А. И. Козлов

Генерал Деникин

Ю. Е. Финкельштейн

Симон Петлюра

*

© Козлов А., 2000

© Финкельштейн Ю., 2000

© Оформление: издательство

«Феникс»; 2000

А. Козлов

ГЕНЕРАЛ ДЕНИКИН

Печатается в сокращении

Введение

Осенью 1919 года Москву охватила паника. Почти вплотную к большевистской столице подошли многочисленные и грозные силы белых во главе с генерал-лейтенантом Антоном Ивановичем Деникиным.

Прошел слух: В. И. Ленин и его соратники уже готовятся к новой эмиграции. Зато в стане противника ликовали, предвкушая скорое падение советской власти. Поговаривали даже о необходимости возрождения монархического трона, свергнутого февральской революцией 1917 г., о восшествии на престол царя. Но не из числа оскандалившихся Романовых, продолжавших, кстати, жаждать скипетра. Наиболее реальным претендентом на роль царя считался тот, кто привел белую армию с юга, от Черного, Каспийского, Азовского морей, гор Кавказа. На устах все громче звучало имя предполагаемого царя — «Антон». Такое чисто русское и всем знакомое имя! Особенно усердствовали угодники и подхалимы, коих в нашем Отечестве всегда хоть пруд пруди. Под крылом новоиспеченного монарха они надеялись прорваться на вершину Олимпа.

Но судьба распорядилась по-другому. А. И. Деникину не пришлось стать родоначальником новой династии, к чему, кстати говоря, он никогда и не стремился. И все равно в истории России этот человек занял видное место. О нем немало написано в русском зарубежье, на Западе. Имя Деникина не осталось без внимания и в отечественной исторической литературе. Но и там и здесь о славном генерале рассказывается лишь в связи с событиями гражданской войны. При таком одностороннем изображении многие важные детали, по сути, остаются за кадром, а сам образ расплывается, затуманивается, порой обозначается «белым пятном». Широкий читатель, да и, пожалуй, не только он, об этом крупнейшем деятеле Белого движения имеет самые общие, можно даже сказать, весьма смутные представления.

Последние годы высветили закоулки и зоны нашей истории, пребывавшие в советские времена на положении запретных. На полках библиотек появились и книги Деникина, находившиеся ранее в закрытых сейфах спецхранов. Разумеется, не все, а только те, что издавались в СССР в 20-е годы, распространялись без всяких списков, предуказующих, кому можно, а кому нельзя их продавать. Более того, в издательских проспектах замелькали названия его книг и мемуаров, ссылки на которые в научном аппарате еще недавно, в первые годы перестройки, не говоря уж о временах предшествующих, встречались в штыки. Бюрократы от цензуры и примитивной пропаганды, опутанные жесткими циркулярами идеологических сановников, бдительно, хотя и бездумно, стояли на страже девственно незамутненного исторического сознания народа, обрекая его на положение манкуртов. Истины ради стоит заметить, что грешили этим не только они, но и, под их давлением (что куда хуже), некоторые историки и литераторы, мнившие себя «столпами науки» и «инженерами человеческих душ».

Эд. Поляновский безусловно прав, написав в конце 80-х годов (впрочем, с некоторой, осторожностью): «Возвеличивая своих героев и замалчивая или принижая противников, мы упрощаем историю до уровня начального образования. Очень важно знать и мы знаем с детства и Буденного, и Ворошилова, но важно знать и Махно, столь окарикатуренного нами, и Деникина, и Врангеля, и Юденича. Скрывая ту силу, которая нам противостояла, мы обесцениваем собственную победу».

Интерес к генералу Деникину вполне закономерен. Историческая волна не только вынесла его на свой гребень, по и поставила в эпицентре самых острых социальных схваток, в ходе которых решалась судьба самодержавия, капитализма и большевистского переворота.

В муках рождалось то, что казалось новым, корчилось гримасами уходящее. Борьба между ними, все более обостряясь, переросла в жестокую и разрушительную гражданскую войну. По количеству жертв с ней могла сравниться разве только Первая мировая. Кто в этом повинен?

Ныне, когда на политической арене, раскалывая общество, замаячили новоявленные «красные» и «белые», этот вопрос обрел такую же остроту, как и в ходе самой гражданской войны, и сразу же после нее и, в сущности, вплоть до окончания войны «холодной». Однако ответы на сей вопрос носили предельно упрощенный характер, следовательно, в основе своей были неверные. Ибо давшие их руководствовались не поиском истины через объективный анализ совокупности разноречивых фактов, а — соответствующими методологическими установками, отражавшими противоборство идеологий и политических сил. Ответы, априорные по сути, определялись заранее поставленными целями.

Одну сторону представляла советская историография (и следовавшие в ее фарватере), другую — эмигранты и советологи. Каждая из них обвиняла противников в фальсификаторстве, тенденциозности, лживости. И была недалека от истины. Ибо взаиморазоблачения строились на односторонне подбираемых фактах. Хотя сами по себе такие подборки порой имеют смысл, представляют определенный интерес, они, тем не менее, рисуют картину исторической действительности в искаженном виде. Поэтому одни, находясь под пятой так называемой маркситско-ленинской методологии, обвиняли во всех смертных грехах помещиков, капиталистов, кулаков, офицеров, генералов, империалистов, интервентов. Другие западные историки советологи и их единомышленники — обеляли последних и представляли в роли закостенелых убийц исключительно большевиков. Естественно, не правы обе стороны. В годы гражданской войны в каждом из противоборствующих лагерей находились фанатики. Обезумевшие от запаха крови, они крушили всех и вся, сеяли смерть, страдания. Уничтожали не только классовых противников, но и близких: отец — сына, сын — отца, брат — брата. Россия несла невосполнимые потери. И гибли, в первую очередь, лучшие — цвет нации, носители интеллекта.

А. И. Деникин возглавлял в лагере белых самый мощный отряд на Юге России. Под его контролем находилась густонаселенная территория с наиболее развитой экономикой (промышленностью, железнодорожной сетью, сельским хозяйством) в междуречье Волги и Днепра — Северный Кавказ, Дон, Левобережная Украина, Донбасс, Крым, Кавказское и Северное Причерноморье, Черноземье. Осенью 1919 года он дошел почти до самой Москвы, но потерпел поражение.

