось, что проблемы у Бэнци не только с учебой, но и с дисциплиной: ему сделали выговор и предупредили, что еще одно нарушение – и его исключат. Я не удивилась: Бэнци, когда злится, становится упрямым, яростным быком, хотя давно вытянулся и уже не так похож на бычка, как в детстве. Рассказать, в чем дело, он отказался. Настолько отдалился от меня. После этого разговора Бэнци не звонил. Да и я перестала, смирилась. К тому же я смутно подозревала, что причиной его проблем была я, что это я выбила его из равновесия, но думать об этом малодушно не хотела…

А потом, незадолго до пасхальных каникул, меня обокрали. Даже больше – можно сказать, я подверглась вооруженному нападению. Но это стало лучшим из всего, что случилось за весь год.

– Слушай, мне надоело! – взрывается Майка. – Они до вечера не высохнут, а мне пора! Давай ты отберешь, что тебе нравится, а остальное я на днях заберу!

– Давай, – сразу соглашаюсь.

– А ты не могла сразу предложить? – злится Майка. – Я потратила на тебя кучу времени!

– Так ты тоже могла сразу предложить! – не выдерживаю и смеюсь.

Майка подозрительно на меня смотрит.

– Ты так и не сказала, с кем будешь разжигать костер.

– В жизни не догадаешься.

– О, Мишель, у тебя появился парень? Так и знала! Больно ты радостная.

– Нет, Майка. Совсем не то…

– Ну ладно, можешь не говорить, если не хочешь.

– О боже, Майка, с тех пор как ты собралась замуж, ты стала невыносимой! Думаешь только об одном.

– Сейчас я тебя избавлю от своей компании и своей невыносимости…

– Подожди, Майка! Май!

– Что тебе от меня надо?!

– Надо. Одолжение. Давай зайдем в супер и ты купишь мне бутылку вина.

– Что?! После того как не хочешь рассказать мне про парня?

– Нет никакого парня.

– Ты, что ли, собираешься одна вылакать бутылку вина?

– Ну…

– Ничего себе.

– Ну Майка, ну пожалуйста! На память о прошлой Майке!

– Что значит «о прошлой»? Я не настолько изменилась! С одним условием: ты скажешь, с кем ты будешь разжигать костер.

– Ты все равно не поверишь.

– Испытай меня.

– О’кей. С малолетним преступником.

– Что-о-о?!

– Я же сказала: ты не поверишь!

Незадолго до пасхальных каникул, в среду вечером, я возвращалась домой от Даны, мы с ней готовили конспекты по истории – в июне всему нашему классу предстояло сдавать первые экзамены для багрута[78]. У нас говорят просто багрут, а слово теуда[79] опускают, получается забавно: зрелость по математике, зрелость по Торе, зрелость по ивриту, по физике и так далее… Первоначальное значение слова уже подзабыли, что и забавно, и грустно: с десятого по двенадцатый класс слово «зрелость» ассоциируется только с тем, как напишешь экзамены… После подготовки конспектов мы ели мороженое, смотрели кино и болтали. Потом я посмотрела на часы и оказалось, уже десять. Пока доехала до Рамат-Илана, было одиннадцать. И от остановки домой шла почти в полном одиночестве: после девяти-десяти вечера по будням в небольших пригородах жизнь замирает. Конечно, вокруг университета наверняка слонялись люди, но в нашем районе было темно и тихо.

Я шла, напевая что-то себе под нос, впервые за долгое время в прекрасном настроении оттого, что наконец удалось хоть ненадолго отвлечься от Томэра и мыслей о нем… Шла и пела совершенно безмятежно и уже почти подошла к дому, как вдруг чей-то полудетский, еще не начинавший ломаться голос произнес:

– А ну стой!

Я остановилась – скорее от неожиданности, чем от испуга.

А голос продолжил:

– Давай деньги.

– Какие деньги? – растерялась я.

– Из кошелька, дура! – рассердился голос.

Я оглянулась по сторонам: между кипарисом и мусорным баком мелькнула тень, затем сделала шаг вперед, на нее упал свет от фонаря, и я увидела мальчика лет двенадцати – сердитого, набыченного, с черными распатланными кудрями, спадавшими на смуглое лицо. Мальчик выглядел настолько смешно и так напоминал маленького разгневанного Бэнци в минуты наших ссор, что я не выдержала и расхохоталась.

– Что ты ржешь, как корова? – спросил мальчик. – Это ограбление! Понятно?

– Ржут вообще-то лошади! – Я опять рассмеялась. Почему-то было необъяснимо весело.

– Ты что, больная? Не слышишь, чего тебе говорят?! – Мальчик разъярялся все больше.

А я смеялась, не могла остановиться… В слабо освещенной синеве апрельской ночи что-то блеснуло: мальчик вытащил из кармана перочинный ножик.

– Смешно? Тебе смешно? Сейчас посмеешься! Гони деньги, коза! Быстро!

И тут я разозлилась. Не испугалась, а разозлилась. Очень. Веселье сразу улетучилось, и даже абсурд ситуации больше не забавлял.

– Как тебе не стыдно?! – накинулась я на мальчика. – Как тебе не стыдно?! С чего ты взял, что у меня есть деньги? Ты что, не видишь – я школьница! И даже если есть, чем тебе помогут несчастные двадцать или пятьдесят шекелей, которые отберешь у меня? Ты явно не голодаешь. Да у тебя кроссовки лучше, чем у меня! Да-да! Мне настоящие «найки» не покупают!

– Да это папка… – пробормотал мальчик: он явно не ожидал такого отпора. – Папа купил… перед тем как сел…

– Куда сел?

– В тюрьму, дура! – На этот раз «дура» прозвучало беззлобно – как констатация факта. – И брат у меня в тюрьме, и я сяду – куда денусь?.. Так что какая разница?! А на пятьдесят шекелей можно купить пятьдесят жвачек «Базука», а потом в школе продать каждую за два шекеля, получится сто шекелей – это же сто процентов навара! Догоняешь? На половину этой суммы можно опять купить пятьдесят жвачек «Базука». Пару раз так сделать, и наберется на «найки»…

– О’кей, – сказала я, радуясь, что мальчик явно хочет поговорить, – ну а разве для этого обязательно грабить? Можешь одолжить у кого-то пятьдесят шекелей…

– У кого?! Мать разве даст? – Мальчик сдул волосы со лба, у него смешно раздулись щеки, и он опять напомнил мне Бэнци. – Она фигачит на двух работах, чтобы нас прокормить, у нее каждая агора[80] на счету. Ну, с тех пор как папа сел… До этого у нас деньги водились…

– А как ты думаешь, твоя мама фигачит ради того, чтобы ты тоже вырос преступником?

– Так она знает. – Мальчик пожал плечами и, увидев, что я не понимаю, стал говорить медленно и отчетливо, как будто объясняя очевидную вещь умственно отсталому человеку: – Она всегда знала. Про папку все знала, когда выходила за него, так что это было решено. Когда отец преступник, его сыновья тоже вырастают преступниками. Есть еще сестра, она пока мелкая, – наверно, проституткой будет…

– Боже мой! – Я ужаснулась совсем не наигранно, а по-настоящему. – В жизни не слышала такой чуши. Кто тебе это внушил?

– Ну… все так говорят… Учительница, соседи, даже мама… И ты что, про гены не слышала? Ты еще хуже учишься, чем я, что ли?

– Да у тебя каша в голове! Гены – гораздо более сложная вещь… Совсем необязательно! Кем ты вырастешь, зависит от тебя. Только от тебя. Это твой выбор.

– А что мне еще делать? С моими отметками я даже школу не закончу. А у меня еще и с поведением того… Скоро выгонят, короче.

– Судя по твоему рассказу про «Базуку», соображаешь ты очень хорошо, да и считаешь тоже.

– По математике еще ничего. Но вот остальное… Я просто не понимаю, зачем мы учим всю эту хрень…

– Значит, так. Предлагаю тебе сделку: я тебе одалживаю пятьдесят шекелей…

– Ты?

– Ну да. Ты меня собирался ограбить, а вместо этого я тебе добровольно одолжу деньги. Вернешь, когда сможешь. Ну, когда заработаешь столько, сколько хотел.

– А я что за это должен? – Мальчик нахмурился.

– Три раза в неделю приходить ко мне заниматься, я тебя подтяну по всем предметам. По крайней мере по ивриту и Торе.

– Не понял.

– Что ты не понял?

– А что ты с этого будешь иметь?

– Моральное удовлетворение.

– Что-что?!

– Вот позанимаешься со мной и поймешь, что это означает.

Мальчик нахмурился еще больше.

– Ты типа добренькая? Одолжишь мне деньги да еще будешь со мной заниматься? Не верю. Меня папа предостерегал от таких, как ты, говорил: у всего есть цена, если тебе кто-то что-то бесплатно предлагает, знай, что цена все равно есть, просто ты о ней узнаешь позже.

– А где сейчас твой папа? Тебе не приходило в голову, что, может, он не все знает про этот мир?!

Мальчик насупленно смотрел на носки своих «найков». Я не торопила его. Наконец он пробурчал:

– Скажи правду: зачем тебе это надо? Если скажешь правду, подумаю.

– Хорошо… – Я задумалась. На самом деле, зачем мне это надо? – Ну… Тут много всего… Во-первых, я верю в хорошее начало человека и правда хочу тебе помочь…

– А еще?

– Еще ты напоминаешь мне моего лучшего друга, ты на него похож и внешне, и характером, просто ему больше повезло с родителями…

– Да заткнись ты! Мне очень повезло с родителями, что ты вообще понимаешь! – вспылил мальчик.

– Прости…

– Врешь ты все, я тебе не верю…

– Ну хорошо. Хорошо. Постой! Я влюблена в одного… парня… Не знаю, зачем тебе это рассказываю… Этот парень – он в армии, в Газе, в таком поселке… неважно. Я ему не нужна. И мне очень плохо. Я пишу ему письма, которые не посылаю, но так и не могу перестать думать о нем. И мне нужно что-то совсем другое, осмысленное занятие… чтобы переключиться… чтобы погрузиться в какое-то дело с головой и перестать страдать. Понимаешь?

– Понимаю. – Мальчик серьезно кивнул. – Ты не думай, что я маленький, я в таких вещах очень хорошо секу. У меня мама с папой друг друга бешено любят. Она в него бросила сковородкой последний раз, когда его пришли арестовывать, а потом так целовала – прямо на глазах у копов, и носит ему два раза в неделю его любимые сигареты, а еще арбуз с брынзой: он страшно любит…

Я деликатно промолчала, а мальчик прищурился:

– Я согласен, – и протянул мне руку.

Я ее пожала. Открыла сумку, записала на бумажке свой номер телефона и дала ему.

– А деньги?

– У меня с собой нет. Проводи до дома, тут за углом, я поднимусь, возьму деньги и сразу спущусь…

Мальчик побледнел.

– Вот я тебя и поймал. Ты хочешь сдать меня копам, да?! Думаешь, я дебил? Ты поднимешься, позвонишь по телефону…

– Да нет! Ничего подобного…

– Какая хитрая! Все рыжие – хитрые!

– И ведьмы. А еще я «русская», так что можешь назвать меня проституткой.

– Этого я не говорил, – Мальчик смутился.

– Думаешь, предательница – лучше?! После всего, что я тебе рассказала?! – Я пошла к дому не оглядываясь.

– Ладно, поверю тебе. – Мальчик пошел за мной вниз по улице, и минуты три, до моего дома, мы шли молча. Потом он добавил скороговоркой: – Но если что, знай: я запомнил, где ты живешь…

Я хотела ответить: «Дрожу от страха», но, вспомнив, что мальчик похож на Бэнци и не выносит насмешек, только тихо сказала:

– Иногда надо доверять…

Через две минуты я вернулась и вручила мальчику купюру в пятьдесят шекелей с изображением затылка и профиля нашего национального поэта Хаима Нахмана Бялика, которого все знают по детской песенке про качели «Над-нед»[81], хотя писал он прежде всего для взрослых…

– Какой процент? – деловито поинтересовался мальчик.

– Никакой.

– Да ладно.

– Знаешь… когда мои предки жили в Европе, евреям ряд профессий был запрещен, и евреи в основном зарабатывали тем, что одалживали людям деньги под процент. За это нас сильно невзлюбили, и у нас было потом много неприятностей – это мягко говоря, так что… обойдемся без процента. Но ты должен обещать, что будешь стараться и не пропускать наши занятия – только в крайнем случае.

– Посмотрим, – сказал мальчик и опять пожал мне руку.

Так я познакомилась с Давидом.

Он позвонил уже на следующий день. И сразу попросился прийти. Он оказался еще младше, чем мне показалось в темноте: двенадцать исполнится только в августе. Все пасхальные каникулы Давид приходил заниматься каждый день, объясняя, что у него все очень запущено и он хочет до конца года исправить отметки, тогда его переведут в шестой класс. Я знала, что у нас из-за одной учебы редко не переводят на следующий год, и осторожно поинтересовалась, есть ли проблемы с поведением. Давид потупил взгляд и утвердительно кивнул. И сразу же вскинул на меня большие черные глаза с длиннющими ресницами и поклялся жизнью мамы и памятью бабушки, что это все в прошлом, он будет вести себя хорошо, не грубить, не мешать преподавателям на уроках и даже терпеть «придурочную суку», которая ведет английский.

