Людмила Петрушевская

Чёрное пальто. Страшные случаи

Редактор Елена Толкачёва

В оформлении обложки использован автопортрет Л. Петрушевской «Дочь Гоголя».

«Портрет рисовался ластиком на листке с копотью, и случайно за носатым профилем автора проглядывает ещё один носатый профиль».

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Н. Витько, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Ларионов

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

© Петрушевская Л., текст, 2022

© Петрушевская Л., иллюстрация, 2022

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Чёрное пальто

Гигиена

Однажды в квартире семейства Р. раздался звонок, и маленькая девочка побежала открывать. За дверью стоял молодой человек, который на свету оказался каким-то больным, с тонкой, блестящей розовой кожицей на лице. Он сказал, что пришёл предупредить о грозящей опасности. Что вроде бы в городе началась эпидемия вирусного заболевания, от которого смерть наступает за три дня, причём человека вздувает и так далее. Симптомом является появление отдельных волдырей или просто бугров. Есть надежда остаться в живых, если строго соблюдать правила личной гигиены, не выходить из квартиры и если нет мышей, поскольку мыши – главный источник заражения, как всегда.

Молодого человека слушали бабушка с дедушкой, маленькая девочка и её отец. Мать была в ванной.

– Я переболел этой болезнью, – сказал молодой человек и снял шляпу, под которой был совершенно голый розовый череп, покрытый тончайшей, как плёнка на закипающем молоке, кожицей. – Мне удалось спастись, я не боюсь повторного заболевания и хожу по домам, ношу хлеб и запасы, если у кого нет. У вас есть запасы? Давайте деньги, я схожу, и сумку побольше, если есть – на колёсиках. В магазинах уже большие очереди, но я не боюсь заразы.

– Спасибо, – сказал дедушка, – нам не надо.

– В случае заболевания всех членов семьи оставьте двери открытыми. Я выбрал себе то, что по силам, четыре шестнадцатиэтажных дома. Тот из вас, кто спасётся, может так же, как я, помогать людям, спускать трупы и так далее.

– Что значит спускать трупы? – спросил дедушка.

– Я разработал систему эвакуации трупов путём сбрасывания их в мусоропровод. Понадобятся полиэтиленовые мешки больших размеров, вот не знаю, где их взять. Промышленность выпускает двойную плёнку, её можно приспособить, но где взять деньги, всё упирается в деньги. Эту плёнку можно резать горячим ножом, автоматически сваривается мешок любой длины. Горячий нож и двойная плёнка.

– Нет, спасибо, нам не надо, – сказал дедушка.

Молодой человек пошёл дальше по квартирам, как попрошайка, просить денег; как только захлопнули за ним дверь, он звонил уже у соседних дверей, и там ему открыли на цепочку, так что он вынужден был рассказывать свою версию и снимать шляпу на лестнице, в то время как его наблюдали в щель. Слышно было, что ему кратко ответили что-то и захлопнули дверь, но он всё не уходил, не слышно было шагов. Потом дверь опять открылась на цепочку, кто-то ещё желал послушать рассказ. Рассказ повторился. В ответ раздался голос соседа:

– Если есть деньги, сбегай, принеси десять поллитровок, деньги отдам.

Послышались шаги, и всё утихло.

– Когда он придёт, – сказала бабушка, – пусть уж нам принесёт хлеба и сгущёнки… и яиц. Потом надо капусты и картошки.

– Шарлатан, – сказал дедушка, – хотя не похож на обожжённого, это что-то другое.

Наконец встрепенулся отец – это были не его родители, а жены, и он не особенно поддерживал их во всём, что бы они ни говорили. Они тоже его не спрашивали. По его мнению, что-то действительно начиналось, не могло не начаться, он чувствовал это уже давно и ждал. Его охватила какая-то оторопь. Он взял девочку за руку и повёл её вон из прихожей, чтобы она не торчала там, когда таинственный гость постучит в следующую квартиру: надо было с ним как следует потолковать, как мужик с мужиком, – чем он лечился, какие были обстоятельства.

Бабушка с дедушкой, однако, остались в прихожей, потому что они слышали, что лифта никто не вызвал и, стало быть, тот человек пошёл дальше по этажу; видимо, он собирал деньги и сумки сразу, чтобы не бесконечно бегать в магазин. Или ему ещё никто не дал ни денег, ни сумок, иначе он уже бы давно уехал вниз на лифте, ибо к шестому этажу должно было набраться поручений. Или же он действительно был шарлатан и собирал деньги просто так, для себя, как уже однажды в своей жизни бабушка напоролась на женщину, которая вот так, сквозь щёлочку, сказала ей, что она из второго подъезда, а там умерла женщина шестидесяти девяти лет, баба Нюра, и она по списку собирает ей на похороны, кто сколько даст, и предъявила бабушке список, где стояли росписи и суммы: тридцать копеек, рубль, два рубля. Бабушка вынесла рубль, хотя тёти Нюры так и не вспомнила, и немудрено, потому что пять минут спустя позвонила в дверь хорошая соседка и сказала, что это ходит не известная никому аферистка, а с ней двое мужиков, они ждали её на втором этаже, и они только что с деньгами скрылись из подъезда, список бросили.

Бабушка с дедушкой стояли в прихожей и ждали, потом пришёл отец девочки Николай и тоже стал прислушиваться, наконец вышла из ванной Елена, его жена, и громко стала спрашивать, что такое, но её остановили.

Но звонков больше не раздавалось на лестнице. То есть ездил лифт туда-сюда, даже выходили из него на их этаже, но потом гремели ключами и хлопали дверьми. Но всё это был не тот человек в шляпе. Он бы позвонил, а не открывал бы дверь своим ключом.

Николай включил телевизор, поужинали, причём Николай очень много ел, в том числе и хлеб, и дедушка не удержался и сделал ему замечание, что ужин отдай врагу, а Елена заступилась за мужа, а девочка сказала: «Что вы орёте», и жизнь потекла своим чередом.

Ночью внизу, судя по звуку, разбили очень большое стекло.

– Витрина булочной, – сказал дедушка, выйдя на балкон. – Бегите, Коля, запасайтесь.

Стали собирать Николая, пока собирали, подъехала милицейская машина, кого-то взяли, поставили милиционера, отъехали. Николай пошёл с рюкзаком и ножом, их там внизу оказалась целая группа людей, милиционера окружили, подмяли, через витрину стали впрыгивать и выпрыгивать люди, кто-то подрался с женщиной, отобрал у неё чемодан с хлебом, ей зажали рот и утащили в булочную. Народу внизу прибывало. Наконец пришёл Николай с очень богатым рюкзаком – тридцать килограммов сушек и десять буханок хлеба. Николай снял с себя всё и кинул в мусоропровод, сам в прихожей протёрся с головы до ног одеколоном, все ватки выкинул в пакете за окно. Дедушка, который был доволен всем происходящим, заметил только, что придётся дорожить одеколоном и всеми медикаментами. Заснули. Утром Николай за завтраком один съел полкило сушек за чаем и шутил по этому поводу: «Завтрак съешь сам». Дедушка был со вставными зубами и тосковал, размачивая сушки в чае. Бабушка замкнулась в себе, а Елена всё уговаривала девочку есть побольше сушек. Бабушка наконец не выдержала и сказала, что надо установить норму, не каждую же ночь грабить, вон и булочную заколотили, всё вывезли. Подсчитали запасы, поделили всё на пайки. Елена в обед отдала свой паёк девочке, Николай был как чёрная туча и после обеда один съел буханку чёрного хлеба. Продовольствия должно было хватить на неделю, а потом наступала крышка. Николай и Елена позвонили на работу, но ни на работе Николая, ни у Елены никто не брал трубку. Звонили знакомым, все сидели по домам. Все ожидали. Телевизор перестал работать, там свистела частотка. На следующий день телефон уже не соединял. Внизу, на улице, ходили прохожие с рюкзаками и сумками, кто-то волок спиленное дерево небольшого размера. Возник вопрос, как быть с кошкой – зверёк второй день ничего не получал и ужасно мяукал на балконе.

– Надо впустить и кормить, – сказал дедушка. – Кошка – ценное свежее витаминное мясо.

Николай впустил кошку, её покормили супом, не особенно много, чтобы не перекормить после голодовки. Девочка не отходила от кошки, те два дня, когда кошка мяукала на балконе, девочка всё рвалась к ней, а теперь её кормила в своё удовольствие, даже мать вспылила: «Отдаёшь ей то, что я отрываю от себя для тебя».

Кошку, таким образом, покормили, но продовольствия оставалось на пять дней. Все ждали, что что-нибудь будет, кто-нибудь объявит мобилизацию, но на третью ночь заревели моторы на улицах, и город покинула армия.

– Выйдут за пределы, оцепят карантин, – сказал дедушка. – Ни в город, ни из города. Самое страшное, что всё оказалось правдой. Придётся идти в город за продуктами.

– Одеколон дадите – пойду, – сказал Николай. – Мой почти весь.

– Всё будет ваше, – сказал дедушка многозначительно, но и уклончиво. Он сильно похудел. – Счастье ещё, что работают водопровод и канализация.

– Тьфу тебе, сглазишь, – сказала бабушка.

Николай ушёл ночью в гастроном, он взял с собой рюкзак и сумки, а также нож и фонарик. Он вернулся, когда было ещё темно, разделся на лестнице, бросил в мусоропровод одежду и голый обтёрся одеколоном. Вытерев подошву, он ступил в квартиру, затем вытер другую подошву, ватки бросил в бумажке вниз. Рюкзак он поставил кипятиться в баке, сумки тоже. Добыл он немного: мыло, спичек, соль, полуфабрикаты ячменной каши, кисель и ячменный кофе. Дедушка был очень рад, он пришёл в полный восторг. Нож Николай обжигал на газовом пламени.

– Кровь – самая большая инфекция, – заметил дедушка, ложась под утро спать.

Продовольствия, как посчитали, должно было теперь хватить на десять дней, если питаться киселём, кашами и всего есть понемножку.

Николай стал каждую ночь ходить на промысел, и возник вопрос с одеждой. Николай стал её складывать ещё на лестнице в полиэтиленовый мешок, нож всё время прокаливал. Но ел он по-прежнему много, правда, теперь уже без замечаний со стороны дедушки.

Кошка худела день от дня, шкурка её обтянула, обеды, ужины и завтраки проходили в мучениях, так как девочка всё время старалась что-нибудь бросить на пол кошке. Елена начала просто бить по рукам. Все кричали. Кошку выводили, она бросалась об дверь.

Однажды это вылилось в страшнейшую сцену. Девочка пришла с кошкой на руках на кухню, где находились дедушка и бабушка. Рот у кошки и у девочки был измазан чем-то.

– Вот, – сказала девочка и поцеловала, наверное, не в первый раз, кошку в поганую морду.

– Что такое? – воскликнула бабушка.

– Она поймала мышку, – ответила девочка. – Она её съела. – И девочка снова поцеловала кошку в рот.

– Какую мышку? – спросил дедушка, они с бабушкой оцепенели.

– Такую, серую мышку.

– Вздутую? Толстую?

– Да, толстую, большую. – Кошка на руках у девочки начала вырываться.

– Держи крепче! – сказал дедушка. – Иди в свою комнату, детка, иди. Иди с кошечкой. Ах ты, гадина, ах, сволочь. Доигралась с кошкой, дрянь такая. А? Доигралась?

– Не ори, – сказала девочка и быстро убежала к себе.

Следом за ней пошёл дед и побрызгал все её следы одеколоном из пульверизатора. Потом он запер дверь в детскую на стул, потом позвал Николая, тот спал после бессонной ночи, с ним спала и Елена. Они проснулись. Всё было обсуждено. Елена начала плакать и рвать на себе волосы. Из комнаты девочки доносился стук.

– Пустите, откройте, мне в туалет, – со слезами кричала девочка.

– Слушай меня, – кричал Николай, – не ори!

– Пусти, пусти! Сам не ори! Пустите!

Николай и остальные ушли в кухню. Елену пришлось держать запертой в ванной. Она тоже стучала в дверь.

К вечеру девочка угомонилась. Николай спросил, сходила ли она в туалет. Девочка с трудом отвечала, что да, сходила в трусы, и попросила попить.

В комнате девочки находилась детская кровать, раскладушка, шифоньер с вещами всей семьи, запертый на ключ, ковёр и полки с книгами. Уютная детская комната, которая теперь волей случая превратилась в карантин. Николай прорубил в двери что-то вроде оконца и велел девочке принять на первый случай бутылку на верёвочке, где был суп с хлебными крошками, всё вместе. В эту бутылку девочке велено было мочиться и выливать в окно. Но окно было заперто на верхний шпингалет, девочка так до него и не дотянулась, да и с бутылкой было придумано плохо. Вопрос с экскрементами должен был решиться просто – выдирался лист или два из книги, на него испражнялись и выбрасывали в окно. Николай сделал из проволоки рогатку и пробил, выстрелив три раза, довольно большую дыру в окне.

Девочка, правда, показала все плоды своего воспитания и испражнялась неряшливо, не на бумагу, не успевала сама следить за своими желаниями. Её по двадцать раз на дню спрашивала Елена, не хочет ли она ка-ка, она отвечала, что не хочет, и в результате оказывалась измаранной. Кроме того, трудно было с питанием. Бутылок и верёвок было ограниченное количество, верёвка каждый раз отрезалась, и девять бутылок валялось в комнате к тому моменту, когда девочка перестала подходить к двери, вставать и отвечать на вопросы. Кошка, видимо, не вставала с тела девочки, она, правда, не появлялась в поле зрения давно, с тех пор как Николай стал охотиться на неё с рогаткой, поскольку девочка скармливала кошке почти половину того, что сама получала в бутылке, всё это выливалось ей на пол. Девочка не отвечала на вопросы, кроватка её стояла у стены и не попадала в поле зрения.

Трое предшествующих суток, борьба за устройство жизни девочки, все эти нововведения, попытки как-то научить девочку подтираться (до сих пор это делала за неё Елена), передача воды, чтобы она как-то умылась, все эти уговоры, чтобы девочка подошла под дверной глазок за бутылкой (один раз Николай хотел помыть девочку, вылив на неё бидон горячей воды вместо подачи корма, и тогда она стала бояться подходить к двери), – всё это настолько буквально стёрло в порошок обитателей квартиры, что, когда девочка перестала отзываться, все легли и заснули очень надолго.

Но потом всё завершилось очень скоро. Проснувшись, бабушка с дедушкой в своей постели обнаружили кошку со всё той же окровавленной мордой – видимо, кошка ела девочку, но вылезла через отдушину – попить, что ли. Ай, ой, закричали, застонали бабушка с дедушкой, на что в ответ возник в дверях Николай и, выслушав все плачи, просто захлопнул дверь и завозился с той стороны, запирая дверь на стул. Дверь не только не стала открываться, но и отдушины Николай не сделал, отложили это. Елена кричала и хотела снять стул, но Николай запер её в ванной – снова.

А Николай лёг на кровать и начал вздуваться, вздуваться, вздуваться. Прошлой ночью он убил женщину с рюкзаком, а она, видимо, была уже больна, так что не помогла дезинфекция ножа над газом, – кроме того, Николай тут же, на улице, над рюкзаком поел концентрата ячменной каши, хотел попробовать и, на тебе, всё съел.

Николай всё смекнул, но поздно, когда уже стал вздуваться. Вся квартира грохотала от стуков, мяукала кошка, в верхней квартире тоже дело дошло до стука, а Николай всё тужился, пока наконец кровь не пошла из глаз, и он умер, ни о чём не думая, только всё тужась и желая освободиться.

И дверь на лестницу никто не открыл, а напрасно, потому что, неся хлеб, шёл по квартирам тот молодой человек, а в квартире Р. все стуки уже утихли, только Елена немного скреблась, исходя кровью из глаз, ничего не видя, да и что было видеть в абсолютно тёмной ванной, лёжа на полу.

Почему молодой человек пришёл так поздно? Да потому, что у него очень много было на участке квартир, четыре громадных дома. И второй раз молодой человек пришёл в этот подъезд только вечером на исходе шестого дня, через три дня после того, как затихла девочка, через сутки после исхода Николая, через двенадцать часов после исхода Елениных родителей и через пять минут после Елены.

Однако кошка всё мяукала, как в том знаменитом рассказе, где муж убил жену и заложил её кирпичной стеной, а следствие пришло и по мяуканью в стене разобралось, в чём дело, поскольку вместе с трупом в стене был замурован любимый кот хозяйки и жил там, питаясь её мясом.

Кошка мяукала, и молодой человек, услышав единственный живой голос в целом подъезде, где уже утихли, кстати, все стуки и крики, решил бороться хотя бы за одну жизнь, принёс железный ломик, которым дворники скалывают зимой лёд, – а теперь он валялся во дворе весь в крови, – и взломал дверь. А что же он увидел? Чёрная знакомая гора в ванной, чёрная гора в проходной комнате, две чёрные горы за дверью, запертой на стул, оттуда и выскользнула кошка. Кошка ловко прыгнула в отдушину, грубо выбитую ещё в одной двери, и там послышался человеческий голос. Молодой человек снял и этот стул и вошёл в комнату, усеянную стеклом, сором, экскрементами, вырванными из книг страницами, безголовыми мышами, бутылками и верёвками. На кроватке лежала девочка с лысым черепом ярко-красного цвета, точно таким же, как у молодого человека, только краснее. Девочка смотрела на молодого человека, а на подушке её сидела кошка и тоже пристально смотрела.

1976

Новые Робинзоны

Хроника конца XX века[1]

Мои папа с мамой решили быть самыми хитрыми и в начале всех дел удалились со мной и с грузом набранных продуктов в деревню, глухую и заброшенную, куда-то за речку Мору. Наш дом мы купили за небольшие деньги, и он стоял себе и стоял, мы туда ездили раз в году на конец июня, то есть на сбор земляники для моего здоровья, а затем приезжали в августе, когда по заброшенным садам можно уже было набрать яблок, терновки-сливки и одичавшей мелкой чёрной смородины, а в лесах была малина и росли грибы. Дом был куплен как бы на развал, мы жили и пользовались им, ничего не поправляя, пока в один прекрасный день отец не договорился с шофёром, и мы весной, как только просохло, отправились в деревню с грузом продуктов, как Робинзоны, со всяким садовым инвентарём, а также с ружьём и собакой борзой Красивой, которая, по всеобщему убеждению, могла брать осенью зайцев в поле.

И отец начал лихорадочные действия, он копал огород, захватив и соседний участок, для чего перекопал столбы и перенёс изгородь несуществующих соседей. Вскопали огород, посадили картофеля три мешка, вскопали под яблонями, отец сходил и нарубил в лесу торфа. У нас появилась тачка на двух колёсах, вообще отец активно шуровал по соседним заколоченным домам, заготавливал что под руку попадётся: гвозди, старые доски, толь, жесть, вёдра, скамейки, ручки дверные, оконные стёкла, разное хорошее старьё типа бадеек, прялок, ходиков и разное ненужное старьё вроде каких-то чугунков, чугунных дверок от печей, заслонок, конфорок и тому подобное. Во всей деревне было три старухи: Анисья, совсем одичавшая Марфутка и рыжая Таня, у которой единственной было семейство и к которой на своём транспорте наезжали дети, что-то привозили, что-то увозили, привозили городские банки консервов, сыр, масло, пряники, увозили солёные огурцы, капусту, картошку. У Тани был богатый погреб, хороший крытый двор, у неё жил какой-то замученный внук Валерочка, вечно страдавший то ушами, то коростой. Сама же Таня была медсестра по образованию, а образование она получила в лагере на Колыме, куда Таня была отправлена за украденного из колхоза поросёнка в возрасте семнадцати лет. У Тани не зарастала народная тропа, у неё топилась печка, к ней приходила пастушиха Верка из соседней обитаемой деревни под названием Тарутино и кричала ещё издалека, я наблюдала: «Таня, чаю попить! Таня, чаю попить!» Бабка Анисья, единственный человек в деревне (Марфутка не в счёт, а Таня была не человек, а преступник), сказала нам, что Таня в своё время была здесь, в Море, завмедпунктом и чуть ли не главным человеком, у неё делались большие дела, полдома она сдавала под медпункт, и тоже шли деньги. У Тани и Анисья поработала пять лет, за что и осталась вообще без пенсии, поскольку не доработала в колхозе до положенных двадцати пяти лет, а пять лет подметания в медпункте не считаются для выплаты пенсии как рабочему. Мама съездила было с Анисьей в собес в Призерское, но собес был уже навеки и безнадёжно закрыт, и всё было прикрыто, и мама быстро пешком дотопала двадцать пять километров до Моры с напуганной Анисьей, и Анисья с новым рвением принялась копать, рубить в лесу, таскать сучья и стволы к себе в дом: спасалась от перспективы голодной смерти, которая ожидала бы её в случае безделья, и живой пример тому являла Марфутка, которой было восемьдесят пять лет, и она уже не топила в избе, а картофель, который она кое-как перетаскала к себе в дом, за зиму замёрз и теперь лежал гнилой мокрой кучкой – всё-таки Марфутка за зиму кое-что подъела, да и со своим единственным добром, гнилой картошкой, не желала расставаться, хотя мама меня к ней однажды послала с лопатой всё это выскрести. Но Марфутка не открыла мне дверь, разглядев в заткнутое тряпками окно, что я иду с заступом. Марфутка то ли ела картошку сырой при полном отсутствии зубов, то ли разводила огонь, когда никто не видел, – неизвестно. Дров у неё не было ни полена. Весной Марфутка, закутанная во множество сальных шалей, тряпок и одеял, являлась к Анисье в тёплый дом и сидела там как мумия, ничего не говоря. Анисья её и не пыталась угощать, Марфутка сидела, я посмотрела однажды ей в лицо, вернее в тот участок её лица, который был виден из тряпья, и увидела, что лицо у неё маленькое и тёмное, а глаза как мокрые дырочки. Марфутка пережила ещё одну зиму, но на огород она уже не выходила и, видимо, собиралась умирать с голоду. Анисья простодушно сказала, что Марфутка прошлый год ещё была хорошая, а сегодня совсем плохая, уже носочки затупились, смотрят в ту сторону. Мать взяла меня, и мы посадили Марфутке картошки так с полведра, а Марфутка смотрела за нами с задов своего домишки и беспокоилась, видно, что мы захватили её огородик, но доползти до нас она не посмела, мать сама пошла к ней и дала ей полведра картошки. Видимо, Марфутка поняла, что её огород покупают за полведра картошки, и не стала брать картошку, сильно испугавшись. Вечером мы с мамой и папой пошли к Анисье за козьим молоком, а Марфутка сидела там. Анисья же сказала нам, что она нас видела на Марфином огороде. Мама ей ответила, что мы решили помочь бабе Марфе. Анисья же возразила, что Марфутка собралась на тот свет, нечего ей помогать, она найдёт дорогу. Надо сказать, что Анисье мы платили не деньгами, а консервами и пакетами супов. Долго это продолжаться не могло, молоко у козы было и прибывало с каждым днём, а консервами мы только и питались. Надо было установить более жёсткий эквивалент, и мама сказала тут же после разговора с Анисьей, что консервы кончаются, есть нам самим нечего, так что молоко покупать не будем. Анисья, человек смекалистый, ответила, что завтра принесёт нам баночку молока и поговорим, может, если у нас есть картошка, тогда поговорим. Анисья, видимо, злилась на то, что мы тратим картофель на Марфутку, а не на покупку молока, она не знала, сколько мы извели картофеля на Марфуткин огород в голодное весеннее время (месяц май – месяц ай), и воображение у неё работало, как мотор. Видимо, она прорабатывала варианты Марфуткиного скорого конца, и рассчитывала снять урожай за неё, и заранее сердилась на нас, владельцев посаженного картофеля. Всё становится сложным, когда речь идёт о выживании в такие времена, каковыми были наши, о выживании старого немощного человека перед лицом сильного молодого семейства (матери и отцу было по сорок два года, мне восемнадцать).

Вечером к нам сначала пришла Таня в городском пальто и резиновых сапогах жёлтого цвета, с новой хозяйственной сумкой в руках. Она принесла нам задавленного свиньёй поросёнка, завёрнутого в чистую тряпку. Она полюбопытствовала, прописаны ли мы в Море. Она сказала, что у многих домов есть владельцы и они захотят приехать, если им написать, а это не брошенные дома и брошенное добро, и каждый гвоздь надо купить и вбить. В заключение Таня напомнила нам о перенесённой изгороди и о том, что Марфутка ещё жива. Поросёнка она предложила купить у неё за деньги, за бумажные рубли, и папа в этот вечер рубил и солил мёртвого поросёнка, который в тряпке был очень похож на ребёнка. Глазки с ресничками и тэ дэ.

Потом, после её ухода, пришла Анисья с баночкой козьего молока, и мы быстро договорились за чашкой чая о новой цене молока, за банку консервов три дня молока. Анисья с ненавистью спросила о Тане, зачем она приходила, и одобрила наше решение помочь Марфутке, хотя о Марфутке она отозвалась со смехом, что от неё пахнет.

Козье молоко и давленый поросёнок должны были уберечь нас от цинги, кроме того, у Анисьи подрастала козочка, и мы решили её купить за десять банок консервов, но попозже, когда она чуть подрастёт, поскольку Анисья лучше понимает, как растить козлят. С Анисьей мы, правда, не переговорили, и эта старая бабка, помешавшись на почве ревности к своей бывшей заведующей Тане, пришла к нам торжественная, с убитой козочкой в чистой тряпке. Две банки рыбных консервов были ей ответом на её дикое поведение, а мама заплакала. Мы попробовали, сварили свежего мяса, но есть его было невозможно почему-то, папа его опять-таки засолил.

Козочку мы всё-таки купили с мамой, отшагав десять и десять километров туда и обратно за Тарутино, в другую деревню, но мы шли как бы туристы, как бы гуляя, как будто времена остались прежними. Мы шли с рюкзаками, пели, в деревне спросили у колодца, где попить козьего молока, купили за лепёшку хлеба баночку молока и восхитились молодыми козлятками. Я стала искусно шептать маме, как будто я прошу козлёночка. Хозяйка сильно возбудилась, предчувствуя бизнес, но мама на ухо же мне отказала, тогда хозяйка льстиво похвалила меня, сказав, что любит козлят как родных детей и потому мне бы отдала в руки обоих. Но я сказала: «Что вы, мне одну козочку». Быстро сторговались, тётка явно не знала нынешнего счёта деньгам, и взяла мало, и даже дала нам комочек каменной соли в дорогу. Видимо, она была убеждена, что сделала выгодное дело, и действительно, козочка быстро начала у нас хиреть, перемучившись в дороге. Положение поправила всё та же Анисья, она взяла козлёнка к себе, предварительно вымазав его своей дворовой грязью, и коза приняла козлёнка как своего, не убила. Анисья просто цвела.

Самое основное теперь у нас было, но мой неугомонный хромой отец начал уходить каждый день всё в лес и в лес. Он уходил с топором, с гвоздями, с пилой, с тачкой, уходил на рассвете, приходил в ночной тьме. Мы с мамой возились в огороде, кое-как продолжали отцовскую работу по сбору оконных рам, дверей и стёкол, потом мы всё-таки готовили, убирали, носили воду для стирки, что-то шили. Из старых, свалявшихся тулупов, найденных по домам, мы шили что-то типа пимов на зиму, шили рукавицы, сделали для кроватей меховые подстилки. Отец, когда увидел такую подстилку ночью, нащупал под собой, мгновенно скатал все три штуки и утром увёз на тачке. Похоже было, что отец готовит ещё одно логово, только в лесу, и это оказалось потом очень и очень кстати. Хотя потом оказалось также, что никакой труд и никакая предусмотрительность не спасут от общей для всех судьбы, спасти не может ничто кроме удачи.

Тем временем мы прожили самый страшный месяц июнь (месяц ау), когда припасы в деревне обычно кончаются. Мы жрали салат из одуванчиков, варили щи из крапивы, но в основном щипали траву и носили, носили, носили в рюкзаках и сумках. Косить мы не умели, да и трава ещё не очень поднялась. Анисья в конце концов дала нам косу (за десять рюкзаков травы, а это немало), и мы с мамой по очереди косили. Повторяю, мы жили далеко от мира, я сильно тосковала по своим подругам и друзьям, но ничто уже не доносилось до нашего дома, отец, правда, слушал радио, но редко: берёг батарейки. По радио передавалось всё очень лживое и невыносимое, но мы косили и косили, наша козочка Рая подрастала, надо было ей подыскивать козлика, и мы пошли опять в ту же деревню, где проживала наша владелица ещё одного козлёнка. А ведь она нам его навязывала тогда, а мы и не знали подлинной ценности козлёнка! Хозяйка козлёнка встретила нас неприветливо, все уже о нас всё знали, но не знали, что у нас есть козочка: наша Райка воспитывалась у Анисьи. Поэтому хозяйка встретила нас неприветливо: она нам продала, а мы не уберегли, наше дело. Козлёнка она не стала продавать, муки у нас уже не было, ни муки, ни лепёшек – да и её козлёнок весил уже много, и три кило свежего мяса стоили неизвестно сколько в то голодное время. Договорились мы только на том, что отдаём ей кило соли и десять брусков мыла. Но это для нас была цена будущего молока, и мы сбегали домой за всем этим делом, предупредив хозяйку, что нам нужен живой козлёнок. «А что я буду, мараться для вас», – ответила хозяйка. К вечеру мы принесли козлёнка домой, и пошли суровые летние будни: сенокос, прополка огорода, окучивание картофеля, и всё в одном ритме с Анисьей… По договорённости мы брали у Анисьи половину козьих катышков и кое-как удобряли почву, но росло у нас плохо и мелко. Бабка Анисья, освобождённая от сенокоса, привязавши козу и весь козий детский сад в пределах нашей видимости, бегала за грибами и ягодами, заходила к нам и принимала нашу работу. Пришлось заново пересеять укроп, который мы посеяли слишком глубоко, а он был нужен для засолки огурцов. Картофель ударился в ботву. Мы с матерью читали книгу «Справочник садово-огородного хозяйства», а отец наконец-то закончил свои работы в лесу, и мы пошли смотреть его новое жильё. Это оказалась чья-то избушка, отец её то ли подновил, во всяком случае проконопатил, вставил рамы, стёкла, двери, покрыл крышу толем. В доме было пусто. Все следующие ночи мы возили туда столы, лавки, лари, бадейки, чугунки и оставшиеся припасы, всё прятали, отец же рыл там погреб и чуть ли не подземную землянку с печью, третий дом по счёту. У отца уже цвело в огородике.

За лето мы с матерью стали грубыми крестьянками с толстыми пальцами на руках, с толстыми грубыми ногтями, в которые въелась земля, и, что самое интересное, у основания ногтей возникли как бы валики, утолщения или наросты. Я заметила, что у Анисьи то же самое, и у бездеятельной Марфутки те же руки, и у Татьяны, самой большой нашей барыни и медработника, была та же картина. Кстати говоря, постоянная посетительница Тани пастушиха Верка повесилась в лесу, пастушихой она уже не была, стадо всё съели, и Анисья очень грешила на Таню и выдала нам её тайну, что Таня давала Верке не чаю, а какого-то лекарства и Верка не могла без него жить и из-за этого повесилась, платить стало нечем. Верка оставила маленькую дочь, и без отца при этом. Анисья, поддерживавшая сношения с Тарутином, рассказала, что эта девочка живёт у бабушки, потом выяснилось далее из того же торжествующего рассказа Анисьи, что эта бабушка вроде нашей Марфуты красавица, только ещё и пьющая, и трёхлетний ребёнок, совершенно уже без памяти, был привезён мамой к нам в дом в старой детской коляске. Маме всегда было больше всех надо, отец злился, девочка мочилась в кровать, ничего не говорила, сопли слизывала, слов не понимала, ночью плакала часами. И от этих ночных криков всем скоро не стало житья, и отец ушёл жить в лес. Делать было нечего, и всё шло к тому, чтобы отдать девочку её непутёвой бабке, как вдруг эта бабка Фаина сама пришла к нам и стала, покачиваясь, выманивать деньги за девочку и за коляску. Мать без единого слова вывела ей Лену, чистую, подстриженную, босую, но в платьице. Лена вдруг упала в ноги моей матушке без крика, как взрослая, и согнулась в комочек, охвативши мамины босые ступни. Бабка заплакала и ушла без Лены и без коляски, видимо, ушла умирать. Она шаталась на ходу и вытирала слёзы кулаком, а шаталась она не от вина, а от полного истощения, как я догадалась потом. Хозяйства у неё давно не было никакого, последнее время Верка ведь не зарабатывала ничего. Мы-то сами ели всё больше варёную траву в разных видах, с грибным супом во главе. Козлята давно жили у отца от греха подальше, колея туда заросла совсем, тем более что отец ходил с тачкой разными путями в рассуждении о будущем. Лена осталась жить с нами, мы отливали ей молока, кормили ягодами и нашими грибными щами. Всё становилось гораздо страшнее, когда мы начинали думать о зиме. Хлеба – ни муки, ни зерна – не было, ничего в округе не было посеяно, ведь бензина и запчастей не водилось давно, а лошадей перебили ещё раньше, пахать оказалось не на чем. Отец походил пособирал каких-то случайных уцелевших колосьев на бывших полях, но перед ним уже прошлись, и не раз, ему досталось немного, мешочек зёрен. Он рассчитывал освоить в лесу озимый сев на поляне невдалеке от избушки, выспрашивал у Анисьи сроки, и она обещала ему сказать, когда и как сеют, как пашут. Лопату она отвергла, а сохи не было нигде. Отец попросил её нарисовать соху и стал, совсем как Робинзон, сколачивать какую-то штуку. Анисья сама плохо помнила все подробности, хотя ей и приходилось во времена оны ходить за коровой с сохой, а отец загорелся инженерной идеей и сел изобретать этот велосипед. Он был счастлив своей новой судьбой и не вспоминал о городе, в котором оставил много врагов, в том числе и своих родителей, моих бабушку и дедушку, которых я видала только в глубоком детстве, а дальше всё утонуло в скандалах из-за моей мамы и дедовской их квартиры, провались она пропадом, с генеральскими потолками, сортиром и кухней. Нам в ней не привелось жить, а теперь, наверное, мои бабушка и дедушка были уже трупами. Мы никому ничего не сказали, когда убирались из города, хотя отец готовился к отъезду долго, откуда у нас и набрался полный кузов мешков и ящиков. Всё это были вещи недорогие и в своё время недефицитные, отец мой, человек дальновидный, собирал их в течение нескольких лет, когда они действительно были недорогими и недефицитными. Мой отец, бывший спортсмен, турист-альпинист, геолог, повредивший ногу в бедре, давно жил жаждой уйти, и тут обстоятельства совпали с его всё развивающейся манией бегства, и мы бежали, когда всё ещё было безоблачно. «Над всей Испанией безоблачное небо», – шутил отец буквально в каждое хорошее утро.

Лето выдалось прекрасное, всё зрело, наливалось, наша Лена начала разговаривать, бегала за нами в лес, не собирала грибы, а именно бегала за мамой как пришитая, как занятая главным делом жизни. Напрасно я приучала её замечать грибы и ягоды, ребёнок в её положении не мог спокойно жить и отделяться от взрослых, она спасала свою шкуру и всюду ходила за мамой, бегала за ней на своих коротких ногах, с раздутым своим животиком. Лена называла маму «няня», откуда она взяла это слово, мы ей его не говорили. И меня она называла «няня», очень остроумно, кстати.

Однажды ночью мы услышали за дверью писк как бы котёнка и обнаружили младенца, завёрнутого в старую, замасленную телогрейку. Отец, который притерпелся к Лене и даже приходил к нам днём кое-что поделать по хозяйству, тут ахнул. Мать была настроена сурово и решила спросить Анисью, кто это мог сделать. С ребёнком, ночью, в сопровождении молчаливой Лены, мы отправились к Анисье. Она не спала, она тоже слышала крик ребёнка и сильно тревожилась. Она сказала, что в Тарутино пришли первые беженцы и что скоро придут и к нам, ждите ещё гостей. Ребёнок пищал, пронзительно и безостановочно, у него был твёрдый вздутый живот. Таня, приглашённая утром для осмотра, сказала, даже не притронувшись к ребёнку, что он не жилец, что у него «младенческая». Ребёнок мучился, орал, а у нас даже не было соски, чем кормить, мама капала ему в пересохший ротик водичкой, он захлёбывался. Было ему на вид месяца четыре. Мама сбегала хорошим маршем в Тарутино, выменяла соску у аборигенов на золотую кучку соли и прибежала назад бодрая, и ребёнок выпил из рожка немного воды. Мама сделала ему клизму, даже с ромашкой, мы все, не исключая и отца, бегали, носились, грели воду, поставили ребёнку грелку. Всем было ясно, что надо бросать дом, огород, налаженное хозяйство, иначе нас накроют. Бросать огород значило умирать голодной смертью. Отец на семейном совете сказал, что в лес переселяемся мы, а он с ружьём и Красивой поселяется в сарае у огорода.