Как и почему это произошло еще не получило достаточно развернутого объяснения, хотя к тому и прилагаются усилия. Тем более не освещенной остается роль самого А. И. Деникина, несмотря на имеющуюся информацию в общеисторической литературе. Познания массового отечественного, как впрочем, и зарубежного читателя о выдающейся фигуре гражданской войны в России остаются весьма ограниченными, поверхностными и односторонними. Даже при самом горячем желании читатель не сможет удовлетворить полностью своего любопытства.

Публикации о виднейшем русском генерале легко посчитать на пальцах одной руки. Да и те, сугубо научные, разбросаны в основном по малотиражным разрозненным изданиям и потому практически недоступны для широкого читателя. Хотя вышли они совсем недавно, в постсоветское время. Среди них наиболее значимым является обстоятельное аналитическое эссе академика Ю. A. Полякова. Исключение составляет лишь книга Д. Леховича, по жанру своему относящаяся скорее к мемуарной, нежели исследовательской. Сам автор наблюдал Антона Ивановича с большой дистанции, поэтому его личные впечатления, складываясь под влиянием рассказов других лиц, фактически носят вторичный характер. Материалы документального порядка имеют ограниченную базу. Но те, которые почерпнуты в архивах США, Канады, а также вдовы и дочери А. И. Деникина — Ксении Васильевны и Марины Антоновны — представляют несомненную ценность и вносят значительный вклад в воссоздание портрета полководца.

Исключительное значение, разумеется, имеют мемуары самого А. И. Деникина, наконец-то изданные и у нас. Автор работал над ними в самом конце жизни, когда его одолевали уже самые разные недуги, и поэтому не успел их закончить, отшлифовать со свойственной ему тщательностью, преодолеть композиционную фрагментарность. Но для исследователя они — неисчерпаемый кладезь знаний, позволяющий воссоздать молодые годы генерала с обстоятельной последовательностью.

Впрочем, важнейшим делом всей жизни А. И. Деникина стал его замечательный пятитомник «Очерки русской смуты». Эта подлинная энциклопедия российской истории 1917–1920 гг. на Западе увидела свет еще в 20-х годах, в родном же Отечестве, которому она посвящена, только в 90-х, на излете уже XX столетия, да и то лишь частично, фрагментарно. В числе первых появилась книга «Поход и смерть генерала Корнилова», представляющая собой большой отрывок из «Очерков русской смуты», опубликованный в СССР в 20-х годах и переизданный Ростиздатом еще в 1989 году (вступительную статью писал автор этих строк). Большим событием стало переиздание первых книг «Очерков» под редакцией Ю. А. Полякова (с его предисловием), предпринятое издательством «Наука» в 1991 году. Тогда же сделало попытку в этом направлении и издательство «Мысль», по ограничилось извлечением отрывков (вступительная статья Н. Ф. Бугая). Полную публикацию «Очерков русской смуты» в 1990–1995 годах осуществил только журнал «Вопросы истории», завершив ее моим очерком об А. И. Деникине. Этот труд генерала содержит также богатейший автобиографический материал. Но практически он и поныне доступен лишь специалистам.

Словом, жизнеописание Антона Ивановича Деникина, славного военачальника первой мировой войны, водившего в бои с австро-германскими войсками крупные соединения Русской армии, главнокомандующего одного из ее фронтов, выдающегося полководца и военно-политического деятеля Белого движения периода гражданской войны в России, в полном виде еще не сделано. В советской историографии такая задача не ставилась вообще, ибо для нее до самого последнего времени Деникин оставался «врагом парода», а за рубежом он и вовсе воспринимался как «чужак». Поэтому о генерале говорилось лишь «по поводу», в связи с чем-то (как в негативном, так и в позитивном плане), но не более того.

В мировой литературе, отечественной и зарубежной, на этом направлении существует огромный пробел. Отдельные статьи и очерки, даже самые обстоятельные, не способны восполнить его. Предлагаемая книга и представляет собой такую попытку. В ней, более или менее полно, впервые воспроизводится портрет самого А. И. Деникина. Естественно, на фоне эпохи, ее быта, нравов и проблем, через отображение связанных с деятельностью генерала военно-политических событий, имевших широкий резонанс и важнейшее значение для судеб не только России.

Такой ракурс обусловлен тем, что позволяет полнее раскрыть жизненное кредо одной из крупнейших личностей конца второго тысячелетия, а может быть, такой акцепт попросту наиболее интересен читателю. Автор также стремится непосредственно и конкретно осмыслить уроки истории, связанные, в частности, с глобальной проблемой насилия в злополучной судьбе нашего государства. Дело в том, что в России начала XX века если не все, то большинство противоборствовавших сил и их вождей, особенно черносотенцы и радикально настроенные выходцы из революционных народников, большевики и другие, рассматривали силу как повивальную бабку. Одни — в плане совершения революции, другие — как действенное средство ее предотвращения. Такого рода суждения исповедуются у нас и по сию пору, имеют своих сторонников. Идеи реформизма наталкиваются на сильное противодействие. «Сильная рука» предстает как панацея от всех зол.

«…Да здравствует новый король!»

С раннего утра 31 марта 1918 года белогвардейская Добровольческая армия, созданная М. В. Алексеевым, Л. Г. Корниловым и А. И. Деникиным в конце 1917 года в Новочеркасске, приступила к подготовке решительного штурма Екатеринограда — столицы тогда только что возникшей советской Кубани. Опережая противника, обороняющиеся подвергли интенсивному артиллерийскому обстрелу образцовую ферму сельскохозяйственного общества, отстоявшую от города в трех верстах, где, по их предположению, и концентрировались главные силы корниловцев.

Один из снарядов, пробив стену возле окна домика, влетел в комнату и взорвался. Там за письменным столом сидел в тот момент командующий армией генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов, возможный претендент на роль диктатора взбунтовавшейся против господ рабоче-крестьянской России.