Моя интуиция меня не обманула: самыми запущенными предметами Давида оказались иврит и Танах[82]. С английским все было не так уж плохо, поскольку Давид вечерами напролет смотрел американские сериалы; оставалось только наладить отношения с учительницей, которой он изрядно попортил нервы… А вот иврит… Сначала мы просто много разговаривали – я поправляла Давида, когда он делал грамматические ошибки в устной речи (свойственные необразованным носителям языка), объясняла правила, «вычищала» слова-паразиты, и постепенно мы перешли к диктантам – здесь была совсем беда. Я вспомнила рассказы папы о том, как в советской школе их мучили ужасными диктантами, и решила использовать этот прием, но в игровой форме. Я диктовала Давиду забавную криминальную историю «с продолжением», каждый раз обрывая рассказ на самом интересном месте. Главным героем истории был сам Давид, и в моем описании он очень нравился себе. После окончания диктанта я красной ручкой исправляла ошибки, и к следующему уроку он должен был принести переписанный начисто, без ошибок, текст, что он с удовольствием делал, предвкушая продолжение повествования. Поскольку Давида больше всего интересовали убийства и расследования, я взяла в библиотеке детектив Агаты Кристи, и мы договорились, что каждый день он будет читать десять страниц, а потом пересказывать содержание. Однажды он так увлекся, что прочитал за вечер целых пятнадцать страниц, о чем с гордостью мне рассказал. Красных помарок в диктантах меньше не становилось, но я утешала себя тем, что Давиду по крайней мере нравится процесс, а еще тем, что «как бы», «типа того» и арабская нецензурная брань у него теперь не через каждое слово, а всего лишь через каждые пять-десять…

С Танахом все обстояло гораздо сложнее. Практичный Давид не видел в этих рассказах никакого смысла, ему было попросту скучно: он не понимал, зачем надо это все учить, еще и на библейском иврите, где каждое пятое слово на непонятном арамейском, а некоторые слова означают совсем не то, что в современном иврите. Его отношение и аргументы очень напоминали доводы Майки, тоже не любившей этот предмет… Хотя мы подробно разбирали школьную программу пятого класса, Давид продолжал получать «неуды» на контрольных – факты он запоминал лучше, но на любые вопросы, где надо было проанализировать текст или написать свое мнение, по-прежнему не отвечал. Я не знала, как его заинтересовать, но в конце апреля они, к счастью, начали проходить приключения царя Давида.

– Тебе разве неинтересно больше узнать о человеке, в честь которого тебя назвали? – спросила я Давида.

– Неинтересно. Он мне совсем не нравится, – пробурчал Давид.

– Это уже кое-что, – обрадовалась я. – Если ты сможешь убедительно аргументировать, почему он тебе не нравится, то…

– Думаешь, мне поставят сто[83], если я напишу, что царь Давид – мудак? – хитро улыбнулся мальчик.

– О боже! Нет, ты не можешь написать «мудак» в контрольной, ты должен написать, что он… э-э-э… сложный, неоднозначный персонаж. Мне-то казалось, он должен быть тебе близок. Он ведь тоже хулиган. Хулиган, который стал царем. Такой мальчишка с рогаткой, который пас овец, а потом этой самой рогаткой сбил Голиафа. Худой, невысокий мальчишка, а победил великана. Ты знал, что Голиаф был два с половиной метра ростом?..

– Бла-бла-бла… Это как история про Золушку. Скучно.

– А ты прав, – изумилась я, – это и правда в каком-то смысле история про Золушку: история о простом пастухе, который становится царем Израиля благодаря мужеству и смекалке…

– Какое там мужество! – фыркнул Давид. – Ему просто повезло, ну или целился метко, а при этом такой слабак!

– Почему слабак?

– Как почему?! Его же преследовал царь Шауль, который боялся за свою жопу, в смысле за трон, а Давид, вместо того чтобы грохнуть Шауля, прятался от него по пещерам…

– Подожди, он не мог просто так убить царя Израиля, его время царствовать еще не пришло, и он знал это…

– Да просто наложил в штаны! Зато потом, когда он захотел эту телку, как ее…

– Бат-Шеву?

– Ну да. И он, пользуясь тем, что царь, послал ее мужа в бой – исподтишка, чтобы его убили, слабо было прийти и открыто сказать: хочу твою телку, давай за нее сражаться до смерти… А так – все равно Давид его убил, потому что это Давид отдал приказ, но, получается, что это типа не он, что он ответственности не несет… Подло! Трусливо и подло!

– Так его ведь за это наказали, за то, что он таким образом взял чужую жену…

– Ну и что! Это все противно. Даже в моей семье так бы никто не поступил, а у нас все – воры и грабители…

– Кроме тебя. Ты не вор и не грабитель.

– Как скажешь…

– Знаешь, Давид, я вижу, ты хитришь: на самом деле ты дофига знаешь о царе Давиде, просто ленишься и…

– Да потому что скучно!

К следующему уроку я подготовилась тщательнее, поискала в интернете дополнительные материалы, в том числе из Гемары[84], и разные предания, легенды.

– Помнишь, как в битве на горах Гильбоа погибли царь Шауль и его сын Йонатан, лучший друг Давида? И помнишь скорбную песнь Давида – настоящие стихи, – и он там проклинает горы Гильбоа: «Аль таль вэ аль матар алейхем, арей агильбоа…»[85] – так вот, там и сейчас есть один участок, совершенно лысый, где ничего не растет, и никто не может объяснить почему – действует проклятие царя Давида…

– Скучно!

– Ну хорошо… А вот, например, в книге Зоар[86] написано, что в день сотворения Адама Всевышний показал ему все грядущие поколения, и Адам увидел, что царю Давиду вообще не отпущено жизни: он должен был умереть младенцем. И тогда Адам подарил Давиду семьдесят лет из своей собственной жизни, потому что увидел его прекрасную душу…

– Ну да!

– Да. Поэтому первый человек прожил только девятьсот тридцать лет из отпущенной ему тысячи, а семьдесят перешли к Давиду.

– Если бы у меня была тысяча лет жизни, я бы, может, тоже одаривал годами направо и налево, – хмыкнул Давид.

– Ты не знаешь, что бы ты делал…

– Не знаю. Но это все равно скучно.

– Хорошо, я сдаюсь. Вот тебе задание. Поищи сам информацию про царя Давида, читай что хочешь, ищи где хочешь, пока не найдешь то, что тебе не скучно. Хотя бы одну деталь, одну фразу, которая покажется тебе интересной.

Давид проворчал что-то, и я подумала: это безнадежно, надо забить и сосредоточиться только на иврите.

Но через два дня в шесть часов вечера взволнованный Давид постучал в дверь и еще на пороге сказал:

– Нашел! Я нашел.

– И что же?

– Ему не дали построить Храм. Как бы сам Бог. Тот хотел, а Бог такой: не-а, дорогуша, у тебя руки по локти в крови, фу-фу-фу, такими руками строить Храм нельзя, поэтому Храм построит твой сын Шломо, а ты отдыхаешь…

– О’кей, хорошо… И что тебе тут интересно?

– Ну как бы… противоречие. Вроде все эти войны, которые вел Давид, – их же Бог хотел, даже типа подначивал: давай-давай, грохни тех, отожми территорию у этих… А еще то колдовство про машину времени…

– Что-о-о?!

– Ну это: «Шэмэш багивон дом, ваяреэх бээмэк Аялон…»[87] Ну, когда он этим заклинанием время остановил, чтобы шаббат не наступил и можно было продолжать уделывать врага…

– Ты путаешь: это был Йеошуа Бин Нун во время битвы с южными царствами…

– Да какая разница? Смысл-то один. Ради войны даже шаббат может подождать… Короче, сначала: да, воюйте, эти земли – ваши, я вам их отдал, бла-бла-бла, а потом: не-е, у тебя руки в крови, это фу, Храм ты мне строить не будешь, хрен тебе…

– Что ты хочешь сказать?

– Это нечестно. Царь Давид, конечно, тот еще фрукт, но все равно жалко его.

– Ага, царь Давид тебе уже больше нравится?

– Ну-у-у… я бы не сказал. Мне просто Бог не нравится.

– О-о-о…

– У него двойные стандарты!

– Подожди, давай я поищу, что есть на эту тему… – Я открыла мамин компьютер и написала в браузере: «Царь Давид и Храм». – М-м-м… Буквально про это – ничего, кроме того, что мы уже знаем. Хотя нет… вот, слушай: «Когда пророк Шмуэль увидел, что пришедший с выпаса юноша – рыжий и краснолицый, он забеспокоился и подумал: “По своей природе он склонен к кровопролитию и станет убивать людей, как злодей Эсав!” Но Всевышний сказал ему: “Эсав убивал ради своей прихоти, а этот будет убивать по решению Совета мудрецов” – то есть в войнах против врагов Израиля».

– И что? Мудрецы, не мудрецы, а Храм ему все равно построить не дали.

– Ну, может…

– Что – может?!

– Дай сформулировать… Ну, как бы…

– Мишель, ты сказала «как бы» – с тебя штраф!

– Хорошо. Не сбивай с мысли, блин!

– О, еще один штраф!

– Хоть десять. Вот, сообразила. Есть такой известный отрывок из Экклезиаста, мы как-нибудь вместе почитаем, о том, что всему свое время: время убивать и время врачевать, время разрушать и время строить… Логично, правда? Так вот… Может, у них просто разные предназначения – у Давида и у Шломо? У Давида – убивать и разрушать, у Шломо – врачевать и строить. Это не значит, что кто-то хуже или лучше, а просто – разные, у каждого своя сфера деятельности, они по своей сути несовместимы, но это не говорит о том, что Давид плохой…

– Но говорит о том, что убийство отдаляет тебя от Бога, даже если Бог тебя об этом типа просил…

– Убийство несовместимо со святостью, да. Но… На самом деле всё сложнее. Шломо построил Храм, а Давид построил империю, так что он не только разрушал… Конечно, строя империю, он пролил много крови, но нравы и обычаи в те времена были жестокие, что-то вроде «или они нас, или мы их»…

– А что изменилось с тех пор, Мишель?

– Хочется верить, что изменилось… но… не знаю… Я хочу сказать, что царь Шломо жил уже в мирное время, учился, писал стихи, разговаривал с животными, любил женщин и строил Храм и никого не убивал. Но! Он мог позволить себе не убивать и не вести войны, потому что это все делал до него его отец. Понимаешь, о чем я?

– Не очень.

– А ты подумай.

Я сама задумалась. Несколько раз спрашивала Томэра, приходилось ли ему убивать, но он отшучивался, уклонялся от ответа. Потом этот вопрос перестал волновать меня, а теперь всколыхнулся и отозвался во мне с новой силой. Выходит, если Томэр убивал, пусть по приказу, пусть оттого, что выбора нет, потому что «или мы их, или они нас», что-то все равно менялось в его душе, какая-то частичка отмирала или, наоборот, росла, он уже не был прежним, и эта отмершая частичка уносила с собой любовь из его организма или та новая, приросшая, делала любовь невозможной, ведь любовь – это тоже служение Богу, как я уже успела понять, и если убийство не сочетается со строением Храма, то с любовью – уж точно никак. А даже если и не убивал, всегда есть эта возможность, с которой он живет, пока служит и защищает жителей Нецарим, она рядом, под боком – возможность убить, возможность измениться навсегда, и, конечно, конечно, ему не до романтических свиданий, не до признаний, глупо даже мечтать об этом, я должна была давно это понять…

Я написала Томэру имейл – впервые за долгое время – и спросила, когда он приедет домой: мне нужно сказать ему что-то важное, очень важное, но только при личной встрече. Томэр ответил, что приедет на День независимости и со мной встретится. Он ответил коротко, лаконично, как всегда, даже непохоже было, что он особенно обрадовался моему появлению, но это было неважно, ведь теперь я знала, теперь я все понимала. Я начала фантазировать, что скажу Томэру, и с каждым днем текст становился все длиннее, все подробнее, как хорошо отрепетированный, но все разрастающийся монолог. Вот увижу и скажу, что все понимаю – про убийство и любовь, про невозможность сочетания этих двух вещей, – и поэтому ни на что не претендую, даже отрекаюсь от него, перестану обижаться, вешать трубку и дуться, но буду писать письма, если они ему помогают, даже если просто развлекают его, потому что знаю, как ему тяжело, и готова любить его бескорыстно… Тут слезы начинали литься, и даже не от любви к Томэру, а от умиления собственным благородством, и в моей фантазии Томэр тоже плакал и… дальше фантазия не продвигалась – слезы были кульминацией…

Дню независимости предшествует День памяти – день скорби по солдатам, павшим во всех израильских войнах и военных операциях. В этот день с вечера, а потом утром звучит сирена, и на минуту вся страна замирает: автобусы, такси, пешеходы – все-все-все стоят, склонив головы, или сидят за рулем с ногой на тормозе и думают о погибших. А вечером День скорби переходит в праздник – День независимости: гриль, фейерверки, бесплатные концерты рок-групп во всех парках… Недавно я обсуждала это с мамой: то, что мы так быстро переходим от грусти к веселью, – такая национальная особенность и не кажется ли ей, что скорбеть один день в году, а потом тут же плясать в припадке веселья – это маловато.