Ночью мы тронулись с первой партией вещей. Мальчик, которого назвали Найдён, ехал на тачке на узлах. На удивление всем, он после клизмы опростался, затем пососал разведённого козьего молока и теперь ехал в овечьей шкуре, притороченной к тачке. Лена шла, держась за узды.

К рассвету мы пришли в свой новый дом, отец тут же сделал второй заход, потом третий. Он, как кошка, таскал в зубах всё новых котят, то есть все свои нажитые горбом приобретения, и маленькая избушка оказалась заваленной вещами. Днём, когда все мы, замученные, уснули, отец отправился на дежурство. Ночью он привёз тачку вырытых ещё молодых овощей, картофеля, моркови и свёклы, репки и маленьких луковок, мы раскладывали это в погребе. Тут же ночью он снова ушёл и вернулся чуть ли не бегом с пустой тачкой. Прихромал, понурый, и сказал: всё! Ещё он принёс баночку молока для мальчика. Оказалось, что наш дом занят какой-то хозкомандой, у огорода стоит часовой, у Анисьи свели козу в тот же наш бывший дом. Анисья с ночи караулила отца на его боевой тропе с этой баночкой вечорошнего молока. Отец хоть и горевал, но он и радовался, потому что ему опять удалось бежать, и бежать со всем семейством.

Теперь вся надежда была на маленький огород отца и на грибы. Лена сидела в избушке с мальчиком, в лес её не брали, запирали, чтобы не срывала темпа работ. Как ни странно, вдвоём с мальчиком она сидела, не билась об дверь. Найдён вовсю пил отвар из картофеля, а мы с матерью рыскали по лесам с кошёлками и рюкзаками. Грибы мы уже не солили, а только сушили, соли почти не было. Отец рыл колодец, ручей был далековато.

На пятый день нашего переселения к нам пришла бабка Анисья. Она пришла пустая, без ничего, только с кошкой на плече. Глаза у Анисьи смотрели странно. Анисья посидела на крылечке, держа испуганную кошку в подоле, потом подхватилась и ушла в леса. Кошка забилась под крыльцо. Анисья вскоре принесла полный передник грибов, среди них лежал и мухомор. Анисья осталась сидеть у нас на крыльце и не пошла в дом. Мы ей вынесли нашего пустого супу в баночке из-под её же молока. Вечером отец отвёл Анисью в землянку, где у нас был третий запасной дом, Анисья отлежалась и начала бодро рыскать по лесам. Грибы я у неё отбирала, чтобы она не отравилась. Часть мы сушили, часть выбрасывали. Однажды днём, вернувшись из леса, мы нашли наших приёмышей всех вместе на крыльце. Анисья качала Найдёна и вообще вела себя как человек. Её словно прорвало, она рассказывала Лене: «Всё перешевыряли, всё унесли… К Марфуте даже не сунулись, а у меня всё взяли, козу свели на верёвочке…»

Анисья ещё долго была полезной, пасла наших коз, сидела с Найдёном и Леной до самых морозов. А потом Анисья легла с детьми на печку и слезала только на двор. Зима замела снегом все пути к нам, у нас были грибы, ягоды сушёные и варёные, картофель с отцовского огорода, полный чердак сена, мочёные яблоки с заброшенных в лесу усадеб, даже бочонок солёных огурцов и помидоров. На делянке, под снегом укрытый, рос озимый хлеб. Были козы. Были мальчик и девочка для продолжения человеческого рода, кошка, носившая нам шалых лесных мышей, была собака Красивая, которая не желала этих мышей жрать, но с которой отец надеялся вскоре охотиться на зайцев. С ружьём отец охотиться боялся, он боялся даже дрова рубить из-за опасений, что нас засекут по звуку. В глухие метели отец рубил дрова. У нас была бабушка, кладезь народной мудрости и знаний. Вокруг нас простирались холодные пространства.

Отец однажды включил приёмник и долго шарил в эфире. Эфир молчал. То ли сели батарейки, то ли мы действительно остались одни на свете. У отца блестели глаза: ему опять удалось бежать!

В случае, если мы не одни, к нам придут. Это ясно всем. Но, во-первых, у отца есть ружьё, у нас есть лыжи и есть чуткая собака. Во-вторых, когда ещё придут! Мы живём, ждём, и там, мы знаем, кто-то живёт и ждёт, пока мы взрастим наши зёрна и вырастет хлеб, и картофель, и новые козлята, – вот тогда они и придут. И заберут всё, в том числе и меня. Пока что их кормит наш огород, огород Анисьи и Танино хозяйство. Тани давно уже нет, я думаю, а Марфутка на месте. Когда мы будем как Марфутка, нас не тронут.

Но нам до этого ещё жить да жить. И потом, мы ведь тоже не дремлем. Мы с отцом осваиваем новое убежище.

1977

Алло

Раздался голос как из пустой бочки:

– Алло!

Скрежет, глухой – непонятно, мужской или женский, но старческий – голос в трубке.

Я ответила:

– Ну что?

Молчание. Я отключилась.

– Вы ты не отключиласьб, – продолжал тот же голос.

Я ушла из комнаты, и в коридоре мне сказали:

– Да сядь, нестрыгаб. С трьр тобобой есть разговорец. И не одевайсяб ухоходить, пшиза.

На улице цеце это будетб как сумасшедшая кидаться спасаться бся. Аллоида! Б.

Как слышишь? Говори, паско.

Я молчала. Голос звучал как будто во мне, видимо, началась деменция, приём голосов из якобы внешнего пространства.

Ну так во мне голос, и внутри ему и ответ. Рот на замок.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Ты же старая, старая старуха. Тожьно?

Новость!

Голос этот мой внутри меня ответил:

– Ну.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Чё ну-то, говори как надлегает. Из ноосферы тебе дребезвонят.

Мой голос ответил:

– Да, академик вернадский.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Кто, я? Я не он, но словечко зяяли у него. Он да, тутутся. Так, ерундовый тейермин, но вам гожб.

Я сказала для выяснения реакции:

– Любо.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Не из той вреквенщии тыдишь. Тыдь как у всеих.

– Ты парагуш. – (Голос как из пустой бочки молчит.) – Всегда меня интересовал этот диалектизм у есенина, парагуш, а теперь он в точку, точка.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Алло! Да клянь как жашб мон вси.

Я всё поняла, этот новояз мне как родной, и отвечала:

– Говори, ну что ты придуриваешься. Нашёл чем удивлять. Меня, автора глаголов «вздребезнуться» и «сопритюкнуться».

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Ну, гоже.

– Нет, давай как надо. Скажи «согласен». Или «согласно».

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Я согласна.

– Ты девочка?

Голос:

– Да, как ты.

Я девоч-вочка. Нет, всё во мне осталось как было. Пошла, посмотрела в зеркало в ванной. Вернулась.

– Такая себе девочка, да. Так что ты внутри во мне вережжишь?

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Мы я они дарят тебе молодость.

– Это за что же?

Голос равнодушно произнёс:

– Что выяснять-то?

У меня явно деменция прекокс. Мне это всё слышится изнутри. Ничё себе.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Ничечего у тебя нет, потому и выбрали. Сообща тебе, что тебе бебедарят молодость.

– Так! Сколько мне будет лет?

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Молодо, скоко. Свежий вид, в голве пусто, стремлемление.

– Сорок?

– Иди иди.

– Не пойду.

– Отка.

– Что отка?

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Дура, соедеедени. Иди – и отка.

– Что отка?

Молчит. А. Я дошла до её игры слов: идиотка. Проехали.

– Да, так сколько мне будет?

– Сколько надо.

– Сто двенадцать надо. Вообще рекорд для нашей местности. По-вашему, местносити.

– Не. Рекордод цифра один девять трыы нулл.

Я:

– Но это не у нас.

– У вас.

– Где?

– Читай в совиндформ.

– Это ещё что такойча?

– Вчера разместили. Тилитили. Но это дж-данные с девятьсят восемьдесят какого-ни-то года, рекорд для этой территорииэи. А они опубликовали как вчера. Вечорошнее.

Я:

– У меня не совинформ, а совком. И я всегда, когда данные кажутся мне сомнительными, обращаюсь в службу обращений. Я же туда включена. А напарник этот, который мне всегжада отвечает, он всегда первым лезет. Я ему предложила встретиться в гафе, чтобы прийти к соверсенсису. Он молчит.

– Ты такая. Кровь играет. Молода шибко.

Я пожаловалась ей:

– Я его знаю, урода нравственного, он убивает и расчленяет. Ещё не поймали, что это он. Но я после многих слуцчаев и совпацдений догадалась. Он уже двадцать пять лет, с детского сада, лезет поперед всих. Но на службе обращений уже что-то унюхали, его выдвигают канжидатом. Он мой теперь напарник, я его изу-учила. Я знаю, что произошла эта ваша ошибка, цифра. Допустим, два двести третий. Уже никого их нынешних не будет, это на что рассчитано? Никого из нынешних в живых не будет, проверить и вывести к результату никто не сможет. Правильная тенденция. Смертность у руководящих запланирована. Девяносто три.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! А! Пусть знают, это не предел и достижимая средняя цифра даже у простяг. Но потре-треблять наши триадыды водка хлеб огурец солёный все должны, иначе не идеалы нашего достигнуты-ть. Главное противоречие, первый по потреблению пищевой продукт, влаж вылаж водо-водочные брикеты с ароматом солёного огурца, в плазмобуме. Стойкость дву-суточна, выдаётся два в одни руки по записи в совиндформе. Никакой толчеи, доставка в течение дня, однакожде де, если нет дома, все, доставщий уходит, очерёдность пропущена. Правильно. Но инт менделевии ещё не настиг нужных показателей по смертности, чего-то они в инте не учли в своём исследоткрытии, сухоспирт пока что не даёт хороших резов.

Я:

– Резов?

– Ну результатото-тото (кхм) порога выживаемости. Не достигли главного. На улицах хорошо, пустото, все сидят по локациям ждут невыверенного, необъявленного заноса брикетов по своему адресу, ты выбежал пораньше, когда брикетоноша только что приходил, ты ушёл вон вон, а брикетоноша сразу вернулся отдать второй суточный занос, ему неохота вечер терять, он хочет сразу избавиться, вернулся через десять мин, а мин – ты же не знаешь, так знай, это полминуты – и ты, значит, пропустил, ты вышодцы, датчики на порогах дают точное направление, раз порог, быстро, два порог, он прогнут под ногогой, выход, охп, заноша водочных брикетов мигом не застал искомого кто ушёл, и всё, голодай-дай до завтра. Игра судьбы. Эт-ту ту гру заноша выграл. Ему как как раз остаётся невзятое. Этто ты, ты волю взял и хотел уйти, так и уйди. Раз ушёл, два ушёл, тебя-бябябя зачислят как умерше-шерше-шерше-го. Кто два дня не дома, тот мёртв, и больше к тебе не придут не принесут. Запирают-ют твоя дверь. На твои стуки не откроют. И уйдёшь кто одинок совсем, сабсим, уйдёшь от нас на полу, растаешь-протечёшь. Протечёшь на потолок нижней квартиры. Узор нка потолке называ-зывается ландыш. По запаху. И я тут же приду на твоё пустое место жительства, мне всё очистя-тят. Предыдущий занос не вернётся. Твоя пайка – теперь моя пайка. Так меня зарядили, водо-водо-о-огуречный брикет мой. Заинтерес-выва-вывают в достижении.

Кхх. Кся ться, пруш.

Зывание.

– Не поннл.

Даль шеше. Дальшеше. Воду питьевую дают дважды в сутки, и опять никто не знает её прихода в краны и должны быть готовы с пустыми банками, ждать по кухням по домам, когда водищу пустят. Отсюда и должна быть пусто-стото-та! Город пуст должен ды быть, и кто шалавыйды доуйти, то го-фуй. Протесты им шалавыйдым дают невгоды, останешься без ничего трупом. Вода да-да-да главное. Некоторым это надо, выйти в город без права на воду, ну и три дня до конечной остановки сердца. Минуты подачи воды возникают споирадически, нерегуля-рлярне.

– Ляр-ляр, трёп один. Не верю, станиславский.

– Не обращай. Вообще принцип, принятый всеми, всея нашей необъя бья-ытной страной, всеобщи-им им домоголосованием, принят таков: следи дома, когда привезут и дадут. Будь гражда дада нином. И во то же само время принят на вооружение близкий нашему населению м принцип хао-хао, хаоса, доставка чистого хлеба ездовыми лавками, не снабжаемыми – таков принцип – звуковыми и световыми сигналами по пути проезда – эта доставка случайчай на те. Нате. Организованные хаотиче шесски суточные дежурства соседе бредей не играют своей роли, там дежурство, скопище, а хлебная повозка минует скопления, у водителя указ искать пути объезда. Гражделы, которым неймётся, старались огранизовать круглосуточные дежурства типа пикеты по дворам, но нет. Без брикетов гражделы засыпают, их стараются наказывать свои же. Гуардия подъездов. Одиночки исходят молча чачача. Мы собираем эти ландыши воньливы по квартирам и уже с протечками мозгом на нижний этаж.

Я шевельнулась встать.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Сидиты! Наблюдение работатат. Кхх. Взбзнуться и опять. Не встаём!

Молчит несколько минут.

Водочные брикеты доставлюются раз в сутки, будьте бзз бддительны. И если брикет привезли в 24 чуаса, это не означает успокоения и что можно идти наружу на улицу, нет – следующий привоз брикета, поскольку предыдущий привезли на исходе суток, то имеют право-то следующий доставить в ноль часов пять! А то скорее, в и ноль три! Им это удобней, сразу за два срока за два сутк отделаться за пять мин.

Вой откуда-то.

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Шкя. Ты уже не встаёшь и не взрзрражаефф. Эти претензии что брикеты грязным рукам приносят, безх ухаповки. Так! Спаси вас наш, что не забирает на срок дожития, вы мы не имеете прав на отходы.

Странный вой вдали.

Страна, и это повсеместно, взяла на себя бытовые и промышленные отходы даже ругвая, не говоря о пекине, бостоне унд сиднее. Привозят танкерами.

Вой вдали.

Не обращай, это записываются зам-замогильные голоса.

Кашли десятка существ. Вои.

Знаешь, это записываются на своё будущее мертвецов. Записывают просто ноту. Вернёмся к эко-эко-кономи-номи-номи-кекеке.

Вопрос о захоронениях международных атомных, химических и заводских отходов. Подписаны массовые договоры с рукосуями.

Я:

– Это ещё что?

Голос как из пустой бочки:

– Алло! Не задай вопросов. Но по этикету я отвечаю: рукосуи – те, ктои состои в дипломатических ошениях с другигигими странми. Необходи-димы-ии рукопожатные отношения. Переходящщенские в монетарные. По-другогому не выбраться. Нам же запрещены зарубежные паспорта. Всем. А зарабатывачь надо.

Далёкий массовый крик.

Это понимают уже жеже все, монетарные отношения, своего ничего вы не добива – вас добива, вы биваетесь, нефть же уже всё, газ тоже, всё у других-гих, лес и того раньше.

Кхэ, хуан тэ дэ, сэ хэ тоже завершилось, нет ни сева, ни уборок.

Хлебоводоогуре пройздвдства шайнаю. Всё китайского зводства.

От земли отделыва-делла-ла-лись, земли нет, всё.

Вы сами своим поведением добились, не производили ни ху-фига ничё, пришлось землю продавать, но не километрамы, а килотоннымами, всю плодо-хлебо-свекло и тэ пэ дородную почву, купили шайны для своих пустынь, а на нашински опустевшие просторы ссыпаем зарубежные отходы. Сто лет, и начнётся гниение, а через пятьсот радоактивность уменьшится. Пока что наши поля посещачачать не рекомендуется. У нас-и отходов не нене.

А импортозамещение нашего что. Ничо.

Которые, внима! Перепрев, зарубежные отходы образнут ту самую почву через сколькото время. Три сотни лет.

Десять-пятнадцать, ну самое большее двадцать по тысяче этих.

Вот тогда и будет сельское хозяйство, а не только сэ-хэ министерство. Которо всё было выведено в поля на стулья. Привязано и получило в затылок, и всё трансливровало сяся, и все смотрели. Весь миллион жильцов.

А пока да, мусорный ветер. Шевелидд. Шевелидд. Ече не чо шевелить, леса тоже пока чиво выкорче-чече. Вес-лес.

А что касаемо сроков привозов водочно-огурохлебных брикетов, это же заранее быловато обсказано, что они два раз в суютки. А в кое сутыки, это воля эте-тех брикетоношш.

Доставщикам-заношам что таскать сябя лишний раз в сутки. Обождут и нате вам. Звонок в дверь, так! И сразу снова опять. Здрастьте, ещё принесено. На сутки вперёд. Для тебя удачный час, в эти сутки доставка уже осуществилась, гуляй, но воду-то не дадутт в сей же момент, так что сиди дома жди, гулять не прокатит ни у кого! Жду воду.

Улицы должны быть пусты в любое время!

Работа у всех веть вететь ведь спецовова надомная. Все сдавши работу получают право лево прямо на брикеты. Но не прямо тогда, а когда доставщику удо-добнее.

Визические лица, визуально наблюдаемые на улицах, копятся в приёмниках и завозятся на места визуализации трейлерами с вне-внушним узором в клетку.

У нас полная сво твоё их бода.

Хочешь иди на улицу и протестуй, но тогда ты не получишь водочно-хлебно-солёноогуречных брикетов.

Заноши вооще отказ дают, на м-ц. Мэ цэ. Тридесять дни.

А ландышам, которые лежат и ещё не протекли ниже этажом, не надо додо ничо.

Все же надомники и должны на дому трудиться.

Повторям!

За выполне не-не-нно!

– Ной работой.

Приедут в случайные сроки, и кохда ежели ты не!

Ежли ты не сдал, то ты опоздал.

Об этих происшествиях сообщается три раза в сутки по софинформу. Но и новости государственных и культуралите-тилителестанций тоже доходят до зрителей.

Пскж. Буква к в этом рили непроизносита.

П с ж и тутти.

Конечно, часть доходящих до ландышевого состоя-лежа-ния доживает до прогулок на улице в свои последние сутки или же двое.

Всеобщее право по кости кости туции выхода на улицу осуществляется, но тогда другое право, на вэ-хэ-огуречные брикеты, подпадает под сонм сомнение из-за случайных чисел доставки на дом этих брикетов.

Щяо.

К сожале, эти брикеты приобрета тата тают и постепенно получшают и получают статус валюты.

Всем ведь дают одинаково, и на младенцев и старух такой брикет, хоть он излишен, тоже выдаётся.

Младенцы дол доложены питаться молоколом майтери.

И не вина кости-коституционеров, что молока не.

И не их вина, так что некоторые готовы их обменять на что угодно, пока маладоденчик не ест – три суток он не ландыш, по неголосовому мненению коституторов, и брикеты меняют на на ушанки, валенки с галошами, на женские плюшовки и мужские бушлаты, на платки и беретки, всё для того, чтобы иметь возможность выхода на улицу. Проводить покойника.

Быдлом считается, что он должен быть провожат.

Хотя это может быть только поводом для демонстраций. Проводы вон николая баумана вылились в революцию! Это все мы проходили по домашним лекциям. Плотно изучаем историю восстаний, чтобы не повторять этих ошибок.

Си вым ви.

Онон вас любит и ждёт того же. Кто не люби, того не люби-бим.

И не поверга оверга в горе, уж это тогда не проится. Онон готов бы проиать, но если любятбят-бятбят.

Часто плачет онон-она от нелюбви. Слёзы собирают с ладодоней онон-она и хранят в музейных ватках. Изучаем химиками-ками-кадзе.

Школы у нас почему на селе былищче закрыты, они не справлялись со своими функциями для разновозрастных детей, и школки закрыли, сначала по деревням, потом и деревни были ликвидированы, потом школы в сёлах и сами сёла.

Теперь!

Города приняли всех, мы ведь знали из истории революций нашего государства, которая всё время приводит нам примеры из жизни, что люди в те голодные годы бежали из сельской местности в города и потом жили в жилье по человеку на квадратный метр. Семь человек семь квадратных метров. И эта норма привилась за последнюю шестилетку.

Школьники по необходимости, из-за секвестрации школьных зданий, были переведены на домашнее обучение. Да и кому из них пригодились бы эти предметы – там физика, химия, ботаника – какая может быть ботаника в нынешних условиях? Нет ни лесов, ни полян, ни полей. Земли нетути-ти-ти.

Когда из соображений национального достояния, нашей гордости и по потребностям государства сельскохозяйственные науки вылились в масштабное возрождение взглядов лысенко и мичурина, светочей науки.

Никой хенетики.

Чш, чушш, опшх.

Поскольку население страны по потребностям новой экономики всё переселили – влилось ено было в города, деревни ведь давно ушли в почву, сровнялись с землёй, а потом были сняты скреперами для ровности. То возникла новая отрасль получения доходов. Плодородные почвы эшелонами были отправлены отправились заполнять бедные нищие – ток пожалеть и всё – нищие в этом отношении сельскохозяйственные в будущем регионы южнее лхасы и севернее эмиратов.

И ещё того лучше, кому нужна такая устаревшая наука, как география.

Когда волнами залит мир безбрежный.

Когда западная сибирь из-за глобоебо потепления одно болото тотото, вечная мерзлота тата давно растаяла, ни оленей, ни оленеводоводо водов, ни тундры-дрыщ!

И ни тайги.

Тайгу южные соседы попилили уже.

Западносибирсссска нищета. Потепление дало болота, пихты-сосняк в воде не выжили. Выжимали – не выжали. Остролистые клёны выросши нехо-хо. Нехозяйственный товар варвар.

Болото не продашь, надо ждать миллион лет, чтобы подсох хло, выросли вознесли сиси пальмы и завелись сиси динозавры и саблезубые кто-то там там.

Хорошо ещё есть восточная сибирь, где уже тоже нет тайги из-за нехватки территории для четырёх миллиардов близких друзей с юго-востока.

Осуществляются повсекмессст права женщин и девушек на водочные брикеты. Они добились этого, правда, не заявляя о правах, мужчины жеже повм повымер повымераюд-ддд – а чем питаться? И дети имеют все эти же права.

Кха! Шшккга, га!

В горле першит. Шишт.

Также решена проблема особенных детей, их растит государство при активной помощи сотрудников японских и австралийских исследовательских лекарственных лабораторий.

Сссша не входит в наши договорённоститити.

Онон онаон ихих не любиии.

Особенно такие особенные дети и взрослые полезны там государству и науке, фармакологии и при изучении проблем пересадок органов.

Матерей рей-рей у нас в роддомах убеждают отказываться от таких младенцев, это некрасиво, кому это надо, онон она не любит, когда мать инвалидного ребёнка будет получать на него доппаёк, дополнительный водочный брикет, а сама будет не работать, так?

Было решено ононом не отдавать родившим матерям неполноценных детей.

Ао тыдыщ.

Три раза в сутки по выбросам инфраинформационных служб онона все новости города доходят до слушателей.

Город один. Москва с новой сетью. Метро на юханском керосине, станции калужская, тульская, рязанская. Тверская. С выходом в эти города.

Конечно, все у нас могут пользоваться правом выхода на улицу, и это их выбор, ждать хлебоводочных брикетов и пусков воды-дыды – или голодать на воздухе, где таким же правом пользуется гордость нации, городская кавалергардия.

Оснащённая всеми достижениями мировой науки, такими как приборы ночного видения, ручные катапульты, цар-пушки с ядрами бетонными, щитомордые маски и доспехи охохо из чугуна.

Ызы. Они их-их туда сажают.

Но необходимо всё же оправдать тех из потребителей хлебоводочных брикетов, которые идут на улицу с целью обменять, в переводе на старое наречие как бы продать и купить.

Такими полна центральная улица великого онона.

Передаём новости.

На улице великого онона бессмертного можно обменять на водочные брикеты следующее: ушанки со звездой, такой товар идёт и на экспорт, желающим создаётся возможность приобрести этим путём обмена ватные мужские панталоны и таковые же сюртуки, для женщин там торгуют элегантными плюшовками, марлевыми блузами, синтетическими юбками в пол (иной длины женщины теперь не носят, так же как на головах своих они имеют платки тёмных расцветок, святей святого онон разрешает только то) и резиновой обувью на модной толстой подошве. Малые размеры тех же товаров тоже поступают для обмена в пользу мальчиков.

Для тя спецпроблема, вымирмир мужска пола.

Пробле-блеблема, однако, в то, что народ в согласии с уменьшением площадей в стране сокращает свои ряды – это в одном случае.

Аишчо.

В другом же всё диаметрально наоборот.

Новости.

По городу сяо-петербур-го было принято пятилетку назад новое положение, согласно которому нехватка жилых площадей привела к стоэтажной застройке невского проспекта и окружающей области, сплошной стокилометровой эстакадой перекрыта нева, это теперь оживлённая торговая улица.

Слава онону. Сталинизм-онониизм навсегды. Гды! Гды!

Как правильно писал забытый поэт – и перед новою столицей померкла старая москва. Пришли ведь народы, дети кита.

Но и москва растёт – теперь вглубь.

Правильное решение приняли власти города, своебениобразно, чтобы не нарушать облик столицы, дома растут вниз.

Ухаха оо юп.

Теперь и кремль получил пятьдесят внутренних этажей, и лубянка семьдесят, тверская улица углубилась, стала похожей на каньон во друго-ого-гой стороне зем шара, куда-то надо ведь поместить население страны, сбежавшееся со всей страны сюда. Если нет земли, весь на приусадебных участках дёрн был продан государству.

Река москва по образцу невы тоже стала глубоким каньоном, стены которого глядят стоэтажными окнами друг на дружку.

Речная водь – предмет оживлённого экспорта. Но её добывают в чистых источниках и, не тратя на пополнение рек, продают на экспорт, так что до москвы доходит только муты-мутынная водь.

Отсюда этажи вниз до матушки до муты.

Всё-таки наша страна, великая россия, имеет немалый запас жильцов.

Да, и важнейшшное нововведение, кладбищ нету. Тайна ухода соблюдается очень строго, ничем не тревожа остающихся.

А то вон завели моду за рубцом – снабжать могильные памятники выбросами речевых кусков покойных. Как кто войдёт в оградку – тут же автоматически-ски дуэт, трио или хор родни, таящейся под камнем. Како-правильно названо – какофония. По воскресеньям галдёж.

Кхщ, кхшча!

У нас стройней.

Есть стена за пределами московской области, куда, по легенде, сходятся все прерванные пути.

Мп, мп.

Туда приходят и приезжают целыми организованными тургруппами, чтобы спокойно побеседовать с ушедшими.

Над стеной всё время звучат голоса (у каждого гражданина страны берётся по одной длинной ноте, ааа-ааа, ууу-уу, ооо-оо, йеее, зависит от возраста, ааа – это от рождения до года, документальные крики усыпающих, йааа – это до пяти лет покойные, йооо – до десяти лет, а потом йиии, йууу, кто что хочет выразить, причём заблаговременно, записи сохраняются в государственных архивах, и эти голоса после их исхода звучат гармонией, постоянно, композиторы создают целые симфонии из этих криков и воя, такой громкий стоит ор над этой стеной, ушедшие кричат как живые птицы. Все слушают и плачут как не надо, но тут одно место в стране для этого).

А води москвы и невы, а также всех других рек прямо у истоков очищают и тут же переливают в цистерны, которые идут на экспорт. Корабли-танкеры спокойно плывут по очистившемуся ото льдов северному морскому пути. Вот это единственное положительное, что принесло глобальное потепление.

Кга! Кга!

А всё живое, что населяло наши дикие северные территории, либо продано в зарубежные экопарки, где и благополучно закончило свои популяции, либо составило будущее черноземье на севере сибири, уйдя в почву, бывшую мерзлоту, а теперь в болота.

Вынимание!

Когда тысячелетия спустя, а то и миллионы лет, высохнут болота, то там заведутся мамонты, которые уже там жили. Их там же уже находили, и мамонтят. И саблезубых мамонто двух.

Ктяжс.

Я всё это произношу на давно уже уходящем языке, современное наречие упростилось до разных вариаций матабля.

Я уячил ху хе эо, фуо цнить.

Йощэ.

На что же мы рассчитываем, йутурологи – а мы все теперь йутурологи, нас интересует, куда же всё это катится. Победно дно идэ.

Кнжцц.

И ничего!

Ведь что: на нашем земном шаре реновация происходила миллионы раз, он покрывался водой всемирного потопа (откуда-то, от выживших говоривших, у нас возник этот термин), под водой уплотнялось и тлело всё жирное, распадалось всё хрупкое, всё химическо, пенопласткое и всё живое под тяжестью тонн воды обращалось в новые субстанции, то есть в нефть и газ, а тлеющие леса становились каменным углём, а то начинались повсеместные извержения в связи с падением предыдущих лун, и возникали и застывали новые горные системы, материки и полюса.

Ффсу, бяжз.

Однако человечество как-то выживало, торчало в виде малого племени с горсткой овец на вершине горы, обратившейся в остров, и туда по обычаям силлиардов лет причаливал ковчег с животными, и они высаживались на это пастбище, и один местный, абоцриген, говорил другому: «гляди, ара, цирк приехал».

Всегда один вопрос: на всех языках есть это, такое название, всемирный потоп.

Значит, были выжившие свидетели и их женщины, которые могли испустить после себя потомство и сохранить для нас, миллионы лет спустя, этот термин, кся фсы.

Вечно живой онон нас туда и приведёт.

Ноябрь 2019 года

Чёрное пальто

Одна девушка вдруг оказалась на краю дороги зимой в незнакомом месте, мало того, она была одета в чьё-то чужое чёрное пальто.

Под пальто, она посмотрела, был спортивный костюм.

На ногах находились кроссовки.

Девушка вообще не помнила, кто она такая и как её зовут.

Она стояла и мёрзла на непонятном шоссе зимой, ближе к вечеру.

Вокруг был лес, становилось темно.

Девушка подумала, что надо куда-то двигаться, потому что было холодно, чёрное пальто не грело совершенно.

Она пошла по дороге.

Тем временем из-за поворота показался грузовик. Девушка подняла руку, и грузовик остановился. Шофёр открыл дверцу. В кабине уже сидел один пассажир.

– Тебе куда?

Девушка ответила первое, что пришло на ум:

– А вы куда?

– На станцию, – ответил, засмеявшись, шофёр.

– И мне на станцию. – (Она вспомнила, что из леса действительно надо выбираться на какую-нибудь станцию.)

– Поехали, – сказал шофёр, всё ещё смеясь. – На станцию так на станцию.

– Я же не помещусь, – сказала девушка.

– Поместишься, – смеялся шофёр. – Товарищ у меня одни кости.

Девушка забралась в кабину, и грузовик тронулся.

Второй человек в кабине угрюмо потеснился.

Лица его совершенно не было видно из-под надвинутого капюшона.

Они мчались по темнеющей дороге среди снегов, шофёр молчал, улыбаясь, и девушка тоже молчала, ей не хотелось ничего спрашивать, чтобы никто не заметил, что она всё забыла.

Наконец они приехали к какой-то платформе, освещённой фонарями, девушка слезла, дверца за ней хлопнула, грузовик рванул с места.

Девушка поднялась на перрон, села в подошедшую электричку и куда-то поехала.

Она помнила, что полагается покупать билет, но в карманах, как выяснилось, не было денег: только спички, какая-то бумажка и ключ.

Она стеснялась даже спросить, куда едет поезд, да и некого было, вагон был совершенно пустой и плохо освещённый.

Но в конце концов поезд остановился и больше никуда не пошёл, и пришлось выйти.

Это был, видимо, большой вокзал, но в этот час совершенно безлюдный, с погашенными огнями.

Всё вокруг было перерыто, зияли какие-то безобразные свежие ямы, ещё не занесённые снегом.

Выход был только один – спуститься в туннель, и девушка пошла по ступенькам вниз.

Туннель тоже оказался тёмным, с неровным, уходящим вниз полом, только от кафельных белых стен шёл какой-то свет.

Девушка легко бежала вниз по туннелю, почти не касаясь пола, неслась как во сне мимо ям, лопат, каких-то носилок, здесь тоже, видимо, шёл ремонт.

Потом туннель закончился, впереди была улица, и девушка, задыхаясь, выбралась на воздух.

Улица тоже оказалась пустой и какой-то полуразрушенной.

В домах не было света, в некоторых даже не оказалось крыш и окон, только дыры, а посредине проезжей части торчали временные ограждения: там тоже всё было раскопано.

Девушка стояла у края тротуара в своём чёрном пальто и мёрзла.

Тут к ней внезапно подъехал маленький грузовик, шофёр открыл дверцу и сказал:

– Садись, подвезу.

Это был тот самый грузовик, и рядом с шофёром сидел знакомый человек в чёрном пальто с капюшоном.

Но за то время, пока они не виделись, пассажир в пальто с капюшоном как будто бы потолстел, и места в кабине почти не было.

– Тут некуда, – сказала девушка, залезая в кабину. В глубине души она обрадовалась, что ей чудесным образом встретились старые знакомые.

Это были её единственные знакомые в той новой, непонятной жизни, которая её теперь окружала.

– Поместишься, – засмеялся весёлый шофёр, поворачивая к ней лицо.

И она с необыкновенной лёгкостью действительно поместилась, даже осталось ещё пустое пространство между ней и её мрачным соседом, он оказался совсем худым, это просто его пальто было такое широкое.

И девушка думала: возьму и скажу, что ничего не знаю.

Шофёр тоже был очень худым, иначе бы они все не расселись так свободно в этой тесной кабине маленького грузовика.

Шофёр был просто очень худой и курносый до невозможности, то есть вроде бы уродливый, с совершенно лысым черепом, и вместе с тем очень весёлый: он постоянно смеялся, открывая при смехе все свои зубы.

Можно даже сказать, что он не переставая хохотал во весь рот, беззвучно.

Второй сосед всё ещё прятал лицо в складках своего капюшона и не говорил ни слова.

Девушка тоже молчала: о чём ей было говорить?

Они ехали по совершенно пустым и раскопанным ночным улицам, народ, видимо, давно спал по домам.

– Тебе куда надо? – спросил весельчак, смеясь во весь свой рот.

– Мне надо к себе домой, – ответила девушка.

– А это куда? – беззвучно хохоча, поинтересовался шофёр.

– Ну… До конца этой улицы и направо, – сказала девушка неуверенно.

– А потом? – спросил, не переставая щерить зубы, водитель.

– А потом всё время прямо.

Так ответила девушка, в глубине души боясь, что у неё потребуют адрес.

Грузовик мчался совершенно бесшумно, хотя дорога была жуткая, вся в ямах.

– Куда? – спросил весёлый.

– Вот здесь, спасибо, – сказала девушка и открыла дверцу.

– А платить? – разинув смеющуюся пасть до предела, воскликнул шофёр.

Девушка поискала в карманах и снова обнаружила бумажку, спички и ключ.

– А у меня нету денег, – призналась она.

– Если нет денег, нечего было и садиться, – захохотал шофёр. – Тот первый раз мы ничего с тебя не взяли, а тебе это, видно, понравилось. Давай иди домой и принеси нам деньги. Или мы тебя съедим, мы худые и голодные, да? Точно, пустая башка? – спросил он со смехом товарища. – Мы питаемся такими вот, как ты. Шутка, конечно.

Они вышли все вместе из грузовика на каком-то пустыре, где вразброс стояли ещё не заселённые, видимо, дома, по виду новые.

Во всяком случае огней не было видно.

Только горели фонари, освещая тёмные, безжизненные окна.

Девушка, всё ещё на что-то надеясь, дошла до самого последнего дома и остановилась.

Её спутники остановились тоже.

– Это здесь? – спросил хохочущий шофёр.

– Может быть, – шутливо ответила девушка, замирая от неловкости: вот сейчас и обнаружится, что она всё забыла.

Они вошли в подъезд и стали подниматься по тёмной лестнице.

Хорошо, что фонари светили в окна и были видны ступени.

На лестнице стояла полнейшая тишина.

Дойдя до какого-то этажа, девушка у первой попавшейся двери достала из кармана ключ, и, к её удивлению, ключ легко повернулся в замке.

В прихожей было пусто, они прошли дальше, в первой комнате тоже, а вот во второй в дальнем углу лежала груда непонятных вещей.

– Видите, у меня нет денег, берите вещи, – сказала девушка, оборачиваясь к своим гостям.

При этом она обратила внимание, что шофёр всё так же широко ухмыляется, а человек в капюшоне всё так же прячет лицо, отвернувшись.

– А что это такое? – спросил шофёр.

– Это мои вещи, они мне больше не нужны, – ответила девушка.

– Ты так думаешь? – спросил шофёр.

– Конечно, – сказала девушка.

– Тогда хорошо, – подал голос шофёр, наклоняясь над кучей.