Сразу бросившиеся в комнату генерал Казанович и адъютант увидели командующего лежащим на полу и покрытым обломками штукатурки. Корнилов еще дышал, но кровь сочилась из небольшой раны на виске и текла из пробитого правого бедра.

Прибежавшие вскоре начальник штаба армии генерал Романовский и несколько офицеров вынесли раненого на носилках к обрыву реки Кубани. Через несколько минут Л. Г. Корнилов там же скончался. Должность командующего Добровольческой армии тотчас перешла к генерал-лейтенанту А. И. Деникину, состоявшему до этого заместителем Корнилова. Доставшееся ему «наследство» пребывало в катастрофическом состоянии.

Добровольческая армия, совершившая до этого за месяц с лишним поход от берегов Дона до берегов Кубани, известный с легкой руки его участников как «Ледяной», 27 марта приступила к штурму Екатеринодара. Его захвату придавалось большое значение — и военное, и политическое, и стратегическое.

Руководители «белой гвардии» намеревались превратить Кубань в свою опорную базу, на которой они надеялись возродить «единую и неделимую Россию». Офицерство, составлявшее основу трехбригадной действующей армии, к тому времени достигшей 6 тыс., видело во взятии города конец своим мучениям, прочную опору под ногами и начало новой жизни. Деникин заблаговременно и предусмотрительно уже был назначен генерал-губернатором Кубанской области.

Но красные проявили тогда еще невиданную для них стойкость. Они успешно отражали непрерывно следовавшие одну атаку за другой. Командиры добровольческих бригад генералы Богаевский, Марков и Эрдели высказывали тревогу и беспокойство.

На четвертый день непрерывных боев Корнилов, впервые после заседания еще в станице Ольгинской в конце февраля 1918., вызвал генералов Алексеева, Деникина, Романовского, Маркова, Богаевского и атамана Кубанского войска Филимонова на военный совет армии. Но не для обсуждения предрешенного им плана, а чтобы убедить прибывших в необходимости решительного штурма Екатеринодара. Однако на заседании выяснили численное превосходство и лучшую вооруженность красноармейских войск и большие потери добровольцев — в Партизанском полку осталось не более 300 штыков, а в Корниловском — и того меньше. Казаки, не желая воевать, расходились по домам. Корнилов, никому не возражая и никого не успокаивая, глухо, но резко сказал: «Положение действительно тяжелое, и я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту. Как ваше мнение, господа?»

В поддержку высказался только Алексеев, но предложил перенести штурм на 1 апреля. Корнилов согласился. Марков, возвратясь к себе, сказал в штабе: «Наденьте чистое белье, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар. Екатеринодара не возьмем, а если и возьмем, то погибнем». Деникин, оставшись с Корниловым наедине, спросил: «Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны в этом вопросе?» Тот ответил: «Нет другого выхода, Антон Иванович. Если не возьмем Екатеринодар, то мне останется пустить себе пулю в лоб».

Но дело до этого не дошло. Смерть Корнилова от шального снаряда и назначение на роль командующего Добровольческой армией его сподвижника и неизменного заместителя с самого Новочеркасска Деникина все изменили.

Совещание под руководством новоиспеченного командующего постановило отказаться от дальнейшей осады Екатеринодара и отступить. Дальнейший свой путь генералы, собственно, не знали, но чувствовали, что уходить надо немедленно и как можно дальше, вероятно, на Дон. Остатки Добровольческой армии, разместившись на повозках, ринулись, куда глядят глаза. В станице Дядьковской, чтобы облегчить обоз, они бросили 119 раненых под гарантию видного кубанского большевика А. А. Лиманского, до этого находившегося у белых в качестве заложника. Позднее Деникин писал, что свое обещание Лимаиский выполнил добросовестно.

В станице Успенской, немного придя в себя, Деникин официально вступил в командование армией и выпустил воззвание о целях и задачах, стоящих перед его войском. Будущие формы государственного строя России, провозглашалось в этом документе, зависят от воли Всероссийского учредительного собрания, а пока предстоит борьба не на жизнь, а на смерть — до замены «власти черни» «народоправством». Случай — господин парадокс — спас ядро Добровольческой армии от верного разгрома под стенами кубанской революционной столицы.

…И снова скачка. Тарантас трясло и подбрасывало. Деникин впервые за долгое время оказался наедине с собой. Перед глазами раскручивалась лента бесконечной полевой дороги, по обеим сторонам которой простиралась бескрайняя Кубанская равнина, уже успевшая подернуться буйным весенним разнотравьем. В голове роились мысли.

Случаен или закономерен, думал он, такой финал? Как в кинематографе, мелькали в памяти обрывки его нелегкого жизненного пути. Ему теперь сорок шесть. Всего год назад он и предположить не мог такой крутой поворот судьбы. Революции — Февральская, и, особенно, большевистская — буквально перевернули его так удачно, даже счастливо складывавшуюся военную карьеру.

Судя по запискам Деникина, он не без удовлетворения вспоминал начало своего пути. Большинство его сослуживцев-генералов могло только мечтать о таком начале…

Корни

В советской исторической литературе, случалось, по идеологическим мотивам А. И. Деникина изображали как выходца из семьи курских помещиков. Это, однако, не так. Отец его, Иван Ефимович, происходил из крепостных крестьян Саратовской губернии, по предположению Антона Ивановича, деревни Ореховки. 27 лет от роду, в 1834 г., помещик, вроде бы, за непослушание сдал его в рекруты, и 22 года затем тянул он лямку тяжкой солдатской службы. Участвовал в Венгерском походе (1849 г.) и Крымской компании (1854–1855 гг.). Служил ревностно, добросовестно. Был произведен в фельдфебели, а в 1856 году допущен к сдаче «офицерского экзамена». Выказав умение читать, писать, знание четырех главных арифметических действий, военных уставов, письмоводства и Закона Божьего, Иван Ефремович получил звание прапорщика, первого офицерского чина в Русской армии, и был назначен в Александровскую бригаду пограничной стражи, штаб которой располагался в городе Влоцлавске Варшавской губернии, входившей тогда в состав Российской империи.