Мама сказала:

– Это очень человечно, Мишка. Если бы мы весь год скорбели и рыдали, жизнь прекратилась бы, и получалось бы, что нас уже победили, уничтожили… А так… Именно перед весельем, перед праздником нам напоминают, какой ценой достались победа и свобода, какая цена Государства Израиль…

– Думаешь, цена адекватна? Лично меня эти цифры пугают: если считать относительно населения, процент огромный, а в Войну Судного дня и сами цифры зашкаливают…

– Не забывай, – ответила мама, – что у нас есть еще один день скорби – Йом а-Шоа[88]: он напоминает о цене отсутствия государства… По-моему, цифры несравнимы…

Странная у нас, конечно, семья: дедушка с бабушкой – правые, папа с Майкой – левые, их брат – религиозный поселенец, Гили – крайне левая (если все еще можно считать ее частью семьи), у бабушки Гали нет особого мнения, но она расистка – не любит эфиопов и восточных, про маму – непонятно, а я еще недавно не знала, кто у нас министр безопасности, и разбираюсь в политике примерно наравне с Карамазовым (он всегда лает на бородатых мужчин, так что какие-то воззрения у него, наверное, есть). В общем, портрет Израиля в миниатюре. Кроме меня, конечно. Таких неопределившихся мало. Я задаю вопросы. Только и делаю, что задаю вопросы. Я все тот же нечестивый сын, ничего не изменилось…

Про то, что скажу Томэру, я думала, даже когда звучала сирена в День памяти, – было стыдно, но ничего поделать с собой не могла. Волнение за Томэра и мысли о том, что в операциях и войнах гибнут в основном такие, как он, – молодые, привлекательные, – только обострили мои переживания и усилили чувство отречения и пылкого, почти буйного согласия на жертвенную, одностороннюю любовь. Но вот День памяти перерос в День независимости, размылся в криках, звуках хлопушек, вечернем фейерверке и дымном от гриля небе, а Томэр все не звонил. Наверно, испугался, что я устрою мелодраматичную сцену, ведь он не знает, о чем хочу с ним поговорить… Я надела рваные голубые джинсы и белую майку и поехала в парк Яркон: наш класс собирался там послушать концерт легендарной и давно распавшейся группы «Типекс»[89], которая решила одноразово собраться и выступить в честь круглой даты (Израилю исполнялось 55 лет). В последнее время одноклассники опять стали общаться со мной как ни в чем не бывало – все рассосалось само собой без усилий с моей стороны, а возможно, именно благодаря отсутствию этих усилий.

Я надеялась увидеть Офира и как будто невзначай поинтересоваться Томэром; а может, он тоже присоединился к брату (хотя вряд ли, конечно, но вдруг)… Выехала я поздно, и к моему прибытию «Типекс» доигрывали концерт, половина класса уже разошлась, включая Офира. Фейерверк я тоже пропустила, пока с высунутым языком бежала по парку на звуки бас-гитар, одновременно высматривая одноклассников… Я немного поболтала с Даной, отмахнулась от Цахи (он опять сделал попытку ко мне подкатить), потом, в утешение, купила сахарную вату и антенны со звездами Давида, мерцавшие синим, нацепила их на голову и поехала к Томэру. Домой. Не помню, в какой момент приняла это решение, но оно казалось очевидным и естественным – до его дома ближе, чем до моего, почему бы и не устроить ему сюрприз, зачем ждать его звонка, если теперь я понимаю, по какой причине он сначала обещает выйти на связь, а потом пропадает.

Они сидели в саду. Офир, Томэр, их родители и девушка-солдатка. Она сидела рядом с Томэром, и он обнимал ее за плечи. Не красавица, но симпатичная, с высокой грудью и хорошей фигурой, которую подчеркивала облегающая военная форма. А главное, взрослая, своя в доску: понимающая Томэра, понимающая, что там, в Газе, знающая войну, знающая жизнь, наверняка опытная женщина, не девочка… Главное, не я. А я стояла с дурацким видом в своих дурацких рваных джинсах с дурацкими антеннами на голове, облизывала сладкие от ваты губы, понимая, что меня уже заметили и сбежать не смогу, без шансов. Я сглотнула слюну, попыталась улыбнуться и, не глядя на остальных, обратилась к Офиру:

– Привет! Я тут навещала Ширу, решила и к тебе заглянуть, все равно на концерт опоздала…

– Ширу? – недоуменно спросил Офир. – Они же уехали куда-то.

Он явно не собирался облегчить мою задачу, а может, и специально загонял в угол.

– Ну, я не знала, мы давно не общались, я заскочила, а их нет, так я сюда пришла…

– Ты разве с ней общаешься? Не знал, – хмыкнул Офир, – думал, вы не очень-то ладите…

– Всякое было, – выдохнула я, чувствуя, что все труднее дышать, и изо всех сил стараясь не смотреть на Томэра, – но у нас столько общих воспоминаний, столько…

Я осеклась. Офир был явно не рад меня видеть. И неудивительно: мы никогда особо не дружили и я не раз подкалывала его, иронизировала над его историями, в том числе при других одноклассниках. Никто не предлагал мне сесть, остаться… Я и сама не хотела и очень надеялась, что Томэр не вздумает меня выдать и показать, что мы знакомы. Этого я бы не вынесла. Но все и так было хуже некуда: какая нелепая, идиотская ситуация и как я нелепо, по-идиотски выгляжу со своей нелепой, идиотской любовью…

Я пробормотала:

– Ладно, я побежала дальше, всех с праздником! – и побежала, в самом деле побежала, и бежала всю дорогу до автобусной остановки, и только там наконец разрыдалась – так горько, что несколько человек спросили меня, что стряслось и не нужна ли мне помощь. Я продолжала рыдать всю дорогу и дома тоже рыдала, и это были совсем другие слезы, чем накануне, не слезы умиления, а слезы обиды, слезы унижения, и я рыдала, пока не стало больно в груди, но все равно не выплакала эти слезы до конца, просто сдалась и заснула.

В девять утра меня разбудил настойчивый звук вибрирующего мобильного. Томэр. Это был Томэр. Неужели сложно догадаться, что не стоит звонить после вчерашнего?! Я еще не обдумала до конца, что хуже – наличие девушки или то, что я приперлась к нему домой и сама создала страшно унизительную ситуацию; и того и другого в отдельности хватало, чтобы никогда больше не видеть этого человека! Пусть забудет о моем существовании! Я не собиралась отвечать – лучше повеситься. Больше всего мне хотелось бросить телефон в унитаз и спустить воду или выкинуть его в окно. Можно было, конечно, поменять номер, но это было бы слишком просто… После шестого звонка я сняла трубку. Неожиданно для самой себя. Наверно, привыкла отвечать, когда звонит Томэр, – привычка и на этот раз оказалась сильней.

– Привет! – сказал Томэр.

– Привет. – Я надеялась, что мой голос не выдает вчерашнее «озеро слез», хотя говорила в нос.

– Ты как? – Голос Томэра звучал встревоженно, и я собралась уже зло ответить: «Как ты думаешь?!» – но решила, что слишком много чести, и (как мне казалось) безмятежно спросила:

– А как твоя девушка?

– Она не моя девушка. – Казалось, Томэр вздохнул с облегчением оттого, что не он затронул эту неприятную, но неизбежную тему.

– Да ладно. Я, может, идиотка, но не слепая. Ты ее обнимал…

– Я ее не только обнимал, – совершенно спокойно сказал Томэр, – но это не делает ее моей девушкой. Так… урок анатомии…

– То есть… – Я несколько опешила и не могла собраться с мыслями. – То есть ты любую девушку, с которой спишь, привозишь домой к родителям?!

– Она живет в Тель-Авиве. К тому же мои родители – не католическая церковь, Мишка.

– Ты говорил, что тебе не до романтики!

– А где тут романтика? Мишка, я мужчина, у меня есть потребности… Почему ты придаешь этому такое значение?

– Какой ты циничный, Томэр. Лучше бы сказал, что влюблен в нее.

– Не ври: это не было бы лучше, это бы тебя расстроило гораздо больше…

– Все, я не могу больше слушать…

– А я не хочу тебе врать, я тебе честно все говорю, потому что ты умная девочка, а ты…

– Засунь свою честность в жопу!

– Мишка… Я тебя боюсь, потому что ты безумна, и люблю тебя тоже именно поэтому.

– Я еще ни разу не слышала, чтобы в одном и том же разговоре мужчина мог признаться в любви и в том, что спит с другой… Тебе не кажется, что второе перечеркивает первое?

– Нет, не кажется. Ты ничего не понимаешь.

– Ну да, я же маленькая…

– А что, если я намного серьезней к тебе отношусь, чем… Что если цель моей жизни – добиться Мишель Аронсон?

– Какой жизни – этой или следующей?

– В следующей я могу родиться кузнечиком или одуванчиком, так что…

– Все, Томэр, я реально больше не могу. Пожалуйста, больше не звони мне, оставь меня в покое и трахай кого хочешь, хоть всю базу в Нецарим…

– Мишка!..

– …и к твоему сведению, в кузнечика и в одуванчик – это из индуизма! У нас реинкарнация так не работает!

Я нажала на кнопку отбоя. Опять отшутился. Как будто мои чувства – это не всерьез. А может, так оно и есть? Может, он прав? Может, когда-то, лет через пять, десять, пятнадцать, я буду вспоминать эту историю с доброй улыбкой? Или так и будет колоть сердце при упоминании имени Томэр?.. Сколько? Месяц? Полгода? Год? Два? Неизвестно. И будет ли финал, наступит ли катарсис, или все оборвется, повиснет в воздухе, как линия Алёши и Лизы в романе «Братья Карамазовы», который я как раз закончила читать во второй раз. Остается гадать: вернется ли Алёша в монастырь или разочаровался окончательно, а про Лизу в последней трети романа – ни слова, как будто ее и не было, открытый конец, так же, как и моя история с Томэром, – открытый конец, как облако, последнее весеннее облако, плывущее по яркому небу в жаркий хамсинный день, оно не может пролиться дождем, но и раствориться тоже не может…

Телефон зазвонил опять, и я вздрогнула: Томэр перезванивает, передумал, решил, решился… Нет, звонил Давид. Он писал контрольную по Танаху и получил восемьдесят баллов – такой высокой оценки он никогда раньше не получал.

И тут же в дверь позвонил Бэнци. Мы не виделись с Пурима – на Песах они с семьей уехали за границу, а потом Бэнци почему-то долго не приезжал домой или приезжал, но не звонил. Да и я перестала звонить, хотя часто хотела ему рассказать о том или ином событии, но чувство неловкости между нами все росло, мы отдалялись, и я не знала, что с этим делать, да и все остальные чувства, кроме любви к Томэру, притупились. Последний раз мы говорили недели две назад, и я рассказала Бэнци про Давида. Мне казалось, ему будет приятно, что я захотела помочь мальчику только потому, что он напоминал мне маленького Бэнци, но Бэнци сказал, что я сумасшедшая и когда-нибудь доиграюсь, а я обиделась и удивилась, что он не понимает, кажется, вообще перестал меня понимать, слишком рано становится рассудительным и осторожным. На это он зло ответил, что если бы был таким, как я описываю, то не стал бы мне звонить. И повесил трубку.

А сейчас он вдруг явился. Уже второй раз появляется именно в тот момент, когда мне плохо из-за Томэра, как будто чувствует. Увидев Бэнци в глазок, я испугалась: придется врать, объясняя, почему у меня зареванная физиономия, ведь не рассказывать же ему про Томэра и девушку в солдатской форме… Но врать не пришлось. Бэнци обнял меня, потом слегка отстранил, вгляделся в мое лицо и, сжав кулаки, процедил: «Я его убью!» Он так искренне и просто это сказал, что я опять заплакала, а Бэнци прижал меня к себе и гладил по волосам, приговаривая: «Бим-бам-бом», – а потом совсем тихо сказал: «Ло нора, хавэр». За весну я еще вытянулась и почти доросла до Бэнци, но он прижимал мое лицо к своему плечу той же рукой, которой гладил волосы, так что его лица я не видела, но по тому, как он сказал это слово – «друг», – не меняя мужского рода, но с очень определенной, непередаваемой интонацией, я почувствовала, что я для него совсем не друг, и одновременно – что такого друга у меня больше никогда не будет. Я вдыхала знакомый запах лосьона после бритья (Бэнци с бар-мицвы его не менял), и мне становилось лучше и лучше, но как раз когда мне стало почти хорошо, Бэнци резко отпустил меня, отошел к столу и взял первый попавшийся предмет – фотографию Давида, подаренную благодарным учеником еще накануне Дня независимости.

– Ты расистка, Мишка! – сказал Бэнци обыкновенным голосом. – Он совсем на меня не похож! Ты так решила только потому, что мы оба черножопые.

– Дурак! – сказала я, тоже как ни в чем не бывало. – Ты просто его не видел в жизни, он очень на тебя похож: взглядом, мимикой… Особенно когда злится.

– Разве я когда-нибудь злюсь? – спросил Бэнци, и мы оба расхохотались.

– Держи. – Майка вручает мне бутылку недорогого красного вина из промышленного района Баркан рядом с Ариэлем. – Ты совсем у меня большая. Поаккуратней с этим напитком, слышишь? И вообще, поаккуратней, особенно с огнем. Я бы сказала: «Не делай того, что не сделала бы я», – но придется сказать ровно наоборот: «Не делай того, что я бы сделала!»

– Всегда ценила твою честность, – смеюсь и пытаюсь вспомнить, почему у меня с этим словом неприятные ассоциации. – Единственное, что мне хочется, – это потушить костер так, как это делают мальчики, но вряд ли получится.

– А, это! – ухмыляется Майка. – Это я пробовала, не советую…

Она чмокает меня в щеку, весело машет рукой, бросается ловить такси и тут же громко ругается с водителем. Раньше она никогда не целовала меня на прощание – становится сентиментальной…

Спустя неделю после злосчастного Дня независимости, бросив взгляд на утренний выпуск «Едиот Ахронот»[90], принесенный навестившим нас дедушкой Сёмой, я чуть не умерла. Точнее, мне показалось, что умерла, что сердце разорвалось: с титульной страницы на меня смотрел Томэр в военной форме. «Убит… похороны… Томэр, завернутый в израильский флаг… Вот и конец… Больше уже никогда…» Страшные слова пронеслись в моей голове быстрее скорости выстрела, но когда я опять посмотрела на газету, то заметила, что фотография не в траурной рамке. Пульс забился чуть медленнее, я вспомнила, что надо дышать, выдохнула и перевела взгляд на заголовок. Оказалось, Томэр – герой: он убил двоих террористов и предотвратил теракт с десятками жертв, в том числе детей…

Я заплакала от радости; захотелось схватить мобильный и набрать его номер. Но не смогла, и плакать захотелось еще больше. А в школе Офир расхаживал по коридорам с газетой под мышкой, показывал всем желающим (и нежелающим) статью, хвастался тем, что Томэр получил аж две «грамоты с благодарностью», ведь он спас много жизней: никто не может точно сказать сколько, но теракт на шоссе, ведущем в Нецарим, планировался ранним утром – как раз автобус с детьми должен был выехать из поселения на экскурсию… В автобусе по дороге домой написала Томэру эсэмэску, всего лишь одну фразу: «Как хорошо, что ты жив!» Томэр сразу позвонил.