Они вдвоём с пассажиром стали разглядывать вещи и что-то уже потянули в рот.

А девушка тихо попятилась и вышла в коридор.

– Я сейчас, – крикнула она, увидев, что они подняли головы в её сторону.

В коридоре она на цыпочках, широко ступая, добралась до дверей и оказалась на лестнице.

Сердце громко билось, стучало в пересохшем горле.

Совершенно нечем было дышать.

«Как всё-таки повезло, что первая попавшаяся квартира открылась моим ключом, – думала она. – Никто не заметил, что я ничего не помню».

Она спустилась этажом ниже и услышала быстрые шаги наверху на лестнице.

Тут же ей пришло в голову опять воспользоваться ключом.

И, как ни странно, первая же дверь отперлась, девушка скользнула в квартиру и захлопнула за собой дверь.

Было темно и тихо.

Никто не преследовал её, не стучал, может быть, незнакомцы уже ушли вниз по лестнице, таща найденные вещи, и оставили в покое бедную девушку.

Теперь можно было как-то обдумать своё положение.

В квартире не очень холодно, это уже хорошо.

Наконец-то найдено пристанище, хоть временное, и можно лечь где-нибудь в углу.

У неё от усталости болела шея и спина.

Девушка тихо пошла по квартире, в окна бил свет от уличных фонарей, комнаты были абсолютно пустые.

Однако, когда она зашла в последнюю дверь, сердце у неё громко застучало: в углу лежала куча каких-то вещей.

В том же углу, что и этажом выше.

Девушка постояла, ожидая какого-то нового происшествия, но ничего не случилось, тогда она подошла к этой груде и села на тряпки.

– Ты что, обалдела? – закричал полузадушенный голос, и она почувствовала, что тряпки под ней шевелятся как живые, как будто змеи.

Тут же сбоку высунулись две головы и четыре руки одна за другой, оба её знакомца, живо ёрзая, возились в тряпках и наконец выбрались наружу.

Девушка побежала на лестницу.

Ноги у неё были словно ватные.

За её спиной кто-то активно выползал в коридор.

И тут она увидела полоску света под ближайшей дверью.

Девушка опять неожиданно легко открыла своим ключом квартиру напротив и ворвалась туда, быстро закрыв за собой дверь.

Перед ней на пороге стояла женщина с горящей спичкой в руке.

– Спасите меня, ради бога, – зашептала девушка.

На лестнице за её спиной уже слышались лёгкие шорохи, как будто кто-то полз.

– Проходи, – сказала женщина, выше поднимая догорающую спичку.

Девушка подвинулась ещё на шаг и прикрыла собой дверь.

На лестнице было тихо, как будто кто-то остановился и размышлял.

– Ты что в двери по ночам ломишься, – грубовато спросила женщина со спичкой.

– Пойдёмте туда, – шептала девушка, – туда куда-нибудь, я вам всё объясню.

– Туда я не могу, – глухо сказала женщина. – Спичка по дороге погаснет. Нам даётся только десять спичек.

– У меня есть спички, – обрадовалась девушка, – возьмите. – Она нашарила коробок в кармане пальто и протянула женщине.

– Зажги сама, – потребовала женщина.

Девушка зажгла, и при мерцающем свете спички они пошли по коридору.

– Сколько их у тебя? – спросила женщина, глядя на коробок.

Девушка погремела спичками.

– Мало, – сказала женщина. – Наверно, уже девять.

– Как освободиться? – прошептала девушка.

– Можно проснуться, – ответила женщина, – но это бывает не всегда. Я, например, уже больше не проснусь. Мои спички кончились, тю-тю.

И она засмеялась, обнажив в улыбке большие зубы. Она смеялась очень тихо, беззвучно, как будто хотела просто раскрыть рот как можно шире, как будто зевала.

– Я хочу проснуться, – сказала девушка. – Давайте кончим этот страшный сон.

– Пока горит спичка, ты ещё можешь спастись, – сказала женщина. – Мою последнюю спичку я израсходовала только что, хотела тебе помочь. Теперь мне уже всё безразлично. Я даже хочу, чтобы ты тут осталась. Ты знаешь – всё очень просто, не надо дышать. Можно сразу перелететь, куда хочешь. Не нужен свет, не нужно есть. Чёрное пальто спасает от всех бед. Я скоро полечу посмотреть, как мои дети. Они были большие озорники и не слушались меня. Один раз младший плюнул в мою сторону, когда я сказала, что папы больше нет. Заплакал и плюнул. Теперь я уже не могу их любить. Ещё я мечтаю полететь посмотреть, как там мой муж и его подружка. Я к ним тоже теперь равнодушна. Я сейчас очень многое поняла. Я была такая дура!

И она опять засмеялась.

– С этой последней спичкой выпадение памяти прошло. Теперь я вспомнила всю свою жизнь и считаю, что была неправа. Я смеюсь над собой.

Она действительно смеялась во весь рот, но беззвучно.

– Где мы? – спросила девушка.

– На этот вопрос не бывает ответа, скоро увидишь сама. Будет запах.

– Кто я? – спросила девушка.

– Ты узнаешь.

– Когда?

– Когда кончится десятая спичка.

А спичка девушки уже догорала.

– Пока она горит, ты можешь проснуться. Но я не знаю как. Мне не удалось.

– Как тебя зовут? – спросила девушка.

– Моё имя скоро напишут масляной краской на железной дощечке. И воткнут в маленькую горку земли. Тогда я прочту и узнаю. Уже готова банка краски и эта пустая дощечка. Но это известно только мне, остальные ещё не в курсе. Ни мой муж, ни его подруга, ни мои дети. Как пусто! – сказала женщина. – Скоро я улечу и увижу себя сверху.

– Не улетай, я прошу тебя, – сказала девушка. – Хочешь мои спички?

Женщина подумала и сказала:

– Пожалуй, я возьму одну. Мне ещё кажется, что мои дети любят меня. Что они будут плакать. Что они будут никому на свете не нужны: ни их отцу, ни его новой жене.

Девушка сунула свободную руку в карман и вместо коробка спичек нашарила там бумажку.

– Смотри, что тут написано! «Прошу никого не винить, мама, прости». А раньше она была пустая!

– А, ты так написала! А я написала: «Больше так не хочу, дети, люблю вас». Она проявилась только недавно.

И женщина достала из кармана чёрного пальто свою бумажку.

Она стала читать её и воскликнула:

– Смотри, буквы растворяются! Наверно, кто-то эту записку уже читает! Она уже попала в чьи-то руки… Нет буквы Б и буквы О! И тает буква Л!

Тут девушка спросила:

– Ты знаешь, почему мы здесь?

– Знаю. Но тебе не скажу. Ты сама узнаешь. У тебя ещё есть запас спичек.

Девушка тогда достала из кармана коробок и протянула женщине:

– Бери все! Но скажи мне!

Женщина отсыпала себе половину спичек и сказала:

– Кому ты написала эту записку? Помнишь?

– Нет.

– Ты сожги ещё одну спичку, эта уже догорела. С каждой сожжённой спичкой я вспоминала всё больше.

Девушка взяла тогда все свои четыре спички и подожгла. Вдруг всё осветилось перед ней: как она стояла на табуретке под трубой, как на столе лежала маленькая записка «Прошу никого не винить», как где-то там, за окном, лежал ночной город и в нём была квартира, где её любимый, её жених, не хотел больше подходить к телефону, узнав, что у неё будет ребёнок, а брала трубку его мать и всё время спрашивала: «А кто и по какому вопросу», – хотя прекрасно разбиралась – и по какому вопросу, и кто звонит…

Последняя спичка догорала, но девушка очень хотела знать, кто спал за стеной в её собственной квартире, кто там, в соседней комнате, похрапывал и стонал, пока она стояла на табуретке и привязывала свой тонкий шарф к трубе под потолком…

Кто там, в соседней комнате, спит – и кто не спит, а лежит, глядит больными глазами в пустоту и плачет… Кто?

Спичка уже почти догорела. Ещё немного – и девушка поняла всё. И тогда она, находясь в пустом тёмном доме, в чужой квартире, схватила свой клочок бумажки и подожгла его!

И увидела, что там, в той жизни, за стеной храпит её больной дедушка, а мама лежит на раскладушке поблизости от него, потому что он тяжело заболел и всё время просит пить.

Но был ещё кто-то там, чьё присутствие она ясно чувствовала и кто любил её, – но бумажка быстро угасала в её руках.

Этот кто-то тихо стоял перед ней, и жалел её, и хотел поддержать, но она его не могла видеть и слышать и не желала говорить с ним, слишком у неё сильно болела душа, она любила своего жениха и только его, она не любила больше ни маму, ни деда, ни того, кто стоял перед ней той ночью и пытался её утешить.

И в самый последний момент, когда догорал последний огонь её записки, она захотела поговорить с тем, кто стоял перед ней внизу, на полу, а глаза его были вровень с её глазами, как-то так получалось.

Но бедная маленькая бумажка уже догорала, как догорали остатки её жизни там, в комнате с лампочкой.

И девушка тогда сбросила с себя чёрное пальто и, обжигая пальцы, последним язычком пламени дотронулась до сухой чёрной материи.

Что-то щёлкнуло, запахло палёным, и за дверью завыли в два голоса.

– Скорей снимай с себя своё пальто! – закричала она женщине, но та уже спокойно улыбалась, раскрыв свой широкий рот, и в её руках догорала последняя из спичек…

Тогда девушка – которая была и тут, в тёмном коридоре перед дымящимся чёрным пальто, и там, у себя дома, под лампочкой, и она видела перед собой чьи-то ласковые, добрые глаза, – девушка дотронулась своим дымящимся рукавом до чёрного рукава стоящей женщины, и тут же раздался новый двойной вой на лестнице, а от пальто женщины повалил смрадный дым, и женщина в страхе сбросила с себя пальто и тут же исчезла.

И всё вокруг тоже исчезло.

В то же мгновение девушка уже стояла на табуретке с затянутым шарфом на шее и, давясь слюной, смотрела на стол, где белела записка, в глазах плавали огненные круги.

В соседней комнате кто-то застонал, закашлялся и раздался сонный голос мамы: «Отец, давай попьём?»

Девушка быстро, как только могла, растянула шарф на шее, задышала, непослушными пальцами развязала узел на трубе под потолком, соскочила с табуретки, скомкала свою записку и плюхнулась в кровать, укрывшись одеялом.

И как раз вовремя. Мама, жмурясь от света, заглянула в комнату и жалобно сказала:

– Господи, какой мне страшный сон приснился… Какой-то огромный ком земли стоит в углу, и из него торчат корни… И твоя рука… И она ко мне тянется, мол, помоги… Что ты спишь в шарфе, горло заболело? Дай я тебя укрою, моя маленькая… Я плакала во сне…

– Ой, мама, – своим всегдашним тоном ответила её дочь. – Ты вечно с этими снами! Ты можешь меня оставить в покое хотя бы ночью! Три часа утра, между прочим!

И про себя она подумала, что бы было с матерью, если бы она проснулась на десять минут раньше…

А где-то на другом конце города женщина выплюнула горсть таблеток и тщательно прополоскала горло.

А потом она пошла в детскую, где спали её довольно большие дети, десяти и двенадцати лет, и поправила на них сбившиеся одеяла.

А потом опустилась на колени и начала просить прощения.

Чудо

Два царства

Сначала они летели в абсолютном небесном раю, как это и полагается, среди ослепительно синего пейзажа, над плотными курчавыми облаками. Стюардесса была уже не своя, ихняя, в дивной белой полотняной форме без пуговиц, подавала преимущественно напитки нездешнего вкуса. Пассажиры все как один полуспали, утомлённые, и когда Лина пошла через весь самолёт в хвостовое отделение, её поразил одинаково жёлтый цвет лиц летящих, одинаково чёрные причёски. Она даже испугалась, как будто полк солдат переносили с места на место. Солдаты эти одинаково спали, утомлённо откинувшись и приоткрыв тёмные запёкшиеся рты. Или это было целое посольство далёкой южной страны.

Затем наступила ночь. Лина никогда ещё так долго и далеко не летала, она провела часть ночи в туалете, где смотрела в выпуклое окно. Там были видны звёзды, вверху, по бокам и далеко внизу, где эти звёзды прямо-таки можно было перепутать с туманно светившимися огнями посёлков. Одиноко мчащаяся в ночной мгле, среди обилия звёзд, человеческая душа с восторгом наблюдала себя в центре мироздания, среди шевелящихся крупных, мохнатых светил в полной кромешной темноте. Одна среди звёзд! Лина даже заплакала. Она с трудом теперь вспоминала минуты расставания с семьёй, с родиной, у неё всё это смешалось в один утомительный клубок, который никак не удавалось распутать, что было вначале, а что потом. Волшебное появление Васи с билетами и разрешением на брак, какие-то сложные формальности, слёзы матери, когда Лину одевали сёстры в белое платье и спустили на каталке, на лифте, а там Вася взял Лину на руки и понёс в машину… Лина то ли теряла сознание, то ли её укачало в машине – во всяком случае, всё происшедшее она вспоминала как сон: глупая музыка, удивлённые, ужаснувшиеся люди по сторонам, зеркала, в которых отражался Вася с бородой и она, серая, истощённая, вся в белом кружеве, с запавшими глазами. Вася увозил Лину на самолёте лечиться. Перед отъездом всё-таки была сделана, видимо, запланированная операция, и всё, что было после операции, Лина уже не помнила. Какой-то вой матери, заглушаемый как бы подушкой, плач сына, который испугался музыки, цветов и лица Лины, очевидно; он плакал, как вообще плачут испуганные дети, при которых бьют или уводят, отцепляя от них, мать: громко, истошно визжал. Он был слишком мал, его надо было оставить при бабушке, поскольку Лине предстояла ещё раз операция в чужом городе, в чужой стране и с новым мужем, этим неизвестно откуда взявшимся Васей с бородой.

Вася этот вообще был миф, он появлялся раз в год, мелькал где-то в толпе, целовал руку, держа своей прохладной большой рукой, обещал Лине златые горы и будущее её сыну – но не сейчас, а вскоре. Потом. Сейчас, именно в тот момент встречи, ещё было нельзя. А потом – он обещал увезти её и сыночка, а также и мамашу в земной рай где-то далеко на берегу тёплого моря, среди мраморных колонн, летающих чуть ли не эльфов, короче, её ждало будущее Дюймовочки. А потом, когда Лина серьёзно заболела в свои тридцать семь лет, этот Василий стал объявляться чаще, нёс утешение, навещал после первой операции – пришёл, так трогательно, прямо в реанимацию, когда Лина Богу душу отдавала и лежала с капельницей, разглядывая на весу истощённую и прозрачную руку… Он прошёл в своём белом одеянии как в медицинском халате (он вообще обожал носить всё белое), единственное, что он был босиком, но его никто не заметил. Он хотел тут же прямо забрать Лину оттуда, увидев, в каком она виде и как сделали ей шов. Однако тут прибежала заполошная медсестра, отогнала Васю и сделала ещё укол, вызвала врача, и Вася исчез надолго. В следующий раз он опять пришёл прямо в больницу, всё объяснил, сказал, что мама её согласна и они с ребёнком будут взяты позже, им он оставит всё необходимое, а Лину надо брать прямо сейчас, потому что нельзя медлить. В той стране, где теперь жил этот Вася, лечили Линину болезнь, нашли вакцину и так далее. Лине, короче говоря, было всё равно, настолько она второй раз уже не сопротивлялась ни болезни, ни смерти. Её вели на сильных наркотиках, и она плавала как в тумане. Даже мысли о мальчике, о Серёженьке, не так мучили её. «А если бы я умерла, – сказала себе Лина, – было бы лучше? А так и я поживу, и их возьму к себе потом».

Вася, таким образом, всё оформил, хотя врачи настаивали на операции, говоря, что без операции больная не протянет и суток. Вася переждал операцию, всё оформил и явился забирать Лину опять прямо из реанимации. Её осторожно повезли, переодели, отчего она перестала видеть и слышать, а затем очнулась уже летящей в виду синего неба и бескрайнего, пустынного, пушистого поля облаков под самолётом. Лина очень удивилась, увидев, что сидит рядом с Васей и тем более пьёт какое-то лёгкое, искрящееся вино из бокала. Потом она даже встала – Вася спал, утомлённый хлопотами, – и пошла удивительно лёгкой походкой по самолёту. У неё ничего не болело – видимо, ей уже что-то вкололи местное, болеутоляющее.

Самолёт пронёсся очень низко над прекрасным, разворачивающимся внизу как большой макет городом со сверкающей рекой, мостами и громадным игрушечным собором. Это было очень похоже на Париж! И тут же начался грохот торможения, и самолёт своим тупым носом, широким, как окно в гостинице, буквально въехал, прогремев, как телега, и затрясшись, в тихий сад. Окно было с дверью и выходило на террасу, вдали блестела излучина реки с мостами и какая-то триумфальная арка.

– Плас Пигаль, – почему-то сказала Лина и указала Васе: – Смотри!

Вася пошёл открывать дверь на террасу, и началась сказочная жизнь.

Однако Лине пока ещё нельзя было ходить за реку, хотя лечение началось и продвигалось успешно. Вася уходил и целыми днями где-то пропадал. Он ничего не запрещал Лине, но было понятно, что и река, и собор, и тот чудесный город ещё очень далеко от неё. Пока же она стала потихоньку выходить из дома, бродить по одной-единственной улочке, поскольку сил ещё было мало.

Здесь, она заметила, все были одеты, как Вася, как самые лучшие дети-цветы, которых она видела в зарубежных кинофильмах. Длинные волосы, дивные тонкие руки, белые одежды, даже веночки. Правда, в магазинах имелось всё, о чём можно было мечтать, но, во-первых, Вася не оставлял Лине денег – всё, видимо, поглощало лечение, очень, наверно, дорогое. Во-вторых, отсюда было невозможно посылать посылки и почему-то даже письма. Здесь не принято было писать! Нигде ни клочка бумаги, нигде ни ручки. Не было никакой буквально связи – возможно, Лина попала как бы в карантин, в нечто переходное.

Там, за рекой, она видела бурлящую подлинную жизнь богатого иностранного города. Здесь тоже было всё: рестораны, магазины. Но не было связи. Лина передвигалась пока что, держась двумя руками за стенку, как новорождённая, как только научившийся ходить младенец. Когда Лина пожаловалась Васе, что она хочет в магазин, он тут же принёс ей кучу одежды – всякой, в том числе и ношеной, мужской, женской, детской, причём разных размеров. Принёс и чемодан обуви, как носят русским зарубежные друзья от всех знакомых. Среди одежды находились и серые мужские кальсоны, отчего Лина слегка смутилась. Бог знает что это были за вещи и чьи! И куда их было девать, Лина не знала, потому что она сама очень скоро начала носить всё Васино – что-то вроде белой сорочки и поверх белое платье из тонкого полотна. Роста они с Васей были одинакового, сложение Васи, здорового человека, было такое же, как и у истощённой Лины. Лина поплакала над этой одеждой, сказала вечером Васе, что очень хочет послать посылку Серёженьке и маме, и показала на две кучки. Вася нахмурился и промолчал, а наутро вся одежда исчезла.

Вася, как выяснилось, именно и работал тут, за рекой, в этом режимном посёлке, он не испытывал никакой надобности ездить за мосты к соборам и аркам, и Лине пришлось приспосабливаться к его тихому, размеренному существованию. Она, правда, знала, что всё может случиться, – по своей прежней жизни, – в том числе и то, что моложавый, моложе её, Вася кого-то полюбит и уйдёт. Он не любил Лину, этот бородатый Вася, хотя он её берёг от всех трудов. Пища являлась сама собой, одежда сверкала. Когда он это успевал? Их комната, в бреду Лины сохранившая черты летательного аппарата, выходила окном и дверью на террасу с белыми колоннами, но никакого счастья не получалось. Лина мужественно терпела свою разлуку с Серёженькой, матерью, подругами и другом по институту Лёвой, она понимала теперь, что её болезнь неизлечима и можно только стараться поддерживать нынешнее состояние – без болей, но и без сил, куда уж тут шумный Серёженька с его бурными слезами и красными от плача глазками! Куда уж тут её мама особенно, ядовито-приветливая, тоже слезливая! Здесь не было скорби и плача, здесь была другая страна. Лина сколько могла наблюдала этих парящих людей в белом, и их хороводы над рекой под однообразную музыку арф (глупейшее занятие, между прочим!), и их безмолвные посиделки за длинным общим столом в ресторане с бокалами местного дивного вина. Лина очень бы хотела поделиться мнением с подругами и мамой, хотя бы написать им о том, что всё хорошо, лечение идёт нормально, в магазинах всё есть, но нового не купишь – первое, что безумно дорого, а второе, что здесь такого не носят, а еда непривычная, хотя есть пока много нельзя и т. д. Что хочет послать Серёженьке и всем посылочку, но пока нет оказии, а почтовой связи между их государствами не существует. Лина таскалась по улицам, держась за всё, что попадало под руку, и мысленно сочиняла письма домой.

С течением времени Лина, однако, стала понимать, что с письмами дело обстоит безнадёжно. Вася твёрдо обещал насчёт приезда мамы и Серёженьки, особенно насчёт мамы. Но мама без Серёженьки? Или он без бабушки? «Со временем, – говорил бородатый Вася, – со временем».

Лина хотела начать что-то покупать к приезду мамы, но Вася дал ей понять, что к тому моменту всё образуется.

Здесь вообще как-то не суетились насчёт завтрашнего дня, здесь все очень, видимо, были заняты, но зато жизнь была организована идеально, стерильно, комфортно.

Вася работал в собственной книжной лавке, которую он приобрёл благодаря наследству от тётушки, но он не приносил Лине книг, так как она всё равно не понимала чужого языка, а на русском у них ничего не было. Сам Вася оказался по-русски неграмотным.

Наконец пришло то время, когда Лина освоила летящую походку аборигенов. Оказалось, что это очень просто. Надо было встать на какую-нибудь ступень повыше и сделать очень широкий шаг в воздух. Следующий шаг другая нога уже производила от толчка, и каждый дальнейший прыжок был всё более свободным и невесомым, как во сне. Бородатый Вася ничего не сказал, однако в положенное время навсегда исчез, видимо, за рекой, в богатом городе, как сочла одинокая Лина, оставшаяся на полном обеспечении, как оказалось. Она вначале думала, без слёз и страха, что теперь её погонят из их летательного аппарата и пища не будет же вечно стоять в холодильнике! Но холодильник пополнялся регулярно, как по кухонному лифту, а Лина не ела ничего, только пила соки и была здорова.

И наконец наступил тот момент, когда она, подумав и потосковав, оторвалась от ступеней своего дома, и широкими шагами помчалась на берег реки к хороводу, и, разомкнув чужие руки, влилась в общую вереницу и полетела по кругу.

Она понимала, что тут что-то совсем не так, и уже не хотела видеть здесь ни маму, ни сыночка. Она даже не хотела здесь встретить тот полк солдат и надеялась, что никого больше не встретит, а если встретит, то не будет знать, кто это, не различит в веренице молодых, бледных, успокоенных лиц, несущихся, как она, свободно – и с надеждой не встретить здесь больше никого, в этом царстве мёртвых, и никогда не узнать, как тоскуют там, в царстве живых.

Дом с фонтаном

Одну девушку убили, а потом оживили. Дело было так, что родным сказали, что девушка убита, но не отдали её (все вместе ехали в автобусе, но во время взрыва она стояла впереди, а родители сидели сзади). Девушка была молоденькая, пятнадцати лет, и её отбросило этим взрывом.

Пока вызывали скорые, пока развозили раненых и погибших, отец держал девочку на руках, хотя ясно было, что она умерла, и врач констатировал смерть. Потом девушку всё-таки надо было увезти, но отец и мать сели в ту же скорую и доехали со своим ребёнком до морга.

Она лежала на носилках как живая, но не было ни пульса, ни дыхания. Родителей отправили домой, они не хотели уходить, но ещё не время было отдавать им тело, предстояли всякие необходимые в нашем правосудии и судебной медицине вещи, а именно вскрытие и установление причин.

Однако отец, человек, обезумевший от горя, да ещё и глубоко верующий христианин, решил свою девочку украсть. Он отвёз домой жену, она была уже почти без сознания, выдержал разговор с тёщей, разбудил соседку-медичку и попросил у неё белый халат, а затем, взяв все деньги, какие были в доме, поехал к ближайшей больнице, нанял там пустую скорую (было два часа ночи) и с носилками и парнишкой-медбратом, одетый в белый халат, проник в ту больницу, где держали его девочку, спустился от охранника по лестнице в подвальный коридор, спокойно вошёл в морг, там никого не было, нашёл своего ребёнка, с медбратом положил её на носилки и затем, вызвав грузовой лифт, поднял свою ношу на третий этаж, в хирургическую реанимацию. Он всё изучил тут, пока они ждали решения вечером, в приёмном покое.

Там он отпустил медбрата и после недолгого разговора с дежурным реаниматором, после вручения ему денежной пачки, передал свою дочь в руки врача, в отделение интенсивной терапии.

Поскольку медицинского заключения при ней не было, доктор, видимо, решил, что родитель вызвал скорую и частным порядком привёз больную (скорей, умершую) в ближайшую больницу. Врач-реаниматор прекрасно видел, что девочка неживая, но ему очень нужны были деньги, жена только что родила (тоже девочку), и все нервы этого реаниматора были на пределе. Его мама не полюбила его жену, и обе они плакали по очереди, ребёночек тоже плакал, а тут ещё ночные дежурства. Надо было искать деньги и снимать квартиру. Того, что предложил ему сумасшедший (явно) отец этой мёртвой царевны, было достаточно на полгода жизни в снятой квартире.

Не говоря ни слова, врач взялся за дело, как будто перед ним действительно был живой человек, только велел отцу переодеться во всё больничное и положил его рядом на койку в той же интенсивной терапии, поскольку этот больной был полон решимости не покидать свою дочь.

Девушка лежала белая как мрамор, лицо немыслимой красоты, а отец смотрел на неё, сидя на своей кровати, каким-то странным взглядом. Один зрачок у него всё время уезжал в сторону, а когда этот сумасшедший моргал, веки его разлипались с большим трудом.

Врач, понаблюдав за ним, попросил сестру сделать ему кардиограмму, а затем быстро вкатил этому новому больному укол. Отец быстро вырубился. Девушка лежала как спящая красавица, подключённая к аппаратуре. Врач хлопотал над ней, делая всё возможное, хотя никто уже теперь его не контролировал этим уезжающим взором. Собственно говоря, этот молодой доктор был фанатиком, для него не существовало в мире ничего более важного, чем тяжёлый, интересный случай, чем больной, неважно кто, без имени и личности, на пороге смерти.

Отец спал, и во сне он встретился со своей дочерью. То есть он поехал её навещать, как ездил к ней за город в детский санаторий. Он собрал какую-то еду, почему-то всего один бутерброд с котлетой посредине, только это. Он сел в автобус (опять в автобус) летним прекрасным вечером, где-то в районе метро «Сокол», и поехал в какие-то райские места. В полях, среди мягких зелёных холмов, стоял огромный серый дом с арками высотой до неба, а когда он миновал эти гигантские ворота и вошёл во двор, то там, на изумрудной лужайке, прямо из травы бил такой же высоченный, как дом, фонтан, одной слитной струёй, которая распадалась вверху сверкающим султаном. Стоял долгий летний закат, и отец с удовольствием прошёлся к подъезду направо от арки и поднялся на высокий этаж. Дочь встретила его немного смущённо, как будто он ей помешал. Она стояла, поглядывая в сторону. Как будто здесь протекала её личная, собственная жизнь, которая уже его не касалась. Какое-то её дело.

Квартира была огромной, с высокими потолками и очень широкими окнами, и выходила на юг, в тень, к фонтану, который был сбоку освещён заходящим солнцем. Фонтан бил ещё выше окон.

– Я привёз тебе бутерброд с котлетой, как ты любишь, – сказал отец.

Он подошёл к столику под окном, положил на него свой свёрток, подумал и развернул его. Там лежал странный бутерброд, два кусочка дешёвого чёрного хлеба. Чтобы показать дочери, что внутри котлета, он разъединил кусочки. Внутри лежало (он сразу это понял) сырое человеческое сердце. Отец забеспокоился, что сердце неварёное, что бутерброд нельзя есть, завернул его обратно в бумагу и неловко произнёс:

– Я перепутал бутерброд, я привезу тебе другой.

Но дочь подошла поближе и посмотрела на бутерброд с каким-то странным выражением на лице. Тогда отец спрятал свёрточек в карман и прижал ладонью, чтобы дочь не отобрала.

Она стояла рядом, опустив голову, с протянутой рукой:

– Дай мне, папа, я голодная, я очень голодная.

– Ты не будешь есть эту гадость.

– Нет дай, – тяжело сказала она.

Она тянула к его карману свою гибкую, очень гибкую руку, но отец понимал, что, если дочка отберёт и съест этот бутерброд, она погибнет.

И тогда, отвернувшись, он вытащил свёрток, открыл его и стал быстро есть это сырое сердце сам. Тут же его рот наполнился кровью. Он ел этот чёрный хлеб с кровью.

«Вот я и умираю, – подумал он, – как хорошо, что я раньше, чем она».

– Слышите меня, откройте глаза! – сказал кто-то.

Он с трудом разлепил веки и увидел, как в тумане, разъехавшееся вширь лицо молодого доктора.

– Я вас слышу, – ответил отец.

– Какая у вас группа крови?

– Такая же, как у дочки.

– Вы уверены?

– Да, это точно.

Тут же его подвезли куда-то, перевязали жгутом левую руку, ввели в вену шприц.

– Как она? – спросил отец.

– То есть, – занятый делом, тоже спросил врач.

– Жива?

– А как вы думали, – мельком ответил врач.

– Жива?!

– Лежите, лежите, – воскликнул милый доктор.

Отец лежал, слыша, как рядом кто-то хрипит, и плакал.

Потом уже хлопотали над ним, и он опять уехал куда-то, опять было зелено кругом, но тут его разбудил шум: дочь, лёжа на соседней койке, громко хрипела, как будто ей не хватало воздуха. Отец смотрел на неё сбоку. Её лицо было белым, рот приоткрылся. Из руки отца в руку дочери шла живая кровь. Он сам чувствовал себя легко, он торопил ход крови, хотел, чтобы она вся излилась в его ребёнка. Хотел умереть, чтобы она осталась жива. Затем он оказался всё в той же квартире, в огромном сером доме. Дочери не было. Он тихо пошёл её искать, осмотрел все углы этой роскошной квартиры со многими окнами, но никого живого не нашёл. Тогда он присел на тахту, а потом прилёг. Ему было спокойно, хорошо, как будто дочь уже устроилась где-то, живёт в радости, а ему можно и отдохнуть. Он (во сне) стал засыпать, и тут появилась дочь, вихрем вступила в комнату, сразу оказалась рядом, как вертящийся столб ветра, завыла, затрясла всё вокруг, впилась ногтями в сгиб его правой руки, так что вошла под кожу, сильно закололо, и отец закричал от ужаса и открыл глаза. Врач только что вколол ему в вену правой руки укол.

Девочка лежала рядом, дышала тяжело, но уже не так хрипела. Отец привстал, опершись на локоть, увидел, что его левая рука уже свободна от жгута и перебинтована, и обратился к врачу:

– Доктор, мне надо срочно позвонить.

– Что звонить, – откликнулся доктор, – пока звонить нечего. Ложитесь, а то и вы у меня… поплывёте…

Но перед уходом он дал всё-таки свой радиотелефон, и отец позвонил домой жене, однако никого не было. Жена и тёща, видимо, рано утром одни поехали в морг и теперь метались, ничего не понимая, где труп ребёнка.

Девочке было уже лучше, но она ещё не пришла в сознание. Отец старался остаться рядом с ней в реанимации, делая вид, что умирает. Ночной доктор уже ушёл, денег у несчастного больше не было, однако ему сделали кардиограмму и пока оставили, видимо, ночной доктор о чём-то всё-таки договорился или же кардиограмма была плохая.

Отец размышлял о том, что предпринять, – спуститься вниз он не мог, звонить не разрешали, все были чужие, занятые. Он думал, что же сейчас должны чувствовать его две женщины, его «девочки», как он их называл всех скопом – жена и тёща. Сердце его сильно болело. Ему поставили капельницу, как и девочке.

Затем он заснул, а когда проснулся, дочки рядом не было.

– Сестра, а где девочка, здесь лежала?

– А что вы интересуетесь?

– Я её отец, вот что. Где она?

– Её повезли на операцию, не волнуйтесь и не вставайте. Вам нельзя.

– А что с ней?

– Не знаю.

– Милая девушка, позовите доктора!

– Все заняты.

Рядом стонал старик, за стеной кто-то, похоже, что молодой врач, видимо, проделывал какие-то манипуляции со старухой и переговаривался с ней как с деревенской дурочкой, громко и шутливо:

– Ну… Бабуля, супу хочешь? (Пауза.) Какого супу хочешь?

– М-м, – мычала старуха каким-то нечеловеческим, жестяным голосом.

– Хочешь грибного супу? (Пауза.) С грибами хочешь? Ела с грибами суп?

Вдруг старуха ответила своим жестяным басом:

– Грибы… с рогами.

– Ну молодец, – крикнул врач.

Отец лежал и беспокоился, где-то делают операцию его девочке, где-то сидит ополоумевшая от горя жена, рядом дёргается тёща… Его посмотрел молодой врач, опять сделали укол, наступил сон.

Вечером он тихо встал и, как был, босой, в одной рубахе, пошёл вон. Добрался до лестницы незамеченным и пошёл вниз по холодным ступеням, как привидение. Спустился до подвального коридора, пошёл по стрелке, на которой было написано «Отделение патанатомии».

Тут его окликнул какой-то тип в белом халате:

– Больной, вы что тут?

– Я из морга, – вдруг ответил отец, – я заблудился.

– Как это из морга?

– Я вышел, но там остались мои документы. Я вернулся, но где это?

– Ничего не понимаю, – сказал этот белый халат, взял его под руку и повёл по коридору. А потом всё-таки спросил: – Вы что, встали?

– Я оживел, никого не было, пошёл, а потом решил всё же вернуться, чтобы зафиксировали.

– Чудно, – ответил провожатый.

Они пришли в отделение, но там их встретил матом фельдшер. Отец выслушал все его возражения и спросил:

– И дочь моя здесь, она должна была поступить после операции.

Он назвал фамилию.

– Да нету, нету её! Все мозги проели! Утром искали! Нет её! Всех тут раком поставили! Этот ещё психбольной! Из дурдома сбежал, что ли? Откуда он?

– Там в переходе между корпусами пасся, – ответил белый халат.

– Да вызывай ты охрану, – опять заматерился фельдшер.

– Дайте мне позвонить домой, – попросил отец. – Я вспомнил, я в реанимации лежал на третьем этаже. Память отшибло, я после взрыва на Варшавке сюда попал.

Тут белые халаты замолчали. Взрыв на Варшавке произошёл сутки назад. Его, дрожащего, босого, отвели к столу, где стоял телефон.

Жена взяла трубку и тут же стала рыдать:

– Ты! Ты! Где ты бродишь! Её труп увезли, мы не знаем куда! А ты шляешься! И ни копейки в доме! Даже на такси не могли найти! Ты забрал, да?

– Я, я был без сознания, попал в больницу в реанимацию…

– Где, в какую?

– В ту же, где была она…

– А где она? Где? – выла жена.

– Я не знаю, я сам не знаю. Я совсем раздетый, привези мне всё. Стою тут в морге босиком. Это какой номер больницы?

– А что тебя туда понесло, ничего не понимаю, – продолжала рыдать жена.

Он дал трубку белому халату. Тот спокойно, как ни в чём не бывало, сообщил адрес и повесил трубку.

Фельдшер принёс ему халат и какие-то стоптанные, корявые тапки, пожалел, видимо, живого человека, и отправил к посту охраны.

Туда приехали жена и тёща с распухшими, похожими старыми лицами, одели его, обули, обняли, наконец выслушали, счастливо плача, и все вместе стали ждать на диванчике, потому что им сказали, что их девочке сделали операцию, и она в реанимации, и что положение средней тяжести.

Через две недели она уже начала ходить, отец водил её гулять по коридорам и всё время повторял, что она была жива после взрыва, это просто шок, шок. Никто не заметил, а ему сразу стало ясно.