В 1863 году Иван Ефремович участвовал во главе отряда в подавлении польского восстания. Однако к повстанцам проявлял великодушие и терпимость, сохранял добрые отношения с местными жителями. Узнав о заседании съезда заговорщиков в имении знакомого помещика, он прибыл туда со взводом пограничников. Спрятав их в засаду, приказал: «Если через полчаса не вернусь, атаковать дом!» Вскоре сам разыскал заговорщиков и обратился к ним с такой речью: «Зачем вы тут — я знаю. Но я солдат, а не доносчик. Вот когда придется драться с вами, тогда уж не взыщите. А только затеяли вы глупое дело. Никогда вам не справиться с русской силой. Погубите только зря много народу. Одумайтесь, пока есть время!». И ушел. Случалось ему не раз, проявляя доброту, спасать молодых поляков-повстанцев. Передача пленных по инстанции означала для них в лучшем случае ссылку, а то чего и похуже. Особенно свирепствовал один из начальников Деникина. Поэтому Иван Ефимович на свой страх и риск, при молчаливом согласии сотни (никто на него никогда не донес), для формы приказывал «всыпать мальчишкам по десятку розг» и отпускал их на все четыре стороны.

В 1869 году в чипе майора И. Е. Деникин вышел в отставку. На родине у него никого не осталось. Родители умерли еще до его ухода на службу. Брат и сестра разбрелись по свету, и он о них ничего не знал. Только однажды, еще будучи солдатом, судьба занесла его вместе с полком в город, где, узнал Иван, живет брат, по его словам, «вышедший в люди раньше меня». Обрадованный, солдат пошел на квартиру брата, у которого в тот день был званный обед. Но невестка «не пустила его в покои» и вынесла столовый прибор в кухню. Иван ушел не простившись, и с тех пор никогда не встречался с братом. Своей семьи у него не было и он остался жить в уездном городке Петроков на прусской границе, где закончил службу. Там познакомился с молодой полькой Елисаветой Федоровной Вражесинской, из семьи обедневших мелких землевладельцев, шитьем добывавшей себе и старому отцу. Разница в возрасте, национальности и вероисповедание (православный и католичка) не помешали им вступить в брак. 4 декабря 1872 года, когда Ивану Ефимовичу исполнилось 65 лет, а Елисавете Федоровне было всего 29, в деревне Шпеталь Дальний, что в пригороде Влоцлавска Варшавской губернии, у них родился сын, нареченный ими Антоном. В мешанной семье каждый говорил на родном языке, по друг друга понимали.

Детство и юность

Становление будущего полководца, по его же собственной оценке, протекало «под знаком большой нужды». И в самом деле, семья жила на пенсию отца — 36 рублей в месяц — да на грошовые приработки матери. Правда, отцовская пенсия равнялась заработной плате высококвалифицированного рабочего России, но и это было не бог весть каким доходом. Приходилось на всем экономить. Тем не менее, в основном по престижным соображениям, за мизерную плату содержалась няня Аполопия. Семья жила в деревне, где прожиточный минимум был ниже. Однако перед получением пенсии отец каждый раз занимал у более обеспеченных родственников или соседей по 5—10 рублей.

Нужда несколько скрашивалась в конце почти каждого года, когда приходило пособие в 100–150 рублей от Корпуса пограничной стражи, подчинявшегося Министерству финансов России. Тогда возвращались долги, покупалась одежда. Однако вместо военной формы, стоившей дорого, отставной майор вынужден был обходиться дешевенькой штатской одеждой. Лишь по праздникам и особым торжествам он извлекал из сундука, пересыпанные нюхательным табаком от моли, последний мундир, штаны и фуражку. Бережно хранил их, говоря: «На предмет не постыдный кончины, чтоб хоть в землю лечь солдатом».

Семья Деникиных жила скудно, но дружно. Отец с увлечением рассказывал сыну о своей службе, исподволь готовя его к ней. Мать неустанно занималась вышиванием. Ссоры случались, по редко — как правило, в дни получки пенсии, когда отец ухитрялся давать гроши в долг еще более бедным, часто без отдачи. Это выводило мать из терпения: «Что же это такое, Ефимыч, ведь нам самим есть нечего». Или когда отец, возмущаясь несправедливостью, с солдатской прямотой говорил знакомым такое, что те на время переставали кланяться. Мать приходила в гнев: «Ну кому нужна твоя правда? Ведь с людьми приходиться жить. Зачем нам наживать врагов?..» Был и такой случай. Мать вернулась из костела с заплаканными глазами. По настоятельной просьбе отца рассказала, что ксендз отказал отпускать ей грехи и прощать ее, пока она не станет воспитывать сына Антона в духе католичества и польскости. Взорвавшись, отец бросился к ксендзу и объяснился с ним так круто, что тот стал упрашивать «не губить его». За подобное тогда можно было угодить в Сибирь, и отец не стал доводить дело до огласки.

Вообще религиозность в семье строилась просто. Глубоко верующий Иван Ефимович не пропускал церковных служб и водил с собой Антона. Тот охотно прислуживал в алтаре, бил в колокол, пел на клиросе, читал шестопсалмие и апостола. Мать же будучи полькой, католичкой, сына, тем не менее, воспитывала в православии и русскости, хотя, если он того хотел, брала его и в костел. Впрочем, после скандала с ксендзом Антон перестал ходить туда. В доме он разговаривал с родителями на родном для каждого из них языке.

На 70-м году жизни, в русско-турецкую войну 1877–1878 гг., Иван Ефимович потерял покой и втайне от жены подал прошение о возвращении на действительную службу. Начальник гарнизона поручил ему формирование запасного батальона, который надлежало вести на фронт. В семье это вызвало переполох. Жена упрекала: «Как ты мог, Ефимыч… Ну, куда тебе, старику…» Антон плакал, но в глубине души гордился, что его «папа идет на войну». Однако вскоре был заключен мир, и отец возвратился домой.