– Расскажешь? В газете без подробностей…

– Я еще сам толком не переварил.

– Тогда не надо.

– Нет, я хочу. Хочу тебе рассказать. Это случилось под утро, еще до рассвета. Понимаешь… есть такой тепловой радар, он распознает тепловые волны и показывает их на экране. Белый цвет обозначает стандартную температуру обозреваемого пространства, но если видишь черную точку – это животное или человек, потому что тепло тела выше. Ну вот. Кто-то на другой вышке недалеко от нас заметил две темные точки, они двигались в направлении Нецарим. На шоссе быстренько остановили движение и дали разрешение стрелять по ним, но это оказалось невозможным. Расстояние около километра, в темноте прицелиться нереально. А от нашей вышки эти точки были на расстоянии двухсот метров… Та, другая вышка связалась с нами. Я посмотрел с помощью ночного прицела и сначала ничего не обнаружил, а потом вдруг увидел двоих, ползущих в сторону шоссе. Говорю командиру, что вижу, а он такой: «Чего ждешь?! Стреляй!» Я начал стрелять. Такими специальными пулями с веществом, которое светится в темноте, чтобы видеть, куда стреляешь. Они сразу легли… Пришлось несколько обойм в них выпустить – в лежащий объект очень сложно попасть… Пока стрелял, почему-то подогнали танк, но танк поджег куст, что меня ослепило и помешало… Потом меня послали вниз, спать, а утром пришли расспрашивать – для протокола. А у тех, кого я… кого я нейтрализовал… у них у каждого было по калашникову и одна противотанковая граната. Думаю, они хотели открыть огонь по машинам на шоссе и по солдатской будке, а потом швырнуть гранату в армейский джип – видно, рассчитывали на то, что он подъедет…

– А что ты ощущал, когда… когда стрелял в них?

– Не знаю… не помню.

– Как такое может быть?

– Мишка, это не французский роман, это жизнь… В такие моменты ощущениям нет места – просто делаешь то, чему тебя учили.

– А сейчас?

– Ну… не знаю.

– Чувствуешь себя героем?

– Не смеши меня. Я сделал то, что должен был сделать.

– И тебя не колбасит?

– Нет. Сказать, что я рад тому, что мне пришлось убить? Нет. Но тому, что спас жизни, – да. Однозначно.

– Но тебе уже не дадут построить Храм…

– Что?..

– Неважно.

– Мишка, с тобой всё в порядке?

– Этот вопрос я тебе должна задать, а не ты мне…

– А все-таки?

– Когда ты говорил про точки, имея в виду движущиеся объекты, я подумала, что никак не могу поставить точку с тобой. То одно, то другое.

– А разве обязательно ставить точку?

– Хочется.

– Есть и другие знаки препинания. Многоточия, например.

– По́шло.

– Ну тогда запятые.

– Не знаю… У меня одни вопросительные…

– Мне надо бежать, Мишка. Целую.

Целую?! Раньше он такого не говорил. Наверно, не подумав, машинально ляпнул, хотя как он может – мне?! Но он может, именно он может, потому что не придает этому слову такого значения, как я… В этом моя главная проблема – я придаю всему слишком много значения, не умею быть легкой, точнее, забыла, как это – быть легкой, или не была такой никогда… Конечно же, разговаривая с Томэром, я пропустила остановку! Выскочив из автобуса, побрела назад и, случайно подняв голову, увидела, что на небе ни одного облака, а солнце очень высоко, как будто полдень, хотя уже намного позже. Я даже не заметила, как началось лето. И вдруг я ощутила неожиданный прилив веселья – чисто летнего веселья, когда между ступнями и землей – только тоненькие сандалии и они еле удерживают тебя, потому что сила притяжения – фантом, иллюзия и чуть что, ты можешь улететь вместе с тяжелым летним ветром, хамсином, улететь в дюны и барханы или в море, пока еще свободное от медуз, пока еще прохладное и освежающее. Я почувствовала себя легкой и дерзкой и позволила себе быть такой – просто потому, что устала от себя и своих переживаний, просто потому, что время пришло. Есть какой-то предел страданиям – есть черта, за которой больше не страдается, потому что уже невозможно, истрачен запас, выделенный на это дело. Значит, есть предел и у любви? Или просто любовь меняется, видоизменяется, перетекает в иное свое качество, где страданиям нет места?

Надо будет почитать с Давидом Экклезиаст, специально выделить время и почитать… Вот именно: время! Там очень точно – про время. Время убивать, и время врачевать, время разбрасывать камни, и время собирать камни, время обнимать, и время уклоняться от объятий, и главное, мое любимое: время молчать, и время говорить! Я столько переживала насчет своих писем – своего «говорения» с Томэром, – что замолчала, а сейчас до меня дошло: я имею на это право, даже если ему это не нужно! Достаточно, что это нужно мне. Необходимо говорить, иначе задохнешься, захлебнешься собственными словами. Необходимо рассказывать, чтобы самому не забыть. И это не только про меня, а про весь мой народ, так мы и делали веками: была письменная Тора, и была устная и сотни, тысячи рассказов, передающихся из поколения в поколение, потому что если не рассказал, то события будто и не было, и тогда все бессмысленно. Мне обидно, что я так долго молчала, мной повелевали страх, обида, стыд, а теперь мой рулевой – любовь, и я делаю то, что хочу. Сейчас время говорить, я точно знаю! Сейчас время говорить, сейчас мое время!

«Дорогой Томэр! Телефонный разговор был лишним. А главное я тебе написала в эсэмэске. Главное, что ты жив! И на самом деле это все, что мне от тебя надо. Мне даже необязательно с тобой видеться или разговаривать: чтобы любить тебя, мне достаточно знать, что ты есть. А я тебя люблю. И мне не стыдно. Мне очень радостно. Хотя тебе это не нужно. Но это неважно. И то, что ты спишь с той девушкой, а может (и скорее всего), не только с ней, – это тоже неважно. И то, что тебе не дадут построить Храм – тоже неважно. Даже интересней любить человека, который сделал все правильно и выполнил свой долг, но ему не дадут построить Храм. Это честнее, это правильно, это как в жизни, а не в книжках, которыми ты меня частенько попрекаешь. И как ты к этому относишься – тоже неважно. Потому что это ведь мои чувства, это не о тебе, это обо мне. Хотя люблю я тебя, и за это – огромное спасибо».

Из всех писем Томэру – посланных и непосланных – это было самым коротким. Я немедленно его отправила.

Сегодня у нас с Давидом не урок, сегодня мы будем просто жечь костер и праздновать Лаг ба-Омер. Но я привыкла к тому, что каждый раз, когда мы видимся, рассказываю ему что-то, а он внимательно слушает, удивляется, спорит. Сейчас мне тоже хочется подготовиться. Копаться в интернете лень, и я звоню папе.

– Слушай, пап… А есть еще что-нибудь интересное про Лаг ба-Омер?

– Определи интересное, дочь моя.

– Ну не знаю…

– Есть парадоксальное: в этот день умер ученик Рабби Акивы – Рашби, Шимон Бар Йохай.

– Тот самый, который книгу Зоар написал?

– Тот самый.

– Получается, мы и это… празднуем?

– Именно. Спроси: почему день смерти – не траур, а праздник?

– Считай, что спросила.

– В этот день он дал последний урок своим ученикам и раскрыл им самые великие тайны каббалы, и поэтому мир наполнился ярким, прекрасным светом…

– Это все классно, конечно, но… м-м-м… не совсем то, что я ищу.

– Так я не закончил, Мишка, ты меня перебила.

– Учусь у лучших.

– Ладно, ладно… Так вот. Ты слушаешь?

– Да, папа! Что я еще, по-твоему, делаю?!

– День смерти великого человека всегда отмечают не скорбью, а весельем…

– Теплее, теплее…

– Например, день смерти Адама тоже отмечался как праздник когда-то давно, об этом в источниках написано…

– Ну, ну, ну, продолжай!

– Так это всё. Для непонятливых: важно не то, что человека больше нет, а то, что он был.

– Бинго! Спасибо, папа!

На прошлых выходных мы с папой и Гаем ездили в Эфрат к Гершону и провели у них шаббат. Гершон и Хая зазывали нас к себе еще с похорон дедушки, но папа никак не мог найти удобное время, и поездка все откладывалась. Мне она пришлась очень кстати: когда я отослала Томэру письмо, показалось, что моя любовь к нему почти прошла или по крайней мере стала ручной, подвластной мне, как будто, проговорив любовь, я от нее избавилась, загнала ее в положенные, отведенные ей рамки. Но прошло время, эйфория выветрилась, а Томэр не появлялся, и, хотя я убедила себя, что ответ на письмо не только не нужен, но даже будет лишним, временами было нестерпимо грустно, и я страшно злилась на себя за это, как будто все дело в моей никчемности, слабой воле: не продержалась, не выдержала, не верна своему слову… Занятия с Давидом по-прежнему радовали (он двигался вперед семимильными шагами), но уже не так отвлекали, в них больше не было новизны. Поэтому, когда папа предложил смотаться на выходные в поселение Гершона в Иудейской пустыне, я обрадовалась возможности сменить обстановку и с нетерпением ждала поездки как невероятного приключения.

Бог, наверно, услышал мои молитвы (я все больше убеждалась в его существовании, а иногда и верила в Его особую снисходительность ко мне: Он часто исполнял мои желания, в том числе самые дурацкие; осечка произошла только с Томэром, и я уговаривала себя, что так и надо). Поездка оказалась очень яркой и незабываемой и началась с приключения, задолго до приезда в поселение… Папа подобрал меня на центральной автобусной станции в Иерусалиме в пятницу днем. Мы решили выехать рано, чтобы избежать пробок, так что папа, остановившись на бензоколонке купить Гаю сока и булочку, сразу рванул в сторону восточного выезда из города.

– Пап, а ты разве знаешь, как ехать в Эфрат?

– Указатели есть, разберемся.

– На территориях?

– Ну-у-у… почему бы и нет?

– А почему ты не хочешь поставить джипиэс?

– Не хочу! Я вчера попробовал, включил, так он территории не признает частью Израиля, всякие гадости говорит.

– Гадости?

– Ну, когда я проложил маршрут, он сказал: «Вы уверены, что хотите покинуть территорию Израиля?» Меня это взбесило, я его заткнул, обойдусь без него.

– Но, пап… Ты же считаешь, что Западный берег надо отдать палестинцам и что у нас нет права оккупировать эти земли…

– Считаю. Но я тут живу, я имею право так считать! А тут какой-то говнюк, который делал эту программу в своей Англии или Америке, диктует мне, что́ Израиль, что́ не Израиль…

– Но, пап… А что, если мы случайно заедем в арабскую деревню – как ты можешь так рисковать? – На всякий случай я сказала это шепотом, хотя рано разбуженный Гай уже спал на заднем сиденье, зажав пакетик сока в руке.

– Не говори глупости. И потом, джипиэс может заглючить.

– С ним как-то надежней…

– Перестань, Мишка! – нервно сказал папа и почесал свои заметно поседевшие за последний год волосы – хорошо знакомый мне нервный жест. Он упрямо вперился в дорогу и почему-то свернул в сторону Бейт-Шемеша, хотя даже я знала, что таким образом мы стопудово не минуем арабские деревни. Я вздохнула и откинулась назад: папу не переубедишь, так что лучше расслабиться. А папа, довольный своей победой, опять повеселел:

– Я понимаю, что тебе странно, Мишка, но я просто так чувствую, и всё. Такой вот парадокс. Мы в принципе парадоксальный народ. Хочешь анекдот про еврейский парадокс?

– Давай.

– Отдает, значит, еврейский отец сына в католическую школу – ради образования. И как-то раз сын приходит домой, начинает рассказывать про святую троицу: Отца, Сына, Святого Духа. Еврейский папаша вскипает и говорит: «Так, Моти, слушай меня внимательно и запомни: есть только один Бог и именно в него мы не верим!»

– Сам придумал?

– Льстишь! К сожалению, нет.

– Но это же про тебя!

– А то! – Папа хитро прищурился. Он только-только начал приходить в себя после ухода Гили, и я даже испытала укор совести за то, что спорила насчет джипиэс. – Вот еще анекдот… – продолжил папа.

Но рассказать анекдот ему так и не довелось, потому что в этот миг мы услышали громкий треск, как будто машина на что-то наехала.

– Ах ты черт! – выпалил папа, прибавив еще пару отборных ругательств по-русски. Он включил аварийку и выскочил из машины.

Я вышла вслед за ним и сразу поняла, что произошло: шина левого заднего колеса лопнула и сдувалась на глазах.

– Тут что на дорогах, стекло, что ли? – пробурчал папа. – Только панчера[91] нам не хватало!

Я почему-то подумала, что это смешное слово «панчер» на сленге означает еще и нежелательную беременность, то есть залет, но папе было не до филологии, поэтому я сказала:

– У тебя разве нет запасного колеса?

– Есть. А вот инструменты – дома. Я только сейчас это осознал, – сокрушенно признался папа и беспомощно развел руками.

– А сколько мы можем проехать со сдутой шиной?

– Да черт его знает… немного. До Бейт-Шемеша – без шансов, до Иерусалима – тоже.

– Хорошо, мы хоть на территории не выехали…

– Ладно, ладно… не надо мне этим тыкать! – обиженно сказал папа.

– Вон там впереди, кажется, виноградник…

– Мишка, какой виноградник?! Мы не на экскурсии!