Правда, он молчал насчёт того сырого человеческого сердца, которое ему пришлось съесть, чтобы его не съела она. Но ведь то же было во сне, а во сне не считается…

Бог Посейдон

Случайно в приморской местности я обнаружила свою подругу Нину, женщину не первой молодости с сыном-подростком. Нина повела меня к себе домой, я увидела нечто необычайное. Взять хотя бы подъезд, гулкий, высокий, с мраморной лестницей, потом саму квартиру, застланную серым бобриком, с преобладанием цвета тёмного дерева и алого сукна. Всё это великолепно выглядело, как на картинке в модном журнале «Л’ар декорасьон», искусство декорирования, и точно такой же была ванная комната, опять-таки затянутая по полу серым сукном, с голубоватым фарфоровым умывальником и зеркалами – просто мечта! Я не верила своим глазам, а Нина хранила всё тот же свой вечный измученно-уклончивый вид и повела меня в комнату, стоящую настежь тремя дверьми, темноватую, но опять-таки изящную, с неожиданно большим количеством неубранных кроватей. «Ты что, замуж вышла?» – спросила я Нину, а она с видом убирающейся хозяйки, озабоченно, хотя и ни к чему не притрагиваясь, пошла в одну из дверей. Помню роскошную, как в отеле, комнату со стенными шкафами, длиной с каждой стороны метра по четыре и с платьями, висящими на вешалках. Как такое богатство и изобилие снизошло на бедную Нину, которая и белья-то порядочного никогда не знала, а имела одно вечное пальто на зиму и три платья, одно страшней другого? Вышла замуж, но куда, сюда, в эту дикость, в приморскую пустоту, где не живут люди, а ждут лета, когда можно будет сдавать и сдавать комнаты. А тут лестницы, коридоры, переходы, да ещё вдобавок я вышла из квартиры не в ту дверь и оказалась в соседнем беломраморном подъезде, куда уже входили школьники с учительницей на экскурсию.

Ну, вышла замуж, однако оказалось, что вот, Нина сменяла свою однокомнатную квартиру в Москве, где прозябала с сыном, на эти апартаменты, да ещё, получается, и со всей мебелью и вплоть до постельного белья и нарядов! То есть хозяева ничего не тронули, а убрались, но оказывается, не убрались всё-таки, и отсюда озабоченный Нинин вид, потому что две лишние кровати в спальне – это были кровати хозяйки и хозяйкиного сына, молчаливого молодого рыбака с толстыми щеками. Хозяйка хлопотала по-прежнему, как видно, по хозяйству, за стол мы уселись под её крыло, она вела себя точь-в-точь как если бы была хорошей, тихой свекровью, а Нина – её уважаемой невесткой, ради которой свекровь гнётся и ломается по дому, на самом деле сохраняя все позиции матери семейства и главного лица в доме, не допуская невестку ни до чего.

Стало быть, выяснилось, что хозяйка сменялась с Ниной, Нина выехала сюда, бросила свою работу в газете в столице и собиралась писать о местном крае, о море, которое она всегда очень любила и благоговела перед всем, что морское, – а пока что слонялась с озабоченным лицом по своему новому дому, из которого старые хозяева так и не выбрались. Формальности все были соблюдены, бумаги у Нины имелись, она с сыном жила в своём доме, но в этом доме жила ещё пожилая хозяйка с сыном всю эту зиму, и речи об их переезде не затевалось. Нина, человек неделовой, расхлябанный, привыкший всё пускать на самотёк – отсюда и её уход из газеты на так называемые вольные хлеба и вообще видимое крушение и потопление всей жизни, – восприняла всё происходящее так, как оно есть. Она ела, пила, выходила к морю, сидела там, сын её ходил в местную довольно хорошую школу, денег не требовалось, питалось всё это удвоившееся семейство дарами моря, которые доставлял на лодке молодой рыбак.

– Кто он? – спросила я, и Нина, не задумываясь, ответила, что он сын бога моря Посейдона, может жить под водой и дышать там, приносит оттуда буквально всё, пешком ходит в разные страны по дну и приносит не только и не столько рыбу, сколько раковины и жемчуг, а также всё для дома, для семьи.

При этом старая жена бога моря Посейдона, неизвестно зачем принявшая под свои крылья полностью потерпевшую крушение Нину, сидела во главе стола, под высоким окном, и кормила и кормила нас, а в моей памяти всё всплывала гостиничная спальня люкс с белокипенными, как морская пена, простынями и с числом коек четыре штуки – и всё представлялось, что вот так и надо, всё предоставить своему течению, не бороться, опустить руки, и тогда будешь дышать под этой водой, и тебя примет бог Посейдон и не так уж плохо поселит, ибо, вернувшись домой в Москву, я узнала, что Нина вовсе никуда не переселялась, а просто год тому назад утонула вместе со своим маленьким сыном, попав в известное кораблекрушение на прогулочном катере вблизи тех самых берегов, где только что я гуляла, ни о чём не подозревая.

Тень жизни

Сейчас это вполне взрослая, высокая замужняя женщина, а была сирота при бабушке, бабушка взяла её к себе, когда мать исчезла, бывают такие случаи: человек исчезает. Отец исчез ещё раньше, когда девочке было пять лет, на похороны её не взяли, она думала: пропал, и очень боялась за мать, буквально цеплялась за неё, если мать вечером уходила; не плакала – не была вправе плакать, мать её не баловала; тихая, скромная росла и дождалась, что мать действительно исчезла, и в свои девять лет девочка переночевала одна, накрывшись маминым халатом, утром умылась и, как была, в том же платье, пошла в школу. Соседи заметили неладное через два дня: девочка перестала ходить в школу, из комнаты раздавались странные звуки, как будто кто-то смеётся, а на кухне ничего не варилось, никто не выходил, в том числе и мать этой маленькой Жени. Соседка добилась от девочки признания в том, что она не ела ничего два дня и что матери нет. Все забегали, отбили бабушке телеграмму, и бабушка среди зимы забрала из маленького города на реке Оке свою внучку и отвезла её к себе в курортный городишко у моря.

Дорога была знакомая. Женя ездила к бабушке на все каникулы, но тут никаких каникул не предвиделось, а было долгое ожидание. От матери не нашли ничего, ни следа. Мать, говорила бабушка, всю жизнь боролась за правду и никогда не воровала, а кругом все воровали, она работала в детском саду. Мать, считала бабушка, поехала куда-то в Москву добиваться правды (перед исчезновением её уволили), её, наверно, держат в доме сумасшедших; так бывает, считала бабушка.

Женя выросла тихой, симпатичной девушкой, поступила даже в пединститут в другом городе, усиленно занималась и прославилась в своём общежитии тем, что каждую бабушкину посылку с овощами, салом и сухофруктами ставила на стол и всех кормила, а потом наступали голодные деньки, но сразу для всех. Женя как росла при матери и бабушке без претензий, так и сейчас жила в своём общежитии.

У неё появился молодой человек, строитель и даже бригадир на стройке, который весной возил её на электричке в лес, читал ей свои самодельные стихи, но был, к сожалению, женат, как оказалось.

Жена его однажды обнаружила Женю, нашла её в общежитии, увела на улицу и рассказала, что Саша женат, у него двое детей и она сама временно с ним не живёт, потому что у него венерическая болезнь, он обязан лечиться, и она сама тоже лечится от него, а где он это подхватил, вот вопрос, сказала эта жена и с ненавистью посмотрела на Женю. Они сидели в скверике. «А тебя, – добавила супруга Саши, – свободно надо убить, так как ты распространяешь заразу».

Нищей студентке не с кем было посоветоваться, она боялась идти в поликлинику (все сразу всё узнают), но, по счастью, блуждая в районе рынка, она увидела вывеску: «Венерические заболевания». Её приняла старуха-врач, нужны были деньги, без денег врачиха даже не согласилась её выслушать. Женя вынула из ушей мамины серёжки, единственную память, врач взяла серёжки, увела девушку на осмотр и сказала, что надо подождать анализов. Анализы пришли хорошие. Женя, по счастью, не заразилась, либо Сашина супруга наврала. Но Саша больше не появлялся на горизонте, а Женя поняла, что не так всё просто у людей, и существует тайная, упорно процветающая, животная сторона жизни, и именно там сосредоточены отвратительные, безобразные вещи, и не убили ли вообще маму, думала взрослая (восемнадцать лет) Женя, ведь мама была ещё молодая и могла попасть в эту тень жизни, где погибает так много людей.

Тем более что тут же летом с Женей случилось несчастье, как раз у бабушки. Тем летом за городом на свалке были найдены два женских трупа, изрезанные, изувеченные, с руками, вывернутыми как выжатые тряпки, без голов. Городишко гудел. Видимо, убили двух каких-то отдыхающих или туристок, потому что свои были все на местах.

Не очень поздно вечером Женя возвращалась от подруги, и недалеко от дома её с двух сторон схватили. Это были подростки лет по шестнадцать-семнадцать, трое, смуглые, то есть, по-местному, чурки, она их не знала, они не знали её, за три года отсутствия они-то как раз и выросли. Они заткнули ей рот кляпом и вели, вывернув руки за спиной, точно по тому сценарию. Женя шла, согнувшись, толчками, рывками, под лопатку её кололи ножом. Они переговаривались по-своему, Женя кое-что понимала, они называли себя греками в городишке, но это были не греки. Женя поняла, что они на ходу спорят, кто первый, потому что один укорял другого, что он болен нехорошей болезнью. Они покрикивали в ночной тьме, ругались по-русски, волоча бегущую согнутую Женю, как вдруг всё вокруг осветилось. Будто бы включили прожектор. Трое остановились, выпустив на мгновение Женю, и она, завидев освещённую стройку и старика и женщину среди наваленного камня, рванулась изо всех сил к ним, вытащила кляп изо рта и закричала: «Убейте меня! Убейте меня!» Она стояла около старика, протягивала к нему распухшие руки и кричала: «Убейте меня, но не отдавайте им!»

Трое возмущённо заорали, что это шлюха и она им должна, они платили! Они кричали по-русски.

Старик отправил парней вон одним жестом руки, сказал по-ихнему «идите», и трое повернулись как солдаты и канули в ночную тьму, услышав свою речь.

Старик сказал Жене, что проводит её в дом, женщина осталась на стройке, и Женя только мельком рассмотрела её склонённую голову и подумала, как она похожа на маму. Женя боялась уходить, но старик пошёл, и пришлось идти. Старик привёл её к какому-то дому. Женя ничего не узнавала в ночной тьме, и, войдя в комнатушку как чулан, она услышала, что старик запер за ней дверь и удалился. Женя села на пол, потом нащупала неровную, корявую стену, прислонилась к ней и заснула.

Утром она очнулась в каком-то месте, она сидела спиной к шершавому стволу тополя, вокруг был глухой, заросший пустырь.

Женя побежала, ничего не узнавая вокруг, наконец нашла дорогу домой и легла спать в сарайчике во дворе. Было раннее утро. Бабушке она сказала, что ночевала у подруги, так как боялась идти домой. Также Женя сказала, что постарается сегодня уехать. Бабушка, наверно, всё поняла, руки у Жени были огромные и сплошь в синих пятнах, лицо разбухло, и угол рта оказался надорван.

Бабушка сказала, что этой ночью она не спала, рылась в старых вещах и нашла в сундучке серёжки своей дочки и иконку, ещё от бабушки, и хочет отдать это Жене.

Женя надела материны серёжки, точно такие, какие недавно сняла, взяла иконку, собрала свои бедные вещички и пошла на вокзал. Она нарочно решила пройти мимо той стройки, чтобы увидеть старика и женщину, похожую на маму, но ничего такого не обнаружила. Не было ни стройки, ни того пустыря, сиял белый день, кругом тянулись дома и сады.

Бабушка, провожавшая её, ни слова не спросила у неё, почему Женя идёт не на вокзал, а в другую сторону, к свалке, а Женя сказала вдруг, что думает: где-то тут должна быть могила мамы, надо поискать у тополя на пустыре.

Бабушка возразила, что дочь её исчезла совсем в другом городе, но Женя не слушала, а всё искала тополь и у первого же попавшегося села на землю, прислонилась к стволу и заплакала навзрыд.

Они так просидели некоторое время, плача, а потом Женя в своём зимнем платье с длинными рукавами уехала из городка насовсем и с тех пор больше не ждала свою мать и не разыскивала её по психбольницам и тюрьмам. Серёжек, правда, она не снимала и не снимает.

Чудо

У одной женщины повесился сын.

То есть, когда она пришла с ночного дежурства, мальчик лежал на полу, рядом валялась табуретка, а с люстры свисала тонкая синтетическая верёвка.

Рот у парня был в крови, на шее ясно виднелась красная полоска.

Он был без сознания, однако сердце еле слышно билось, так что приехавший на скорой помощи врач сказал, что это была только попытка самоубийства.

Причём на столе лежала записка: «Мамочка, прости, я тебя люблю».

Только тогда, когда сына увезли на каталке по больничному коридору (а мать вместе с ним в карете скорой помощи доехала до приёмного покоя и отстала от него не раньше, чем у дверей реанимации, держалась за его руку) – только тогда она, вернувшись домой, обнаружила, что у неё в тайнике, в шерстяном носке на дне чемодана, ничего не осталось.

А там было два обручальных кольца, все деньги, немного долларов и золотые серёжки с рубинами.

Бедная женщина затем недосчиталась и магнитофона, единственной ценной вещи, которую она вынуждена была купить сыну под его обещание вернуться в школу.

Потом она увидела под кроватью и в кухне много пустых бутылок, в раковине груду грязной посуды, а в уборной следы рвоты и безобразие.

Правду сказать, она ещё с порога, придя рано утром после ночного дежурства, подумала, что тут явно шла гульба (сыну предстояло идти в армию, и он говорил, что пригласит гостей, но мать всё время возражала).

Однако, когда она утром вошла в квартиру, в их единственную на двоих комнату, и увидела покосившуюся люстру, отодвинутый стол, лежащую табуретку и, что ещё страшней, верёвку и тело на полу, у неё мгновенно отшибло все гневные мысли.

И только теперь, вернувшись из больницы, она всё сразу восстановила в памяти и тут же, подняв табуретку, выдвинула из-под кровати чемодан.

Он был заперт небрежно, только на один замочек, второй отскочил.

Этот торчащий замочек много ей сказал, и она уже безо всякой надежды, оцепенев, открыла чемодан.

Носок лежал на своём месте, в углу под одеждой, но пустой.

В этом носке хранилась вся её надежда на спасение, она строила разные планы: то купить телевизор, то заплатить, чтобы у парня приняли экстерном экзамены за курс средней школы – он бросил учиться в середине года.

То она мечтала поменять квартиру с доплатой, ещё поднатужиться и накопить, однокомнатную на двухкомнатную, хоть в плохом районе, чтобы у мальчика была своя комнатка: пусть ей жилось тяжело с ним, но он был единственным родным человеком, больше никого у неё не осталось, вся семья умерла, весь их род: родители, тётки-дядьки, потом молодым погиб её муж, какой-то злой рок преследовал их.

И вот теперь и мальчик захотел уйти.

Кстати, он давно уже поговаривал о таких вещах, неуклонно приближалось время призыва в армию, а он с детства был мягким, добрым ребёнком, не любил драться, говорил, что не может тронуть человека, и из-за этого его частенько избивали в школе, его постоянно преследовали трое ребят из соседнего класса, смеялись, что он не даёт сдачи, такой слабак, и вытрясали у него из карманов всё вплоть до носового платка, а он молчал.

Что не мешало ему теперь, в пьяном виде, замахиваться на мать: вообще с ним произошли страшные перемены, когда он подружился с дворовыми парнями старше его.

Они взяли мальчика под защиту, как он признался матери, он пришёл домой и сказал, что всё, теперь его никто не тронет, и ходил весёлый, даже слишком весёлый.

Вот тогда, в четырнадцать лет, он стал требовать у матери магнитофон, ребята давали ему переписать кассеты, а он не мог им признаться, что у него ничего нет, только сидел и смотрел на эти кассеты.

Он, видимо, им нахвастал насчёт собственного магнитофона, выдавая желаемое за действительное.

Он знал, что у матери есть деньги, она берегла, копила, работала везде, где могла, но при этом она всегда ему твёрдо говорила, что карманные деньги могут его испортить, он ещё, чего доброго, начнёт пить и курить.

Он и начал довольно быстро пить и курить, его угощали, видимо; кроме того, он всё-таки находил материнские заначки и подворовывал помаленьку, она была рассеянной и никогда не знала, сколько у неё чего.

Однажды он особенно долго кричал насчёт магнитофона, плакал и даже заболел, поднялась температура, и он сказал, что лечиться не будет, хочет уйти.

Начался бред, он упорно отказывался от еды, и вот тут материнское сердце дрогнуло, она пошла купила ему магнитофон, самый дешёвый, но всё равно страшно дорогой.

Сынок быстро очнулся, стал смотреть во все глаза на магнитофон, она плакала от счастья, видя его ошеломление, но он вдруг опять лёг, отвернулся и сказал, что это совершенно не то, что нужно.

Они вместе на следующий день потащились в эту дешёвую лавочку менять магнитофон, приплатили опять бешеные деньги, причём их явно обманули, видя состояние матери и что она готова на всё.

После этого он безо всяких тормозов слушал магнитофон день и ночь как сумасшедший, переписывал кассеты (понадобились деньги и на кассеты), а вскоре встал вопрос о кожаной куртке, джинсах и кроссовках.

Тут мать резко отказалась, эта верёвочка могла виться бесконечно.

Она сказала ему: раз ты не учишься, поработай, как я. Я на всякую работу согласна ради тебя. Он стал говорить, что в жизни не будет, как его мать, гнуть спину за копейки.

Причём ведь он боялся делать всё то же, что обычно делают в такой ситуации все мальчишки: продавать газеты, мыть стёкла машин у светофора; может быть, думала мать, он просто трусит, что опять прогонят, изобьют и т. д. Она, мать, и сама была из породы боязливых, всего пугалась, ото всего плакала, и он, видимо, вырос такой же без отца.

Но очень быстро после этих скандалов дело покатилось к тому, что он не хотел ходить в своих старых штанах и курточке, впал в тоску, не делал уроки, соответственно, незачем было шляться в школу, стоять там, позориться перед классом, просто незачем. Не за руганью же. Он не любил нотаций, просто ненавидел.

Всё больше времени он проводил со своими защитниками, дворовой компанией, а они ведь, размышляла мать, сидя у растерзанного чемодана, и пили там, и курили, и ели, а он угощался за их счёт.

И теперь, скорее всего, подумала она, ему наконец припомнили, что это всё он пил-ел на их денежки, и пришло наконец время их тоже угостить.

Вот почему он всё говорил, что надо устроить проводы в армию, а она отшучивалась, что рано, ещё два месяца.

И конечно, всякий ребёнок знает о тайниках в доме, куда мама прячет денежки.

Мать даже забудет, а ребёнок помнит, и был случай, когда эта Надя (мать) не могла найти заначку, припрятанную на покупку ботинок для сыночка Вовы, а Вова указал ей под шкаф, ему тогда было восемь лет, а сейчас уже стукнуло семнадцать.

Короче говоря, мать сидела посреди всего этого разора, этого издевательства (на стене в уборной было написано уличное слово, крупа была высыпана изо всех баночек, как будто там что-то искали) – она сидела и думала, что делать больше нечего.

Врач сказал ещё в приёмном покое, что он дышит и жив, что в реанимацию его отправляют просто так, для надёжности, для порядка, а потом переведут в психиатрическое отделение.

Если его там, в больнице, признают сумасшедшим, то это то, чего он больше всего сам боялся, потому что втайне думал приобрести когда-нибудь машину, а сумасшедшим прав не дают.

В этом случае он не пойдёт в армию и останется навсегда жить у неё на руках, как жил, и будет всё больше катиться на дно.

Если же его не признают сумасшедшим, что тоже вероятно – ведь он теперь явно будет отрицать самоубийство, бороться изо всех сил, скажет, что хотел попугать мамашу, – тогда его ждёт армия и уж там точно самоубийство, цинковый гроб. Он так и предупредил мать: унижений я не вынесу, жди меня из армии быстро, похоронишь вместе с отцом.

Делать было нечего. Надя переждала вечер, ночь и утро и пошла, покачиваясь, в больницу. Там врач психиатрического отделения встретила её приветливо, сказала, что это была симуляция самоубийства с помощью дружков, парень сам признался. «Но на шее полоса!» – воскликнула Надя.

– Верёвка очень слабенькая была, он это сделал специально, – ответила врач. – Он сказал, что если бы хотел повеситься, то в доме была другая верёвка, шнур. Потом он нам всё рассказал, что вы говорили фельдшеру скорой, что она говорила, какой внешний вид был у девушки, как одета. Он всё притворялся перед вами.

«А пена с кровью», – будто бы возразила Надя, но врач её не слушала, а сказала, что парень очень переживает и не хочет видеть мать, не хочет идти домой после таких шуток.

«Да он меня обокрал», – хотела воскликнуть Надя, но только горестно заплакала. «Вам самой надо полечиться», – посоветовала ей доктор.

На этом Надя поплелась домой и там стала обзванивать знакомых, советоваться.

Потом спустилась во двор, где сидели старушки, тоже с ними посоветовалась.

Она вела себя как настоящая сумасшедшая, то есть её кто-то как будто тянул за язык.

Она даже останавливала в переулке случайных знакомых и всё им рассказывала, как на исповеди.

Люди уже поглядывали на неё с интересом, поддакивали, задавали вопросы.

Но ей помогла одна встреченная на улице бывшая соседская бабушка, которая теперь жила далеко, у сестры, и теперь заболела, как она сказала, смертельной болезнью со сроком жизни две недели и потому давно не видела Надю (а Надя, был такой момент, носила ей продукты из магазина, и бабушка всё ей рассказывала: как передала по дарственной свою квартиру любимому внуку, чтобы доживать век в уверенности, что парень пристроен, – и как этот внук, получив дарственную, сразу решил делать большой ремонт, вскрывать полы, менять паркет, а бабушку перевёз временно к её сестре, чтобы не беспокоить, а потом исчез, а в квартире теперь живут посторонние люди, которые купили её у внука по всем правилам, такие дела – эту историю знали все в их доме).

Эта выгнанная обманом старушка раньше навещала соседей и всё плакала, а теперь уже, видно, давно успокоилась, поэтому больше не жаловалась, сказала, что живёт прилично («Вместе с сестрой?» – спросила Надя, и старушка ответила, что теперь без сестры, и Надя забоялась дальше спрашивать, не умерла ли эта древняя сестра), живёт прилично, развела много цветов («На балконе?» – спросила опять Надя, а старушка сказала, что нет, над головой, как-то странно ответила, и Надя опять не стала переспрашивать где), но Наде самой было важно выговориться, и она тут же всё выложила по порядку.

Старушка ей сказала так: «Ищи дядю Корнила».

И всё.

Дальше она заторопилась и как-то буквально молниеносно исчезла за углом своего бывшего дома.

Надя, поражённая, заглянула за угол, повернула ещё раз за угол, но и во дворе уже знакомой старушки не было.

Делать нечего: Надя опять стала всех обзванивать и опрашивать кого могла, и на почте одна женщина в очереди сказала ей, что дядя Корнил живёт в слесарне при больнице около метро.

И что он сам на грани смерти, ему нельзя пить.

Но без бутылки слесаря её туда не пустят.

Мало того, без бутылки и он ничего не скажет.

Надо сделать то-то и то-то, постелить свежее полотенчико, поставить водку и так далее.

Женщина всё объяснила и сказала, где больница.

Вид у неё был нехороший, бледный, как будто она сама была из больницы, причём вся в чёрном и на голове как покрывало, волосы чёрные, глаза красивые, какие-то добрые.

Не помня себя, Надя бросилась покупать водку, всё приготовила, сложила в сумку.

У больницы ей указали наконец эту мастерскую, обычный подвал в больнице, вернее, обычный шалман.

Видимо, все алкаши района собирались там.

У входа Надя увидела двоих-троих, которые болтались под дверью, то ли ожидая кого, то ли просто гуляя.

Надя, испугавшись, что у неё отнимут бутылки, пошла на дверь как танк, буквально разметала сопротивление (дверь открылась только на громкий стук, даже едва приотворилась, но Надя, показавши бутылку из сумки, протиснулась в подвал, и следом за нею стали проталкиваться, видимо, и те уличные, была какая-то возня, крики за спиной).

Бутылку у неё приняли сразу.

Причём тот человек, который взял у неё спиртное, покачал головой и сказал, что дядя Корнил отходит, а пить ему нельзя.

Тем не менее они сразу указали ей в угол, где около шкафа без дверей лежал прямо на полу мужик как из помойки, раскинув руки.

Надя поступила так, как ей говорила та женщина с почты: расстелила полотенчико, поставила чистую бутылку со стаканчиком, нарезала хлеба, выложила солёных огурчиков на бумагу и рядом денежку на опохмел.

Дядя Корнил лежал уже как мёртвый, раскрывши рот, на лбу запеклось множество мелких ссадин, одна была большая как рана, посреди.

На ладонях какие-то язвы типа аллергических.

Надя сидела и ждала, потом открыла бутылку, налила в стакан водки.

Дядя Корнил очнулся, открыл глаза, перекрестился (Надя тоже) и прошептал:

– Надя. – (Она вздрогнула.) – У тебя есть его фотография?

У Нади фотографии сына не было. Она обомлела от горя.

– А что-нибудь с него есть?

Надя стала шарить в сумке, выложила на пол кошелёчек, пакет молока, грязноватый носовой платок.

Больше не было ничего.

Этим носовым платком она вытирала слёзы, когда шла из больницы от сына в первый раз.

Надя поднесла лежащему полный стакан.

Тогда дядя Корнил приподнялся на локте, выпил, заел кусочком огурца и снова лёг со словами:

– Дай носовой платок.

А потом он сказал, держа её носовой платок в руке (а на кисти у него была грязная, гнойная рана):

– Ещё один стакан – и мне конец.

Надя испугалась и кивнула.

Она стояла перед ним на коленях, готовясь выслушать всё. Там, на носовом платке, были следы её страданий, её засохшие слёзы, может быть, это был тоже след сына – так она надеялась.

– Так чего ты хочешь, – пробормотал дядя Корнил. – Скажи мне, грешница.

Надя тут же ответила, заплакав:

– В чём это я грешница, на мне нет греха.

За её спиной, у стола, раздался громкий, хриплый хохот: видимо, кто-то из алкоголиков рассказал что-то смешное.

– Твой дед по отцу убил сто семь человек, – прохрипел дядя Корнил. – А ты сейчас убьёшь меня.

Надя снова кивнула, вытирая свои горячие слёзы.

Дядя Корнил замолчал.

Он лежал и молчал, а время шло.

Видимо, ему надо было выпить, чтобы он начал опять говорить.

Про деда по отцовской линии Надя не знала почти ничего, он вроде бы пропал без вести – да мало ли было войн, на которых люди нехотя, без злобы, убивали друг друга!

Даётся приказ, и либо ты убьёшь, либо тебя убьют за невыполнение.

– Так то дед, прадед, он солдат был. А то мальчик. Он в чём виноват, – забормотала Надя с обидой. – Пусть я страдаю, но ему за что такая судьба! Мало ли кто кого когда убил.

Дядя Корнил молчал и лежал как мёртвый.

По его лбу побежала живая капля крови.

– Ой, – сказала Надя, с ужасом глядя на эту струйку.

Надо бы её вытереть, но нечем, не юбкой же, испачкаешься, пойдёшь по городу в замаранной юбке. А платок в руке у дяди Корнила.

Без платка он ничего не скажет.

В этом платке след страданий её и сына.

Тут опять раздался гогот.

Надя обернулась и увидела смеющиеся рожи за столом. На неё никто не обращал внимания.

– Мне не на что надеяться, – вдруг вырвалось у Нади. – Ты сам знаешь, дядя Корнил.

Время шло.

Струйка крови запеклась на лбу у лежащего мужика.

Он был страшный, грязный, худой, какой-то вонючий: скорее всего, не вставал уже много дней.

В шкафу без дверок лежали пустые бутылки.

Видимо, этот Корнил уже многим людям сегодня нагадал, что делать.

И ждал, пока ему нальют ещё.

Та женщина же говорила, что без бутылки он говорить не будет.

Надя налила ещё стакан.

Держа его в руках, она сказала:

– Ты спросил, чего я хочу. Я хочу счастья для своего сына. Больше ничего.

Тут она помолчала, представляя себе, что сейчас этот дурной дядя Корнил нагадает счастья её сыну, а для Вовы счастье заключалось в пьянках, гулянках, весёлой жизни, мотоциклах.

– Но чтобы он учился, вернулся в школу и учился.

Здесь она опять остановилась, подумав о том, что ему нужно учиться теперь ещё два года в школе и всё это время ей придётся опять гнуть спину на трёх работах, кормить его, а сил уже нет.

– Пусть он мне помогает, – сказала Надя, – тоже и работает, зарабатывает, учится трудиться.

Но потом она подумала, что ведь его скоро заберут в армию, а оттуда он вернётся в цинковом гробу, как обещал.

– Пусть учится в институте потом, а в армию ему не надо, – твёрдо решила Надя.

Однако перспектива ещё семь лет мучиться и не спать перед каждым экзаменом её озаботила всерьёз: она знала, каково это, она сходила с ума, если её Вова приходил не вовремя домой, плакала, кричала после любого вызова в школу, после двоек, забытых учебников, драк и замечаний в дневнике.

– Так, – сказала она наконец дяде Корнилу, – пусть он хорошо учится и работает, меня слушается, вовремя приходит и… никаких пьянок и гулянок, товарищей этих… особенно подруг… доведут до тюрьмы, и всё! Утром раненько встал, ушёл, пришёл, всё сделал, мне помог…

Тут бедная Надя вдруг подумала, что лучше всего, если бы сыночек был жив, здоров, учился, зарабатывал, но его бы никогда не было дома.

Когда он дома, это гром, музыка, всё раскидано, телефонные разговоры до ночи, ест стоя, как конь, кричит, обвиняет мать в жадности, требует денег со слезами…

Она вспомнила, сколько ей пришлось вынести от родного единственного сына, и заговорила с горечью:

– Вот ты говоришь «грешница», а где мне грешить? Когда? Я для себя не живу, только для него… Всё только ему… Думаю, что ему купить. Как одеть. Что подешевле. Экономила-экономила, теперь вообще деньги он все украл… Да, чтобы он больше никогда не крал, дядя Корнил… У нас никто никогда в семье не крал… И чтобы не пил. Здоровье у него плохое, аллергия, хронический бронхит. Пусть поступит в институт. Окончит – тогда пусть женится на хорошей-то девочке. И уходит к ней. Бог с ними. То он один, а то двое на мне начнут ездить… И ещё и с ребёнком… А у меня сил уже нет. Мне психиатр советовал полечиться самой. А я им помогу. Мне-то, мне-то когда свою жизнь изживать… А я только о нём, буквально только о нём плачу день и ночь… Какая же я тебе грешница…

Она присела на колени со стаканом в руке, слёзы у неё текли по щекам так обильно, что она не замечала ничего вокруг.

– Сотвори чудо, дядя Корнил, – сказала она. – Я тебе не грешница, на мне нет греха. Помоги. Сделай что-нибудь, не знаю что. Я уже запуталась.

Дядя Корнил лежал неподвижно и почти не дышал. Надя стала бережно подносить полный стакан к его полураскрытому рту, примеряясь, как бы ловчей влить водку, не потеряв ни капли.

Надо приподнять ему голову, тогда всё получится.

Всё вышло, как хотелось, – одной рукой она поддерживала затылок дяди Корнила, а другой осторожно приближала краешек стакана к тонким высохшим губам.

При этом она горячо плакала об исполнении своих просьб, непонятно каких.

– Сейчас выпьем… – бормотала она заботливо. – И всё будет хорошо.

В этот момент его глаза открылись, как у мёртвого, – Надя хорошо помнила этот немигающий взгляд, обращённый куда-то в угол потолка, где как будто бы находилось что-то очень важное.

Надя поняла, что её надежды не сбываются, что сейчас-сейчас дядя Корнил умрёт, ничего не сделав.

Последняя её надежда была в водке.

Если успеть влить в него эту водку, он, возможно, и оживёт на какое-то время – а там пусть умирает, он же сам сказал, что ещё один стакан и конец.

Но этот стакан-то, он ещё не влит!

Как же так, дядя Корнил ведь обещал!

Другим он всё сделал, а ей ничего: вон сколько пустых бутылок в шкафу от предыдущих.

В это время мужики заговорили в несколько голосов:

– О, вон Андревна колесит, вон она… Андревне откройте, Андревне. Дядя Корнил, твоя мать вон прётся. О, как чувствует, что бутылка есть…

В окне мелькнул женский профиль.

Надя растерянно замерла со стаканом в руке.

Надо было побыстрей заканчивать с этим делом, пока мать дяди Корнила не застала её.

«Вот всегда так, – подумала Надя, – другим всё удаётся, только не мне».

На её руке лежала тяжёлая голова умирающего, который упорно смотрел под потолок.

– Дядя Корнил, – позвала Надя, – дядечка Корнил, выпей вот!

Рот его был широко открыт, челюсть бессильно отвисла.

В дверь уже стучали, кто-то пошёл открывать.

«Только бы не пролить, – лихорадочно думала Надя, – а то всё пойдёт к чёрту».

Почему-то она думала, что, если не уронит ни капли, все её пожелания сбудутся. Кончится эта пожизненная каторга.

Она ещё выше подняла голову дяди Корнила.

– Ну вот так, и сейчас выпьем, – бормотала Надя, приноравливая край полного стакана. – Ам!

Так она поила в детстве своего сыночка молоком.

Это было в деревне, где они жили, когда Вовочка был ещё маленький и муж приезжал на выходные…

Вовочка всегда так бестолково разевал свой ротик с двумя зубами, молоко проливалось.

Тут хлопнула дверь и послышался громкий, пьяный женский голос:

– Чё есть выпить, хроники?

«Это его мать, – подумала с ужасом Надя. – Я не успела».

Стакан задрожал у неё в руке.

Сейчас эта мать подойдёт и наведёт порядок.

– Андревна, собирай на гроб с музыкой, – весело загалдели мужики, – твого Корнила ща уговаривают на последнюю.

– А на хрена ему гроб, мы его продадим в медицинский институт! – бойко отвечала женщина. – Пропьём его!

Ей ответили одобрительным смехом.

– Ну, Надька, – сказала женщина, не подходя, – заваливай его, мальчишку. Никак не зажмурится. Сегодня ему последний стакан.

«Откуда она знает моё имя?» – испуганно подумала Надя.

– Во дьявол, что тянешь, – продолжала женщина. – Прикончи его, он тебя только и ждал. Ему уже надоело тут, все любят, все подносят. Отказаться ему нельзя, будет обида. Он никого не может обидеть, он таковский.

Мужички довольно засмеялись. Надя боялась обернуться. Судя по звукам, женщина села за стол, забулькала жидкость.

– Он только её ждал, последняя капля в чаше, сказал.

Надя ничего уже не соображала, обе руки у неё тряслись.

– Он тебе всё исполнит, не бойся, – кричала мать Корнила. – Он всем всё исполнял, творил чудеса, слепых исцелял, безногих подымал. Умершего одного еврея воскресил, Лазаря Моисеевича. А дети этого Лазаря уже из-за наследства в суд подали! Он воскрес, они претензию предъявили Корнилу: «Кто вас просил». Просила его вторая жена, она жила вместе с ним, когда он овдовел, детей его растила. Когда он умер, дети на неё сразу в суд подали, чтобы она выметалась из их квартиры или всем им заплатила, их двое. Эта жена нашла Корнила, поставила ему две бутылки. Лазарь воскрес, ничего не понял. Потом: слепец побирался с палочкой на вокзале, Корнил увидел его муки и сказал: «Открой глаза и иди», так он снял очки и пошёл, но начал ругаться, что теперь никто ему не подаст. Дальше: Корнил поднял безногого, его мать приходила, не может его ворочать, жалко, мужик весь лёжа сгнил; Корнил его поднял, так тот как начал снова пить, на двух ногах за матерью стал гоняться как раньше, с ножом по всей квартире. Она к нам прибежала опять с водкой, вали его обратно.

Раздался жуткий смех мужиков.

Мать выпила, откашлялась и продолжала:

– Что мечтаешь, то сбудется, Надя, поверь мне! Поднеси и ты ему, сделай своё дело. Он тебя выбрал. Помнишь бабу на почте? Это была я. Он посылал за тобой. Помнишь ту старушку? Он сказал, Надя пойдёт на всё, не побоится, ей надо с Вовой окончательно решать. Да ты не волнуйся. Тебе тяжело с сыном, а моему сыну тоже тяжело. Напрасно приходил он в этот раз, напрасно, вот и ждёт, кто его проводит. Сам он уйти не может, не полагается, кто-нибудь должен помочь.

Надя, не слушая, посмотрела на дядю Корнила, который лежал головой на её руке, потом кивнула, аккуратно поставила стакан и сказала:

– Да ну, спасибо, мы сами справимся с нашей бедой, сын-то у вас чересчур больной, вы что, поить такого. Вы что, женщина. Прямо не знаю. Ему надо в больницу, вы что. Я же вижу, он умирает, у меня у самой муж умер на руках, я разбираюсь.

И она даже легонько ткнула пальцем в стакан, он покачнулся и упал, водка разлилась, всё окуталось дымом.