К этому времени Антону исполнилось шесть лет, настала пора поступать в школу. Семья переехала во Влоцлавск. Поселились в убогой квартире. Темную комнату заняли отец, мать и сын, передняя, считаясь «парадной», одновременно служила столовой, рабочей, приемной для гостей. Дед спал в чуланчике, няня располагалась на кухне. Но ни мать, ни отец не сетовали на неудобства. И сын воспринимал свое житье без горечи и злобы. Правда, иногда возникала обида на то, что приходилось носить мундирчик, перешитый из отцовского сюртука, пользоваться старой готовальней, отказывать себе на школьном обеденном перерыве во вкусно пахнущих сардельках, в купании на платном пляже Вислы; что коньки удалось купить лишь на первый гонорар за репетиторство. Однако он утешал себя: вот выучусь, стану офицером и тогда все это у меня будет.

Первой учительницей Антона стала его мать. Чтобы сделать сюрприз отцу, она тайком научила сына грамоте. И когда, в четыре года, мальчик начал читать по-русски, отец не поверил: «Врешь, брат, ты это наизусть. А ну-ка, прочти вот здесь». Однако Антон справился и с этим. Отец чувствовал себя именинником. На учебу Антона отдали в школу, где преподавали немецкий язык. О школе в памяти Антона Ивановича почти ничего не отложилось. Разве лишь такой случай. Однажды учитель оставил его в классе на один час за какую-то провинность. Мальчик очень огорчился. Не столько из-за самого наказания, сколько из-за предвидения, что дома за это его будут «пилить» не менее получаса, что было для него хуже всего. Удрученный, стал Антон на колени перед иконой и взмолился: «Боженька, дай, чтобы меня отпустили домой!..» Вероятно, увидев такое смирение, учитель сжалился и отменил наказание. Но детское воображение было потрясено, укрепив в нем веру. Хотя, уточнял Антон Иванович, впоследствии он не раз еще умолял: «Господи, дай, чтобы меня лучше посекли — только не очень больно — но не пилили!» Однако молитвы не достигали адресата, и он вынужден был терпеливо выслушивать родительские нравоучения.

Детство Антона протекало в тихой и мирной обстановке заштатного провинциального городка, в котором не было даже библиотеки. Любое событие, незначительное, но не обычное, вызывало переполох, много пересудов. Слух о том, что «поймали социалиста» буквально взорвал общество. Толпы людей сопровождали жандармский конвой, водивший арестованного по улице на допрос в управление. И мало кто знал, что это за диковинка — «социалисты». К ним относили всех, кто боролся с правительством, кого за это отправляли в Сибирь.

Когда Антону было лет 7–8, Влоцлавск взбудоражило известие, что поезд царя Александра II, возвращающегося из-за границы, сделает остановку на городском вокзале минут на 10. Местные власти тщательно отобрали встречающих царя. В их числе оказался и Иван Ефимович, который решил взять с собой и сына. Последний, воспитанный в духе мистического отношения к личности монарха, прыгал от радости. В доме воцарился переполох. Мать сшила сыну плисовые штаны и шелковую рубаху, а отец привел в порядок военный мундир, до блеска надраил на нем медные пуговицы. Царь, однако, не вышел из вагона. Но через открытое окно приветливо беседовал с кем-то из встречавших. Иван Ефимович застыл с поднятой к козырьку рукой, не обращая внимания на сына, который не отрывал глаз от государя, забыв при этом снять шапку. Когда знакомый потом полушутя упрекнул Антона в непочтительности к государю, отец очень смутился и покраснел, а виновник почувствовал себя жутко несчастным, боясь, как бы мальчишки не узнали об его оплошности — ведь засмеют тогда!

Весть об убийстве Александра II 1 марта 1881 года вызвала в городе глубокую скорбь. Молящиеся переполнили церкви. Местное начальство охватила растерянность. Улицы опустели. В тишине, особенно ночной, гулко разносился лязг копыт конных уланских патрулей. Воцарилась тревога. Польский поэт выразил ее такими словами (в переводе А. И. Деникина): «Тихо всюду, глухо всюду // Что-то будет, что-то будет».

По окончании начальной школы, в 1882 году, Антон сдал экзамен в первый класс Влоцлавского реального училища. В доме отметили это событие, как праздник. Реалист надел форменную фуражку. Родители впервые повели его в кондитерскую и угостили шоколадом с пирожными. Первый класс училища Антон закончил с отличием. А во втором классе сильно заболел оспой, скарлатиной в тяжелой форме. Лежал в жару и в бреду. Бригадный врач однажды перекрестил его и, не говоря ни слова родителям, ушел. В отчаянии пригласили городского врача. Болезнь затянулась на несколько месяцев. В учебе Антон безнадежно отстал от своих товарищей. Едва успевал в третьем и четвертом классах, а в пятом и вовсе застрял, особенно по математическому циклу. К переводному экзамену его не допустили. Ближайшее лето он провел в деревне. Немного занимался репетиторством, самостоятельно проштудировал учебники по математике, геометрии и тригонометрии, перерешал почти все помещенные в них задачи. К концу лета подросток обрел математическое мышление и уверенность в своих знаниях.

После этого первую классную задачу Антон решил за десять минут, удивив учителя математики, у которого в классе было два-три любимых, наиболее способных к предмету ученика. С ними математик занимался отдельно, имел товарищеские отношения, не вызывал к доске. Одноклассники звали их «Пифагорами». Учитель задавал им более трудные задачи, нередко из «Математического журнала». Однажды Антон решил задачу, которую признанные «Пифагоры» не осилили. Учитель поставил в журнале пятерку и причислил его к кругу избранных. Оканчивая пятый класс, Антон занял по баллам третье место — пятерки по алгебре, геометрии, начертательной геометрии и механике, а шестой класс завершил первым. И когда встал вопрос, в каком из реальных училищ — Варшавском, с «общим отделением дополнительного класса», или в Ловичском, с «механико-техническим отделением», — завершать образование, он без колебаний предпочел последнее.