– Да не, там же кто-то есть, там кто-то живет, ну типа хозяин. У него наверняка есть машина и инструменты…

– А-а-а! – просиял папа. – А ты соображаешь, дочь моя. Когда хочешь.

Навстречу вышел загорелый невысокий, но крепкий, довольно медлительный мужчина лет шестидесяти, в шортах и майке-безрукавке, и папа, забыв представиться, зачесал скороговоркой: мы едем к брату, двадцать лет не общались, помирились на похоронах отца, а он живет на территориях, хоть я и против поселенцев, но брат же, а я дурак был, но к ним надо до шаббата, а у нас такое – панчер, вот шина, посмотри, а сын заснул на заднем сиденье, а сейчас проснулся и просит пить… Мужчина сделал жест, останавливая папу, как будто папин поток речи физически на него напирал.

– Тише, тише… Тише-тише… – сказал он очень спокойно, размеренно, почти медитативно. – Во-первых, как тебя зовут?

– Зээв, – немного растерянно ответил папа.

– А меня – Уди. Очень приятно. Это во-вторых. А в-третьих, учти: меня сильно контузило в Войне Судного дня, у меня посттравматический синдром и проблемы с концентрацией внимания, так что я не могу воспринимать сразу много информации…

– Мой отец тоже там воевал, – сразу перебил папа, – ему уже было под сорок, но он сам вызвался…

– Дорогой мой, я же только что объяснил: у меня проблемы с концентрацией, так что не перебивай меня, а то я сразу теряю нить… – все так же медленно и терпеливо сказал Уди.

– Прости, – смутился папа и замолк.

– Скажи, чем могу помочь.

– Мне нужно одолжить инструменты – поменять колесо.

– Хорошо, дорогой мой, хорошо, нет проблем. Только мне надо сначала их найти. Вы пока зайдите, угощу вином. У меня отборные вина…

– Спасибо, но я за рулем…

– А ты погуляй часик – выветрится. Я же не собираюсь тебя напоить, Зээв. Просто предлагаю попробовать.

– Но мы торопимся…

– Очень плохо. – Уди покачал головой. – Ничего хорошего не выходит, когда торопишься.

– Но шаббат… Мой брат… они религиозные.

– До захода солнца еще далеко.

– Да, но…

– Заходи давай. Вот твои дети хотят, правда?

– Правда, – сказала я и улыбнулась папе, который смотрел на меня волком, соответствуя имени.

– Идемте, идемте, я вас надолго не задержу: через час встречаюсь с другим раненым в Войне Судного дня, и мы идем навестить третьего, все вместе воевали…

Уди показал нам четыре сорта вина, три красных и одно розовое – он сам придумал рецепты за те тридцать лет, что владеет виноградником. Несмотря на то что папа все время перебивал и комментировал, хозяину удалось подробно рассказать о специях и пряностях в каждом вине, о том, с какой едой оно лучше всего сочетается. Потом мы дегустировали: Уди налил мне и папе по трети бокала каждого сорта, а всё, что мы не допили, вылил. Увидев мой удивленный взгляд, пояснил: «Я каждый день пробую вино из тридцати-сорока бочек: если бы я жалел вино и не выливал, то очень быстро спился бы и не смог тут работать…» Гаю Уди тоже налил четверть бокала на пробу, невзирая на папин протест («Детям надо давать пробовать, тогда они не вырастут алкоголиками», – пояснил Уди). Когда папа поинтересовался ценой и узнал, что бутылка стоит около ста пятидесяти – двухсот шекелей, он чуть не поперхнулся и поспешно сказал, что таких денег у него с собой нет. Уди медленно повернул к нему голову – его загорелая шея еще больше сморщилась, он немного напоминал черепаху.

– Зээв, не надо плохо думать о людях. Вы – мои гости, и я вас угощаю. Если тебе потом захочется купить вино – пожалуйста, не захочется – дело ваше.

Папа опять смутился и ушел менять колесо. Гай побежал за ним.

Уди пристально меня разглядывал, нисколько не стесняясь.

– Ты похожа на маму, – не спросил, а утвердительно сказал он. Я улыбнулась. – Хорошо!

– Папа хороший, он просто… любит поговорить.

– У меня дети тебя старше. Трое. Все здесь выросли, все уже упорхнули из гнездышка. – Уди вздохнул.

– И все с детства пили вино?

– Конечно. – Уди серьезно кивнул. – И никто из них ни разу не напился – ни подростком, ни в армии, ни потом… Я их всему научил. Научить тебя?

Я кивнула.

– Это просто. Ты уже пила когда-то? Напивалась?

Я вспомнила вечер и ночь знакомства с Томэром и промычала нечто неопределенное.

– Вино? Сколько ты выпила?

– М-м-м… Не помню, мы пили из горла…

– Вот. Нельзя вино пить из горла. Из пластмассовых стаканов тоже нельзя. Вино надо пить из бокалов, из дорогих бокалов. Тогда выпить лишнего невозможно. Тогда вино – настоящее вино. А настоящие вина – они не врут. Это важно, это – главное. А дальше – водка, виски… Здесь такой секрет: только по отдельности. Не мешать. Тогда чувствуешь вкус и знаешь, сколько ты выпила. А когда мешаешь с соком и не знаешь, сколько там водки или виски, тогда все мешается, и тут начинается вранье, и ты уже себя не контролируешь…

Тут вошел папа – поблагодарил, вернул инструменты и слегка заискивающе попросил:

– Уди, а расскажи про то, как ты воевал… Гай маленький, не поймет, а Мишель запомнит на всю жизнь, такое живое свидетельство.

(Казалось, папа таким образом просит прощения за свое поведение…)

– Я был на «Китайской ферме», – охотно сказал Уди и выдержал паузу, в которую сразу вклинился папа:

– Ну надо же! На «Китайской ферме», ты слышала, Мишка? Это самое пекло, ад… Дедушке тоже досталось, но нельзя сравнивать. Наши сухопутные войска дошли до запада Синая, почти до Суэцкого канала, но египетская армия была куда больше и готова к бою, у нас была пехота и горстка танков, а у них – и танки, и артиллерия. Только на четвертый день удалось завладеть этими местами ценой большого количества жертв…

Я ткнула папу локтем в бок; он замолчал и виновато потупился. Уди продолжил как ни в чем не бывало:

– Помню, мы бросали в них гранаты, чтобы хоть как-то замедлить наступление, хотя вроде наступали мы, а не они…

– Последнее! – Папа поднял вверх указательный палец. – Знаешь, Мишель, почему это место называлось «Китайской фермой»? Раньше на этом участке была египетская опытная сельскохозяйственная станция, ее забросили еще во время Шестидневной войны, но японское оборудование так и осталось лежать, и наши солдаты приняли японские иероглифы на нем за китайские, отсюда такое название. Всё, Уди, я весь внимание.

– Зээв, – спокойно сказал Уди, – я же говорил: когда меня сбивают с мысли, я полностью теряю нить. А теперь мне пора идти, господин Энциклопедия. Мы с контуженым другом идем навещать третьего… помнишь, я говорил? Пока, Мишель, удачи тебе! Пока, маленький Гай! – Уди отвернулся, надел свою панаму цвета хаки.

– Подожди! – крикнул папа. – Я решил купить вино. Номер три, которое хорошо к баранине.

– Замечательно, очень рад за тебя. Бутылки бери из во-о-он того шкафа.

– Но деньги! – беспомощно простонал папа.

– Оставь номер телефона: потом тебе позвонит мой директор, оплатишь по кредитной карточке.

– Но, Уди…

– Ты меня слышал, Зээв. Это все – потом. Меня деньги не волнуют. У меня есть директор, он отвечает за финансовую сторону. А я – не про это.

– Постой! – крикнул папа ему вслед. – Но меня волнуют деньги! Меня!

– Это твоя проблема; значит, тебе есть над чем работать… – Эту фразу Уди сказал издалека, перед тем как исчез за деревянным забором участка, как будто это мы с папой и Гаем тут жили и владели виноградником, а не сам Уди, как будто он нам немножко привиделся, как будто на самом деле это был пророк Элиягу, который не пришел выпить свой бокал в Песах, но зато явился сейчас, в момент перехода весны в лето, только с обратной целью – не выпить наше вино, а угостить нас своим…

– Фу-у-ух, что-то я устал, – сказал папа садясь в машину с бутылкой вина номер три, – пожалуй, поставлю джипиэс…

Наконец мы приехали в Эфрат, помахали солдату с ружьем на блокпосте, он вышел, посмотрел на нас, спросил, к кому едем, и затем открыл ворота. Я удивилась: по сравнению с другими поселениями в Иудее Эфрат – почти город, здесь живет около десяти тысяч человек, неужели всех знают поименно? Я чуть ли не впервые была на территориях и не могла не отметить, как здесь красиво: пески, большие камни, горы, всё еще покрытые зеленью, не выжженные летом, и поселение словно спускается с холма, дома словно сбегают вниз, а внизу – далеко, но кажется, что близко, – Мертвое море, а если присмотреться и нет тумана, то и Иорданию видно. А еще пахнет кипарисами, соснами, лавандой и розмарином. Портит вид только колючая проволока, огибающая поселение, но, наверно, когда долго живешь здесь, перестаешь ее замечать…

Хая в бархатном черном головном уборе, полностью скрывающем ее волосы, и в черном, расшитом бисером нарядном платье до лодыжек вышла встречать нас на веранду – семья Гершона жила в небольшом доме, который то и дело расстраивался по мере рождения новых детей. Хая, тоненькая и худенькая, смутилась как девочка, когда папа вручил ей роскошный букет лилий. Дети тоже высыпали на улицу: девочки в нарядных платьях и белых чулках, с заколками в волосах, мальчики в белых рубашках и черных брюках, и один малыш возраста Гая в белой рубашке и джинсах. Годовалого ребенка Хая держала на руках, а старшему сыну недавно исполнилось восемнадцать, он носил черную шляпу, как и Гершон, и, конечно же, не поздоровался со мной за руку и избегал смотреть в глаза. Все остальные, наоборот, окружили меня и Гая, выкрикивали наперебой свои имена, соревнуясь за наше внимание, хватали нас за руки, задавали кучу вопросов, пока старшая дочь – примерно моего возраста – не шикнула на них. Потом она повернулась ко мне и как бы извиняясь, но весело сказала:

– Они так радуются вашему приезду, это для нас настоящее событие. Меня зовут Шейна, а тебя Мишель, да?

Шейна, смуглая (в Хаю) и очень быстрая, при этом ровная, спокойная, организовала детей, – так что кто-то помог донести наши вещи, а другие взяли шефство над Гаем, – а потом повела нас в дом и сразу ушла на кухню. Мне показалось, что она меня намного взрослее… Бабушка Галя сидела в зале и читала газету, а рядом скучала Майка, непривычно одетая в блузку с рукавом до локтя и юбку до колена (очевидно, из уважения к Гершону). Она приехала специально ради воссоединения семьи, сразу заявила, что ни за что такое не пропустит. (Я оглядела свои длинные брюки и широкую футболку – только локти обнажены, но замечания мне никто не сделал.) На шум и возню, сопутствующие нашему приезду, вышел Гершон; на его волосах и бороде блестели капли воды, как будто он только что принимал душ.

– Ну наконец-то! – зычным голосом прокричал Гершон, бросаясь обнимать папу. – Мы уже волновались… Скоро шаббат: через час свечки зажигать…

– Мы только приехали, а ты уже лезешь со своим шаббатом, – проворчал папа, как будто совсем недавно не стремился приехать пораньше именно из-за этого. – Мы не специально задержались, у нас была маленькая авария…

– Авария?! – ахнула Галя. После смерти дедушки ее очень просто вывести из равновесия.

– Да всё нормально, мам, шина прокололась. Зато мы вот заехали в виноградник; держи, Гершон, это тебе – шикарное! – Папа протянул бутылку.

Гершон взял ее и стал внимательно изучать этикетку, затем мягко вернул бутылку папе.

– Прости, Зээв, но это не тот кашрут, возьми лучше себе.

– И возьму! Незачем переводить такое дорогое вино на тех, кто ничего в этом не понимает! Не тот кашрут! Что это означает вообще? Сделано в Израиле, одобрено раввином, так нет, кашрут ему, видите ли, не подошел… – Папа уже закипал, но под умоляющим взглядом Гали взял себя в руки. Мы с Гаем стали раздавать подарки кузенам и кузинам и привлекли папу к процессу. Он остыл, умилялся племянникам, их искренней радости и благодарности, даже привел их в пример Гаю, уже избалованному подарками, но после вручения очередного подарка бубнил:

– Надеюсь, хоть это кошерно, надеюсь, хоть это подойдет твоим детям…

Гершон делал вид, что оглох и ничего не слышит, – самая верная тактика в общении с папой…

До вечера все шло мирно: Хая и ее дочери зажгли субботние свечи (мне и Майке тоже предложили, но Майка отказалась от имени нас обеих, хотя я не успела понять, хочу или нет), потом Гершон и сыновья пошли в синагогу, а папа остался помогать Хае на кухне, хотя его помощь, конечно же, вежливо отклонили. Потом мы сели за стол, Гершон прочел благословение на вино и на хлеб, и мы ели яичный салат, салат из баклажанов, фаршированную рыбу, накладывая на тарелку всё новые куски домашней халы, и бульон с кнейдлах[92], и курицу в медово-соевом соусе. Папа нахваливал еду, Гершон сиял от гордости за Хаю, Галя смотрела то на одного, то на другого сына, и время от времени мужчины пели субботние песни – словом, благодать.

Потом Шейна собрала со стола грязную посуду и вынесла десерт: торт-медовик с мороженым – всё, разумеется, парве[93]. И тут десятилетний Элиэзер спросил:

– Мишель, а у тебя уже есть жених?

За столом как раз никто не разговаривал, все были заняты тортом, и вопрос прозвучал неожиданно громко, на всю комнату. Гершон увидел, что меня передернуло, и осадил сына:

– Оставь Мишель в покое!