А Надя обнаружила себя на улице, что она идёт домой с совершенно пустой головой, даже слегка покачиваясь.

Но почему-то она шла лёгкая и счастливая, не плача, не думая о будущем, не переживая ни о чём.

Как будто самое страшное в её жизни осталось позади.

В доме кто-то есть

Кто-то явно был в доме. Войти в маленькую комнату – в большой что-то упало. Посмотреть, где кошка – она сидит на столике в прихожей, отражаясь в зеркале, ушки торчком, тоже что-то явно слышала. Пойти в большую комнату – там упал сам собой лист бумаги с пианино, листок с телефоном неизвестно чьим, неслышно слетел и отчётливо белеет на ковре.

Кто-то неосторожен – думает хозяйка квартиры – кто-то уже не скрывается.

Человек всегда боится присутствия неизвестных тварей, боится насекомых, мелких муравьёв в ванной, боится, допустим, единичного пьяного таракана, прибежавшего, похоже, с места побоища от соседей в наркотическом состоянии, то есть сидит на видном месте. Всего боится человек, оставшийся наедине с кошкой жить, все куда-то делись, вся предыдущая семья, оставив сидеть такого человеческого таракашку одного на видном месте.

Особенно что ни суббота-воскресенье, то падают вещи и кто-то тайно, неслышно перешмыгивает из комнаты в комнату, такое впечатление.

Женщина никому не говорит о своём полтергейсте, ещё Тот прячется и не стучит, не хулиганит, не поджигает, холодильник не скачет по квартире, не загоняет в угол, то есть нечего жаловаться.

Однако уже что-то поселилось, какая-то живая пустота, по росту маленькая, егозящая, подсмыкивающая по полу, такое впечатление. Кошка недаром таращит ушки.

– Что, ну что, – разговаривает женщина с кошкой, кошка тихая и странная, как все кошки. Не идёт под руку, не любит, когда её втаскивают на колени, а вдруг сама прыгнет и ляжет в неподходящее время. – Ну что ты боишься, Лялечка, ну успокойся.

Кошка уворачивается от руки и отходит.

Хозяйка смотрит телевизор до упора и, погружённая в голубоватое излучение, уплывает в сладкие миры, пугается, заинтересована, скучает, то есть живёт полной жизнью. Хозяйка положения тут, на диване. Бац! Опять рухнуло в маленькой комнате.

Рухнуло жутко, громыхнуло, отдалось эхом.

Вбежав, женщина оцепенело стоит. Оборвалась полка с пластинками. Причём пластинки разлетелись повсюду, пыльными веерами лежат на неубранной диван-кровати, на полу. Если бы там кто-то (ясно кто) спал, пластинка углом бац в висок. Но не случилось. Теперь в стене две рваные тёмные раны, выпали гвозди, которые когда-то вбивал Некто, не будем вспоминать. То есть это не гвозди, а как-то они иначе называются. Это был целый подвиг, большая история почти любви. Понадобилась дрель.

Но эти негвозди были вбиты в конце концов, и в конце концов всё рухнуло.

Полка лежит на пианино, отсюда такой дикий гром с резонансом, как в горах. Пианино тоже была история, маленькая девочка училась играть на нём. Мама настаивала. Заставляла, сажала. Ничего не вышло. Упрямство победило. Упрямство, которым человек защищается от чужой воли. Отстаивает свою жизнь. Пусть эта жизнь получится хуже, чем кто-то запланировал, беднее, но своя, какая ни есть, хоть без музыки, без талантов. Без семейных выступлений для родни. Однако и без ненужных страданий, что кто-то лучше. Мама очень страдала, якобы другие дети талантливей её дочери. Дочь это часто слышала и отомстила матери, став совсем никудышной, с точки зрения обеих сторон.

Затем всё растворилось, эти взаимоотношения отцов и детей, осталось пианино и старые пластинки. Мама скупала классическую музыку. Мама по телефону обсуждала жизнь своей дочери, раскрывая перед подругой (разбрасывая веером, как ненужное) чужие тайны. Теперь ни мамы ни дочери, ни полки. Женщина стоит на пороге, поражённая картиной разрушения, ни мать ни дочь. На этой постели уже не спать, всё порушено, пропитано пылью, грязно. Надо менять бельё. Надо мыть, стирать, поставить всё в ряд (где?).

Женщина отступает в большую комнату, закрывая дверь маленькой как бы навсегда.

Хоть бы поймать за мерзкий полувидимый хвост Того, кто это всё устроил. Зачем? Умереть от ужаса и омерзения. Ведь Его не убить, не раздавить каблуком. Значит, ловить не надо.

Тот, кто всё рушит, он чего-то хочет, добивается. Как та мать добивалась от дочери. Если понять, чего Он добивается, то можно (как уже было раньше) перебить Ему интерес, лишить Его перевеса. Есть такой приём – идти навстречу. Как пожар зажигают в лесу навстречу идущему пожару, если они встретятся, то оба погаснут!

Так, например, мать пуще своих глаз берегла немецкий кофейный сервиз, то ли на чёрный день, то ли в виде накопления на случай похорон, а когда дочь в припадке гнева бросила чашечку на пол (дзынь!), то мама хладнокровно стала бросать весь сервиз, предмет за предметом, с размаху на пол (д-дрян-нь!), и дочь чуть не сошла с ума, схватилась за голову, а мать сказала: «Если я умру, и у тебя ничего пускай не будет».

Но вот вопрос: хочет ли Тот полного разрушения или хочет просто выгнать на улицу?

Из дому уходить нельзя. Некуда. Может быть, даже кто-нибудь захочет вернуться (думает мать-дочь). Значит, остаётся остаться, но если Тот сеет разруху, надо превозмочь это своей силой. Ответить, как Кутузов Наполеону, чтобы стало неуютно внутри своей позиции. Мудрое решение. ТОТ будет повержен.

Решиться на это было сначала трудно, потом легче.

Побила на кухне всю посуду, раскидала по квартире. Сняла с большим трудом и грохнула висячий шкафчик поверх черепков. Теперь: увидела, что этот самый шкафчик как раз и держался уже еле-еле на своих шурупах, когда она его снимала. То есть один шуруп так и вылез из стены вслед за шкафчиком, как рыбка из пруда. Легко-легко. Да и шкафчик уже почти расклеился, задняя стенка, оказалось, отстала в уголке, отошла. Стало быть, этот шкафчик и была первая кандидатура на срыв со стены и на погибель всей посуды! Причём возможно, что и на голову внизу стоящему!

Мать-дочь взбодрилась. Надо же, какое предвидение! Был сделан один шаг навстречу, и вскрылась такая предподготовка! Воля поперёк воли!

Ночевала на диване в большой комнате, потом день подождала.

Дождалась. Шуршнуло в маленькой комнате, где пыль, пластинки веером, где со вчера гром стоит в воздухе. Вошла. Там готовилось, видно, нечто. Там стояла вечно разложенная тахта, постель обычно убиралась в нижний ящик под матрац. (С некоторых пор прекратились эти уборки постели, зачем?)

Теперь м-д (мать-дочь) взяла молоток с гвоздодёром на конце и подняла пружинный матрац, свезя пластинки в кучу. И гвоздодёром начала выдирать какие-то шурупы, придерживающие механизм подъёма матраца. Трудно было это делать, согнувшись в три погибели! Пришлось буквально на коленях влезать в ящик и там орудовать во тьме и пыли. Но уже со второго шурупа стало ясно, что он держится буквально на соплях! Шурупы полувылезли сами! То есть ещё день-два – и механизм бы отказал. Ни поднять ни опустить. Опять произошло предупреждение теракта! Опять Тот умылся!

Диван теперь нельзя было поднять и сложить. Так тому и быть. Замусоренный, пыльный, с грудой пластинок в сердцевине, в скомканных простынях, он остался навеки таким, как памятное гиблое место, которое надо обходить за километр. Как место гибели в землетрясении.

Опять упреждение и Тому наперекор.

Но требовалось идти впереди событий, не хватать то, что уже идёт в руки, а искать нетронутое, целое.

Ударом молотка разбила телевизор. Слегка грохнуло. Это был старый телевизор, но показывал он ещё исправно, хотя и в чёрно-белом варианте уже.

Нельзя было найти ничего лучше для придуманного плана борьбы. Если Тот хотел бы сделать совсем жуткий удар, он бы взорвал к такой матери именно телевизор. И только представить по последствиям: раны на лице (позиция всегда была – сидя близко к экрану) и общий пожар квартиры. То есть всё в углях. И вынос тела в полиэтиленовом пакете, что осталось. По тому же телевизору показывали такие ужасы.

И именно эта точка была наиболее больной. Телевизор служил для м-д всем. Содержанием, счастьем и основой домашнего очага, именно к телевизору она всегда спешила с улицы, из магазина. Для телевизора она брала бесплатное рекламное приложение, где печатались программы. И потом не выбрасывала эти программы, думала над ними, вспоминала.

Но кров над головой ценился по принятой (там) шкале ещё выше, тут было над чем подумать.

Чтобы не заостряться теперь на этой страшной дилемме (жить или не жить), м-д выгребла из гардероба ВСЁ и сложила в мешок из-под картошки, вытащила его из-под рухляди в стенном шкафу. Эта рухлядь была давно на выброс (но не сейчас этим заниматься), старые жакеты-юбчонки-калоши, всё на тряпки и как вариант для поездки в село, на случай эвакуации и войны, к примеру. Голода, к примеру. Также там хранились старые занавески и одеяла, начиная с детских, – спасение, если не будут топить зимой, как было в блокаду. В стенном шкафу копилась спрессованная нищета, а в гардеробе – нынешняя жизнь. Итак, долой всё из гардероба в мешок!

Уже опустилась тьма, и м-д, взгромоздивши этот мешок из-под картошки на специально открытое окно, вывалила свой груз в пустое пространство за окно. Там оказались кофты, платья, пиджак, пальто. Бельё нижнее. Шарфы, перчатки, шапки, берет, одна шляпа, пояса, косыночки. Целые зимние толстые колготки. Брюки. Свитеров три шт. Юбки две широкие, одна прямая, конвертом. И затем – постельное бельё, чистое, пахнущее свежестью и туалетным мылом. Полотенчики все. Наволочки и простыни, пододеяльники, один с вышивкой. О боже. Но не в пожаре спалены.

Вслед за тяжёлым мешком в открытое окно отправилась картина со стены в золотой раме и три стула один за одним.

Внизу заорали, какая-то ругань, мат, глухой мужской крик.

Она поспешно закрыла окно. Всё.

Надеть теперь было нечего, только халат, под ним ночная рубашка и трусы.

Легла на диванчик, подостлав старые телевизионные программы. Одеяло и подушки остались в маленькой комнате как жертвы землетрясения. Укрылась новым рекламным приложением.

Утром, хорошо выспавшись, м-д подумала, что уже ничего не боится, совершенно ничего, и теперь даже не страшно было совсем бросить свою теперешнюю жизнь, быт, крышу над головой.

Начался постепенный отход из квартиры. Пооглядевшись вокруг, м-д ступила за порог, забыв ключи в сумочке на столе. Но не забыв выпустить кошку на лестницу.

Можно было оставить кошку запертой, но она не представляла собой большой ценности (якобы) и не стоила того, чтобы бросать её в пасть Того. То есть принесение в жертву живого существа как бы не планировалось. М-д делала хуже себе. Вопрос был – кому будет хуже, кошчонке или м-д, когда м-д начнёт жить безо всего, но как бы слыша затихающее мяуканье почти мёртвой запертой Ляльки. У м-д начались самоуговоры насчёт кошки, что именно для кошки жертва будет больше. Кому она нужна, её морить голодом. Так, случайное животное, снятое с дерева.

Равнодушно и стараясь не думать, мать-дочь решила кошку выгнать. И тут произошёл казус, смешная история. М-д была готова к жизни на воле, но кошка нет. Когда м-д взяла кошку рукой и перевесила через локоть, собираясь выйти вон, кошка задрожала мелкой дрожью, как кипящий чайник. Как электричка перед отходом. Как тяжело больной ребёнок в ознобе. Она тряслась, видимо, испугавшись за свою жизнь.

– Чего, – плавно сказала м-д, – чего боимся? Ну всё, всё. Ты же всегда рвалась. Ну и иди! Живая иди!

Кошка, да, всегда рвалась на лестницу, караулила у дверей, надоедая своими хриплыми стонами. Орала ночами. Но выпускать её было опасно, домой она могла и не вернуться. Всё-таки м-д любила животное. Не сейчас, правда.

Весёлая, оживлённая, она спустила кошку с рук на лестничной площадке и захлопнула за собой дверь, всё!

В халате и шлёпанцах, она стояла на вершине своей судьбы, сама себе хозяйка, победившая Того. Здесь он может шуршать и перебегать сколько угодно, в этих огромных открывающихся пространствах.

Кошка сидела на хвосте как пришибленная. Она сгорбилась, ссутулилась и как-то призадумалась. Женщина, опустившись уже на пол-лестницы, обернулась и поглядела вверх. Кошка оцепенело смотрела перед собой, глаза у неё стали совсем как бельма, зрачки обратились в мелкие зёрнышки, утонувшие в зеленоватой массе, заполнявшей глазницы. Мордочка казалась облизанной. Черепушка вдруг вылезла и обрисовалась под чёрной шерстью. Смерть сидела на лестнице, одетая тощей шкуркой.

Женщина чуть не заплакала. Кошка готовилась к гибели. Её ожидала улица, отпущенные на волю собаки, голод. Кошка не могла бороться за жизнь, она не знала, как спастись. Сегодня же её погонят из подъезда, саданут ботинком по рёбрам после первой же налитой лужи.

М-д остановилась в своём торжествующем движении вниз. Она подумала, что кошка расползётся на клочья, как всё расползлось: посуда, стулья, телевизор, одежда.

Тот мог торжествовать полную победу.

«Слишком уж, – подумала м-д, – такому ничтожному всё».

«Обойдётся, – решила женщина, – что это я так сразу поддалась ему на испуг!»

– Нет, – сказала она, – Лялька ни в чём не виновата.

Лялька сидела как чучело кошки, вылупив стеклянные мутные глазки. Хвост её, обычно энергичный, который тонко выражал все мысли организма, теперь лежал пыльной мёртвой верёвочкой. Вся шерсть уже была пыльной, тусклой, больной.

Женщина тут же взяла Ляльку в руку, прижала локтём её окаменевшее тельце и позвонила соседям, а оттуда энергично позвонила диспетчеру и села на предложенный стул ждать плотника.

Затем, когда была вскрыта дверь, женщина вошла в своё разгромленное жилище, спустила Ляльку на пол и оглядела хозяйство новыми глазами. Как будто всё тут было новое, чужеватое, интересное.

Обувь сохранилась в прихожей! Из посуды остались живы все кастрюли и миска с кружкой! Ложки-вилки! «Какая роскошь!» – подумала женщина, которая уже готова была пастись там, внизу, на улице, у мусорного контейнера, чтобы найти себе баночку для питья воды и заплесневелый кусок хлеба на пропитание.

– Нашла бы я себе такую роскошь на помойке? – лепетала женщина, открыв холодильник, в котором стояли две тарелки, мелкая и глубокая, с варёными (!) плодами земли. С картошкой и свёклой. И баночка с супом! И мисочка с рыбкой для Ляли!

В квартире было всё. Тёплое, довольно чистое со стороны кухни жилище, краны работают, ванна, вода бежит, мыло, телефон! А постель! Простыня и пододеяльник есть, какая удача. Пластинки на диване и проигрыватель в углу, забытый, когда-то кто-то любил слушать музыку в этом доме… Мать или дочь.

Мать-дочь быстро убрала расколотую вдребезги посуду (да ладно, не первый случай в данном доме), совершила ряд путешествий к мусорному контейнеру, причём, когда она в третий раз вывалила туда мешок с осколками и мусором, двое мужчин в грязной, засаленной одежде и с сумами через плечо осторожно приблизились, подождали и тут же склонились над помойкой, едва только м-д отошла. Они вели себя как тени людей, стелющиеся, гнущиеся в разные стороны, незаметные, чёрные.

М-д наведалась и под окно. Разумеется, мешок давно прибрали. Кто-то будет ходить в её свитерах, брюках, а она, свободная, бродит, ничего не имея. Да!

Придя в свою чистую, выметенную, помытую квартиру, м-д прежде всего удивилась своей прежней нерешительности (не выбросила продукты, не разбила внутренность холодильника, оставила все лампочки в целости).

Женщина затем спохватилась, достала рыбку из холодильника и положила Ляльке в лакушку.

Лялька, однако, всё ещё сидела как столбик, закоченев посреди прихожей, и глаза её всё ещё напоминали виноградины, очищенные, без кожицы, с еле видной косточкой внутри.

Дыхание смерти, видно, поморозило её пугливую душу.

Женщина не стала утешать кошку, задача была одна – как можно скорее вернуть всё в прежний вид, тогда кошка тоже придёт в себя.

И, как часто бывает, если один член семьи нерешителен, трусит или пребывает в истерике, то второй член семьи взбодряется и буквально взлетает на крыльях, чтобы спасти положение. Женщина забегала ещё быстрее, поставила полку на пианино, на ней умостила пластинки, понесла постельное бельё в ванную, быстро простирнула и повесила. Полотенца, по счастью, нашлись в виде одного кухонного на крючке и двух на трубе в ванной.

– Ничего! – бормотала Ляльке хозяйка. – Прорвёмся!

Мало того, м-д тут же нашла отвёртку, укрепила шурупы (хорошо не выкинутые) и быстро сложила тахту в дневное положение, спинкой вверх.

Всё!

И как легко было разрушать, а как тяжело ремонтировать, восстанавливать, приводить в порядок. Как трудно сгибаться, лезть в углы, собирать осколки, выносить, вкручивать, вытаскивать! Хуже всего было с телевизором. Пришлось дождаться ночи и выбросить его из окна полным напряжением сил, а затем там, внизу, разбитый остов легче было взвалить на тележку и отвезти к мусорному контейнеру.

Как война прошлась по мирной жизни м-д, как война.

Пусто выглядела большая комната без стульев и телевизора.

Однако же и безо всего может обойтись человек, если он выжил. Смотреть было нечего, но зато выступил из тьмы целый шкафчик книг. М-д поставила любимую когда-то пластинку, старинные танго!

Затем, под звуки музыки, она стала разбирать рюкзаки и чемоданы со старой одеждой. Вся жизнь прокрутилась перед ней, как кинохроника. Любимые тени ожили и окружили её, хотя почти ничего из тряпья не налезло на м-д, уже располневшую от сидения перед ящиком (видимо). Хорошо. Имелось несколько кусков ткани, в уголке шкафа таилась старая швейная машинка, и кое-какую юбку можно было сварганить к тем старым трикотажным кофтам, которые ещё налезали.

Тем более что м-д давно уже носила только самое завалященькое, а чистое и почти новое берегла для какого-то особого случая, для выхода в люди (который случай всё не наступал).

Тут же, по пути, м-д собрала ещё мешок старого рванья и негодной обуви, помня о тех чёрных тенях, которые получили от неё в подарок груду битых черепков.

Господи, какая новая жизнь открывалась теперь перед м-д, а вот кошка всё сидела, остолбенев, как много переживший человек, и всё глядела в одну точку мутным, невидящим взором.

Вдруг кошка подняла уши. Скрипнул пол где-то там.

Женщина усмехнулась.

Ясно, что дом усаживается, ссыхается, половицы трескаются, это раз. Затем, во всех квартирах вверху, внизу и по бокам живут живые люди, у них кто-то бегает, что-то рушится, портится, чинится, движется, житуха такая, громко произнесла женщина, адресуясь, как всегда, к кошке.

Лялька же, подвигав ушками, легко поднялась с корточек и пошла на кухню, загребая передними лапами, как тяжёлая тигрица, что было странно при её тщедушном сложении. Затем она деликатно присела перед своей лакушкой в угол носом, склонилась и взяла кусочек, тряхнув головой: решила продолжать жить.

Новая душа

Узнают их по нескольким приметам, узнают их такие же, как они. Эти приметы двойные, повторяющиеся. Редко кому они открыты. Странно также, что, узнав приметы, те, кто их узнал, не понимают ничего. И про себя самих не понимают. Только защемит сердце, и всё. Замутится глаз слезой, какой-то неземной грустью, воспоминание так и не придёт. Две родственные судьбы разминутся в пространстве.

Ещё это называется любовью с первого взгляда (этот взгляд может больше никогда не встретиться с тем, родным).

Моменты узнавания – родственной ли души или знакомого места, знакомых слов и обстоятельств – проваливаются, как в пропасть, во мглу запрещённых воспоминаний.

Двойная примета, свет с нужной стороны, дом, освещённый этим светом, – и достаточно, человек узнает место. Но всё, что было до того, после того, зачем тут место и свет, дом, ветер, – этого изгнаннику не дано будет понять. Он не вернётся в прежнее время, в другую жизнь, ему надо влачить нынешнюю, какая бы она ни была, но без того, прежнего, света и счастья.

Ведь именно прежнее, уже случившееся, мило нам. Именно оно окрашено печалью, любовью, там осталось всё, там было то, что называется словом «чувства». Теперь всё иное, жизнь протекает без счастья, без слёз.

Но это всё предисловие, а суть рассказа в том, что человек очень торопился в родной город из командировки, бежал, опаздывал на самолёт, ловил машину, мчался. Машину уже на шоссе остановил милицейский патруль за превышение скорости, брали штраф, шофёр уходил-приходил, шло время. Подбежав к месту вылета, человек увидел уже пустоту, всё.

Почему он так спешил – утром в другом городе забирали в армию его сына, внезапно, сорвав его с учёбы. Об этом опоздавшему было сообщено недавно, он только вечером сумел позвонить домой с переговорного пункта, что всё в порядке, завтра выезжаю. «Будет поздно», – лающим голосом сказала жена. И человек помчался. Проститься! На два года уходит любимое, единственное дитя, неприспособленное, не готовое к трудностям, жестокостям, к армейским нравам, мягкое дитя, любящее, домашнее, доброе, во дворе его в детстве били, в классе тоже имелись свои проблемы и садисты, теперь он уже учился в институте, всё было позади, появились друзья такого же сорта, умные, домашние дети, – и на тебе, утром уводят.

Человек-то, отец, был уже немолодой, и мать была не совсем молодая, сошлись в зрелом возрасте, уже на закате лет, и родили себе счастье, красивого, доброго ангела, которого сверстники (по мнению родителей) не ценили, как не ценит дикое племя первого пророка.

У отца была уже своя старшая дочь, старинная, как он её называл, попросту тоже немолодая, плод ранней завязи, причём мать его дочери была старше мужа на одиннадцать лет. Связь их распалась, когда отцу было сорок два, а матери пятьдесят три, возраст! Отчаянный возраст и с той и с другой стороны. Тут-то отцу и явилась любовь всей его жизни, тоже немолодая, полная нежности женщина без возраста, хрупкая, облачко волос вокруг золотой головы, синие глаза, новая сотрудница. И всё было решено, и родилось чудо, златовласый, кудрявый, худенький младенчик, ангел. И прожили вместе восемнадцать с гаком лет, цепляясь друг за друга, прожили как бы ещё одну, добавочную жизнь, вечно в тревоге за мальчишку.

Тут и наступила жестокая расплата, слёзы и угрозы прежней жены и её проклятья сбылись (пусть тебе всё воздастся, что ты мне устроил!).

Отец опоздал на самолёт. Мест на утренний рейс тоже уже не было.

Тогда отец новобранца получил остатки денег за билет и бросился на поздний автобус, доехал до вокзала и успел со слезами сказать проводнице, что-то сказать, так что она посторонилась и пустила беглеца в уже тронувшийся поезд, в тамбур, а там и в своё купе на верхнюю полочку, где в жестоко натопленном потолочном пространстве он и промаялся до утра и вбежал в квартиру, но там уже было пусто, на полу валялся мусор, лежала телефонная трубка, бибикая, в комнате сына неубранная кровать зияла как после казни.

Отец быстро сориентировался и узнал адрес призывного пункта в соседнем подъезде, там жил одноклассник сына, его вечный мучитель, но теперь что же. Бабка сказала, куда бежать, её домашние тоже все ушли туда провожать парня после пьяной ночи.

Отец был там вовремя. Мальчик уже уходил с толпой нетрезвых, уродливых, хихикающих, подавленных парней.

Отец зацепился за рукав ребёнка, закричал и очнулся в Америке, в образе неудачливого эмигранта Гриши, который был брошен своей трудолюбивой женой через полгода после приезда на ПМЖ. Она пошла работать уборщицей в молл, огромный сарай-магазин, а потом вышла замуж за профессора, своего школьного друга, встретились в этом молле. Счастливое совпадение! Гришу бросили как тряпку.

В описываемый момент он был только что выпущен из дурдома, из местной психушки, где, не зная языка, он проводил всё время у телевизора, не вмешиваясь в дикие споры насчёт того, какой канал смотреть; причём Гриша был здесь после третьей попытки самоубийства.

Однако худо-бедно, но он начал говорить на каком-то скудном телевизионном языке с одним сумасшедшим негром, который кричал без остановки, и его-то первым и понял Гриша, и возразил ему как-то по-своему, на чистом наречии теледиктора. Негр буквально кинулся на него. Чёрный выступал против белых, он убил их с десяток, этих вонючек, то есть он это утверждал и был готов сесть за такое дело на электростул, был рад погибнуть за идею, чтобы его имя стало символом борьбы. Гриша ему возразил вот что: а ну, убей меня, убей, плиз. Удуши и что хочешь сделай, вдруг совершенно неожиданно для себя заговорил Гриша (он не понимал, что в нём ворочается теперь душа того несчастного отца, который много чего знал, пять языков к примеру). Убей меня, прошу тебя, плакал Гриша, и тут его увели и успокоили уколом.

Чёрный дядя Том вдруг был прерван в своём течении времени и вычленил среди вымышленного мира справедливой расовой мести одну реальную белую фигуру, которая просила о смерти. Дядя Том стал думать, может ли он вообще совершить акт мести белым ещё и в этом, одиннадцатом случае, и внезапно пошёл выяснять, что происходит с бедным белым вонючкой, который в конце концов оказался грязным русским, стоящим, по табели о рангах в чёрном мире, много ниже любого аборигена, не говоря уже о дяде Томе, аристократе в своей высшей расе. Полноправный гражданин США!

Дядя Том стал тогда защищать права грязного русского, учил его распознавать с экрана главных врагов демократии – сенаторов и президента, а также одну толстую старуху в короткой кривой юбке, вечно задранной выше коленок. Дядя Том много рассказывал Грише, качая своей мудрой головой и вертя худыми пальцами, а Гриша всё плакал.

Он не знал, что плачет о сыне и жене, о тех, оставленных им на улице, недалеко от призывного пункта, стоять на коленях возле трупа. Он не знал, что мальчика не взяли в армию, мать его спрятала, страшно крича. То есть она-то кричала у трупа, а сама давно шепнула «беги к тёте Вале в Удельную», и он сверкнул пятками и был таков ещё до прихода скорой.

Гриша маялся, рыдая, не мог пробраться сам к себе, он вдруг обнаружил у себя под шеей крошечную дырку, из которой текли слёзы, как бы ещё один глазок. Странные сны виделись ему, какое-то безоблачное счастье, какая-то любовь, которая обволакивала его, баюкала, успокаивала.

От уколов он мутнел, цепенел и переставал плакать, но глазок под шеей слезоточил.

Со временем, однако, шок миновал, и белого Гришу выпустили, дядю Тома же перевели в другой корпус, где он обрёл себе защиту в лице котёнка, с которым больше не расставался (чёрно-белый котёнок), ещё одна угнетённая раса, в Америке не должно быть бродячих котят. Но откуда-то он свалился, и Том его подобрал и на прощание приходил, показывал Грише своё сокровище из рук.

А Гриша вернулся в свою нору. Он снимал комнату в подвале у хозяйки, помещение с уборной, но без душа.

Туда, к этой русской хозяйке, приехала её двоюродная сестра, унылая седая женщина. Он её видел мельком, когда спускался в свой подвальчик, он её увидел на стуле в палисаднике. Она пила чай. На её глазу плясал зайчик от ложки, которой эта седая старуха мешала и мешала в чашке. Лицо было плачевное, погибшее.

Женщина бесцельно болтала ложечкой в чашке, и пятнышко света мигало на ее красном носике и синем глазу. Синий глаз освещался особенно живописно, он вспыхивал, как живой драгоценный какой-нибудь камень.

Произошло подлинное двойное совпадение, два сердца встретились и не узнали друг друга.

Гриша через пять минут вдруг потащился наверх и сел напротив старухи. Хозяйки уже не было, ушла в свой университет. Старуха так и не выпила ни глотка и не подняла взора. Гриша полюбил её всем своим брошенным сердцем, женился на ней, приехал к ней в Москву и познакомился там с её унылым, бледным, кудрявым сыном.

Когда он поздоровался с этим Алёшей за руку, слеза навернулась на третьем, невидимом глазу Гриши, под шеей, и потекла, горькая, мелкая слеза умершего отца. Алёшу не взяли в конце концов в армию именно из-за смерти папы, так рассказала Гришина новая жена. Сын оказался теперь единственным кормильцем пенсионерки, и закон (всё-таки есть послабление для стариков) разрешает таким редкостным экземплярам не ходить в армию. Хотя в военкомате кричали и настаивали, пусть сейчас идёт служить, а потом-то мы его отпустим (видимо, им просто надо было набрать нужное число, а теперь не хватало человека). И пришлось побегать, собирать бумаги, Алёша скрывался, в квартиру по ночам приходил участковый, и это одновременно с похоронами! Гриша слушал все эти рассказы, буквально плача, сколько угодно раз.

Но Алёша так и не принял своего нового отца, Алёша был неприятно поражён быстрой сменой настроения матери, её подлинной изменой, башмаков ещё не износила, бросилась замуж. Алёша наотрез отказался ехать в Америку, а его мать, моложе себя на хороших двадцать лет, пушистая, золотоволосая, синеглазая, любящая, уехала с новым мужем навеки туда, где теперь жила душа её первого мужа, и никто ничего им не объяснил.

Фонарик

Однажды молодая девушка возвращалась зимним вечером с электрички к себе в деревню.

Идти было недалеко, но дорога шла через мостик и дальше наверх, по полю.

И вот, поднимаясь на гору, девушка увидела какой-то свет, как будто горел фонарик в руке у прохожего, причём луч упирался прямо ей в глаза.

Она испугалась, было уже поздно и темно, никого вокруг, только этот пучок света, который приближался по тропинке.

Что было делать?

Поворачивать обратно слишком опасно, получается как будто бегство, догонят и убьют, а идти навстречу фонарику тоже страшно, но в этом случае лучше сделать вид, что ничего не происходит.

Девушка быстро переложила свои небольшие деньги из сумочки за пазуху и пошла как ни в чём не бывало навстречу фонарику.

Сердце её билось от страха, но она не замедляла шаги и не останавливалась, чтобы не показать виду, что боится.

Этот луч фонарика, однако, всё светил и светил, но не приближался ни на шаг, и девушка летела на этот свет, как бабочка на огонёк лампы.

Она шла так уже довольно долго и вдруг заметила, что идёт прямо по полю.

Тропинка куда-то исчезла, только впереди горел огонь фонарика.

Идти по полю было нетяжело, снег давно слежался, хотя поле было бугристое.

Снег давал какое-никакое, а всё же освещение, и девушка стала выбирать путь поровней, хотя, куда она шла при этом, было неизвестно.

Тут что-то сбоку сильно рвануло и осветило все окрестности, как молнией, только продержалось подольше.

Девушка даже оглянулась в сторону этого взрыва, но ничего уже не было видно.

Потом она посмотрела по сторонам и поняла, что совершенно не соображает, где находится.

Было темно, тихо светил снег, и вдали неподвижно стоял кто-то неразличимый со своим фонариком.

И девушка покорно пошла на свет этого фонаря: по крайней мере, можно спросить дорогу.

Хоть она и выросла в этих местах, но всякое случается с человеком.

Ей было ясно, что она заблудилась.

Она шла и шла, свет фонарика вёл её куда-то, и она уже совершенно не понимала, зачем ей двигаться по снежному полю, и где её дом, и сколько прошло времени.

Иногда она падала и с ужасом вскакивала, помня рассказы бабушки Поли о том, как замерзали на снегу усталые люди, которые хотели отдохнуть.

Бабушка Поля умерла не так давно, она растила свою внучку от рождения и всё время разговаривала с ней, всё время, даже когда та ещё не умела говорить.

Девушка еле шла, потому что очень устала, она училась в торговом техникуме, и в этот день у них была практика в магазине, полный день на ногах.

Обычно она не возвращалась так поздно, старалась остаться ночевать у подруги в Москве, но сегодня не получилось, к той понаехали родственники.

Девушка подумала, что отец с матерью, наверно, пошли её встречать и не встретили, потому что она свернула с тропинки в поле и заблудилась, и теперь родители вернулись домой и звонят-названивают её подружке в Москву, и как они восприняли эту новость, что их дочь давно уехала на электричке?

Девушка немножко поплакала, но потом уже шла как деревянная: она поняла, что спасения ей нет, этот свет фонарика заманивает её куда-то.

Сердце её билось, во рту пересохло, в горле саднило.

Иногда она шла с закрытыми глазами, иногда сворачивала в сторону – но знала, что свет фонаря всё равно светит впереди.

Наконец она наткнулась на что-то твёрдое и вскрикнула.

Это была ограда кладбища, невысокий штакетник.

Перед ней был как бы кусок леса в поле: старые деревья, еле различимые во тьме кресты и памятники за оградой, занесённые снегом.

Луч фонарика (или пламя свечи) теперь затерялся в гуще деревьев и светил издалека.

Девушка поняла, где она находится, и поняла, что фонарик теперь светит на могилке бабушки Поли.

И бессознательно, совершенно не думая ни о чём, девушка пошла к калитке, чтобы войти на кладбище.

Однако она с ужасом услышала чьё-то громкое дыхание за спиной и лёгкий шорох.

Она не стала оглядываться, только ускорила шаги и втянула голову в плечи, ожидая удара.

И тут кто-то слегка тронул её за варежку, а потом взял и потянул вбок.

Девушка открыла глаза и увидела небольшую лохматую собачку, которая, улыбаясь, смотрела на неё.

Сразу стало легче на душе.

Девушка посмотрела через забор – огонёк на кладбище погас.

Собака опять потянула девушку вбок.

Девушка стояла на утоптанной, довольно широкой тропинке, на которой валялись еловые ветки – видимо, с последних похорон.

И тут девушка со всех ног помчалась по этой нахоженной тропинке, а собака сразу же отстала.

Это, видимо, была собака, которая подбирала на кладбище остатки от поминок и тем кормилась, такая кладбищенская нищенка, и она никуда не отходила от своего места.

Через полчаса девушка уже подходила к своей деревне.

А её отец с матерью, как потом оказалось, действительно пошли встречать свою дочку, но на полдороге увидели и услышали взрыв впереди. Это взорвался газопровод, который как раз шёл поперёк тропинки.

Взрывом разнесло деревья вокруг, всё было обуглено, и со свистом горел высокий факел.

Родители девушки бросились к месту взрыва, облазили всё вокруг, но не нашли ничего, никаких останков.

Потом они пошли на станцию, позвонили в Москву, узнали от подруги своей дочери, что та выехала два часа назад, дождались последнюю электричку, никого не встретили и тогда быстро отправились домой теперь уже другой дорогой, надеясь на последнее – что разминулись с дочкой.

Вернувшись, они позвонили в милицию, но им сказали, что все на месте аварии и никто сейчас не поедет искать.

Мать на коленях молилась перед иконой, отец лежал лицом к стенке на диване, когда девушка вошла в дом.

Отец сел на диване и схватился за сердце, мать кинулась к ней и обняла её со словами:

– Где ж ты была? А мы думали, что Бог тебя прибрал, – и тут она заплакала. – Что бабушка Поля позвала тебя к себе. Ты знаешь, на твоей тропинке ведь был взрыв. Скоро после прихода твоей электрички. Мы посчитали, ты должна была попасть в этот взрыв. Мы тебя там искали.

– Да, – ответила девушка. – Я видела взрыв, но я была уже далеко. Я была около неё. Баба Поля позвала меня.

Золотая тряпка

Один путешественник исследовал жизнь горных людей в далёкой стране.

Он надеялся хорошо изучить их язык, а пока что пользовался, как все иностранцы, жестами и кошельком, и его понимали достаточно хорошо.

Таким вот образом он нанял себе проводника с ослом.

Через пару дней они уже шли по узкой каменной тропе, причём слева были скалы, а справа ущелье, как всегда в горах.

И вдруг началось землетрясение.

Сверху стали падать камни, тропа подпрыгнула, другой берег ущелья перекосился и снова встал на место.

Проводник положил осла и лёг рядом с ним.