Большинство остальных дисциплин Антон постигал также хорошо. Труднее давались языки. Лет с тринадцати начал увлекаться «литературными упражнениями», в весьма, однако, своеобразной форме. Для товарищей-поляков стал писать домашние сочинения — в трех-четырех вариантах на одну и ту же тему и к одинаковому сроку. Иногда в порядке «товарообмена» — за право пользования хорошей готовальней, счетной машинкой и тому подобные услуги. Получалось, видимо, неплохо. Однажды в присутствии Антона преподаватель допрашивал такого сочинителя: «Сознайтесь, это не вы писали. Должно быть, заказали сочинение знакомому варшавскому студенту?..» Это льстило самолюбию автора, поднимало его престиж в собственных глазах, да и в глазах окружающих. Начал Антон писать и стихи, довольно пессимистические. Например, такие:

Зачем мне жить дано

Без крова, без привета.

Нет, лучше умереть —

Ведь песня моя спета.

Может быть, рождены эти строки под впечатлением беспросветной нужды и столь глубоко тогда тронувшей Антона смерти отца? Хотя уже и престарелый, Иван Ефимович был еще крепок здоровьем, силен, поэтому кончина его воспринималась как внезапная. Трагическую развязку ускорил случай. Гуляя по улице, отец и сын натолкнулись на парня лет пятнадцати, плачущего над тяжелым мешком с мукой, который он никак не мог взвалить себе на плечи. Деникин-старший взялся помочь, поднял мешок, и тут у него выскочила большая грыжа. Он занемог. Из-за отсутствия денег лечился народными средствами. Но к весне 1885 года сильные боли свалили отца. Врач определил — рак желудка. Иван Ефимович заговорил о скорой смерти. Сердце Антона наполнилось жгучей болью. Между тем отец наставлял его: «Скоро я умру. Оставляю тебя, милый, и мать твою в нужде. Но ты не печалься. Бог не оставит вас. Будь только честным человеком, береги мать, а все остальное само придет. Пожил я довольно. За все благодарю Творца. Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон…»

Шли дни великого поста. Отец часто молился вслух: «Господи, пошли умереть вместе с Тобою…» То ли по самовнушению, то ли по милости Божьей, но его желание исполнилось: он скончался в страстную пятницу, когда Антон был в церкви на выносе плащаницы и пел на клиросе. Похоронили его на третий день Пасхи под траурный марш военных музыкантов и трехкратные залпы сотни пограничников. Могильную плиту увенчали слова: «В простоте души своей он боялся Бога, любил людей и не помнил зла».

Материальное положение семьи резко ухудшилось. Из пенсии отца мать получала лишь 20 рублей в месяц. Антону пришлось репетировать двух второклассников. По окончании занятий в училище он бегал по урокам. Подопечные жили в разных концах города. Уставал смертельно, но в месяц зарабатывал 12 рублей. Так перебивались года два. А потом мать упросила директора училища разрешить ей взять на постой учеников. Их было восемь человек, каждый платил за жилье и питание по двадцать рублей в месяц. Как признанного «Пифагора», директор назначил Антона «старшим» по квартире. Закончилась беспросветная нужда, а вместе с нею и детство. В 15 лет, выполняя завет отца, Антон и вовсе стал опорой матери, взрослым самостоятельным человеком, которого уже никто не «пилил».

Наверное, в поисках приработка Антон посылал свои стихи в журналы, в частности, в «Ниву». Но никто и никогда ему не ответил. А в 15 лет он и сам одумался, охладел к поэзии. Переключился на прозу. Перечитав Жюль Верна, взялся за Л. Н. Толстого. «Проглотил» и роман «Анна Каренина», запретный тогда для столь юного возраста. Ушел с головой в дискуссии, кипевшие вокруг литературных произведений. Читал что попало, бессистемно. Но политикой не увлекался, поскольку главным в ней для окружавших его приятелей-поляков оставался вопрос о независимости Польши, а говорить с ним на эту тему они избегали.

В годы учебы Антон поддерживал с товарищами ровные и хорошие отношения, независимо от их национальности. Сверстники уважали его за прямоту, самостоятельность. С поляками Деникин всегда разговаривал по-польски, хотя в обстановке проводившейся тогда политики русификации Польши это категорически запрещалось, особенно в степах учебного заведения. Но с русскими — по двое-трое в классах — тоже говорил по-русски, несмотря на то, что в силу своей малочисленности они стремились подделываться под поляков — «ополячиваться». За это он подтрунивал над ними, а «при благоприятном соотношении сил», случалось, и поколачивал. После одной такой сценки товарищ из поляков, пожав ему руку, сказал: «Я тебя уважаю за то, что ты со своими говоришь по-русски». И евреев, составлявших почти половину населения городков и учившихся в училищах, воспринимал только по товарищеским качествам. «Еврейского» вопроса в учащейся среде не существовало.

Переехав в Лович и поступив в седьмой класс тамошнего реального училища, Антон поселился на квартире. Он стал «старшим» над двенадцатью учениками. За эту должность вполовину сокращалась плата за содержание, что для юноши было далеко не маловажно. Он обязан был поддерживать порядок и, главное, в одной из граф ежемесячной отчетности указывать «уличенных в разговоре на польском языке», то есть заниматься откровенным доносительством. Рискуя лишиться «доходной» должности, Антон неизменно, однако, писал: «Таких случаев не было». Однажды его вызвал директор Левшин: «Я знаю, что это неправда… Вы не хотите попять, что этой меры требуют русские государственные интересы: мы должны замирить и обрусить этот край». Но Антон продолжал упорно проводить свою линию. С должности его так и не сместили до конца учебы — то ли директор вызывал его ради формы, то ли, зная Антона еще с Влоцлавского училища, уважал и по-своему любил его.

В 16–17 лет Антона и сверстников больше всего интересовала религиозная проблема, особенно самое главное в ней — бытие Бога. На осмысление этого уходили бессонные ночи. Вспыхивали страстные споры. Обращаться к законоучителям, однако, было бесполезно. Сомневающимся вслух выставляли двойки за четверть. Боясь доноса начальству, поляки не рисковали спрашивать о таких вещах своего ксендза. По спискам уклонявшихся от исповеди вызывали к директору их родителей, а самим виновникам сбавляли балл по поведению.