– Нет, Гершон, все нормально, – запротестовала я и обратилась к Элиэзеру: – Я слишком молодая для замужества…

– А сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Не так уж мало, – деловито сказал Элиэзер, поправив съехавшие на нос очки. – Еще пару лет, и можно играть свадьбу…

Папа, Галя и мы с Майкой засмеялись, чем поощрили Элиэзера, и он продолжил:

– А ты, тетя Майка? У тебя все еще нет жениха? Тебе-то давно пора.

Майка перестала смеяться. А Галя закатила глаза и процедила:

– Нет у нее жениха и вряд ли будет…

И тут Майка прищурила глаза и с вызовом, выстреливая каждым словом, заявила:

– А вот и ошибаешься, мама, у меня есть жених.

У Гали глаза на лоб полезли.

– Жених или?.. – недоверчиво спросила она.

– Жених. И дата свадьбы есть – 15 июня.

– И ты только сейчас сообщаешь?!

– Вот ждала, пока вся семья будет в сборе.

Все кинулись Майку поздравлять, Гершон прослезился, папа обнял ее, и только Галя выглядела недовольной, как будто чувствовала какой-то подвох.

– А кто он? Что он делает? – спросила она недоверчиво.

– Его зовут Рафаэль, ему тридцать пять, он врач – прямо твоя мечта, мама. А еще он в сборной Израиля по плаванию – круто плавает.

– А почему он с тобой не приехал? – спросила Галя. – Могла заодно привезти его, познакомить с семьей…

– Я про это думала, – Майка пожала плечами, – но, во-первых, хотела сперва вас подготовить…

– В каком смысле? – Можно было бы сказать, что Галя напряглась, но она и не расслаблялась…

– …а во-вторых, машина Рафаэля в ремонте, а моя слишком маленькая, его кресло не влезает в багажник.

Пауза длилась так долго, что вечерний горный воздух полупрозрачного синего цвета загустел. Наконец Галя спросила сиплым, сдавленным голосом:

– Инвалидное кресло? Он инвалид?

– Он не инвалид, мама. Просто он не ходит.

– А эта сборная по плаванию, значит, сборная для инвалидов?

– Мам, я же только что… для людей с ограниченными возможностями, да. Какая разница?

– По-твоему, нет разницы? – Бабушка Галя прищурилась.

– Нет. По-моему, ее нет.

– А как он стал инвалидом?

– Перестань говорить это слово! Все бы были такими инвалидами, как он!

– Хорошо. Как он стал «неходячим»?

– Он таким родился.

– И ты рискуешь завести от такого детей? Это же генетическое!

– Мама, надо же, какие слова ты знаешь! К твоему сведению, у Рафаэля два здоровых ходячих брата…

– Но они тебе, конечно, неинтересны, тебе нужен кто-то с отклонениями!

– Мам, ты же его не видела, он красавец, накачанный, вот с такими мускулами (Майка продемонстрировала, изобразив моряка Попая из старых американских мультиков)…

– И неходячий…

Судя по выражению Майкиного лица, она собиралась сказать что-то очень резкое, но папа вклинился:

– Я уверен, что ты сделала достойный выбор, Майя, очень рад за тебя!

– Главное, что в сердце и что в голове, – поддержал его Гершон.

– Надеюсь, ты не ожидаешь услышать от меня то же самое, – хмыкнула Галя. И еле слышно, но отчетливо добавила: – Нагулялась! (Только она сказала не совсем это слово, а очень грубый эквивалент, по-русски, так что даже папа покраснел, а Гершон укоризненно сказал: «Мама!») Что такое, Гершончик, что ты взволновался? Твои дети все равно ни хрена по-русски не понимают. – Галя явно вышла на тропу войны.

– Да, я многих имела! – Майка тоже перешла на русский, только ломаный, с чудовищным ивритским акцентом. – Что правда, то правда, но мужик – только Рафаэль. То, что член стоит, еще не означает, что мужик. Этого не хватит. Из моих парней никто мужиком не был. Ни один. Они все – мне не надо! А Рафаэль – мужик. Ходит, не ходит, да какая разница?!

– Что ты имеешь в виду под словом «мужик»? – язвительно спросила Галя. – Бьет тебя, что ли?

– О-о-о! – Майка взревела, как раненый бык. – Что за идиотизмы ты говоришь, мама? Можно убрать девушку из Советского Союза, но вот Советский Союз из девушки – о нет… Откуда у тебя такие понимания?! Если мужчина бьет, он ноль и мусор, слабак! Мужик – это очень сильный, очень уверенный, настолько, что может… может… – тут Майка не нашла подходящего русского слова и перешла опять на иврит, – …может позволить себе быть добрым и снисходительным. И папа был таким, и папа бы одобрил Рафаэля, а ты заранее все знаешь, как всегда, ты и папу не ценила, это из-за тебя он…

Галя наотмашь стукнула Майку по лицу – хотела по щеке, но получилось частично и по носу. Майка замолчала. И вышла на улицу покурить. Галя ушла к себе домой – она жила на соседней улице. Семейный ужин был испорчен…

На следующий день Майка проснулась злая – помимо осадка от вчерашнего вечера она еще и не выспалась: идти ночевать к матери она, естественно, не хотела, и пришлось спать на софе в гостиной, поскольку в единственной гостевой спали папа с Гаем (меня положили в комнате у старших девочек). Следующий день прошел относительно спокойно, кроме того что Галя не показывалась, а Майка ходила надутая. Мы гуляли, играли, разговаривали. Гая закружила-завертела детская орава – он носился с ними по улицам, довольный, и трудно было поверить, что этот мальчик обычно не отлипает от папы. А я больше всего общалась с Шейной и Элиэзером. Даже спросила у Шейны насчет имени:

– Откуда такое имя, неизраильское?

– Оно еврейское, – улыбнулась Шейна и слегка пожала плечами, как будто удивилась, что я не знаю таких очевидных вещей, – означает «красивая» на идиш. Мою прабабушку так звали… то есть и твою тоже.

– Да?

– Да. Маму дедушки, светлая ему память.

– А что у тебя за имя? – спросил Элиэзер. – Неизраильское и нееврейское. Ты что, не еврейка?

– Не говори глупостей, Элиэзер! Конечно, Мишель – еврейка, она дочка папиного брата.

Под вечер Шейна устала: она весь день развлекала младших братьев и сестер, помогала Хае накрывать на стол и убирать со стола, и я поняла, что в будние дни она и готовила. Ее старший брат ни к чему не прикоснулся, от него помощь не ожидалась. Меня это возмущало, и я старалась примириться с этим, но не могла.

– Тяжело быть старшей? – спросила я сочувственно.

– Иногда, но зато меня все слушаются! – Шейна рассмеялась и уже не выглядела такой уставшей.

– А ты тоже… хочешь иметь столько детей?

– Конечно! Дети – это счастье! – Темные глаза Шейны стали еще больше и отражали свет сумеречного неба. – Я слышала, что есть люди, даже женщины… которые… которые не хотят детей… – (Она понизила голос, как будто сказала что-то неприличное.) – А я не понимаю: как можно не хотеть детей? Ты понимаешь?

Я полукивнула, полупомотала головой. Я понимала, как можно не хотеть детей. А еще я понимала, что дети Гершона и Хаи абсолютно счастливы, ведь то, что сказала Шейна, может сказать только ребенок, растущий в счастливой семье; и я еще раз посмотрела на солнце, которое почти село в Иудейских горах, окрасив небо сиреневым, на сизый воздух Иудейской пустыни, и мне стало жалко себя, и я обняла себя руками, тем более что с уходом солнца резко похолодало, особенно на ветру.

В ночном небе появились три звезды, и все собрались в зале у обеденного стола для проводов субботы. Гершон подготовил плетеные, как хала, свечи, вино, серебряный бокал, а Шейна поднесла ему подушечку с лавандой и мятой – благовониями, которые после одной из молитв все должны были передавать по кругу и нюхать, чтобы и в будни с нами остались запах и благость субботы… (Я хотела уже сорвать на улице свежую лаванду, но вовремя вспомнила, что в субботу нельзя ничего срывать.) И вдруг папа сказал: «Дай-ка я сделаю авдалу[94]». Гершон удивленно поднял брови, но сразу отошел от стола, жестом пригласив папу. Папа надел на голову кепку, так как кипы у него, конечно же, не было, налил бокал до краев, поднял его естественным, как будто заученным жестом и прочитал всю молитву от начала до конца. А я вместе со всеми протягивала руки к огню, нюхала подушечку с лавандой, сказала «амен» после последней фразы («Благословен Всевышний, отделяющий будничное от святого»), но думала совсем о другом.

И когда мы попрощались со всеми, и загрузились в папину машину, и довольный, осоловевший Гай задремал на заднем сиденье, я перестала бояться петляющей горной дороги, потому что внизу уже виднелся Иерусалим в огнях. Но я устала слушать папины сетования о том, как несчастны дети Гершона: не ходят в театр, не читают великую литературу, а мальчикам в их школах (о ужас!) даже не преподают биологию и физику, – и, не выдержав, сказала:

– Они совсем не несчастные! Они гораздо более счастливые, чем я! Хотя у меня есть театр и великая литература… Имей в виду, я все про тебя знаю: ты был ешива-бохер… Мне Майка рассказала давно. А сейчас я слышала, как ты читал авдалу, ты все помнишь!

Папа долго молчал, и я специально смотрела в окно, чтобы не пригвождать его взглядом, чтобы дать ему время. Наконец он сказал:

– Я не только ее помню. Я и Биркат а-мазон[95] помню, а она длинная. И даже Амиду[96] помню. Недавно читал ее. Когда Гили ушла…

– Папа, а ты не мог бы мне рассказать… Меня просто очень волнует… Что произошло? У тебя ведь все было очень серьезно…

– Еще бы! Я в армии уже ходил в кипе и вставал еще раньше положенных шести утра, чтобы успеть надеть тфилин[97]…

– Так что случилось?..

– Я прочитал «Братьев Карамазовых».

– Ты шутишь?!

– Нет. Совсем не шучу. Когда читал, находил параллели между собой и Алёшей…

Я фыркнула.

– Не смейся! Я был таким еврейским Алёшей, очень наивным, почти до идиотизма… И когда старец Зосима умер и «пропах», я так это прочувствовал – разочарование Алёши, его ужас, я даже запах гниющего тела чувствовал, буквально! И почему-то представлял себе главного рава нашей ешивы… Хотя в иудаизме и нет таких поверий, но… Я стал спрашивать себя: а вот вера в то, что Машиах – это такой вот мужик на осле, который придет и построит третий Храм, – это что? Могу ли я в это поверить буквально и слепо? А тут еще по поручению нашего рава зашел в раввинат, а там испортился туалет, что-то с канализацией, и этот запах смешался с запахом пропахшего старца Зосимы, который я уже чувствовал физически. Я вдруг увидел параллели между израильским институтом раввината и Великим инквизитором – ограничения, за которыми не стоит ничего, кроме механического выполнения, – увидел насилие, ханжество, потому что многие из этих уважаемых раввинов берут взятки, воруют, но при этом строго следят за кашрутом… А тут еще у знакомого – я у него проводил все шаббаты – дочь выгнали из женской религиозной школы, из ульпаны, потому что одна из учительниц увидела ее на улице обнимающейся с мальчиком, и ее мама рыдала, как будто дочка – шлюха. Дочка сбежала из дома и так и не вернулась. Это было последней каплей… Мне стало очень плохо. Запах гнили преследовал меня, я стал чувствовать этот запах, когда молился, когда учился, мне казалось, так пахнет от учебников, от свитков Торы в синагоге, от моей кипы и от моего талита[98] – от всего… Я медленно сходил с ума. Я ушел из ешивы, не забрав вещи, и, поскольку была весна, сразу подал документы на факультет славистики в Иерусалимский университет. В последнем туре было интервью. Когда меня спросили, почему хочу изучать именно Достоевского, я рассказал все как есть и по реакциям сразу понял, что всё хорошо, возьмут…

– А почему ты не мог как-то проще, не так резко, что ли?.. Почему у тебя была такая ненависть, что ты даже слышать не мог о религии и с Гершоном порвал?..

– Не знаю. Тогда мне казалось логичным, а сейчас не могу понять. Наверное, боялся. Боялся, что меня опять засосет, что я слишком привык, и любил это все, и…

– Даже еврейского имени у меня нет, – сказала я с укором. Мы как раз въехали в Иерусалим.

– Есть… Твоя мама очень хотела, она настояла…

– Что?!

– Мория. Мы назвали тебя Мория Мишель. Но записали только Мишель.

– А почему я об этом не знаю?!

– Так получилось…

– Так получилось, что я до сих пор не знала, как меня на самом деле назвали?!

– Прости. Прости, Мория Мишель.

Бросаю бутылку вина в рюкзак, туда же вперемешку кидаю финики, чипсы, фисташки, абрикосы и плитку шоколада. Открываю застекленный шкаф на кухне и достаю оттуда два красивых винных фужера. Тут меня окликает мама, и я вздрагиваю: не думала, что она дома.

– Не волнуйся, мам, я заверну бокалы в вату, потом в бумагу и еще в несколько целлофановых пакетов, так что они не разобьются…

– Не заговаривай мне зубы, Мишка! Зачем ты вообще выносишь бокалы из дома?! И с кем собираешься пить?

– На какой вопрос ответить сначала?

– На первый.

– Когда пьют из красивых бокалов, не напиваются. Поэтому не хочу пить из пластмассовых стаканчиков, а тем более из горла.

– Кто тебе такое сказал?

– Уди. У него свой виноградник под Бейт-Шемешем. Уже тридцать лет.

– А с кем ты собираешься пить и с чего вдруг?!

– Мам, это уже слишком много вопросов, ты почти как бабушка Роза, стареешь, что ли?