То же самое сделал и путешественник и закрыл голову руками, земля под ним ёрзала и увиливала, наклонялась вперёд и перекашивалась в разные стороны, вдобавок ко всему наступила ночь.

Утром, когда рассвело, наступила тишина, и путешественник увидел, что проводника с ослом нет и тропа оборвалась.

То есть путешественник лежал на каменном выступе, внизу был обрыв, наверху скала.

Всё.

Правда, повыше, метрах в трёх, зацепившись за что-то, болталась на ветру тряпка.

Учёный – делать было нечего – полез наверх к этой тряпке, он подумал, что, может быть, его проводник шёл этим путём и оставил такой знак, вчера тряпки не было.

Вверх всегда идти легче, чем вниз, это закон гор, а вот спуститься обратно не всем удаётся – учёный об этом подумал, прощаясь со своим уютным уступом, как с родиной.

Но на этой малой родине делать уже было нечего, только медленно подыхать в ожидании спасателей или вертолётов.

Но в данной дикой стране вертолёт имелся только у короля, а король жил совершенно в другом углу гор и берёг этот вертолёт на случай свержения с трона, никому не давал.

Об этом путешественника предупреждали бывалые люди.

Итак, учёный стал карабкаться вверх, думая найти проводника, и как-то, цепляясь ногтями и ботинками, долез до тряпки.

Тут же он увидел узкую щель в скале, сунул тряпку за пазуху (зачем-то) и затолкал себя в щель.

Опять-таки залезть легче, чем вернуться обратно, но назад ходу уже не было (вспомним короля и его вертолёт), и учёный, втискиваясь всё дальше и застревая на каждом выступе, продирался в тесной щели в глубь скалы.

Он лез и лез и вдруг увидел, что это уже не щель, а улица в горном селении и что с обеих сторон его окружают каменные дома и ограды.

Учёный стал заходить в дома и никого там не обнаружил.

И не было буквально никаких следов человека, ни посуды, ни черепков, ни одеял и подушек: голые стены.

Учёный решил тем не менее отдохнуть и лёг в каком-то доме, накрывшись найденной тряпкой.

Он тут, кстати, её и рассмотрел – это было нечто вроде древней скатерти или знамени, выцветшая материя, затканная почерневшим золотом.

Любой музей мира дал бы за такую тряпку большие деньги, но учёный об этом не думал.

Он накрылся этой скатертью, и мир и покой сошли на его бедную голову, и перестали болеть разодранные в кровь руки и колени.

Тут же его разбудил невнятный шум, он вскочил и выбежал на улицу.

Была уже ночь, и на улице толпились маленькие худые люди, сильно встревоженные.

Они что-то говорили, указывая руками вдаль, и учёный, сложив свою тряпку и спрятав её за пазуху, пошёл в том направлении.

Вслед за ним тронулись и эти люди.

Всю ночь они шли – сначала по улице, потом по тропам над безднами, в щелях между скал, по висячим мостам, через перевалы, причём небо было совершенно чёрное, без проблеска звёзд – видимо, висели тучи.

Но как-то всё-таки учёный пробирался во главе своей неожиданно возникшей экспедиции, сам недоумевая, почему так легко идти в этой непроглядной тьме.

Наконец они добрались до высочайшего пика, который горел в лучах невидимого ещё солнца как розовый кристалл, сверкая гранями.

Эта скала, однако, оказалась на поверку домом, многоэтажным, видимо, хотя окна виднелись только на самой вершине и нестерпимо светились, как будто именно там, внутри, пряталось солнце.

Внизу же был обычный серый, со ржавыми потёками, камень.

Правда, учёный увидел в одном месте что-то вроде маленького неровного окошка, как будто запылённого и от старости даже радужного.

Учёный, не раздумывая, вытащил из-за пазухи свою тряпку и попытался протереть это окошко.

Тут же он увидел, что в скале открывается дверь, огромная, как для самолётов, и он вошёл в эту дверь во главе своего нищего отряда.

Внутри оказалось тоже огромное помещение, похожее на вокзал, и везде лежали или сидели люди, какие-то усталые и помятые, как беженцы.

Недалеко от двери стоял как раз проводник профессора, и они обрадовались, но почему-то сделали вид, что не знают друг друга.

Учёный всё ещё держал в руке свою тряпку и вдруг заметил, что она начала сверкать всем своим золотом.

К ней потянулись люди, и проводник тоже подошёл поближе.

Тряпка теперь горела как жидкое стекло, переливаясь при малейшем движении.

Люди теснились вокруг учёного, свет озарял их лица.

И профессор протянул им это древнее знамя, желая сказать, что он не возьмёт его себе, не волнуйтесь.

Он невольно коснулся этой сверкающей материей нескольких людей, и они вдруг исчезли.

Они исчезли, как исчезает в компьютере буква при нажатии клавиши, подумал учёный.

Он даже испугался, но все люди вокруг как будто ждали, что он и их коснётся.

И он их касался своей тряпкой.

Последним к нему подошёл проводник, и тоже подставил голову, и тоже исчез после прикосновения.

Таким образом профессор остался один.

Он, однако, не испугался, а положил своё сверкающее полотнище на прежнее место, за пазуху, и мгновенно потерял из виду эту огромную пещеру.

Тут же – как исчезнувшая с экрана буква – он оказался в совершенно другом месте, на горной тропе рядом со своим проводником – только осла не было.

Проводник на совершенно понятном учёному языке сказал, что упал в пропасть и потерял сознание, а потом очнулся и быстро нашёл тропу наверх.

А ослик, видимо, так и погиб.

С ним пропало всё снаряжение и продукты, но как-то путешественник довольно легко проделал с проводником обратный путь и тут же вылетел на самолёте домой.

Там он прочёл все газеты, скопившиеся за последний месяц, и оказалось, что в той стране, где он только что был, произошло действительно огромной силы землетрясение и целый город, второй по значению в стране, завалило каменной лавиной.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло – в ту же ночь в горах произошёл новый обвал, и каменная лавина по новой обрушилась в ущелье, и люди, заживо погребённые в своих домах, смогли выбраться и спаслись.

Но теперь другое беспокоило газетчиков – все эти спасённые люди, все как один, оказались совершенно немыми, кроме одного проводника-профессионала, который был родом из другого города и который и смог что-то рассказать газетчикам.

Правда, этот проводник тоже всё время плакал и утверждал, что потерял память о предках.

То есть не помнит ни деда, ни прадеда.

То есть для него это землетрясение тоже не прошло бесследно.

А у профессора как раз дела пошли как нельзя лучше – он приготовил для телевидения целый цикл передач об этой горной стране, тем более что в связи с таинственными двумя землетрясениями и чудесным спасением целого города (и онемением его жителей) данная страна оказалась на самом гребне моды.

Профессор ведь был тоже участником землетрясения!

И он имел поразительное доказательство – древнее знамя (или скатерть) как научный трофей.

За эту скатерть Британский музей предложил ему пожизненную стипендию и место хранителя горного зала.

Таких экспонатов не было ни у одного музея, и профессор даже раздумывал, а не показать ли эту скатерть (или знамя) где-нибудь в другом месте и не дадут ли за неё на знаменитом аукционе «Сотбис» побольше.

И он действительно показал свою скатерть (называя её магическим знаменем гор) некоторым специалистам, и учёные пожимали плечами и говорили, что ничего подобного они в своей жизни не видали.

А профессор говорил, что эта тряпка в лучах утреннего солнца в горах способна светиться как жидкое стекло!

Об этом проведали на телевидении и тут же решили заснять данное явление свечения, для чего была организована новая экспедиция, найдены большие деньги, причём профессору сразу предложили огромный гонорар, но, чтобы он не путался под ногами и сидел бы дома, они сами, без него, найдут и место, и время в горах (видимо, им не хотелось всё-таки тратить лишние средства на профессора).

Но учёный упёрся – уж больно ему хотелось снова побывать в любимых горах, вдохнуть полной грудью этот чистейший воздух вершин, а денег-то не было, он всё ещё не решил, как поступить со своей древней скатертью.

Почему-то он не хотел отдавать тряпку в чужие руки, даже за большие деньги.

Здесь уже, наверно, проявился его характер коллекционера, а настоящий собиратель умрёт с голоду, но любимую вещь не продаст.

Таким образом он и оказался в составе телевизионной команды, прилетел снова в пограничную деревню, и довольно скоро он нашёл своего проводника.

Проводник этот лежал в своём домике на полу, он отказывался работать наотрез и даже показал профессору с дикой злобой кулак.

В дело немедленно вмешались телевизионщики, поговорили с мамой-папой проводника, подарили им японский телевизор, работающий без антенн и электричества (от солнца), старики тут же растолкали сына, дали ему лепёшку и тыкву с водой и выпроводили вон, а сами уселись перед телевизором.

Проводник канючил, что у него теперь нет осла, что у него потеряна память о предках, но вместо осла экспедиция наняла королевский вертолёт, и команда полетела в горы.

А что касается предков проводника, то ведь у каждого есть свои предки, и о них тоже мало кто вспоминает, подумаешь.

Через час пути проводник и его бывший клиент, учёный, указали на горную тропу, и сначала спустился оператор, который тут же начал снимать окрестности, а потом спустился проводник и за ним профессор.

Профессор, очутившись в знакомом месте, не обращая внимания на оператора, огляделся со слезами на глазах.

Светило уже раннее солнце, горы вокруг сияли.

Проводник хмуро стоял над пропастью, глядя себе под ноги.

На тропу уже слезли остальные, и вертолёт улетел.

Собственно говоря, в данном узком месте было не протолкнуться.

Профессору стало тошно, и он сказал, что сейчас найдёт место, где в прошлый раз обнаружил древнее знамя.

На самом деле ему захотелось просто остаться одному.

И он полез прямо вверх.

Камера своим глазом следовала за ним.

Поднявшись до знакомого выступа, он понял, что оператор его не видит, обрадовался всей душой и огляделся вокруг.

Вот виднеется пограничный посёлок, где сидят сейчас перед телевизором родители проводника и смотрят мексиканский сериал.

Он также увидел далеко-далеко розоватую скалу, горный замок, сверкающий, как кристалл, башню мёртвых, в преддверии которой ему удалось побывать, как он теперь понял.

В этот момент, стоя в неудобной позе над пропастью, вцепившись ногтями в скалу, он стал размышлять, почему спасённые им горные жители перестали говорить все как один?

Башня мёртвых светилась вдали, как маленький стеклянный, остро заточенный карандаш.

Она светилась так, что прошибала слеза, – и, на мгновение отвернувшись, профессор увидел внизу глаз камеры и несчастного оператора, который лез следом за ним, цепляясь одной рукой за скалу.

Откуда только силы взялись у профессора – он полез ещё выше и скрылся из поля зрения оператора.

К вечеру прилетел вертолёт, и были большие неприятности, поскольку оператор ничего не снял, вертолёт забрал его со скалы, бледного от злости.

Профессора тоже совлекли с уступа повыше, он не отвечал ни на какие вопросы, древнее знамя исчезло (профессор показал, что ни за пазухой, ни в карманах у него ничего нет и на туловище тоже не намотано).

Зато проводник сиял как медный тазик, смотрел на учёного с любовью и сказал ему что-то очень радостное – но на сей раз учёный ничего не разобрал, он потерял способность понимать этот язык в тот самый момент, когда повесил на острый уступ скалы старую, ветхую тряпицу, вынутую из-за пазухи, и древнее знамя засияло на прощанье и исчезло.

И башня мёртвых в ту же минуту в последний раз сверкнула вдали и растаяла в тумане.

Кончилось всё плачевно для учёного, телевидение оказалось в большом денежном проигрыше, так как без древнего знамени передача вообще не имела смысла – горы есть горы, они везде одинаковые, и снятый оператором профессор, который нелепо лез по почти отвесной скале и забрался за какой-то выступ и исчез на несколько часов, – это никакая не сенсация.

Мало ли дураков лезет на стену!

Короче, передачу отменили, вся команда вернулась домой, а профессора с собой не взяли, в наказание оставили его в горах, в пограничной деревушке без денег.

Профессор приехал на родину только через год, он заработал деньги на билет, устроившись библиотекарем к королю.

Но ведь кто-то его устроил, провёл через все горы и направил прямо во дворец.

Может быть, это был тот самый проводник.

Мало ли, в такой дикой стране и проводники могут оказаться королевскими родственниками, там все родня друг другу.

Так что всё кончилось довольно неплохо.

Хотя профессор потерял работу преподавателя.

Но на самом деле все учёные мира, работающие в музеях и университетах, страшно завидовали профессору.

Как-то ему удалось прожить целый год в этих диких горах, куда никого не пускают, где никому не удавалось зацепиться больше чем на месяц – и мало того, он был допущен в королевскую библиотеку, о которой мечтает буквально каждый!

Правда, он и из этого не извлёк никакой выгоды, ни одной книги не выпросил и не привёз, мало того, не написал ни единой статьи об этой библиотеке.

Он только сообщил одному знакомому (это сразу попало в газеты), что история о том, как целый город в горах онемел, оказалась выдумкой.

– Там все уже давно прекрасно разговаривают, лучше нас с вами, – сказал профессор.

Надо сказать, что работу он себе всё же нашёл, смотрителем зала в музее, и в этот зал приходят экскурсии, но смотрят не на горшки и ржавые топоры, а на профессора, который спокойно стоит у стены.

А в те дни, когда он отсутствует, его сменщица таинственно говорит посетителям, что профессор сегодня работает в другом месте, в королевской библиотеке в горах.

– И если бы не его старенькая мама, которая нуждается в уходе, он бы вообще давно улетел. А я его сюда устроила. Его мама – моя подруга, она меня попросила. Деньги-то нужно зарабатывать. Хорошо ещё, что он на самолёты не должен тратиться, так просто летает. Его там любят.

И посетители явно хотят спрашивать дальше, как это можно летать без ничего, «так просто», но из-за хорошего воспитания делают вид, что им всё понятно.

Чёрный пудель

Случай в Сокольниках

В начале войны в Москве жила одна женщина. Муж её был лётчик, и она его не очень любила, но жили они неплохо. Когда началась война, мужа оставили служить под Москвой, и эта Лида ездила к нему на аэродром. Однажды она приехала, и ей сказали, что вчера самолёт мужа сбили недалеко от аэродрома и завтра будут похороны.

Лида была на похоронах, видела три закрытых гроба, а потом вернулась к себе в московскую комнату, и тут её ждала повестка на рытьё противотанковых рвов. Вернулась домой она уже в начале осени и стала замечать иногда, что за ней ходит один молодой человек очень странной наружности: худой, бледный, измождённый. Она встречала его на улице, в магазине, где отоваривалась по карточкам, по пути на службу. Однажды вечером в квартире раздался звонок, и Лида открыла. За дверью стоял тот человек, он сказал: «Лида, неужели ты меня не узнаёшь? Я же твой муж». Оказалось, что его вовсе не похоронили, похоронили землю, а его воздушной волной бросило на деревья, и он решил больше не возвращаться на фронт. Как он жил эти два с лишним месяца, Лида не стала расспрашивать, он ей сказал, что всё с себя оставил в лесу и добыл гражданскую одежду в брошенном доме.

Так они стали жить. Лида очень боялась, чтобы не узнали соседи, но всё сходило с рук, почти все в те месяцы эвакуировались из Москвы. Однажды Лидин муж сказал, что приближается зима, надо съездить закопать то обмундирование, которое он оставил в кустах, а то кто-нибудь найдёт.

Лида взяла у дворничихи короткий заступ, и они поехали. Ехать надо было на трамвае в район Сокольников, потом долго идти лесом по какому-то ручью. Их никто не остановил, и наконец к вечеру они добрались до широкой поляны, на краю которой оказалась большая воронка. Уже темнело. Муж сказал Лиде, что у него нет сил, а нужно закопать эту воронку, потому что он вспомнил, что бросил обмундирование в воронку. Лида заглянула туда и действительно увидела внизу что-то вроде лётчицкого комбинезона. Она начала бросать сверху землю, и муж её очень торопил, потому что становилось совсем темно. Она закапывала воронку три часа, а потом увидела, что мужа нет. Лида испугалась, стала искать, бегать, чуть не упала в воронку и тут увидела, что на дне воронки шевелится комбинезон. Лида бросилась бежать. В лесу было совсем темно, однако Лида всё-таки вышла на рассвете к трамваю, поехала домой и легла спать.

И во сне ей явился муж и сказал: «Спасибо тебе, что ты меня похоронила».

Рука

Одному полковнику во время войны жена прислала письмо, что очень тоскует и просит его приехать, потому что боится, что умрёт, не повидав его. Полковник стал хлопотать об отпуске, как раз перед этим он получил орден, и его отпустили на три дня. Он прилетел на самолёте, но за час до его прилёта жена умерла. Он поплакал, похоронил жену и поехал на поезде назад, как вдруг обнаружил, что потерял партийный билет. Он обшарил все вещи, вернулся на тот вокзал, откуда уехал, всё с большими трудностями, но ничего не нашёл и наконец возвратился домой. Там он заснул, и ночью ему явилась жена, которая сказала, что партбилет лежит у неё в гробу с левой стороны, он выпал, когда полковник целовал жену. Жена также сказала полковнику, чтобы он не поднимал с её лица покрова.

Полковник так и сделал, как говорила ему жена: откопал гроб, открыл его, нашёл у плеча жены свой партбилет, но не удержался и поднял с лица жены платок. Жена лежала как живая, только на левой щеке у неё был червячок. Полковник смахнул червячка рукой, закрыл лицо жены покрывалом, и гроб снова закопали.

Теперь уже времени у него было совсем мало, и он поехал на аэродром. Нужного самолёта не оказалось, но вдруг его отозвал в сторону какой-то лётчик в обгоревшем комбинезоне и сказал, что летит как раз в те края, куда нужно полковнику, и подбросит его. Полковник удивился, откуда лётчик знает, куда ему нужно, и вдруг увидел, что это тот самый лётчик, который вёз его домой.

– Что с вами? – спросил полковник.

– Да я маленько разбился, – ответил лётчик. – Как раз на обратной дороге. Но ничего. Я вас подброшу, я знаю, куда вам надо, мне это по пути.

Они летели ночью, полковник сидел на железной лавке, идущей вдоль самолёта, и удивлялся, как это самолёт вообще летит. Внутри самолёт был сильно покорёжен, везде висели клочья, под ногами катался какой-то обгорелый чурбан, сильно пахло горелым мясом. Они прилетели очень быстро, полковник ещё переспросил, туда ли они прилетели, а лётчик сказал, что точно туда. «Что это у вас самолёт в каком виде?» – сделал замечание полковник, а лётчик ответил, что всегда убирал штурман, а он только что сгорел. И он стал вытаскивать из самолёта обгорелый чурбан со словами «вот мой штурман».

Самолёт стоял на поляне, а вокруг бродили раненые. Со всех сторон был лес, вдали горел костёр, среди разбитых машин и пушек лежали и сидели люди, кто стоял, а кто ходил среди других.

– Ты куда меня привёз, сволочь? – закричал полковник. – Разве это мой аэродром?

– Это теперь ваша часть, – ответил лётчик. – Откуда я вас взял, туда и доставил.

Полковник понял, что его полк находится в окружении, разбит наголову, и проклял всё на свете, в том числе и своего лётчика, который всё возился с чурбаном, которого он называл штурманом и упрашивал встать и пойти.

– Ну что же, начнём эвакуацию, – сказал полковник, – сначала штабные бумаги, полковое знамя и особо тяжело раненных.

– Самолёт больше никуда не полетит, – заметил лётчик.

Полковник выхватил пистолет и сказал, что расстреляет на месте лётчика за невыполнение приказа. Но лётчик насвистывал и всё ставил чурбан то одной, то другой стороной на землю со словами «ну давай, пойдём».

Полковник выстрелил, но, как видно, не попал, потому что лётчик всё продолжал бормотать своё «пошли, пошли», а тем временем раздался гул машин, и на поляну выехала колонна немецких грузовиков с солдатами.

Полковник спрятался в траву за какой-то холмик, машины шли и шли, но никаких ни выстрелов, ни команд, ни остановки моторов не последовало. Через десять минут машины прошли, полковник поднял голову – лётчик всё так же возился с обгорелым чурбаном, вдали у костра сидели, лежали и прохаживались люди. Полковник встал и пошёл к костру. Он никого не узнавал вокруг, это был совсем не его полк, здесь находилась и пехота, и артиллеристы, и Бог знает ещё кто, все в порванном обмундировании, с открытыми ранениями рук, ног, живота, только лица у всех были чистые. Люди негромко переговаривались. У самого костра сидела спиной к полковнику женщина в тёмном гражданском костюме и в платке на голове.

– Кто здесь старший по званию, доложите обстановку, – сказал полковник.

Никто не пошевелился, никто не обратил внимания на то, что полковник начал стрелять, зато, когда лётчик прикатил к костру горелый чурбан, все помогли взвалить этого «штурмана», как его называл лётчик, на костёр и тем самым сбили пламя. Стало совсем темно.

Полковник весь дрожал от холода и стал ругаться, что теперь совсем не согреешься, от такого чурбана огонь не разгорится.

И тут женщина, не поворачиваясь, сказала:

– Зачем же ты посмотрел на меня, зачем поднял покрывало, теперь у тебя отсохнет рука.

Это был голос жены.

Полковник потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что находится в госпитале. Ему рассказали, что нашли его на кладбище, у могилы жены, и что рука, на которой он лежал, сильно повреждена и теперь, возможно, отсохнет.

Материнский привет

Один молодой человек Олег остался без отца и матери, когда умерла мать. У него осталась только сестра, а отец хотя и был жив, но, как потом выяснилось, был Олегу не отцом. Отцом же был какой-то человек, с которым мать встречалась, уже будучи замужем. Об этом Олегу стало известно, когда он начал перебирать бумаги умершей матери, надеясь узнать о ней побольше. Тут и был им найден документ, а именно письмо, в котором неизвестный человек писал, что у него семья и он не вправе бросать двоих детей ради одного будущего неизвестно чьего ребёнка. В письме была дата. Стало быть, мать хотела незадолго до родов бросить своего мужа и выйти за другого человека, и, значит, действительно всё обстояло так, как намекнула однажды старшая сестра Олега в беседе с ним, намекнула мстительно и зло. Молодой человек, обнаружив это письмо, стал автоматически перебирать бумаги и нашёл чёрный пакет с фотографиями, на которых его мать была изображена на разных стадиях раздевания, в том числе и голой. Всё это было снято как театр, мать даже в голом виде держала над собой длинный шарф, и всё это было большим ударом для молодого человека. Он слышал от родственников, что мать в молодости славилась своей красотой, но на фотографиях это была уже женщина лет тридцати пяти, стройная, но не особенно красивая, просто хорошо сохранившаяся.

После этого удара молодой человек – а ему было шестнадцать лет – бросил школу, бросил всё и два года вплоть до армии ничего не делал, никого не слушал, ел что было в доме в холодильнике, уходил, когда отец и сестра возвращались домой, приходил, когда они спали. Он дошёл до полного истощения, и отец своей властью добился, что его должна была осматривать врачебно-трудовая экспертная комиссия, чтобы дать ему пенсию по шизофрении, но в последний момент, перед самой комиссией, отец скончался ночью у себя в постели, и всё расстроилось. Сестра быстро разменяла квартиру, оставив Олега одного в его комнате, и он вскоре пошёл в армию.

Там у него случилось событие: его вместе с другими солдатами поставили на горной тропе, на перевале, через который должен был идти из колонии сбежавший заключённый. Этот заключённый гулял на свободе уже около месяца, успел убить на своём пути пятерых, среди которых была и девушка, и приближался к единственному горному перевалу, через который шёл путь на Большую землю, то есть в европейскую часть. По всем сведениям, зэк должен был показаться не скоро, но засаду засадили на тропе заранее, за три дня, мало ли каким транспортом мог воспользоваться беглец. Засада состояла из Олега, сержанта и ещё троих солдат, они сидели за большим камнем, положив на него автоматы. Они поочерёдно сменялись, и как раз в дежурство Олега на тропе показался мужик, фотографию которого им заранее показали. И Олег не выдержал и расстрелял его, а потом оказалось, что это был другой человек, вольнопоселенец, уже отсидевший срок и пробиравшийся, тоже, правда, нелегально, домой в Россию. Настоящий же преступник был схвачен на соседнем перевале. С Олегом поступили хорошо: его признали временно невменяемым, положили в больницу, а потом вообще уволили из армии как негодного к прохождению военной службы, и он ещё дёшево отделался, потому что жена вольнопоселенца, говорят, всё разыскивала того ненормального солдата, который убил её мужа, только-только нарушившего на несколько шагов границу своего поселения – по перевалу проходила административная граница области.

Олег возвратился домой. Он был уже почти совершенно лысый, зубы у него выпадали один за другим, есть было нечего, делать было нечего, кроме как идти работать безо всякого образования. Однако старшая сестра вдруг появилась в его жизни, взяла все дела в свои руки, устроила Олега в техникум, убрала в комнате, привозила продукты и деньги, хотя была ему не полностью родная сестра и никогда раньше его не любила. Однажды вечером, когда она собралась уходить, она как бы между прочим сказала:

– Ты мне не верь, что я тебе тогда наговорила насчёт матери, это её наш отец подозревал, он был тяжёлым человеком и мог свести с ума кого угодно.

И она ушла.

После ухода сестры Олег открыл чемодан, стал рыться в бумагах, в которых лежало письмо, но нашёл только конверт, в нём оказалась фотография материнских похорон. В том самом чёрном пакете, где Олег ожидал увидеть фотографии раздевающейся матери, лежала только чёрная бумажка, очень старая и ветхая, и, когда Олег стал её вытаскивать, она тут же рассыпалась в прах.

Олег стал просматривать бумаги и везде читал письма матери к отцу, в которых говорилось о любви, о верности, об Олеге и как он похож на отца. Олег проплакал весь вечер, слёзы лились у него из глаз непроизвольно, а на следующее утро он стал ждать сестру, чтобы рассказать ей, как он сошёл с ума в шестнадцать лет и видел то, чего не было, и из-за этого даже убил человека, совершенно не похожего на ту фотографию, по которой его надо было опознать.

Но он так и не дождался сестру, она, видимо, забыла о нём, да и он вскоре забыл о ней, занятый своей жизнью. Он окончил техникум, потом институт, женился, обзавёлся детьми.

Причём он был черноглазым, и жена его была черноглазая брюнетка, а оба сына получились белокурые и с голубыми глазками – точь-в-точь умершая мать, их бабушка.

Однажды жена вдруг предложила съездить на могилу к его матери. Они нашли могилу с трудом, на старом кладбище надгробия стояли в страшной тесноте, и на материнской могиле вдруг оказалось второе надгробие, поменьше.

– Наверное, отец, – сказал Олег, который отца не хоронил.

– Нет, прочти, это твоя родная сестра, – ответила жена.

Олег ужаснулся, что так мог забыть о своей сестре, он нагнулся к плите и прочёл надпись. Это действительно была сестра.

– Только дата смерти что-то перепутана, – сказал он, – сестра приезжала ко мне гораздо позже этой даты смерти, когда я пришёл из армии. Я ведь тебе рассказывал, она меня поставила на ноги, она буквально вернула мне жизнь. Я был молодой и по пустякам сходил с ума.

– Так не бывает, они не путают дат, – ответила жена. – Это ты перепутал. Ты в каком году пришёл из армии?

И они заспорили, стоя у края могилы, заброшенной и заросшей, и сорная трава, сильно поднявшаяся за лето, касалась их колен, пока они не начали её полоть.

Новый район

Дело было в Москве, в новом районе. У одного инженера, сотрудника министерства, были очень плохие отношения с женой. У них имелась двухкомнатная квартира со всей обстановкой: ковры, сервизы, цветной телевизор, – и всё это при разводе жена требовала себе. Муж был не из Москвы, а откуда-то из-под Тулы, пришёл к жене в дом буквально, что называется, с голым задом, со студенческой скамьи. Они вместе учились, сошлись, у них должен был родиться ребёнок, и его заставили жениться, вплоть до исключения из института. У него же была девушка курсом старше, они собирались пожениться и уехать подальше, но дело сложилось так, что этой девушке в случае его отказа жениться на беременной однокурснице не давали на руки диплома, поскольку отец беременной побывал во всех инстанциях. Стало быть, его заставили жениться, причём не просто так, а как следует, не просто пришли, расписались, посидели у родителей и разошлись, а как следует. То есть он был вынужден ради диплома своей любимой девушки (и она этому не противилась, хотя лила горькие слезы и хотела выскочить в окно, когда он прощался перед уходом из общежития в загс и за ним приехал отец беременной однокурсницы на машине, на собственной «Волге») – он, стало быть, был вынужден пойти жить в тот ненавистный дом и как бы состоять под надзором всё время, пока учился в институте, то есть два года. А за это время его любимая девушка уехала, её распределили куда-то на Кавказ, где она вышла замуж за дагестанца, крупного работника, и родила девочку, а у девочки оказались какие-то приступы чуть ли не эпилепсии, она регулярно синела и задыхалась, так что врачи не рекомендовали матери бросать кормить грудью, и она кормила ребёнка чуть ли не до шестилетнего возраста – покормит девочку кашей, а та показывает: а теперь вот это. Все обстоятельства Василий узнал, когда однажды, уже после окончания института, встретил в пивбаре товарища, он работал как раз в химпромышленности и ездил на родственное предприятие в Дагестан, заодно и повидался там с бывшей своей однокурсницей, всё выяснил, что у её дочки, оказывается, припадки были от скрытого аппендицита, вырезали, наконец, аппендицит, и общие мучения кончились. Василий к тому времени уже забыл свою прежнюю любовь, а про детей и вообще слышать не хотел, потому что после его женитьбы жена выкинула шестимесячный плод, лежала в больнице, и ребёночек после месяца жизни в инкубаторе, подумаешь, что в нём было, двести пятьдесят граммов, пачка творога, – он умер, его даже не отдали похоронить, у него и имени не было, его оставили в институте. Целый месяц были эти мытарства, у жены открылось молоко, она четыре раза в день ездила в институт сдаиваться, а её молоком не обязательно кормили именно их пачку творога, были и другие, блатные дети, которые выжили, один был даже выживший пяти с половиной месяцев. Жена не могла проконтролировать всего, её вообще не пускали к инкубатору, даже не дали взглянуть на малыша, даже когда он умер, она стонала после этого дни и ночи. Тесть тоже прилагал все усилия, чтобы посмотреть, они делали подарки медсёстрам, но трупика им не выдали. Не знал тогда тесть, кого надо было подкупать, истопницу-пропитушку, она была бы рада за пол-литра и самой не делать грязное дело, за которое ей даже не доплачивали, – почему она в пьяном виде и скандалила, орала в канцелярии института. В общем, Василий жил в этой семье чужой и одинокий, жена страшно раздражала его слезами, но и себя ему тоже было жалко, ребёночек был бы ему очень кстати, хоть одна была бы родная душа в этом мире. Но он был такого характера, что до поры до времени затаился. Жена его просто из кожи вон лезла, чтобы заиметь опять ребёнка, но Василий очень берёгся, берёг свою сперму как зеницу ока, делал всё, чтобы жена не могла забеременеть.

Родители жены тут же после свадьбы стали строить кооператив для дочери и построили его на её имя. В случае чего Василий не мог бы ни копейки забрать у неё, это был официально заверенный у нотариуса долг жены её родителям, и как общее нажитое имущество квартира считаться не могла. Везде подстелили соломки родители жены, одного только не учли, что они не вечно будут скручивать пружину, однажды она развернётся с тем большей силой.

Наконец жена Василия всё-таки забеременела, очень уж она хотела ребёночка, загладить память о пачке творога, а в таких случаях как с неба каплет, хоть оберегайся, хоть нет, подпоит, снотворного подсыплет, с чужим мужиком трахнется, а своего добьётся. Да и не всегда муж за себя отвечает. Короче, родилась у них дочка (а тот, первый, был сын), назвали её Алёнушка, Алёнушка-солнышко, росла на глазах у отца, чернявенькая, вся в него, потому что мать, Тамара, была как белая моль. Василий любил дочку, даже в ночь убийства, на Новый год, когда он уже почти убил жену, а тут как раз дочка заплакала – он подошёл к дочке, убаюкал её, а потом вернулся к жене в ванную и домолотил её окончательно, раздробил все кости лица и отрезал пальцы, чтобы не опознали. У него уже был, кстати, приготовлен большой двухметровый пластиковый мешок, в каких хранят шубы, но как он справился с кровью, никому не ведомо. То ли он вымыл Тамару под холодным душем, но как-то он управился, крови не было нигде, он завернул её сначала в клеёнку, так он рассказывал потом, уложил в мешок, мешок сбросил с балкона в снег (была вьюжная ночь) и так, чтобы пронесло мимо окон, а дом их выходил на стройку, где из-за праздника в ту ночь никто не работал. Василий положил в пальто пальцы Тамары, как-то так он умудрился их отделить без стука, видимо, просто отрезал. Ещё он взял с собой саночки дочери, аккуратно спустился, уложил труп на саночки и отвёз на стройку, где и положил куда-то под плиту, а пальцы положил в трубу, а сам стал ждать весны, откроется дело или нет.

Он заявил в милицию о пропаже жены, ему, конечно, не поверили, тесть с тёщей подробно рассказали, как он вёл себя вообще, а на работе рассказали, что он жил с одной страшно подлой бабой, которая держала его на крючке и требовала от него денег, но замуж за него, разведённого, идти не хотела, поскольку он к своим тридцати двум годам снова бы оказался с голым задом, уйдя от жены. Даже машина, которую ему устроил тесть, была по договорённости записана опять-таки на долги жены перед родителями, они опутали его со всех сторон, ему в этом мире ничего не принадлежало.

Но теперь-то, после смерти жены, он по крайней мере четыре месяца, до апреля, мог жить спокойно, до таяния снегов, да могло и так оказаться, что труп давно уже был забетонирован на стройке. Он как-то вскоре после убийства наведался на стройплощадку, но своей захоронки найти не мог, всё было завалено грудами материалов, все следы занесены снегом.

Родители жены забрали к себе дочку, а с ним самим регулярно беседовала женщина-следователь. Он всё время повторял, что жили плохо, поссорились с женой на Новый год, она оделась и ушла к родителям, а дочку будить он ей не дал.

Наконец оттаял снег, но ничего не произошло, так как труп жены действительно не обнаружился. Но как-то однажды в начале мая Василий собственной персоной пришёл с повинной к следовательнице и показал, что убил жену сам. Следовательница потребовала, чтобы он доказал свою виновность, тогда он повёл её и всю команду к строительной площадке, где уже возвышался почти построенный дом. Трупа не обнаружили, доказательств не оказалось, в ту людную новогоднюю ночь вообще никто не видел ни трупа, ни санок, ничего, и Василия отпустили. Правда, стали поговаривать, что всё же совесть не дала ему спокойно спать, потому что он не выдержал и признался, да и ту подлую бабу из своего министерства совсем забросил, то есть, короче говоря, переменился.

Но он-то, Василий, позвонил тестю с тёщей и сказал, что из крана торчит палец с маникюром. Тесть возразил ему, что если он так говорит, что он положил пальцы отдельно в трубу и это оказалась водопроводная труба, то за тот месяц, пока течёт вода в новом доме, палец должен был просто разложиться, распухнуть, а тем более он не мог пройти через водозаборный насос, и вообще что общего имеет соседняя водопроводная система с уже давно построенным домом? Так он говорил ему и успокаивал, а Василий совсем ополоумел. Конечно, приехав, родители жены ничего не нашли. Василий сказал, что боялся заходить в ванную, что, наверное, палец ушёл в слив.

И в доказательство он предъявил им чешуйку красного лака, найденную им на полу, но эта чешуйка опять-таки никого не устроила, мало ли, была тут какая-то баба с маникюром, так что Василий всё ещё живёт как отщепенец, и всё видит в разных местах разбросанные волосы, и всё их собирает для вещественных доказательств.

Жена

Один человек похоронил жену и остался один с дочкой и старухой-матерью. Жена его долго болела, он сам сидел с ней в больнице, сам таскал горшки, кормил и умывал её. Когда она умерла, он долго не находил себе места, но потом стал забегать на соседнюю улицу в гости к одной женщине, которая как раз собиралась покупать себе машину. Однажды вечером он пошёл к ней по какому-то делу – взять или отдать книжку – и увидел прямо посреди улицы сидящую кошку. Мела метель, кошку заносило снегом. Этот человек пробежал мимо, пришёл к той женщине, посидел у неё, выпил чаю и отправился домой. На обратном пути он увидел уже вместо кошки холмик снега. Тогда он разгрёб снег и взял кошку на руки. Он хотел сунуть её под пальто, но кошка настолько была в снегу, что всё бы у него промокло. И неизвестно ещё, больная это была кошка или здоровая, мало ли что можно было подхватить.