В поисках ответов на духовные искания читали не только Библию, по и труды популярного тогда писателя и исследователя Жозефа Эрнста Ренана (1823–1892), другую «безбожную» литературу. Один соученик, друг Антона из поляков, на исповеди у молодого ксендза, не из училища, повинившись в маловерии, в ответ услышал: «В минуты сомнений твори молитву: «Боже, если Ты есть, помоги мне познать Тебя». Кающийся ушел с еще большим волнением. А Антон в седьмом классе училища, пройдя через стадии колебаний и сомнений, в конце концов, буквально в одну ночь, пришел к окончательному и бесповоротному решению: «Человек — существо трех измерений — не в силах осознать высшие законы Бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, по всецело приемлю христианство и православие». И с плеч его словно свалилась гора. С этим он прошел через всю жизнь.

О своих школьных и училищных преподавателях А. И. Деникин вообще остался не очень-то высокого мнения. Перебирая их в памяти, в качестве положительного примера называл только математика Епифанова. Остальные, почти все, представлялись ему типичными чиновниками. Добрыми или злыми, знающими или не знающими, честными или корыстными, справедливыми или пристрастными, — но всего только чиновниками. Отбывая свои часы, они пересказывали своими словами учебник, давали задание «от сих до сих» и покидали класс. Души учеников их не интересовали. И потому мальчики росли сами по себе, не испытывая особого влияния школы.

Учитель немецкого языка, коверкая русскую речь так, что его никто не понимал, только и твердил о Ф. Г. Клопштоке (1724–1803) как о величайшем поэте мира. Сменивший его «немец» и вовсе оказался взяточником. Намеченной им очередной жертве он говорил: «Вы не успеваете в предмете, вам необходимо брать у меня частные уроки». И тогда гарантировался хороший балл в году. Русская литература преподавалась так казенно, что это отбивало всякую охоту читать не только у поляков, но и у русских учеников. Прикладную математику преподаватель никогда не объяснял, а только задавал и спрашивал. В тетрадях расписывалась его жена. В конце концов, решили протестовать. По поручению класса Антон заявил учителю: «Сегодня мы отвечать не можем. Никто нам ничего не объяснил, и мы не понимаем заданного». Дело дошло до попечителя Варшавского учебного округа. Однако учителя оставили дослуживать до пенсии. Закон Божий ученики знали совсем плохо, и батюшка заранее распределял между ними по одному экзаменационному билету и спрашивал только по нему. Также заблаговременно отец Елисей сообщал, какой и кому он задаст дополнительный вопрос ла экзамене.

Авторитетом среди учеников пользовался только молодой учитель математики Александр Зиновьевич Епифанов. Москвич, старообрядец, народник, немного толстовец, он сразу привлек внимание своей непохожестью на других преподавателей. Прислугу не держал, белье стирала жена, сам выносил помойное ведро, а рабочих, привезших мебель как-то, усадил обедать за один стол с собой. И вскоре поползли в городке слухи: «тронутый», «социалист»… Жандармы установили за ним негласный надзор. А он тесно общался с учениками, помогал им советами, защищал их от гнева инспекторов, вступал с ними в споры по разнообразным вопросам, причем своих мнений не навязывал. Внушал мальчишкам понятия о добре, правде, долге, о том, как надо относиться к людям. Приглашал учеников на квартиру, угощал чаем. О политике разговоров никогда не заводил. Тем не менее училищное начальство, информированное поощрявшимися доносчиками, потребовало от него прекратить все это. Так и не найдя взаимопонимания с руководством, математик с понижением в должности и окладе был переведен в прогимназию или даже в ремесленное училище. А добрые семена, заложенные им в души питомцев, дали потом обильные всходы. Будучи «Пифагором», близко общаясь с любимым учителем, многое перенял у него и Антон.

Весной 1890 г. Антон Деникин закончил механико-техническое отделение Ловичского реального училища. По всему математическому циклу в аттестате у него стояли пятерки.

Завершились детство и отрочество. Они не были безмятежными, пришлось пройти и через невзгоды, нужду. Но в целом эти годы протекали в атмосфере дружелюбия, взаимного уважения, порядочности, соблюдения христианской морали. Родители не чаяли души в сыне, а сын любил их.

Теория Зигмунда Фрейда справедливо утверждает, что человек формируется не только за счет наследственно предопределенных факторов, но также и под влиянием воспитания, впечатлений раннего детства и юности. Антон Ноймайр, известный профессор медицины, видный музыкант-пианист, крупный исследователь болезней выдающихся деятелей истории, развивая этот основополагающий тезис Фрейда, подчеркивает, что внутренний мир взрослых людей существует в двух уровнях — сознания и подсознания, которые, воздействуя друг на друга, определяют их поведение, духовный, эмоциональный мир. При этом исходные, наследственные начала могут вытесняться в подсознание. Поэтому нельзя понять человеческий менталитет в целом, если не уделять подсознательному в нем такое же внима-пне, как и сознательному, если не обращаться к юношеским переживаниям.

Внутренний мир Антона Деникина, сформированный семьей и школой, детством и ранней юностью, опирался на прочный фундамент добропорядочности и человеколюбия.

Выбор профессии. Юнкерские годы

Перед юношей, завершившим обучение в средней школе, выбор этот встает неотвратимо. И А. И. Деникин тоже должен был определить дальнейший свой путь. Хотя, впрочем, путь этот был ясен ему давно. Конечно, при отличных знаниях по всем математическим дисциплинам он мог бы поступить в любое высшее техническое учебное заведение. Но делать этого не стал. И не только потому, что не располагал для учебы необходимыми средствами. Главное заключалось в другом: всей своей предшествующей жизнью Антон был запрограммирован на военную профессию.

К офицерской судьбе Антона вели и любимые детские игры (сабли, ружья, «война»), и то, что все его детство и отрочество прошли среди военных. В гимнастическом зале батальона он занимался спортом; вместе с уланами водил копей на водопой и купание; в тире пограничников стрелял дробинками; со счетчиками пробоин в мишенях сидел в окопе под свист пуль; пристраивался к роте и подпевал песни («Греми, слава, трубой, за Дунаем, за рекой»). Разумеется, навсегда запомнились рассказы отца о долгой его солдатской и офицерской службе, личный отцовский пример и предсмертный завет.