– Да нет, вижу, что ты отбилась от рук. – Голос у мамы серьезный, но глаза смеются.

– Да ладно, я же специально планирую не напиться. Я ведь с Давидом буду пить, правда, ты не знаешь, кто это…

– С тем кудрявым мальчиком, похожим на маленького Бэнци, который приходит к тебе учиться?! Он же совсем маленький! Зачем ты его спаиваешь?!

– Ну, мам… я ему совсем немного налью, полбокала. Ему уже почти двенадцать… И детям надо давать пробовать вино, чтобы они не выросли алкоголиками.

– Это тоже Уди сказал?

– Да. Кстати, я не думала, что ты замечала Давида…

Мне и правда казалось, что в последнее время мама все больше углубляется в свой мир, но, оказывается, она все засекла…

– Зря. А еще я заметила, что Бэнци стал гораздо реже бывать у нас.

– Он же в Хайфе учится…

– Не делай из меня маразматичку, Мишка. Он давно в Хайфе, но в прошлом году регулярно тебя навещал.

Я смотрю в пол. Мама продолжает:

– Бэнци всегда мне нравился. Тебе, кажется, тоже.

– Мам! Ты же никогда меня не донимала, ну блин!.. И вообще, пальцем в небо: у нас с Бэнци своя история, он мне как брат.

– Да ладно… – насмешливо говорит мама, но тут же осекает себя: – Впрочем, как хочешь. Лучше скажи другое: вот ты даже разрешения не спрашиваешь, считаешь себя совсем взрослой, но почему ты думаешь, что я не только отпущу тебя жечь костер с мальчиком из криминальной семьи, но и разрешу взять с собой вино и хрустальные фужеры, которые твоя бабушка вывезла из России?

– Потому что я отнеслась с пониманием к тому, как ты хочешь прожить свою жизнь, и ты позволишь мне прожить свою, как того хочу я. А я сейчас так хочу. Очень.

Мама долго оценивающе смотрит на меня, улыбается и говорит:

– Не забудь плотно утрамбовать камни вокруг костра. И с этим Давидом тоже аккуратней, он не игрушка, ты несешь за него ответственность.

Три дня назад я вернулась домой часов в девять вечера, после того как провела полдня у бабушки с дедушкой: когда мама отсутствовала, а мне было лень готовить, я обычно шла к ним вместе с Карамазовым. На лестнице Карамазов залаял, и я никак не могла его успокоить. Когда попыталась открыть дверь своим ключом, то обнаружила, что она открыта. Я испугалась, что в квартиру забрались воры и поэтому Карамазов лает: я твердо помнила, что запирала дверь. Но из кухни доносились знакомые голоса, и я с удивлением обнаружила там не только маму, но и папу. Они пили то самое вино из виноградника Уди и очень мило беседовали. Папа не был дома с тех пор, как ушел пять лет назад, и маму с тех пор он видел второй раз (первый – на похоронах дедушки). Увидев меня, мама с папой немного смутились, а я продолжала стоять как вкопанная, в тихом шоке. Я решила не давать им возможности опомниться и попытаться что-либо объяснить, чтобы не спугнуть, сказала, что у меня болит голова и я иду спать, и быстро прошла в свою комнату, где на самом деле быстро уснула.

Утром встала, сразу вспомнила события предыдущего вечера и, не успев почистить зубы и принять душ, ворвалась в мамину комнату, рискуя получить нагоняй – мама очень не любила, когда ее будили по утрам, и обычно приезжала на работу часам к одиннадцати. Но мама не спала, она лежала и писала что-то, может, дневник, а может, идею для новой детской повести.

– Мама! – Я бросилась к ней в кровать, как делала в детстве. – Что это вчера было?

– А что вчера было? – улыбнулась мама и потянулась, как кошка.

– Ты шутишь? Вы с папой распивали вино и друг с другом кокетничали!

– Ну-у-у… не преувеличивай.

– Мама!

– В чем дело? Я думала, ты будешь довольна, что мы общаемся.

– Но я хочу знать… как именно вы общаетесь!

– Как хорошие друзья, у которых когда-то было много общего и до сих пор есть кое-что общее – любимая дочка, например.

– А мне вчера показалось, что… Что, может быть, вы опять… – Я не могла скрыть разочарования.

– Что мы опять поженимся, что ли? Мишенька, такое только в кино бывает. Время проходит, люди меняются…

– Мам, я знаю папу, он с женщинами не дружит, и если он пришел к тебе с бутылкой вина, то…

– Ну хорошо, Мишка, твой папа, может, и хотел бы все вернуть. Но это невозможно. По многим причинам.

– Например?

– Например, Сарит.

– При чем здесь Сарит?

– Я ее люблю.

– Я тоже, ну и что?!

– Ты не понимаешь, Мишка?

– При чем здесь твоя подруга?!

– Она не подруга. У нас романтические отношения. Мы пара.

Я застыла. И на какое-то время онемела. Мама рассмеялась и потрепала меня по волосам.

– Мишка, это не я тебя должна образовывать, а ты меня. Сейчас начало двадцать первого века, в конце концов!

– Да знаю я все, просто… То есть… то есть папа сделал тебе настолько больно, что тебе стали нравиться женщины?

– Ой, Мишка, какая ты!.. – Мама расхохоталась. – Не могу даже подобрать слова… Я тебя обожаю, Мишка! Может, мне всегда нравились женщины. И мужчины, и женщины. Просто сначала я встретила папу, а потом – Сарит, понятно теперь?

– Не особо.

– Разве ты не рада за меня, что мне хорошо?

– Рада, просто… Не обижайся, но… Мне трудно про Сарит думать вот в таком роде…

– Потому что она не красавица?

– Ну-у-у… потому что ты красавица, мам.

– Спасибо, Мишка, мне очень приятно. Знаешь, я сначала тоже не думала про Сарит в таком роде, но… У нее такие веселые, добрые глаза. И она горячая – буквально: от нее идет жар. А когда она грубовато обнимает меня и говорит басом: «Ничего, детка, прорвемся!» – я ей верю, и от этого мне очень хорошо…

– О боже, она и тебя называет «деткой»? Попроси ее хоть при мне этого не говорить…

– Мишка, на что ты злишься? На то, что у меня отношения с женщиной, или на то, что рухнула твоя детская мечта, что мы с папой будем вместе?

– Да не было у меня мечты, даже думать не смела о таком, это вы сами вчера… Теперь чувствую себя полной дурой! Почему, блин, я ничего не знала про тебя и Сарит?!

– Ну-у-у… я не была уверена, как ты к этому отнесешься…

– А сейчас что изменилось?

– Мне показалось, ты готова, и…

– «Я не была уверена …», «Мне показалось!» Почему я обо всем всегда узнаю последней?!

– Ну Мишка, что ты кипятишься?

– Как готовить, стирать и мыть посуду, так я взрослая и дома одна уже сто лет остаюсь, а как рассказать что-нибудь важное, так нет, не взрослая?! Надоели все эти секреты, тайны, достали уже! Ты мне, кстати, про имя тоже ничего не говорила никогда.

– Какое имя?

– Про Морию! Я же Мория Мишель. Сколько потребовалось лет, чтобы я об этом узнала? Правильно, шестнадцать!

– Я говорила. Когда-то давно. Папа уехал в командировку, и мы пошли в синагогу. Я рассказала, что тебя зовут Мория Мишель…

– Неправда! Я бы помнила!

– Зачем мне говорить неправду? Тогда тебе это было неважно и имя Мория тебе не понравилось.

– А сейчас… сейчас даже не знаю, нравится или нет. Просто важно, что оно есть, от этого все становится другим, не могу объяснить, просто… Может, если бы я знала, что я Мория Мишель, все у меня сложилось бы по-другому. – Мои глаза наполнились слезами.

Мама обняла меня.

– Тебе шестнадцать лет, Мишка, и у тебя все будет прекрасно. Обещаю.

Давид встречает меня на пустыре рядом с местной библиотекой. Его влажные кудри причесаны, он в белой футболке и синих джинсах, как будто на школьной линейке в честь Дня независимости, у него очень серьезный вид. В руке у него старый трухлявый деревянный стул – наверно, нашел на помойке: мы договаривались, что «дерево» для костра притащит Давид. Он небрежно бросает стул на землю и достает из кармана купюру с портретом Бялика.

– Вот. Мой долг.

– Да ладно, Давид, считай, это был подарок.

– Нет, – его брови сдвигаются, – мы же договорились! Я и так тебе должен за оценки. Если кто-то дарит подарки, это я!

Он достает из рюкзака кроссовки «Найк» тридцать седьмого – моего! – размера… Красивые женские кроссовки, оранжево-серые. Я смотрю на них и на Давида в недоумении.

– Я их не украл, Мишель, клянусь мамой! – Давид роется в рюкзаке и достает скомканный чек. – На, смотри: видишь? Я их купил на заработанные деньги от «Базуки». Я неплохой бизнесмен, Мишель. Благодаря тебе я научусь грамотно писать и буду хорошо учиться, а потом пойду учиться на экономиста и буду работать в банке. Мой папка говорит, что все банки воруют, так что профессия мне подходит, моим воровским генам, но это лучше, чем тюрьма, правда? А еще я куплю тебе велосипед. Потому что… Потому что это я украл твой велосипед, Мишель. Я это сразу понял, когда увидел, где ты живешь. А потом ты рассказала, что у тебя украли велосипед перед Йом-Кипуром, и я точно все понял, но промолчал, потому что ты меня еще не так хорошо знала и могла не простить. А сейчас прощаешь, правда, Мишель? Скажи, что прощаешь! У тебя замок совсем плохонький был, его ничего не стоит паяльником перерезать, а когда я заработаю тебе на новый велосипед, я и замок новый куплю, крепкий, такой, что его будет не просто перерезать… Скажи, что прощаешь меня, Мишель, а то я умру! Я ведь совсем другой был, еще хуже, чем царь Давид, а теперь ты меня сделала человеком. Почти как Рабби Акиву. Ты – моя Рахель. Мне очень эта история понравилась. И я тоже в тебя влюблен и ради тебя готов стараться. Я знаю, что ты не воспримешь меня всерьез, потому что я маленький и мне только через месяц двенадцать, но я очень серьезный, просто знай, я из такой семьи, и папка мой вор, но маму никогда пальцем не трогал, хотя она в него посудой швыряется, но потом она обнимает его и плачет, и они страстно целуются и уходят в свою комнату, когда он дома, а не в тюрьме, а когда он в тюрьме, она клянется, что больше на порог его не пустит, а потом вешается на шею, когда навещать его приходим, так что я знаю все о любви, и, когда мне будет двадцать, а тебе двадцать четыре с половиной, это совсем фигня будет, а не разница в возрасте, и я стану богатым бизнесменом, и буду работать в банке, и буду тебе покупать самое лучшее – стиральную машину там, ты будешь моей королевой… можешь пока про это не думать, только я все равно тебя потом завоюю, я очень серьезный, только скажи, что не сердишься… Почему ты молчишь, Мишель? Это из-за велосипеда? Ты не прощаешь меня? Скажи, что прощаешь!

– Конечно прощаю. – Я серьезно смотрю на Давида, подавляя улыбку, потому что улыбка смертельно его обидит.

– И ты веришь, что я накоплю тебе на новый велосипед на честно заработанные бизнесом с «Базукой» деньги?

– Верю, хотя в этом нет надобности, и я сама могу…

– Есть надобность! Без «хотя»! Веришь или нет?!

– Верю, верю. А теперь давай с тобой выпьем за все хорошее и все плохое, что было в этом году.

– А зачем за плохое пить?

– Потому что плохое тоже бывает хорошим, и без плохого мы не знали бы о хорошем, и плохое – тоже важное, настолько же важное, как хорошее, иногда даже важнее.

Я достаю из рюкзака фужеры, разворачиваю их. Наливаю вино – полбокала Давиду и бокал себе. Мы с Давидом пьем вино из хрустальных бокалов моей бабушки, привезенных из России, на заброшенном пустыре, где почти нет растительности – сорняки и булыжники. Потом я аккуратно ставлю бокалы на плоский белый камень, и мы с Давидом собираем камни. «Время собирать камни», – проносится в моей голове, и все это мы делаем молча, потому что нет потребности разговаривать – «время молчать». Потом я медленно пью второй бокал, а Давид в это время ногой разбивает старый стул на куски, и из этих кусков мы сооружаем костер и обкладываем его камнями. Кладем поверх частей стула несколько тонких веток, и я достаю спички, и зажигаю ветку, и наливаю себе третий бокал, и сажусь на землю, и смотрю, как огонь переходит на вторую ветку, потом на третью, потом загорается одна из ножек стула, и вдруг вспыхивает весь костер – и горит, горит, и хотя я не сомневалась, что у нас все получится, и хотя сто раз видела костры, все равно воспринимаю это как чудо: костер горит! Наш маленький самодельный костер горит!

Медленно, ритуально заворачиваю фужеры обратно в бумагу, оборачиваю полиэтиленовыми мешочками, отправляю их в рюкзак к недопитой бутылке вина – там осталось еще полбокала, но они не нужны, мне и так хорошо. И Давиду хорошо, поэтому он тоже молчит. Только не сидит, а стоит и смотрит на костер. Я встаю, подхожу к нему, и мы стоим плечом к плечу, хотя я гораздо выше, конечно. Вспоминаю тот последний костер с Рони на этом же пустыре – почему-то мы захотели уединиться, оторваться от всего класса, хотя на общий костер потом пришли, но с большим опозданием. Нам было по тринадцать лет, и для Рони тот костер стал последним, а для меня – последним костром с Рони. Мы тогда написали на бумажках все, от чего хотим избавиться, и бросали эти бумажки в костер. Я написала «прыщи» и «мамина депрессия», хотя мамина депрессия была не совсем моя, и еще какие-то глупости, бумажек десять в общей сложности… А Рони бросила в костер всего две бумажки, и я не знаю, что там было написано, и никогда не узнаю. А еще тогда мы решили, что никогда не выйдем замуж, хотя мне было странно, что Рони так горячо меня поддержала. Мы даже поклялись.