Старуха-мать его не любила животных, но возражать не стала, они вместе выкупали кошку в помойном ведре и завернули в чистый половик. Кошка была настолько благодарна своему новому хозяину, что ни разу не мяукнула, ни разу не оцарапала его, хотя кошки не выносят купания. Даже когда он только принёс кошку домой, она по дороге, ещё на улице, уже прижималась к нему и мурлыкала.

Но наутро выяснилось, что кошка больная. Она ночью встала и нагадила под шкафом и под детской кроваткой, налила и навоняла. Мать-старуха потыкала кошку во все лужи и хорошенько шлёпнула её по спине, всё-таки кошка была взрослая и должна была понять, что нельзя гадить. Ей специально был поставлен в уборной подносик с газетой, но кошка продолжала гадить везде по семь-восемь раз в день. Кошка всё время лежала на старом девочкином пальтишке в прихожей, почти не шевелясь, только вставала гадить. Старуха-мать не спала, не ела, всё ловила кошку, когда та собиралась идти гадить, и носила её в уборную на подносик, приучала. Но кошка как будто только родилась, она ничего не понимала, а в уборной пряталась под трубу, на подносик даже не ступала. В конце концов кошка перестала выходить из-под трубы в уборной и стала там жить, а гадила на пол у двери, но никогда на подносик.

Девочка очень полюбила кошку и тоже всё время торчала в уборной, гладила кошку, целовала, кормила её. А старуха-мать и её взрослый сын прямо не знали, что делать с кошкой. На дикую она была не похожа, слишком была слабая и ласковая, дикие коты очень свирепые, а домашняя кошка давно бы поняла, куда надо гадить.

Так они жили, мучились, пока однажды старуха, потерявшая сон и покой, не решила отнести кошку в лечебницу, узнать, что с ней. Старуха посадила кошку в глубокую сумку и понесла. Кошка страшно испугалась и старалась выпрыгнуть, а у старухи глаза были на мокром месте, потому что она думала, что кошку там, в лечебнице, отберут как заразнобольную и усыпят. Но врач посмотрел кошку и сказал, что она не старая, скорее молодая, два с половиной года, и что у кошки больной желудок, гастрит, ей надо давать таблетки и всё только варёное и молочное, и всё пройдёт.

Так они и сделали. Кошка не хотела глотать таблетки, горлышко у неё было очень узкое, она царапалась и очень стала бояться старуху и хозяина, буквально пригибалась к полу, когда они проходили мимо. А девочку она не боялась, бывало, найдёт на полу её брошенную тапочку, потрётся и давай мурлыкать. Девочка говорила, что это её кошечка и чтобы кошку отдали ей, она всё будет делать, убирать и подтирать, но ей не разрешили, какой спрос с ребёнка.

Тем временем старуха совсем перестала спать по ночам – всё караулила, когда кошка пойдёт гадить, настолько уже устала подтирать и мыть. И однажды ночью старуха решила выпустить кошку на ночь в подъезд на лестницу – кошек ведь выпускают на ночь.

Кошка очень не хотела идти на лестницу, но хозяйка её выставила. С тех пор кошка каждую ночь ночевала на лестнице, видимо, там нашла себе в мусорном ведре какое-то нужное вещество, мало ли, может, просто картофельные очистки, и поправилась – а таблетки ей так и не помогли.

Старуха очень обрадовалась, что нашла такой выход из положения, и утром всегда искала кошку на лестнице, звала её в дом, или хозяин ходил за кошкой – она всегда почему-то сидела на третьем этаже, там, видимо, нашлись добрые люди, там уже стояла кошачья мисочка и бумажка с едой. Теперь кошка не лила зловонные лужи, а ходила очень аккуратно, кучкой, и когда старуха находила на лестнице кучку, то всегда убирала за кошкой.

Так это и установилось. Кошка на ночь сама просилась выйти, и всё было бы хорошо. Но однажды хозяин возвращался как-то поздно вечером и прошёл мимо Мурки, которая уже сидела на своём новом месте возле добрых людей с третьего этажа, у мисочки. Мурка увидела хозяина и побежала домой за ним в первый и последний раз в жизни. Хозяин услышал, как она мяучит на бегу. Но он ускорил шаги, буквально побежал вверх по лестнице, и Мурка отстала.

Рано утром хозяин пошёл искать Мурку, обегал всю лестницу, весь двор, соседние дворы, но Мурки он не нашёл больше никогда. То ли её бросили в мусоропровод, как это делают злые люди, то ли просто выгнали из подъезда, и Мурка замёрзла где-нибудь во дворе, но следов её он не нашёл. Целый месяц после пропажи Мурки девочка плакала, плакала и старуха-мать, да и сам хозяин всё не мог найти себе места, потому что знал теперь уже точно, что это приходила его жена.

В маленьком доме

Дело было на новый, 1947 год. В маленьком двухэтажном доме за Елоховской церковью жила девушка двадцати пяти лет по имени Вера. Она ничем особенным не отличалась, разве что всё время рассказывала соседям по квартире, которые все сменились за время войны, что её жених Витя погиб. Но со слов других жильцов дома её новые соседи знали, что это был не жених, а просто тоже сосед по квартире. Витя был ей не жених, он вселился в свою комнату незадолго до войны, потом сразу ушёл на фронт и погиб очень быстро, в 1941 году под Москвой. И только после того, как Витя погиб, за Верой стали замечать, что она плачет по Вите, говорит о нём как о своём женихе и пытается взять из его комнаты, где теперь поселилась истопница Стеша, то одну, то другую вещь на подержание: то репродуктор, то патефон. Но Стеша не давала, возражала, что вещи не её и что, может, хозяин вернётся. Теперь Витин патефон заводили по воскресеньям Стешины мужики, приезжавшие на колхозный рынок из деревни, а репродуктор не выключался никогда и молчал только от ночного гимна до утренних сигналов точного времени, то есть от двенадцати часов до утра. Но и ночью, жаловалась Вера, репродуктор работает, или у Стеши завёлся мужик, который ночью бормочет и не даёт спать. «Скоро чертей гонять будешь», – отвечала ей на это Стеша, которая была страшной матерщинницей.

Как раз на Новый год Стеша собиралась на дежурство и всё ходила мимо распахнутой двери Веры, а Вера в это время, на самый Новый год, без музыки, без ничего, под Гимн Советского Союза, доносившийся из Стешиного репродуктора, танцевала со стулом, нежно прижимая его к себе.

– О, чертей увидишь, – заметила на это Стеша и ушла.

Утром, когда в первом часу дня Стеша возвращалась с дежурства, она увидела у своего дома огромную толпу и конную милицию. С трудом Стеша пробилась по лестнице к себе на второй этаж, вошла в свою квартиру и увидела, что дверь в Верину комнату распахнута. Вера со стулом стоит посреди комнаты, а вокруг хлопочет милиция и мужик с пилой. Оказывается, ещё ночью соседи заметили, что Вера со стулом превратилась в окаменелый столб, она продержала стул на вытянутых руках всю ночь при свете лампочки, и стул, как ни пытались, не могли у неё взять и сдвинуть с места её не смогли. Стеша упала на колени, стала плакать и креститься, её прогнали, и мужик начал врубаться топором в пол. Но тут же стук затих, и мужик выскочил из комнаты с топором, с которого капала кровь. «Из пола идёт кровь», – сказал мужик Стеше, и тут же вся толпа в коридоре, на лестнице и во дворе зашумела и завыла, многие плакали и кричали: «Не трожь её!»

Короче говоря, милиция вышла из комнаты, захлопнула дверь и закрыла её на ключ. Стали ждать неизвестно чего, на первый случай скорую помощь. Толпа увеличивалась. Конная милиция оцепила дом. Когда приехала скорая помощь и молодая врачиха с двумя санитарами, нёсшими свёрнутые носилки, подошли к дверям Вериной комнаты, милиция не смогла открыть дверь. Стоило вставить ключ в замочную скважину, как из скважины начинала литься горячая кровь. Врачиха с чемоданчиком в руке постояла перед закрытой дверью, но ни на что так и не решилась и уехала. Была вызвана пожарная команда, которая через окно проникла в комнату, но дверь, запертую снаружи, открыть не удалось, и Веру взять тоже не удалось. К ночи толпа увеличилась, все окна светились, пожарники стояли под лестницей, а Стеша сидела в своей комнате. Пробило двенадцать часов, спели гимн, репродуктор замолчал. Стеша стала разбирать постель и вдруг услышала явственные стоны. Она выбежала в коридор, но там стоял постовой под дверью и ничего не было слышно. Она вернулась в комнату – стоны и бормотание послышались опять. Голос шёл из репродуктора. «Стой, не бей ногами в стену», – шептал репродуктор и стонал.

Стеша схватила полушубок, вскочила в валенки и выбежала на улицу. Она увидела, что мальчишки забавляются, пиная ногами дом – им слышались какие-то отзвуки при этом. «Стой, заразы!» – заорала Стеша и побежала к ребятам, но те, испуганные и довольные, помчались от неё вокруг дома, по дороге стуча ладонями по стенам. Кончилось дело тем, что Стеша вернулась к себе, попросила постового вызвать старшину и долго с ним о чём-то говорила. Наутро к дому подъехала скорая помощь, из парадного вынесли завёрнутую в простыню Веру и погрузили в машину, а Стеша вскоре тоже вышла, неся завёрнутую в тряпицу как бы большую тарелку. Она поехала на кладбище и попросила сторожа закопать свою ношу где-нибудь. «Ты что?» – сказал сторож, а Стеша ответила, что это мёртвый голос солдата, и дала сторожу триста рублей. Сторож взял деньги, Стешу отправил, а репродуктор вынул из тряпки и хоронить не стал, мало ли свихнувшихся баб, просто бросил в кучу хлама, и снег прикрыл репродуктор.

Вера осталась жива, Стеша отдала ей патефон, а про репродуктор сказала, что он сломался. Он и сломался действительно в тот самый момент, когда пожарники поднесли его к неподвижно стоящей Вере и стул выпал из её рук.

Месть

Одна женщина ненавидела свою соседку, одинокую мать с ребёнком. По мере того как ребёнок вырастал и начинал всё больше ползать, та женщина стала словно бы невзначай оставлять на полу то бидончик с кипятком, то банку с раствором каустической соды, а то роняла коробку с иголками прямо в коридоре. Бедная мать ни о чём не догадывалась, потому что девочка ещё очень плохо ходила, а ползать по коридору мать её не выпускала, так как была зима. Но должно было настать то время, когда ребёнок мог выйти из комнаты на простор коридора. Мать делала соседке замечания, что это на самом ходу стоит банка или: «Раечка, вы снова упустили иголки», – на что соседка спохватывалась и жаловалась на свою страшную память. Когда-то они были подружками, ещё бы, две одинокие женщины в двухкомнатной квартире, у них было много общего, и даже гости бывали общие, в дни рождения они ходили друг к другу с подарками. Кроме того, они всё друг другу рассказывали, но тогда, когда Зина стала ходить с уже большим животом, Рая её возненавидела до потери сознания. Она просто заболела от ненависти, начала являться домой поздно, не могла спать по ночам, ей всё время чудился мужской голос за стеной у Зины, ей казалось, что она слышит слова и стуки, в то время как Зина жила совершенно одна. Зина же, наоборот, ещё больше привязалась к Рае и даже ей однажды сказала, что это большое счастье, что у неё такая соседка, как старшая сестра, которая никогда не бросит в тяжёлую минуту. Рая действительно помогала Зине шить детское приданое и отвезла её, когда пришло время, в родильный дом, только приехать за ней и новорождённым ребёнком не смогла, так что Зина лишний день просидела в роддоме без приданого и наконец унесла оттуда ребёнка в казённом драном одеяльце с обещанием вернуть. Рая отговорилась болезнью и так и отговаривалась всё время болезнью и ни в магазин ни разу не сходила для Зины, ни купать ей не помогала, а только сидела с какими-то примочками на плечах. И на ребёнка она даже и не смотрела, хотя Зина всё время проносила его на руках то в ванную, то в кухню, то гулять, да и дверь в её комнату была всегда открыта – заходи и смотри.

Зина заблаговременно перешла на надомную работу, освоила вязальную машину, поскольку родни у неё не было, а про хорошую соседку это было только красное словцо, на самом деле она не могла ни на кого положиться, сама взялась, самой и нужно было нести груз. Когда дочка была маленькая, Зина отвозила работу и ездила за получкой одна, оставляя ребёнка спящим, а когда девочка стала спать мало и выросла, начались хлопоты. Зине приходилось брать её с собой. А Рая упрямо возилась со своими плечевыми суставами, даже сидела из-за них на больничном, но просить её посидеть с ребёнком Зина не решалась. А Рая начала подготовку к убийству ребёнка, и всё чаще Зина, ведя топающую девочку за обе руки по коридору, видела в кухне на полу стакан как бы с водой или видела на табуретке горячий чайник с висящей набок ручкой, но подозрений у Зины никаких не было. По крайней мере, она всё так же весело щебетала со своей девочкой, говоря ей: «Скажи “мама”». Но, уходя в магазин или на работу, Зина стала запирать ребёнка, и это не прошло даром. Рая страшно разозлилась. Зина как-то ушла, девочка за дверью проснулась, видимо, выпала из кроватки и приползла плакать под дверь. Рая знала, что девочка ходит плохо, что она выпала из кроватки и, наверное, сильно расшиблась, поскольку страшно кричит, и что она лежит при этом под самой дверью. Рая не могла больше слышать эти крики, надела резиновые перчатки, взяла из ванной хранившуюся там пачку каустической соды, развела её в ведре и стала мыть полы в коридоре, причём плеснула раствор под дверь, где лежала девочка. Крик перешёл в вопль. Рая вытерла полы в коридоре, всё вымыла – ведро, щётку и перчатки, – оделась и ушла в поликлинику.

После врача она сходила в кино, походила по магазинам и вернулась домой вечером. В комнате Зины было темно и тихо. Рая посмотрела телевизор и легла спать, но не могла уснуть. Зины не было всю ночь и весь последующий день. Рая взяла топор, вскрыла дверь и увидела, что в комнате пыльно, что на полу у кроватки застывшее пятно крови и широкий след к дверям. От потёка каустической соды не осталось никакого следа. Рая вымыла соседке пол, прибралась у неё и стала жить в лихорадочном ожидании. Наконец через неделю пришла Зина, сказала, что девочку схоронила, что устроилась на работу по суткам, и больше ничего она говорить не стала. Ввалившиеся глаза и жёлтая, обвисшая кожа говорили сами за себя. Рая не стала утешать Зину, жизнь в квартире теперь замерла, Рая одиноко смотрела телевизор, а Зина то работала сутками, то отсыпалась. Она словно сошла с ума, везде развесила фотографии дочери. Боли у Раи усилились, она не могла поднимать руки и ходить, не помогали даже уколы в суставы. Врачи определили отложение солей. Дело дошло до того, что Рая не в состоянии была сварить себе обед и даже поставить чайник на огонь. Когда Зина бывала дома, она кормила Раю с рук, но Зина всё реже приходила домой, отговариваясь тем, что ей тяжело. От боли в плечах Рая перестала спать. Узнав, что Зина работает санитаркой где-то чуть ли не в больнице, Рая попросила у неё достать сильное болеутоляющее типа морфия. Зина сказала, что не может: «Я на такие дела не хожу».

– Тогда надо принять побольше этих. Отсчитай мне тридцать штук.

– Нет, не буду, – сказала Зина, – от моих рук ты не умрёшь.

– Но мои руки не поднимаются, – возразила Рая.

– Так дёшево ты не отделаешься, – сказала Зина.

Тогда больная нечеловеческим усилием дотянулась до флакончика ртом, зубами вынула пробку и высыпала все таблетки в рот. Зина сидела у постели. Рая умирала очень долго. Когда наступило утро, Зина сказала:

– А теперь слушай. Я тебя обманула. Леночка моя жива, хорошо бегает. Она живёт в Доме ребёнка, а я там санитаркой. А под дверь ты плеснула не каустиком, а обыкновенной питьевой содой, я подменила каустик. А кровь на полу – это Леночка ушибла нос, когда выпала из кроватки. Так что ты не виновата, ты ни в чём не виновата, никто бы этого не доказал. Но и я не виновата. Мы в расчёте.

И тут она увидела, что на мёртвом лице медленно проступает улыбка счастья.

Чёрный пудель

Один человек жил со своей женой в маленькой квартире, и у них был чёрный пудель, за которым они оба ухаживали по всем правилам, стригли его, купали, и кто первым приходил с работы, тот сразу шёл выгуливать собаку.

Однако этот муж стал замечать, что жена всё норовит пораньше прийти с работы и на подольше пойти гулять с собакой. Прогулки эти принимали затяжной характер, и муж начал беспокоиться, не произошло ли чего с женой, не гуляет ли она с кем-нибудь ещё, а не только с собакой.

Однажды он решил положить этому конец и сам пришёл с работы пораньше, взял собаку и отправился её выгуливать. Они шли по маршруту, хорошо знакомому собаке, вдоль дома, во двор, к скверу, по скверу и затем к телефонам-автоматам, которые стояли в ряд на другом конце сквера.

Чёрный пудель подошёл к одному из телефонов-автоматов и замер у двери, оглядываясь на хозяина и как бы приглашая его позвонить.

«Значит, она с кем-то разговаривает по автомату, – решил хозяин, – мало ей телефона в доме, ещё бы, ведь я вечерами сижу рядом, и при мне не поговоришь. А с кем бы ей хотелось так говорить в моё отсутствие? Не с подругами же».

И на следующий вечер он пораньше пришёл с работы, стал приводить всё на кухне в порядок и наконец наточил ножи, о чём жена его просила давно. Затем, прихватив один из остро заточенных ножиков, он в преддверии прихода жены отправился вон и пошёл в скверик, где принялся разгуливать по дальней аллейке, причём поглядывал на телефоны-автоматы.

И вдруг он увидел, что у двери автомата, привязанный к дверной ручке, уже сидит чёрный пудель, а в автомате стоит и разговаривает по телефону как ни в чём не бывало его собственная жена, причём спиной к скверу.

«Почему здесь? – раздумывал муж, приближаясь к автомату. – Ведь меня нет дома, почему же она не говорит там по телефону? Потому что ждёт меня с минуты на минуту, привыкла, что я всё время сижу при ней дома. А с тем ей надо поговорить подольше, и чтобы никто не мешал».

Так он размышлял, приближаясь к автомату, а затем зашёл в соседнюю кабинку и, для вида набравши номер, стал слушать, что говорила его жена. Она говорила как раз о своей любви, о том, что тоскует, о том, что ждёт не дождётся, и тому подобное.

Всё это как громом прозвучало в ушах у бедного человека, в один момент была разрушена вся его жизнь, и разрушена той, которая не вызывала никаких подозрений никогда и ни у кого, и единственное, в чём отклонилась от нормы, – это в своих продолжительных, безудержных прогулках с собакой, что и было показателем какой-то трещины в их жизни и тем следом, который навёл мужа на открытие.

Муж послушал-послушал, кровь в нём кипела, а потом он вошёл в автомат, где жена стояла спиной к нему, выхватил нож, рывком отогнул голову жены назад, причём ладонью зажал ей рот, и полоснул ножом по её открытому горлу.

Затем он выпустил женщину из рук, вытер нож о её спину, отрезал тем же ножом поводок от ручки двери и повёл пуделя домой.

И каково же было его удивление, когда, войдя в квартиру, он увидел там свою жену и чёрного пуделя! Обе собаки принялись страшно лаять, и супруги заперли чужого пуделя в ванной.

Муж спросил, почему жена не погуляла с собакой, на что жена ответила, что погуляла, недавно только вернулись. Муж рассказал ей, что увидел на улице чёрного пуделя с оборванным поводком, принял его за собственного и поймал.

Муж вымыл на кухне нож, потом пошёл выносить мусорное ведро и выкинул нож в мусоропровод.

На следующий день жена пошла гулять с обоими пуделями и опять долго отсутствовала, а когда пришла, то сказала:

– Я что-то плохо себя чувствую, по-моему, у меня начинает болеть горло. Посмотри, не красное ли.

И она, повернувшись к нему, широко открыла рот, и тут на глазах у мужа изо рта у неё выпал отрезанный язык.

– Ой, что же теперь будет, – сказала жена и засмеялась.

Когда через неделю соседи с милицией вскрыли квартиру, потому что там беспрерывно выла собака, они обнаружили сидящего на полу совершенно седого человека. Жены его не было дома.

В запертой ванной, кстати, обнаружили уже мёртвого пуделя.

Бедного сумасшедшего препроводили в психиатрическую лечебницу.

Он ведёт себя там очень хорошо, смирно, у него только одна странность – он кричит, когда кто-то широко открывает при нём рот.

Жена его не навещает никогда, она вроде бы куда-то исчезла.

Старый автобус

Сказка о часах

Жила-была одна бедная женщина. Муж у неё давно умер, и она еле-еле сводила концы с концами. А дочка у неё росла красивая и умная и всё вокруг себя замечала: кто во что одет да кто что носит.

Вот приходит дочка из школы домой и давай наряжаться в материны наряды, а мать бедная: одно хорошее платье, да и то заштопано, одна шляпа с цветочками, да и то старая.

Вот дочка наденет платье и шляпу, и ну вертеться, да всё не то получается, не так одета, как подруги. Начала дочка искать в шкафу и нашла коробочку, а в той коробочке часики.

Обрадовалась девочка, надела часики на руку и пошла гулять. Гуляет, на часики смотрит. Тут подошла какая-то старушка и спрашивает:

– Девочка, сколько времени?

А девочка отвечает:

– Без пяти минут пять.

– Спасибо, – говорит старушка.

Девочка опять гуляет, на часы поглядывает. Опять подходит старушка.

– Сколько времени, девочка?

Она и отвечает:

– Без пяти пять, бабушка.

– Твои часы стоят, – говорит старушка. – Из-за тебя я чуть не пропустила время!

Тут старушка убежала, и сразу стемнело. Девочка захотела завести часы, но она не знала, как это делается. Вечером она спросила у матери:

– Скажи, а как часы заводятся?

– А что, у тебя появились часики? – спросила мама.

– Нет, просто у моей подруги есть часы, и она хочет дать их мне поносить.

– Никогда не заводи часы, которые ты найдёшь случайно, – сказала мать. – Может произойти большое несчастье, запомни это.

Ночью мать нашла в шкафу коробочку с часами и спрятала их в большой кастрюле, куда девочка никогда не заглядывала.

А девочка не спала и всё видела.

На следующий день она снова надела часики и вышла на улицу.

– Ну, сколько времени? – спросила, появившись опять, старушка.

– Без пяти пять, – ответила девочка.

– Опять без пяти пять? – засмеялась старушка. – Покажи мне свои часы.

Девочка спрятала руку за спину.

– Я и так вижу, что это тонкая работа, – сказала старушка. – Но если они не ходят, это ненастоящие часы.

– Настоящие! – сказала девочка и побежала домой.

Вечером она спросила у матери:

– Мамочка, а у нас есть часы?

– У нас? – сказала мать. – У нас настоящих часов нет. Если бы были, я бы их давно продала и купила бы тебе платье да туфельки.

– А ненастоящие часы у нас есть?

– Таких часов у нас тоже нет, – сказала мать.

– И никаких-никаких нет?

– Когда-то были часы у моей мамы, – ответила девочке мать. – Но они остановились, когда она умерла, без пяти пять. Больше я их не видела.

– О, как бы мне их хотелось иметь! – вздохнула девочка.

– На них слишком печально смотреть, – ответила мать.

– Мне нисколько! – воскликнула девочка.

И они легли спать. Ночью мать перепрятала коробочку с часами в чемодан, а дочь опять не спала и всё видела.

На следующий день девочка вышла гулять и всё смотрела на часы.

– Скажи, пожалуйста, сколько времени? – откуда ни возьмись, спросила старушка.

– Они не ходят, а как завести их, я не понимаю, – ответила девочка. – Это часы моей бабушки.

– Да, я знаю, – ответила старушка. – Она умерла без пяти минут пять. Ну, мне пора, а то я опять опоздаю.

Тут она удалилась, и на дворе стемнело. А девочка не успела спрятать часы в чемодан и просто положила их под подушку.

На следующий день, проснувшись, девочка увидела часы у матери на руке.

– Вот, – закричала девочка, – ты обманывала меня, у нас есть часы, дай их сейчас же мне!

– Не дам! – сказала мать.

Тогда девочка горько заплакала. Она сказала матери, что скоро уйдёт от неё, что у всех есть туфли, платья, велосипеды, а у неё нет ничего. И девочка начала собирать свои вещи и закричала, что уйдёт жить к одной старушке, та её приглашала.

Не говоря ни слова, мать сняла часы с руки и отдала их дочери.

Девочка выбежала на улицу с часами на руке и, очень довольная, стала прохаживаться взад-вперёд.

– Здравствуй! – сказала, появившись, старушка. – Ну, сколько времени?

– Сейчас половина шестого, – ответила девочка.

Тут старушка вся как-то передёрнулась и закричала:

– Кто завёл часы?!

– Не знаю, – удивилась девочка, а сама держала руку в кармане.

– Может быть, их завела ты?

– Нет, часы лежали у меня дома под подушкой.

– Ой, ой, ой, кто же завёл часы?! – закричала старушка. – Ой, ой, что же делать?! Может быть, они пошли сами собой?

– Может быть, – сказала девочка и побежала, испуганная, домой.

– Стой! – закричала ещё громче старушка. – Не разбей их, не урони. Это ведь не простые часы. Их надо заводить каждый час! Иначе случится большое несчастье! Лучше отдай их сразу мне!

– Не отдам, – сказала девочка и хотела убежать, но старушка её задержала:

– Погоди. Тот, кто завёл эти часы, тот завёл время своей жизни. Поняла? Допустим, если их завела твоя мать, то они будут отмерять время её жизни, и ей придётся каждый час заводить эти часы, а то они остановятся и твоя мать умрёт. Но это ещё полбеды. Потому что если они пошли сами собой, то они начали считать время моей жизни.

– А мне какое дело? – спросила девочка. – Это не ваши часы, а мои.

– Если я умру, умрёт день, ты что! – закричала старушка. – Это ведь я каждый вечер выпускаю ночь и даю отдохнуть белому свету! Если моё время остановится, то всему конец!

И старушка заплакала, не выпуская девочку.

– Я дам тебе всё, что пожелаешь, – говорила она. – Счастье, богатого мужа, всё! Но только узнай, кто завёл часы.

– Мне нужен принц, – сказала девочка.

– Беги, беги скорей к матери и узнай, кто завёл часы! Будет тебе принц! – закричала старушка и подтолкнула девочку к двери.

Девочка нехотя поплелась домой. Её мама лежала на кровати, закрыв глаза и крепко вцепившись в одеяло.

– Мамуля! – сказала девочка. – Дорогая, миленькая, ну скажи мне, кто завёл часы?

Мама сказала:

– Это я завела часы.

Девочка высунулась в окно и закричала старушке:

– Это мама сама завела часы, успокойтесь!

Старушка кивнула и исчезла. Стало темнеть. Мать сказала девочке:

– Дай мне часики, я заведу их. А то ведь я умру через несколько минут, я чувствую.

Девочка протянула ей руку, мать завела часы. Девочка сказала:

– Что же теперь, ты каждый час будешь у меня просить мои часы?

– Что же делать, дочка. Эти часы должен заводить тот, кто их пустил.

Девочка сказала:

– Значит, я не смогу пойти с этими часиками в школу?

– Сможешь, но тогда я умру, – ответила мать.

– Вот ты вечно так, дашь мне что-нибудь, а потом отбираешь! – воскликнула дочь. – А как же я буду теперь спать? Ты начнёшь каждый час меня будить?

– Что делать, дочка, иначе я умру. И кто же тогда будет тебя кормить? Кто будет за тобой ухаживать?

Девочка сказала:

– Лучше бы я сама завела эти часы. Мои часы, я бы с ними всюду ходила и сама бы их заводила. А то теперь придётся тебе всюду ходить за мной.

Мать ответила:

– Если бы ты сама завела эти часы, ты бы не смогла просыпаться ночью каждый час. Ты бы наверняка проспала и умерла. А я бы не смогла тебя добудиться, ты всегда так не любишь просыпаться. Поэтому я и прятала от тебя эти часы. Но я заметила, что ты их находишь, и мне пришлось самой завести эти часы. Иначе бы ты меня опередила. А я уж постараюсь теперь не проспать. Да и ничего страшного, если я когда-нибудь просплю. Лишь бы ты была жива. Я живу только для тебя. А пока ты маленькая, я должна точно заводить часы. Поэтому отдай-ка их мне.

И она отобрала часы у девочки. Девочка долго плакала, злилась, но делать было нечего.

С тех пор прошло много лет. Девочка выросла, вышла замуж за принца. У неё теперь было всё, чего она хотела: много платьев, шляпок и красивые часы. А мама её жила как прежде.

Однажды мать вызвала свою дочь по телефону и, когда та приехала, сказала ей:

– Время моей жизни кончается. Часы идут всё быстрее, и наступит момент, когда они остановятся сразу после того, как я их заведу. Когда-то вот так же умерла моя мама. Я ничего про них не знала, но пришла одна старушка и рассказала мне про них. Старушка умоляла меня не выкидывать часы, а то произойдёт ужасное несчастье. Продать часы я тоже не имела права. Но я сумела спасти тебя, и за это спасибо. Теперь я умираю. Похорони эти часы вместе со мной, и пусть больше никто, в том числе и твоя доченька, никогда не узнает про них.

– Хорошо, – сказала дочь, – а ты не пробовала их завести?

– Я это делаю каждые пять минут, теперь уже каждые четыре минуты.

– Давай я попробую, – сказала дочь.

– Что ты, не прикасайся к ним! – закричала мать. – Иначе они начнут отмерять время твоей жизни. А у тебя маленькая девочка, подумай о ней!

Прошло три минуты, и мать стала умирать. Она крепко сжимала одной рукой пальцы своей дочери, а другую руку, с часами, спрятала за голову. И вот дочь почувствовала, что рука матери ослабла. Тогда дочь нашла часы, сняла их с руки матери и быстро завела.

Мать глубоко вздохнула и открыла глаза. Она увидела свою дочь, увидела часы на её руке и заплакала.

– Зачем? Зачем ты снова завела эти часы? Что будет теперь с твоей дочерью?

– Ничего, мама, я научилась теперь не спать. Ребёнок плачет по ночам, я привыкла просыпаться. Я не просплю свою жизнь. Ты жива, и это главное.

Они долго сидели вместе, а за окном промелькнула старушка. Она выпустила на землю ночь, помахала рукой и, довольная, удалилась. И никто не слышал, как она сказала:

– Ну что же, пока что мир остался жив.

Отец

Жил на свете один отец, который никак не мог найти своих детей. Он всюду ходил, спрашивал, не пробегали ли тут его дети, но, когда ему задавали простой вопрос: «Как выглядят они, как зовут ваших детей, мальчики или девочки» и так далее, он ничего не мог ответить. Он знал, что они где-то есть, и просто продолжал свои поиски. Однажды поздно вечером он пожалел какую-то старушку и донёс ей тяжёлую сумку до дверей квартиры. Старушка не пригласила его зайти, она не сказала ему даже «спасибо», но вдруг посоветовала ему поехать на электричке до станции «Сороковой километр».

– Зачем? – спросил он.

– Как зачем? – ответила старушка и тщательно закрыла свою дверь на замок, на ключ и на цепочку.

Всё-таки в первый же выходной – а была суровая зима – он направился на сороковой километр. Поезд почему-то шёл весь день с большими остановками и наконец, когда стало темнеть, дополз до платформы «Сороковой километр». Незадачливый путешественник оказался на краю леса и зачем-то полез по сугробам в самую чащу. Вскоре он попал на утоптанную тропинку, которая в сумерках привела его к маленькой избушке. Он постучался, никто ему не ответил. Он вошёл в сени, постучал в дверь. Опять никого. Тогда он осторожно вошёл в тёплую избу, снял сапоги, куртку и шапку и стал оглядываться. В домике было чисто, тепло, горела керосиновая лампа. Как будто кто-то только что вышел из дома, оставив на столе чашку, чайник, хлеб, масло и сахар. Печь была тёплая. Наш путешественник замёрз и проголодался, поэтому, громко извинившись, он налил себе чашку кипятку и выпил. Подумав, он съел кусок хлеба и оставил на столе деньги.

Тем временем за окнами стемнело уже окончательно, и путешествующий отец стал думать, как быть дальше. Он не знал расписания поездов и вообще рисковал завязнуть в сугробах, тем более что повалил снег, заметающий все следы.

Тогда он прилёг на лавочку и задремал.

Разбудил его стук в дверь. Приподнявшись на лавочке, он сказал:

– Да-да, пожалуйста!

В избу вошёл маленький, закутанный в какое-то рваное тряпьё ребёнок. Войдя, он в нерешительности замер у стола.

– Это ещё что за явление? – спросил с лавочки не совсем проснувшийся будущий папаша. – Ты откуда? Как ты здесь очутился? Ты здесь живёшь?

Ребёнок пожал плечами и сказал «нет».

– Тебя кто привёл?

Ребёнок покачал замотанной в рваную шаль головой.

– Ты один?

– Я один, – ответил ребёнок.

– А мама? Папа?

Ребёнок засопел и пожал плечами.

– Тебе сколько лет-то?

– Я не знаю.

– Ну хорошо, тебя как зовут?

Ребёнок опять пожал плечами. Носик у него вдруг оттаял и потёк. Он вытер нос рукавом.

– Погоди, – сказал тут будущий отец. – Для такого случая у людей имеются носовые платки.

Он вытер ребёнку нос и стал осторожно раздевать его. Размотал шаль, снял меховую, какую-то старушечью шапку, снял пальтишко, тёплое, но очень рваное.

– Я мальчик, – сказал вдруг ребёнок.

– Ну, это уже кое-что, – сказал этот человек, помыл ребёнку под рукомойником руки, очень маленькие, с очень маленькими ноготочками. Ребёнок был вообще похож на старичка, временами на китайца, иногда даже на космонавта своими припухшими глазами и носом.

Человек напоил ребёнка сладким чаем и стал кормить его хлебом. Оказалось, что ребёнок сам пить не умеет, пришлось поить его с ложечки. Человек даже вспотел от усталости.

– Ну вот, теперь давай я положу тебя спать, – сказал он, окончательно замотавшись. – На печке тепло, но ты оттуда свалишься. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Я тебя положу на сундуке и заставлю стульями. Что бы такое постелить тебе…

Человек стал искать по избе тёплое одеяло, не нашёл, решил постелить свою тёплую куртку, снял с себя свитер, чтобы укрыть дитя. Но тут он посмотрел на сундук. Вдруг там что-то есть, какое-нибудь тряпьё?

Человек раскрыл сундук, вытащил оттуда голубое шёлковое стёганое одеяльце, подушку с кружевами, матрасик и стопку маленьких простынок. Под ними оказалась связка тонких рубашечек, тоже с кружевами, затем тёплые байковые рубашечки и комок вязаных штанишек, перетянутый голубой лентой.

– Ого, да тут целое приданое! – воскликнул человек. – Это, правда, принадлежит какому-то другому ребёнку… Но все дети ведь одинаково мёрзнут и одинаково хотят есть… Надо друг с другом делиться! – громко сказал будущий отец. – Нельзя допускать, чтобы у одного ребёнка не было ничего, он бы ходил в тряпках, а у другого ребёнка было бы слишком много. Верно? – спросил он.

Но ребёнок уже заснул на лавочке.

Тогда человек неловкими руками приготовил роскошную постельку, очень осторожно переодел ребёнка во всё чистое и уложил его. Сам же бросил куртку на пол возле сундука, заставленного стульями, и лёг, укрывшись свитером. При этом будущий отец так утомился, что уснул сразу же, как никогда в жизни не засыпал.

Проснулся он от стука в дверь.

В помещение входила какая-то женщина, вся занесённая снегом, но босая. Вскочив спросонок, человек загородил собой сундучок и сказал:

– Извините, мы тут у вас немного похозяйничали. Но я заплачу вам.

– Извините, я заблудилась в этом лесу, – не слушая, сказала женщина, – и решила зайти к вам погреться. Я боялась, что замёрзну, там настоящая метель. Можно?

Человек понял, что эта женщина вовсе не хозяйка дома.

– Сейчас я вам согрею чайник, – сказал он. – Садитесь.

Пришлось топить печь дровами, пришлось искать в сенях бочку с водой. Попутно нашёлся чугунок с ещё тёплой картошкой и другой чугунок с пшённой кашей на молоке.

– Ладно, это мы съедим, а кашу оставить придётся ребёнку, – сказал человек.

– Какому ребёнку? – спросила женщина.

– Да вот, – и человек показал на сундучок, где сладко спал маленький ребёнок, закинув ручки за голову.

Женщина опустилась перед сундучком на колени и вдруг заплакала.

– Господи, вот он, мой ребёночек, – сказала она. – Неужели это он?

И она поцеловала край голубого одеяльца.

– Ваш? – удивился человек. – А как его зовут?

– Не знаю, я ещё не назвала его. Я так устала за эту ночь, целая ночь страданий. Мне никто не мог помочь. Ни один человек на свете.

– А кто это, мальчик или девочка? – недоверчиво спросил человек.

– Это всё равно: кто есть, того мы и любим.

И она снова поцеловала край одеяла.

Человек внимательно посмотрел на женщину и увидел, что у неё на лице действительно следы страданий, рот запёкся, глаза ввалились, волосы висят. Ноги у неё оказались очень худые. Но прошло некоторое время, и женщина как будто согрелась и странно похорошела. Глаза у неё засияли, впалые щеки разрумянились. Она задумчиво смотрела на некрасивого, лысенького мальчика, спавшего на сундуке. Руки её, крепко держащие края сундука, дрожали.

Изменился и ребёнок. Он уменьшился и теперь был похож на старичка с одутловатым носом и с глазками как щёлочки.

Всё это показалось человеку странным – то, как изменились на его глазах женщина и ребёнок, буквально за одно мгновение. Человек даже испугался.

– Ну, если это ваш, я не буду вам мешать, – отвернувшись, сказал несостоявшийся отец. – Я пойду, скоро моя электричка.

Он торопливо оделся и вышел вон.

Уже светало, тропинка была, как ни странно, чистая и хорошо утоптанная, как будто не было ночной метели. Наш путешественник быстро пошёл прочь от домика, и через несколько часов пути он вышел точно к такому же домику, как и предыдущий, и, уже не удивляясь, без всякого стука вошёл в дом.

Сени были такие же, комната точно такая, и так же стоял на столе горячий чайник и лежал хлеб. Путник устал и замёрз, поэтому он быстро, не задерживаясь, выпил чаю, съел кусок хлеба и прилёг на лавочку в ожидании. Но никто не пришёл. Тогда человек вскочил и бросился к сундуку. В сундуке лежали опять детские вещи, но теперь это уже были тёплые вещички: курточка, шапочка, очень маленькие валенки, тёплые стёганые штанишки, даже какой-то роскошный комбинезон и на дне меховой мешок с капюшоном.

Этот человек сразу подумал, что маленькому мальчику совсем нечего надеть на улицу, у него есть рубашечки и всякая дребедень, но больше ничего! Вслух извинившись, он отобрал самое нужное: меховой мешок, комбинезон, валенки и шапочку. Затем он прихватил ещё и санки, стоящие в углу, потому что в другом углу он увидел ещё одни. Ещё раз попросив прощения, он взял из груды валенок за сундуком одни взрослые валенки, по виду как будто подходящие для женщины – она же была босая! С этим грузом он помчался как можно быстрее по морозу назад, к первой избушке.

В ней уже никого не было. Стоял горячий чайник, лежал хлеб. Сундучок был пуст.

«Видимо, она надела на мальчишку все эти тряпки, – подумал несостоявшийся отец. – Какие глупости, ведь у меня есть всё необходимое!»

Он тут же кинулся бежать по тропинке дальше, волоча за собой санки, и очень быстро догнал женщину, потому что она еле шла. Её даже покачивало. Босые ноги были красными от снега. Она несла на руках закутанного в тряпьё ребёнка.

– Минутку! – закричал наш отец. – Погодите! Ведь разве можно так идти! Надо же одеть парня! Вот тут всё необходимое.

Он взял у неё ребёнка, она покорно, закрыв глаза, отдала ему свою ношу, и они вместе вернулись в свою избушку.

Теперь только отец вспомнил странную старуху, которой он помог донести тяжёлые сумки, и спросил у женщины:

– Скажите, а вам адрес тоже старушка дала?

– Нет, она мне сказала только название станции – «Сороковой километр», – ответила женщина, почти засыпая.

Но в это время ребёнок заплакал, они вдвоём, торопясь, стали его переодевать, и он вдруг оказался таким маленьким, что никакие валенки, конечно, ему не пригодились, а пришлось его пеленать, заворачивать в одеяло, и вот тут пригодился меховой мешок с капюшоном. Всё остальное они завязали в узел, женщина обула свои новые валенки, и они отправились обратно втроём. Новоявленный отец нёс ребёнка, а женщина тащила вещички, и по дороге они забыли, где встретились, забыли и название станции. Они помнили только, что была какая-то очень трудная ночь, долгая дорога, тяжёлые времена одиночества, но теперь у них родился ребёнок и они нашли то, что искали.

Нина Комарова

Один раз мама послала на улицу гулять своих детей, мальчика и девочку, и велела мальчику следить за маленькой девочкой. А он заигрался, и девочка пошла к маме. Пошла, но по дороге завернула в лес и заблудилась, села под деревом и стала плакать. Наступила ночь, маленькой девочке было очень холодно и страшно, её всю искусали комары.

А братик пришёл домой один. Мама спрашивает: а почему ты один? Братик отвечает, что он подумал, что сестрёнка ушла домой, и поэтому не беспокоился. Мама с папой взяли фонарь и начали искать по деревне, потом пошли в лес и всё время кричали, звали, но девочку не нашли. Обратились в милицию, а там был всего один дежурный, он сказал, что в темноте всё равно ничего не видно, а утром они пошлют на поиски мотоцикл. Вся семья провела ночь в лесу, только мать сбегала открыла дверь в дом, чтобы дочка смогла попасть, если придёт.

А девочка рано утром проснулась и продолжала плакать в лесу. Тут её нашли грибники, муж с женой. Они стали её спрашивать, как её зовут, но девочка не могла говорить, только всхлипывала. Они отнесли её в машину и срочно поехали в город, потому что подумали, что девочку привезли из города такие же грибники. А город этот находился очень далеко от той деревни, где жила девочка. По приезде выяснилось, что девочка немая. Из милиции её передали в детский дом.

А её родная мама заболела, слегла в больницу и долго там пролежала. Когда её выписали, наступила осень, и бедная женщина стала пропадать в лесах, искать свою дочку, особенно когда выпал снег и всё стало видно. Но время шло, и через несколько лет семья постепенно стала успокаиваться, а мальчик стал очень серьёзный и задумчивый, он всё время помнил, что из-за него пропала сестричка, хотя ему никто не сказал злого слова. Мать с отцом не упрекали его, не вспоминали при нём о девочке, и только когда он уходил в школу, мать доставала ботиночки дочери и её платьица и сидела, прижав их к груди, и могла поплакать. Отец тоже стал молчаливым и много работал, он перешёл на работу в лес, стал лесником и почти всё время искал следы дочери в лесах. У него был план исходить всё вокруг на десять километров – дальше уйти трёхлетняя девочка не могла.

А эта девочка тем временем выучилась говорить в детском доме, пошла вместе со всеми в школу и всё время задумывалась над тем, как она попала в детский дом. У них была очень хорошая, добрая воспитательница, которая после долгих трудов нашла ей адрес тех двоих людей, которые подобрали её в лесу.

Девочка, когда выросла, была уже в восьмом классе, отпросилась однажды к этим людям и застала их дома. Они очень обрадовались ей, сказали, что давно хотели навестить своего найдёныша, но не могли найти следов. На самом деле они просто побоялись привязывать к себе немую девочку и брать её на себя. Девочка расспросила их о том, как они её нашли, и попросила об одолжении – отвезти её опять на машине на то же место, где они её нашли. Тут же они собрались и поехали в соседнюю область за сто пятьдесят километров. Они привезли её примерно на то место, где одиннадцать лет назад оставили машину, чтобы пойти в лес. Девочка вышла из машины и спросила, в какую сторону они потом шли. Старики показали ей. Она поблагодарила своих спасителей, попрощалась с ними и пошла в лес. Шла она очень долго, сильно обожглась крапивой, залезла в болото, всё как тогда, но теперь она не плакала и не кричала, а искала дорогу. Вдруг она вышла в поле, причём вдали виднелась деревня. Девочка побежала, пришла к колодцу и стала ждать. Наконец показалась женщина с вёдрами, и девочка попросила у неё воды. Женщина внимательно на неё поглядела и пригласила зайти в дом, напиться из кружки. Дома женщина напоила девочку, накормила её и стала расспрашивать, откуда она пришла. Девочка сказала:

– Не было ли в вашей деревне случая, чтобы пропала девочка двух-трёх лет?

– Я живу здесь недавно, а вот мы с тобой пойдём к соседней бабушке, она всё тут знает.

Они пошли, и старушка сразу как будто узнала девочку, закивала и сказала, что на том конце деревни живут люди, Вера и Саша, у которых лет десять назад пропал в лесу ребёнок.

Старушка и женщина проводили девочку до той избы, девочка вошла в дом и увидела седую женщину, которая чистила картошку.

– Здравствуйте, – сказала девочка. – Скажите, у вас не пропала девочка?

– Да, – сказала женщина и встала, держась за сердце.

– Может быть, это я, – сказала девочка и заплакала.

– Как тебя зовут?

– Я не знаю, как меня зовут, – ответила девочка, – в детском доме меня назвали Нина Комарова, потому что меня туда привезли всю искусанную комарами. Меня нашли в лесу женщина и мужчина, у них была машина.

– Сколько тебе лет? – спросила женщина.

– Не знаю. Я кончила восемь классов, мне примерно четырнадцать лет. Сейчас я поступила в училище, буду жить в общежитии.

Тут вошли старушка с той женщиной, которая кормила Нину Комарову. Старушка сказала:

– Я её узнала, она похожа на Лиду, твою мать.

И та женщина, в дом которой они пришли, упала на пол без сознания.

Старушка сразу вылила на неё кружку воды, а Нина Комарова подняла женщину с пола и уложила её на кровать. Пока женщина лежала, сбежались соседи. Затем раздалось тарахтение мотоцикла, и в дом с трудом вошёл мужчина, которого поддерживал под руку парень. Мужчина увидел Нину Комарову, подошёл к ней и прижал к груди.

– Аня, Анюточка, – твердил он.

Мать очнулась, дом был битком набит соседями, прибежал с работы старший сын, Валерик, и он сразу узнал сестру и сразу успокоился, стал шутить, взял её на руки, как маленькую, и сказал:

– Я думал, что она вернётся, а вы не верили.

Отец сказал:

– Я знал, что она найдётся, потому что вокруг я обыскал на пятнадцать километров каждый куст.

Мать всё твердила, что теперь надо брать Аню из училища, оформлять документы, пусть она учится дальше, она ещё маленькая. Надо быстро учебники покупать, платье для школы…

И она стала перечислять, что ещё надо купить.

Все рассматривали старые фотографии и удивлялись, какая Аня выросла большая и красивая. А сама Нина Комарова сидела и удивлялась, что всё это происходит с ней, и думала, не сон ли это.

Старый автобус

В одной школе детей из шестого класса собрались везти на экскурсию, не так далеко, но всё-таки родители решили нанять автобус.

Однако же учитель труда предложил бесплатно свои услуги и свой старинный автобус, такие ходили ещё давно.

Он им очень дорожил и долго его восстанавливал, и теперь вся школа на нём ездила на всяческие праздники. Это была гордость школы, автобус «Арго».

Правда, там кабина находилась отдельно от салона, не как у современных гигантов.

И некоторые старшеклассники (с проблемами по математике и особенно по русскому и английскому) прошли под руководством ворчливого трудовика курс вождения, хотя пока что и без прав.

Трудовик на автобусе приехал, детям даже раздали пакеты, еду и питьё, но детей предупредили, что придётся не брать с собой в музей рюкзаки, надо будет оставить их на сиденьях, потому что в тот музей нельзя вносить ничего постороннего.

«Поедите там на просторе, музей в парке», – сказала директорша.

И вот постепенно автобус стал заполняться, директорша вернулась в школу, трудовик тоже как-то быстренько вылез из автобуса вслед за ней, говоря на ходу: «А бензин, бензин-то, я же заполнил бак, денег нет».

Дети уселись. Кто-то уже начал пить сок, кто-то разворачивал бутерброды.

Всё-таки дело было после уроков.

И тут в кабину водителя впрыгнул парень из старшего класса, все закричали, а он только показал ребятам кулак, закрыл двери и, скорее всего, стал соображать, куда нажимать и как тронуть автобус, – и вдруг под крик детей сдвинул это громадное страшилище, развернул его и помчал свой экипаж неведомо куда.

Он ехал на большой скорости целый час, но стал оглядываться, высовываться из окна своей кабины и вдруг свернул в проулок и поехал как-то неуверенно, притормаживал у поворотов, вёл автобус буквально куда глаза глядят.

Дети кричали, девочки плакали, парни колотили в стекло кабины, но всё было напрасно.

И вдруг раздался голос:

– Не орите, пля, я отвезу вас куда было надо. Просто я, – он всё время повторял это своё «пля», – сын водителя, а ему стало плохо, и он попросил меня его заменить.

Тот парень говорил прямо в микрофон. Как настоящий водитель.

– Теперь, пля, – сказал он, – все берите свои телефоны и отключайте их. Мы въезжаем в особую зону. Кто не выполнит, того задушу.

Телефоны были у всех в руках, люди играли, но теперь пошла мелкая работа по выходу из игры, по выключению.

– А ты чего сидишь? Выключай телефон, я сказал. – Водитель обернулся и смотрел на заднее сиденье. – Задушу.

– У меня тут нет телефона, забыл дома, – ответил парень с заднего сиденья.

Он был новенький, его никто не знал.

Все занялись делом и замолчали, раз так. Дело непростое – выйти из игры и потом отключить телефон.

Автобус ехал теперь со средней скоростью, всё как полагается, только водитель вёл его как-то странно, вдруг останавливался у тротуара, как будто кого-то ожидал. Сидевший сзади новенький заметил:

– Он не хочет на красный свет.

Опять остановившись у тротуара, водитель сказал:

– Все выходите в проход со своими, пля, телефонами, каждый отдаёт мне. Открываю окно.

Открыл окошко между кабиной и салоном, обернулся.

Ребята подчинились.

Поднялась суета, все занялись делом. Подходили, отдавали телефоны водителю.

Он сбрасывал их на пол своей кабины.

Одна девочка прямо ахнула:

– Его нельзя кидать, это десятая модель! Папа себе купил!

Водитель даже не обернулся, но выругался с особым выражением, очень длинно.

Девочка даже заплакала.

Но тот парень, новенький, даже не встал с места. Один сидел сзади.

И водила его проверил, даже специально остановил автобус, явился в салон, поднял новенького и обшарил все карманы, ругаясь.

Дал ему хорошую затрещину за всё это – и ушёл обратно.

Следующее событие произошло, когда автобус выехал на окраину. За окнами мелькали какие-то склады, гаражи, заборы.

Многие уже достали из рюкзаков бутылочки, пили кто что.

Водитель обернулся и сказал в микрофон:

– Так. Сейчас остановимся, будете делать что я скажу, – тут он выругался как-то особенно. – Придушу коленом, если чё.

Он затормозил, открыл дверь автобуса, встал внизу под ней и сказал:

– Давай по одному с багажом.

У каждого, кто подходил к двери, он отбирал рюкзак и бросал на землю у своих ног.

И дети покорно отдавали ему своё имущество и возвращались на места.

И только один мальчик придержал сумку, сказав:

– У меня там лекарства.

– Ничего, ехать недолго, – ответил водитель. – Ложь мне в руки, пля, больной.

Он, свалив на асфальт имущество детей, открыл внизу в автобусе какой-то, видимо, багажник и всё пошвырял туда.

Дети, сидевшие на той стороне, повставали, чтобы всё увидеть.

Один крикнул:

– Дверку захлопнул, всё.

Водила сел в кабину, захлопнул дверь и поехал дальше.

И через долгое время парень за рулём заговорил снова:

– Я обещал, что перестреляю всех в вашей этой как бы моей школе, – пошла ругань, – я хожу в тир, отметки мне ничего не значат, я победитель, чемпион третьего уровня, и они ещё узнают, кто я! Когда будет олимпиада, – тут он пробормотал что-то не по-русски, – все узнают моё имя! Вы тоже играете в игры, все играют, но никто не достиг такого третьего уровня, как я!

Дети слушали с удивлением и даже со страхом, такой голос был у этого старшеклассника, похожий на визг.

Некоторые девочки вытирали слёзы.

Они ехали уже очень долго.

А тем временем автобус выбрался из города и мчался теперь среди полей.

– Так, – продолжал водитель, сопровождая свои слова матом, – кто у вас сильный? Кто бьёт у вас всех? Ложит на раз?

Он остановил автобус, стал смотреть на детей.

И ткнул пальцем в мальчика на заднем сиденье.

– Ты самая дылда, ты будешь их бить. Встань.

И тот парень, которого никто не знал, встал. Он был новенький, только недавно пришёл в их класс. Самый высокий. У которого не было телефона.

– Подойди сюда.

Тот не выполнил команду.

– Подходи, ну ты! – Дальше шёл мат.

Парень всё стоял.

– Ты недоразвитый?

В автобусе засмеялись. Всё-таки чувство юмора их не покинуло. Тем более что они хохотали над этим новеньким, недоразвитым. Это будет его кликуха.

Но недоразвитый так и не подошёл к кабине. Он всё ещё стоял там, в конце салона, держась за поручень.

Водитель прокричал:

– Мы въезжаем в зону особого контроля.

Автобус уже ехал довольно долго, солнце пекло, накаляя крышу, стало жарко, водитель открыл окно в кабине, обернулся и вдруг объявил, ругаясь как попало:

– Ты, сука, главный, закрой все форточки. Все форточки до единой, понял? И пригнулись, как кого увидите. Любого человека или мента. Здесь зона контроля. Могут убить в форточку.

Главный, которого назначил водитель, тронулся с места, пошёл вперёд и начал свою работу.

Никто не возражал, что было делать.

Даже первые два кресла, которые стали приговаривать:

– Недоразвитый, вали отсюда нах.

Но он через их головы всё-таки сделал своё дело. Вмешиваться они не стали, хотя там был у них крепкий паренёк. Но он только пригнулся, сидя у окна.

Когда же главный закончил и сел на своё место, в автобусе уже нечем было дышать.

Дети стали громко жаловаться. Плакать.

Водитель объявил:

– Кто орёт, будет наказан, сниму штаны и выпорю ремнём при всех! До первой крови! Начальник сейчас даст по шеям, кто плачет!

Дети стиснули зубы и лили слёзы тихо. Один мальчик закричал:

– У меня астма, начинается приступ, откройте форточку, я подышу!

Водитель громко сказал:

– Главный, дай ему в морду!

– Всё, всё, я молчу, – заплакал мальчик.

Но он хватался за горло, выпучив глаза, и буквально лез на стенку, вставал, оглядывался, падал на сиденье, лицо у него стало тёмно-красным.

А автобус уже ехал по лесной дороге, по каким-то ухабам и корням. Сильно трясло, дети вскрикивали, когда автобус проваливался в колдобины.

Внезапно водитель вырулил на боковой проезд и минут через пять въехал на поляну.

Причём сразу же передние колеса автобуса попали в яму, всех тряхнуло, и старую развалюху сильно наклонило вперёд и вбок.

А передняя часть машины так опустилась, что дети в первых рядах оказались ниже, они сидели как в душной ловушке, из которой не было выхода.

Водитель закрыл окошко между кабиной и пассажирами и спустился наружу, хлопнув дверью.

Он ходил вокруг автобуса, а потом вообще ушёл.

Мальчик, у которого был приступ астмы, карабкался к форточке, скрёб пальцами по стеклу.

Слышно было, как он хрипит.

Его соседка встала и открыла форточку над телом мальчика, стала его поднимать.

Сидящая рядом девочка вскочила и начала помогать.

Мальчика эти малышки пытались приподнять поближе к форточке.

Тогда главный подошёл и сам, протиснувшись поближе, поднял больного наверх.

И закричал:

– Все открывайте свои форточки!

Дети повскакали, поднялась возня, форточки наконец были открыты, и свежий ветерок загулял по автобусу.

Тут же туча комаров пошла звенеть над рядами. Послышались шлепки и шипенье укушенных.

Главный положил больного на соседнее сиденье, пошёл вперёд, попытался сдвинуть стекло в кабину водителя, не получилось (с переднего сиденья его наградили словом «недоразвитый», девочки там заржали), вернулся и сказал:

– Смотрите! Сейчас я буду вылезать. Я старше всех, я остался на второй год, проболел. Никому из вас вылезать нельзя, здесь слишком высоко, поломаете руки-ноги. Я пойду первым. Только поддержите меня, сейчас скажу.

И он как-то, встав на сиденье коленями, схватился за поручни кресла боком к окну, поднял и просунул одну ногу в форточку, крикнув:

– Подымите мне вторую ногу!

Компания с передних сидений заржала, матерясь:

– Недоразвитый, ну ты, блин, даёшь! Вторую ногу! И третью подымите ему!

Но два мальчика кинулись помогать главному, подняли и просунули его вторую ногу в форточку. Руками он опирался о поручни кресла.

Наконец обе его ноги были наружи, и он начал, ёрзая в форточке, сползать вниз по стене автобуса. Одной рукой он держался за спинку кресла, второй за раму окна – и опускался всё ниже. Отпустил обе руки. И рухнул.

Все невольно закричали. Но он появился внизу в окне и скомандовал:

– Всем сидеть! Я сейчас!

И исчез.

Ребята сидели испуганные: вдруг он бросит их и убежит!

Но поднялся с соседнего ряда и стал пролезать к окну тот, больной, он, хрипя, опёрся о спинку сиденья, поднялся, перебирая кедами, по стенке наверх, просунул их наружу, ему стал помогать один подскочивший парень – и тут больной повис в форточке, бесполезно болтая коротенькими ногами снаружи, внутри его держал тот парень.

– Там высоко, – говорил больной, – там высоко.

Но обратно влезть он тоже не мог.

И хрипел.

А главный – все это отметили – всё это время старался открыть дверцу кабины водителя.

Которая как раз находилась ниже автобуса, в яме.

У него это не получалось.

Больной стал совсем задыхаться, девочки закричали.

Тогда главный подбежал к тому окошку, где болтался ногами одноклассник, и рявкнул:

– Отпускайте его! Я ловлю!

Парень разнял руки.

И больной исчез в окне, все ахнули. Но увидели – он в руках у главного.

Тот посадил его в траву под дерево, поправил ему склонённую голову, чтобы она была повыше.

– Давай лезь ещё один, – крикнул снизу главный.

Ребята что-то ужимались, не шли, хотя в автобусе было по-прежнему душно. Они как-то не признавали этого главного, не считались с ним.

Главный снизу сказал:

– Ты, – он указал на сидящего впереди мальчика, – можешь забраться ногами в форточку? Спортом занимаешься? Сильный?

Тот усмехнулся, но с места не тронулся. Громко выругался. Второгодник ещё тут недоразвитый раскомандовался.

– Мне нужен кто посильней, – крикнул снизу главный. – Будем открывать дверь.

Девочка, которая тоже помогала больному вылезти, встала.

Поднялась на сиденье, сгорбилась, как кошка, схватилась руками за спинку кресла, упёрлась ногами в спинку переднего кресла, потом стала перебирать подошвами по стенке, приближаясь к окну, стала переступать по стеклу, дотянулась кроссовками до форточки.

Впереди все сидели с какими-то слегка насмешливыми лицами, как будто девочка полезла первая, чтобы похвастаться.

Такова реакция людей на выскочек, которые хотят показать себя раньше других.

Главный снизу говорил:

– Молодец, молодец. Давай-давай.

Девочка уже просунула ногу в форточку, опираясь о спинку сиденья.

– Помогите ей, – закричал главный. – Что сидите, зрители?

Но все как будто его не слышали.

Видимо, тот парень, который отказался первым слушаться главного, служил для других авторитетом.

А это было переднее сиденье, которое частично ушло в яму.

И как раз поэтому руки главного, стоявшего на земле, находились близко к форточке.

Он уже дотянулся до подошвы кроссовки, появившейся в форточке, и подставил под неё руку, создавая точку опоры.

А девочка, упираясь руками в спинку кресла, а ногой в его ладонь, елозила всем туловищем и подтаскивала вторую ногу к форточке.

Что вызвало усмешку на лице того мальчика, который первым не стал подыгрывать главному. Он даже оглянулся на весь класс, как бы показывая, как надо посмеяться над этим позорищем. И громко выругался со словами:

– Недоразвитые – вперёд!

И сидящие впереди девочки ответили ему, заржали, скривив рты. Явно чувствуя себя выше этих попыток.

Это они были главными в классе, их группа.

У их родителей были самые дорогие машины и много чего ещё.

Тут сзади к той девочке, которая застряла ногой в форточке, подскочила ещё одна девочка и приняла на себя тяжесть тела подружки.

И следующая подбежала и тоже стала её поддерживать, потому что та, которая пыталась вылезти из окна, была ещё маловата и, когда просунула вторую ногу в форточку, уже не могла как следует опираться о спинку кресла.

Эти две приподняли её тельце, и она стала уползать через форточку вниз, прямо в руки главного.

Наконец главный принял свою первую помощницу, и они оба исчезли.

Их стало не видно.

Тот мальчик, который над ними издевался, забеспокоился, приподнялся и стал смотреть в окно.

Ведь эти двое что – бросили их?

Сами убегут, а их оставят? В этой комариной яме?

Ведь он был лидер класса – и довольно крепкий, упитанный парнишка, и он мог не пролезть в форточку.

И его подружки тоже вскочили.

Все закричали, но кому было кричать? Только друг дружке.

Пошёл мат.

Девочки, группа поддержки лидера, тоже могли не просунуться через форточки. И даже не стали думать о таком варианте. Боялись.

Та, первая девочка, которая пролезла, была самая маленькая, и над ней можно было поржать.

Большие девки её один раз, ещё в начале года, наказали за школой. Две били, а третья снимала на айфон.

Чтобы не выёживалась. Нашу Алису вызвали к доске, а она не делала уроков, уезжала с родителями на день рождения директора фирмы, так эта Полинка выпендрилась, на наглый вопрос дуры-математички «Кто поможет нашей двоечнице?» руку подняла и решила задачу.

Так что отношения в классе были как везде.

Люди не любят, когда другие выёживаются. Сидеть!

Тем временем ребята увидели главного с другой стороны автобуса.

Он в этот момент пробовал открыть кабину, ему это не удалось, и главный поднял свою первую помощницу к открытому окошку кабины и просунул девочку внутрь.

О чём-то они договорились, и тут же Полинка – с огромным трудом – оттянула задвижку стеклянного заслона между кабиной и автобусом. И начала помаленьку отодвигать стекло.

В чём ей стали помогать парни.

И им удалось сдвинуть стеклянную перегородку.

В кабину из салона залезли сразу двое.

– Телефоны раздайте! – закричал снизу главный.

Ребята стали подбирать телефоны с пола кабины и передавать их внутрь салона, и их хватали, бросали, искали, наконец все всё нашли и стали набирать свои номера.

– Открываем дверь, – крикнул снизу главный.

А те, кто забрался в кабину, это были ребята, которые, видно, поверили главному. Его новые дружки. Те, кто с отцами занимался в гаражах своими тачками.

Общими усилиями они нашли решение и открыли дверь автобуса.

Главный встал под дверью и крикнул:

– Выходим все! У кого телефон ответил?

Но дети зашумели, что у них ничего не работает. Связи нет.

Все вылезли, по очереди (сначала те, с первого ряда, они раньше всех оказались у двери) – все хватали ртом воздух, как после удушья. Не могли надышаться. Охлопывали себя, спасаясь от комаров.

Больной мальчик получил от главного бутылку с остатками воды, водительское наследство из кабины.

Главный не смог открыть багажник, где лежало имущество класса, он поднялся в автобус, залез через открытое стекло в кабину, наконец смог изнутри открыть дверцу кабины, задвинул стекло обратно, спустился, захлопнул дверь и закричал:

– Идём отсюда. Тут сыро, где-то здесь должен быть ручей.

Они выбрались на дорогу, пошли назад по следам автобуса, по колеям, залитым водой. Недавно был, наверно, сильный дождь.

Главный рыскал по кустам вдоль дороги, нашёл в лесу овражек, там была видна сверху застеклённая икона, она торчала внизу на столбике, – а из-под глиняного склона тёк вниз по овражку грязноватый, весь в листьях и ветках, ручеёк.

Главный закричал:

– Тут внизу ручей. Кто хочет пить, пейте. Вода чистая. Родник.

Лидер класса и его три подруги демонстративно стояли наверху, глядя, как их одноклассники, как скоты, стоят на четвереньках и ловят воду руками. Жадно так.

А главный даже перекрестился, последним встал на коленки и пил из ладоней.

Прям монах.

Но потом, когда все отвалились и умылись, главные люди класса всё-таки спустились в эту позорную яму.

Что делать, с волками жить – по-волчьи выть, как говорила их классная руководительница в ответ на жалобы матерей, что дети ругаются матерно и довольно изощрённо.

Эти трое тоже напились, умылись, одна достала из кармана салфетки, ребята вытерли грязь и побросали салфетки наземь. Некоторые попали в ручей.

Главный велел им собрать свои бумажки. Нельзя засорять родник, сказал он.

В ответ те засмеялись, заматерились и поднялись на дорогу.

Главный спустился к луже, выкопал подобранным сучком ямку подальше и тем же сучком, уйдя вниз по течению, выудил из воды салфетки, вернулся, сбросил их в ямку и забросал мокрой землёй.

Девочки, его помощницы, уже тоже спустились, нашли палочки и тоже собирали с земли мусор, эти грязные салфетки.

И говорили, что это последнее дело – загадить родник. Из него все пьют.

Лидер громко заметил:

– Ты, второгодник …раный, и вы, недоделанные. Работайте. Но физический труд из обезьяны человека никогда не сделает. Это ошибка. Мой отец сказал.

Далее следовал мат. Правда, пожиже, чем у того парня-водилы.

Подруги лидера охотно заржали.

Класс зашумел, многие тоже ответили ему руганью.

И он в ответ, этот лидер своей компании, тут же пошёл с подругами по лесной дороге, повёл их обратно, откуда приехали, по следам автобуса.

Силу руководителя составляют массы сторонников.

Но главный поднялся от источника с двумя помощницами – и повёл свой отряд в обратную сторону. Причём сказал идти не по дороге, а по обочинам, в кустах, чтобы не было следов.

И торопиться.

Больного парня он взвалил на двух дружков, они держали его под мышки и кое-как вели.

И вдруг вдалеке раздался рёв мотора.

– Разбегайтесь подальше, прячьтесь прямо с головой в кусты! Голов не подымать! Он из кабины увидит! – закричал главный.

Все умчались сквозь заросли в лес и залегли.

Через минут десять автобус зафырчал уже совсем близко. Проехал мимо.

– Лежим! – раздалась новая команда.

Вскоре страшный автобус уже тащился назад, очень медленно, водила останавливал свою громадную машину, видимо, оглядывал всё сверху.

Дети лежали в кустах не шевелясь. Пусть комары. Главный так велел.

И автобус с огромным трудом, грохоча и визжа, развернулся и уехал обратно.

Как оказалось, насовсем.

Водила не мог понять, куда делись дети из запертого автобуса.

Но они ещё долго лежали, главный предупредил: даже не поднимать голову.

Тех троих во главе с лидером было не слышно, не видно. Они больше не выступали.

Тоже валялись по другую сторону дороги в мокрых кустах, пряча головы. Они ведь поймали все команды главного. В лесу далеко слыхать.

Они, видно, поняли, что нельзя показываться водиле автобуса.

Опасность воспитывает правильно, лучше, чем семья и тем более чем друзья. Каждый сам за себя.

Наконец главный скомандовал вставать.

Все были мокрые, искусанные комарами, грязные.

Больного уже несли трое.

К вечеру отряд добрался до шоссе, ребята смогли прозвониться по телефонам, поисковая команда обнаружила в отдалении от дороги, под деревом за кустами, у большой лужи, совсем ослабевших, со следами укусов, детей. Все были мокрые, но чистые. Умылись, видно, из этого прудика.

Комары стояли над ними облаком.

Восклицая «Ну где тут наши заложники, где этот миллион долларов!», спасатели опшикали детей из антикомариных баллончиков, раздали пострадавшим бутылки с водой, причём сами сколупнули с них крышечки, открыли их тут же, не доверяя этот труд детям.

Спасатели разбили большую, как дом, палатку, размотали рулоны толстой плёнки и застелили там пол, усадили внутрь спасённых, развели у входа костёр – наверно, для дыма, от комаров, собрали и поставили снаружи длинный стол, скамейки, наложили брикетов в железную печку, разожгли камелёк полевой кухни. Покормили всех горячим супом и бутербродами.

Родители приехали на машинах, некоторые мамаши по две в автомобиле, целая толпа образовалась, все обнимались и рыдали, а спасатели снова, на скорую руку, поставили на стол коробки с соками, пластиковые миски, положили пластиковые ложки и вилки, салфетки, супа оставалось ещё много. Колбасы и батонов тоже. Дети ели плохо.

И родительницы, стараясь скрыть слёзы, съели, по настоянию спасателей, по тарелке супа и попытались накормить своих детей ещё раз.

Это был праздник общей дружбы.

Компании лидера не было, никого из них не оставили поесть, всех сразу же увезли водители на четырёх машинах.

К ребёнку с астмой прибыла скорая, ему, видно, предстояла больница.

Но больной парень уже чувствовал себя лучше. Это его мама поспешила с врачами, тот твердил: приступ был из-за духоты.

Из скорой вышли люди в зелёном, вытащили каталку.

Положили пациента. Фельдшерица стала его слушать.

Когда мальчика оставили в покое и фельдшерица начала, матерясь от комаров и хлопая себя по лицу и по рукам, заполнять бумаги вместе с врачом и мамой больного, мама причитала, как ещё жив остался. Подошла спасательница и их тоже опшикала из баллончика, а мальчика нельзя обрабатывать, мама его закричала. Она натянула ему одеяло прямо до лба, но он запротестовал, сбил его вниз – дышать невозможно.

Тогда мама стала обмахивать сына.

Работала руками, буквально как дралась. Попутно вытирая слёзы.

Дети и взрослые окружили больного и с ним попрощались, пожелали скорого возвращения, а одна девочка (та, самая смелая, которая первая спустилась из форточки) сказала:

– Я тебя навещу, хорошо?

И другая девочка (вторая смелая) присоединилась к ней: «Я тоже».

Раздавались хлопки и шлепки, комары стояли стеной.

Закончили оформлять бумаги, врач всё занёс в компьютер, собрал документы и поднялся в свой экипаж.

Мальчик-главный помог фельдшерице поднять носилки с больным в скорую.

Взрослые стали расходиться по машинам, спасатели начали разбирать палатку. Сгребали плёнку с травы. Видимо, имелось правило: всё должно быть оставлено, как было в природе.

Ребята прощались с главным, обнимали его.

Оглядывались, как будто кого-то ища.

Девочки подошли к нему:

– За тобой не приехали? Давай тебя довезём.

– У тебя нет телефона, ты же его забыл? Звони с моего.

Но он ответил:

– Да всё нормально. Уже мне дали телефон. Езжайте.

Родители торопили ребят, звали в машины.

И тут же все умчали своих детей.

За главным не приехал никто.

Он сидел в отдалении, отмахиваясь от комарья.

– Ты чего засел, как этот? – спросила его девчонка-спасательница, собиравшая со стола в большой пакет пластиковую посуду. – Ты чего? Помогай давай. Бери там вон ёмкость. Мешок чёрный.

– До города довезёте? – ответил он ей, поднимаясь.

– Какие вопросы, – сказала она. – До дверей. А что, не забрали?

– Я из детдома.

– Ну правильно. Доставим, блин.

И заплакала. Такой был тяжёлый день.

8 июля 2020 года

Сноски

1

Из интервью Станислава Лема «Новой газете», 12 декабря 1997 г.:

С. Лем: В толстых журналах меня больше интересует не беллетристика, а разные страшные рассказы о советском прошлом. Помню такой поразительный рассказ «Советский Робинзон» о москвиче, который, когда начались в тридцать каком-то году процессы и ссылки, взял рюкзак, лопату, жену, ребёнка, ушёл в тундру и там укрылся. Это была история, описанная его дочерью, подлинная.

C. Доренко: Это очень похоже на «Новые Робинзоны» Людмилы Петрушевской, где действие происходит в постперестроечном будущем, так что, в сущности, это фантастика.

С. Лем: Не знаю, так мне запомнилось.

Content

Людмила Петрушевская
Чёрное пальто. Страшные случаи

Чёрное пальто

Гигиена

Новые Робинзоны

Алло

Чёрное пальто

Чудо

Два царства

Дом с фонтаном

Бог Посейдон

Тень жизни

Чудо

В доме кто-то есть

Новая душа

Фонарик

Золотая тряпка

Чёрный пудель

Случай в Сокольниках

Рука

Материнский привет

Новый район

Жена

В маленьком доме

Месть

Чёрный пудель

Старый автобус

Сказка о часах

Отец

Нина Комарова

Старый автобус

Сноски