Рони клятву сдержала – она никогда не выйдет замуж… А я здесь, я живу, и мне хочется бросать что-то в костер, как в тот раз с Рони, только не для того, чтобы избавиться, а наоборот. Мне хочется бросать предметы в костер, чтобы выразить свою радость, чтобы это было как танец. Но нас всего двое с Давидом, мы не можем, взявшись за руки, танцевать вокруг этого маленького костра, который скоро погаснет и останется черное – угли, сажа, и серое – пепел, грязный песок пустыря, и синее – вечернее небо. Но пока костер горит, пока мне так радостно, я буду бросать туда слова – молча. Сейчас опять время говорить – оно настает внезапно, стихийно, только я поняла, что говорить не обязательно громко. Говорить можно про себя – тебя все равно услышат. И я говорю – бросаю слова в костер – про себя. И меня слышит костер, и слышит пустырь, и слышит Давид – потому он тоже молчит и радостно, удивленно на меня смотрит, – и слышит наш пригород, и весь Израиль, и народ Израиля, и весь мир – вся Вселенная – все слышат меня. Хотя я ничего особенного не говорю, я бросаю в костер самые простые слова, самые очевидные, но и самые необходимые – слова молитвы и любви, любви и молитвы. Потому что я осознала, что страшно всех люблю: маму с ее депрессией и периодическим отсутствием, и папу с его упрямым характером и навязчивыми состояниями, и Гая, который уже все понимает, хотя не всегда может выразить, и Гили, которая ищет себя в Европе и на Дальнем Востоке, и прокуренную Сарит, которая спасает маму от самой себя, и Майку, которая выходит замуж и бросает курить, и дедушку Сёму, который стареет и болеет, и бабушку Розу, которая настолько занята дедушкой Сёмой, что я даже иногда скучаю по ее занудному, пристальному вниманию, и бабушку Галю, хоть она и расистка и бывает резкой и неприятной, но последнее – потому что она скучает по дедушке Фиме, а первое прощаю просто так, потому что она моя бабушка, и Гершона с его семьей за колючей проволокой в Иудейской пустыне, и Томэра, хотя больше не хочу ему звонить, люблю вместе со всеми его девушками – предыдущими и будущими – мне не жалко! – и смешного Давида, который и правда, как он утверждает, очень серьезен, серьезней многих знакомых взрослых, и Рони люблю, хотя она умерла, и Карамазова люблю – старенького преданного Карамазова, который до сих пор, невзирая на недовольство мамы, спит у меня в ногах в постели, и, конечно же, очень, очень люблю Бэнци – Бэнци, который «бим-бам-бом» и «ло нора, хавэр», и даже хочется позвонить ему и сообщить об этом, я представляю, как он снимет трубку, а я закричу: «Бэнци, я страшно тебя люблю!», а он напряжется и спросит: «В каком смысле?», а я скажу: «Какой может быть смысл у любви, кроме любви, балда?» Только, наверно, я этого не сделаю – в пьяном состоянии не стоит никому звонить, это я понимаю, а я все-таки немного пьяна, хоть и пила из красивого бокала, значит, Уди ошибся, но это ничего, Уди я тоже люблю, с его виноградником и ранением в Войне Судного дня на «Китайской ферме», к тому же он прав, просто не в этом, а в чем-то другом, мы все в чем-то правы, поэтому все заслуживаем любви, даже те, кто не заслуживает, и я уже запуталась, и костер догорает, но я успела, я – Мория Мишель – рассказала костру о главном, безмолвно призналась костру в любви – не к костру, конечно же, а ко всем, кого люблю, и это замечательно, когда у тебя – время говорить и ты говоришь, пусть без слов, когда у тебя «время говорить», а тебе есть что сказать.

Примечания

1

Тишрей – первый месяц еврейского (лунного) календаря. Приходится примерно на сентябрь-октябрь.

2

Рош а-Шана (букв. «голова года» (ивр.)) – еврейский Новый год.

3

Шофар – сделанный из рога ритуальный музыкальный инструмент.

4

Судный день (Йом-Кипур) – самый важный еврейский праздник: день поста, покаяния, очищения и отпущения грехов.

5

Десять дней раскаяния – десять дней между Новым годом и Судным днем; в эти дни принято просить прощения у других людей, подводить духовные итоги.

6

Тора – Пятикнижие.

7

По традиции в Йом-Кипур надевают белое.

8

Имеется в виду миллионная волна репатриации из СССР в 1990–1991 годах.

9

Скромная стипендия, которую в 1990-е годы платили репатриантам-ученым из СССР.

10

Коль нидрей – молитва, которую читают в начале вечерней службы Йом-Кипура, – отказ от обетов, зароков и клятв.

11

Шаббат («Суббота» (ивр.)) – день, в который предписывается отдыхать от работы. В Шаббат в Израиле не ходит транспорт и закрыто большинство магазинов.

12

Шмуэль Йосеф Агнон (1888–1970) – израильский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе.

13

«Маккаби» – крупный футбольный клуб в Израиле.

14

Война Судного дня – четвертый вооруженный конфликт между коалицией арабских государств и Израилем; начался 6 октября 1973 года (как раз в Судный день) и продлился 18 дней; обе стороны понесли многочисленные потери.

15

Бамба – очень популярное в Израиле хрустящее лакомство из арахиса.

16

«Восточными» в Израиле называют евреев – выходцев из арабских стран.

17

Геэн – ад (ивр.).

18

Так в Израиле называют евреев – выходцев из Ливии.

19

Коттедж – зернистый солоноватый творог.

20

Ешива – высшее религиозное учебное заведение.

21

Имеются в виду территории, оккупированные Израилем в 1967 году и называемые израильскими властями «спорными». Здесь конкретно подразумевается Западный берег.

22

Бар-мицва – религиозное совершеннолетие у мальчика (13 лет), с этих пор он считается взрослым и полностью ответственным за свои поступки. У девочки религиозное совершеннолетие – бат-мицва – наступает годом раньше, в 12 лет.

23

По законам кашрута, которые определяют, что дозволено или запрещено в пище, нельзя смешивать мясное и молочное.

24

Ханука – еврейский зимний восьмидневный праздник в память об очищении Храма и возобновлении Маккавеями храмовой службы, последовавшими за разгромом и изгнанием с Храмовой горы греческих войск в 165 году до н. э.

25

Суфганийот – пончики с начинкой.

26

Шамаш – это первая свеча, которую зажигают в каждый из восьми вечеров праздника; от нее зажигают все остальные свечи.

27

Шестидневная война – вооруженный конфликт между Израилем с одной стороны и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром с другой, продолжавшийся с 5 по 10 июня 1967 года.

28

Антиох (ок. 215 до н. э. – 164 до н. э.) – греко-сирийский царь из династии Селевкидов, правивший во время восстания Маккавеев.

29

Букв. «чудо-телефон».

30

Кинерет – единственное пресное озеро в Израиле.

31

Маге́н Дави́д, или Звезда Давида (букв. «Щит Давида»), – шестиконечная звезда, один из национальных символов Израиля (зд.: подвеска в виде гексаграммы).

32

Чолнт – традиционное еврейское субботнее горячее блюдо из мяса, овощей и фасоли.

33

Шломо Арци (р. 1949) – израильский певец, популярный, скорее, у людей среднего возраста.

34

«Хапоэль» – второй большой футбольный клуб в Израиле.

35

Песах – один из главных еврейских праздников в память об исходе из Египта. Начинается в 14 день весеннего месяца нисан.

36

Шива – семь дней траура по умершему в еврейской традиции.

37

Умерла (ивр.).

38

Правда (ивр.).

39

Я могла бы сделать, я бы сделала, я должна была сделать (англ.).

40

Я могла бы знать, я должна была знать (англ.).

41

Я не могла знать, я не должна была знать (англ.).

42

Я должна была знать, я могла бы что-то сделать, я могла бы спасти ее (англ.).

43

Бурекас – вид несладкой выпечки турецкого происхождения, популярной в Израиле.

44

Хевра кадиша – погребальное братство, объединение людей, которые оказывают последние почести умершему, готовят его к погребению, проводят обряд похорон.

45

Седер – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах.

46

Агада – сборник молитв, благословений, комментариев к Торе и песен, связанных с темой Исхода из Египта и ритуалом праздника Песах.

47

Харосет – смесь из натертых яблок, грецких орехов и меда, заправленная виноградным соком, которую принято есть во время Седера.

48

Наоми Шемер (1930–2004) – израильская поэтесса и композитор.

49

Агаде (Аккад) – древний город в Месопотамии, к юго-западу от современного Багдада; hагада – сказка (ивр.).

50

«А тот, который не умеет спрашивать, выбрал самую красивую девушку».

51

Элиягу – величайший праведник и пророк в еврейской традиции. Считается, что он невидимкой приходит на каждый Седер и благословляет семью, ему принято наливать отдельный бокал вина.

52

Афикоман – часть средней мацы, которую заворачивают в салфетку и прячут. Пасхальная трапеза заканчивается, когда дети находят афикоман (за что традиционно получают подарок).

53

Золотые страницы (ивр.).

54

Талмид-хахам (досл. «ученик мудреца», т. е. обучавшийся у учителей Торы) – раввинистический ученый.

55

Смиха – документ, подтверждающий присвоение звания раввина.

56

Хамец – мучные продукты, которые по традиции все семь дней Песаха не едят.

57

Китнийот – бобовые культуры. По традиции ашкеназские (европейские) евреи не едят во время Песаха и бобовые.

58

Лаг ба-Омер – еврейский праздник, который отмечается в месяце ияре на 33 день по Омеру, счету дней от Песаха до Шавуота (отсюда название праздника). В этот день жгут костры.

59

«Блих» – средняя школа в Рамат-Гане, известная высоким уровнем преподавания.

60

«Тельма Елин» – высшая школа искусств в Тель-Авиве.

61

Шенкин – модная и дорогая улица в Северном Тель-Авиве.

62

Цофим – израильский вариант бойскаутского движения с патриотическим уклоном и смешанными в плане пола группами.

63

Гивати – элитная мотопехотная бригада Армии обороны Израиля, относящаяся к Южному военному округу.

64

Пятница-суббота.

65

Суккот – еврейский праздник кущей, приходится на сентябрь-октябрь.

66

Голани – элитная мотопехотная бригада Армии обороны Израиля, дислоцирована в Северном военном округе.

67

Неудачник (ид.).

68

«Не страшно, друг!» (ивр.)

69

Код, подразумевающий душевное нездоровье, по нему освобождают от службы в армии.

70

Уклонисты (ивр.).

71

Счет Омера – 49 дней, которые «отсчитывают» с Песаха до праздника Шавуот в память о приношении в жертву урожая во времена Храма. В эти дни не принято стричься, и свадьбы в эти дни не играют.

72

Галут – вынужденное пребывание еврейского народа вне его страны Эрец-Исраэль. Этим термином обозначается период со времени разрушения Второго Храма до создания Государства Израиль.

73

Здесь имеется в виду «кадиш сироты» – поминальная молитва, которая читается о покойном родителе в день похорон, а затем ежедневно в течение одиннадцати месяцев после их смерти.

74

Ту би-Шват – 15-е число месяца шват, день, который называют «Новый год деревьев». В этот день принято сажать деревья.

75

Бомба (ивр.).

76

Взрыв (ивр.).

77

Мишлоах манот (букв. «посылание яств» (ивр.)) – пуримский обычай посылать или передавать посылки со сладостями и угощением.

78

Зрелость, зд. аттестат зрелости (ивр.).

79

Аттестат (ивр.).

80

Копейка (ивр.). В одном шекеле – 100 агорот.

81

«Кач-кач» (ивр.) – одна из самых популярных детских песенок на иврите – про качели.

82

Танах – принятое в иврите название еврейской Библии (в христианской традиции – Ветхого Завета); слово представляет собой акроним трех разделов Священного Писания (Пятикнижие, Пророки, Писания); изучается в израильских школах (в том числе и светских) отдельным предметом.

83

В израильских школах стобалльная система оценивания.

84

Гемара – свод дискуссий и анализов текста Мишны, включающий постановления и уточнения Закона, а также аллегорические притчи и легенды.

85

«Ни росы на вас, ни дождя, горы Гильбоа» (библ. ивр.).

86

Книга Зоар (букв. «Книга Сияния») – мистический комментарий к Пятикнижию, главный источник каббалистического учения.

87

«Остановись Солнце в Гивоне и Луна – в долине Аялон».

88

Йом а-Шоа («День катастрофы») – День памяти жертв холокоста.

89

«Типекс» – знаменитая израильская рок-группа, образованная в 1988 году и официально распавшаяся в 2009-м. Особой популярностью пользовалась в девяностых годах.

90

«Едиот Ахронот» («Последние известия») – ежедневная израильская газета.

91

Прокол в шине (ивр.).

92

Кнейдлах – клецки из дробленой мацы, яйца и приправ.

93

Парве – все, что и не мясное, и не молочное, например яйца, рыба, овощи, фрукты, маргарин, соя.

94

Авдала – церемония «отделения» субботы (или праздника) от будней, сопровождаемая чтением литургического текста.

95

Биркат а-мазон – благодарственная молитва после трапезы.

96

Амида («Стояние» (ивр.)) – главная молитва в иудаизме, читается стоя, про себя.

97

Тфилин, или филактерии, – элемент молитвенного облачения: две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи кошерных животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы.

98

Талит, или талес, – молитвенное облачение, особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

Content

Керен Климовски
Время говорить

Часть первая

1 Судный день

2 Восьмая свеча

3 Нечестивый сын

Часть вторая

4 Время говорить

Примечания