Выбор Антона состоял лишь в одном — в какое военное училище поступать. Хотя и в этом вопросе существовала определенная предрешенность. В конце 80-х годов XIX в. в России были армейские училища трех типов: военные, юнкерские и юнкерские с военно-училищным курсом. В первые принимались только окончившие кадетские корпуса, представлявшие собой средние учебные заведения с военным режимом. Как правило, в них обучались дети из состоятельных слоев общества, к коим Антон явно не принадлежал. Вторые предназначались для выходцев из всех сословий, включая тех, кто не имел закопченного среднего образования, и это придавало им характер второсортности. Сюда поступать Антону не хотелось. Оставались третьи. Юнкерские училища с военно-училищным курсом имели программы одинаковые с военными училищами, и зачислялись в них вольноопределяющиеся солдаты, то есть закончившие высшие или средние гражданские учебные заведения. Выбор, естественно, пал на последние. Для этого предварительно Антон записался в полк города Плоцка, а осенью 1890 г. поступил в Киевское юнкерское училище с военно-училищным курсом.

Подтвердилось давно семейное поверье. Еще на первом году жизни Антона, отмечая какой-то праздник, родители его разложили на подносе крест, детскую саблю, рюмку и книжку, чтобы погадать о судьбе ребенка. Считалось, то, к чему первому прикоснется ребенок, и предопределит его дальнейшую жизнь. Сначала Антон потянулся к сабле, затем поиграл рюмкой, на остальное и не посмотрел. Отец потом подсмеивался: «Ну, думаю, дело плохо: будет сын рубакой и пьяницей!»

Антон Деникин, сын майора пограничной службы, бывшего крепостного крестьянина, стал на тропу профессионального воина, преисполненный высокими помыслами защитника Отечества.

Два года пребывания в Киевском юнкерском училище (1890–1892) стали важнейшей вехой в его жизни. В его стенах завершились юношеские смятения, в основных своих чертах сформировались качества гражданина и офицера.

Эти процессы протекали в весьма сложной и противоречивой обстановке. Общественную атмосферу России конца XIX века определило, в основном, противостояние двух тенденций.

Первая выражала стремление перевести страну на рельсы буржуазного развития. Этому способствовали реформы царя Александра II (отмена крепостного права, судебная, военная, земская и другие реформы). При всей своей половинчатости (сохранение привилегий старого слоя, идеологии самодержавия, политических структур, препятствующих прогрессу и продвижению к власти буржуазии), они тем не менее встряхнули и пробудили Россию от вековой спячки. Реформы изменили былую старину, хотя и старина продолжала вязать по рукам и йогам сами реформы. На политическую арену страны выдвинулись идеологи либерализма и революционоаризма. При всей разнице между ними они выступали против монархии, за быструю «западнизацию» России, зачастую пренебрегая тем, что она не просто европейская, по евроазиатская страна.

Такой поворот событий привел в действие консервативные, реакционные силы. Предопределив вторую тенденцию, эти силы выступили даже против реформ сверху, несмотря на то, что они исходили от самого царя. И противники новшеств одержали верх. Александр III, заняв трон в 1881 году, а за ним и его наследник, ставший царем Николаем II в 1894 году, выражая интересы сил, отживших свой век, попытались повернуть колесо истории вспять. В своем дневнике последний, убежденный в своей правоте, изрекал: конституционализму «в России мешает сама Россия, ибо с первым днем конституции начнется конец единодержавия. Оно требует самодержавия, а колец самодержавия есть конец России».

В начале 80-х годов на смену реформам Александра II пришли контрреформы Александра III, продолженные затем Николаем II. И хотя полный возврат к дореформенным порядкам был невозможен, тем не менее, предпринятые меры создали препоны на пути набиравших темпы капиталистических преобразований. Внезапное торможение естественной эволюции бросило под колеса с трудом раскочегаренного паровоза, продолжавшего по инерции двигаться с прежней скоростью, все хозяйство и тем самым повлекло за собой резкое обострение всего комплекса социально-экономических и идейно-политических противоречий. В этом и заключался глубинный источник катаклизмов, сотрясавших Россию на протяжении последующих лет.

Свобода, обретенная бывшими крепостными без собственности, превращалась в гремучую смесь, готовую взорваться от малейшего толчка. Города, где этой свободы хватало, становились рассадниками радикализма. Революционаризм охватывал все слои общества, проникал в армию, будоражил всю страну. Пролетарии точили ножи против капиталистов, крестьянство — против помещиков, буржуазия — против самодержавия, а последнее стремилось держать порох сухим против всех. В стране сгущались грозовые тучи, на горизонте все чаще сверкали молнии, погромыхивал гром. Прозорливые пребывали в предчувствии надвигавшейся беды. Либералы требовали ускорения политической перестройки, не исключая и насильственных форм. Еще большую решимость проявляли революционные элементы — народники, социал-демократы, русские марксисты.

В «Открытом письме» Николаю II, недавно вступившему на престол, П. Б. Струве, тогда еще исповедовавший марксизм, писал: «Русская общественная мысль напряженно и мучительно работает над разрешением коренных вопросов народного быта, еще не сложившегося в определенные формы со времени великой освободительной эпохи…, вы напомнили обществу о своем всесилии, что создает впечатление полного отчуждения царя от народа». При таком положении вещей, считал Струве, самодержавие обречено, ибо само роет себе могилу и в недалеком будущем падет под напором живых общественных сил, а позиция царя — главы режима — лишь «обостряет решимость бороться с ненавистным строем всякими средствами». Автор предрекал: «Вы первый начали борьбу, и борьба не заставит себя ждать».

Революционный радикализм прорывался в Россию из всех щелей. В воздухе носились самые разноречивые идеи — от гуманистических до экстремистско-тоталитарных. Ряд деятелей выдвигал умеренные цели и средства их достижения, декларировал приверженность идеалам демократии, неприятие насилия как орудия социального переустройства, уважение к человеческой личности. К ним относились А. И. Герцен, Н. П. Огарев, Н. А. Добролюбов, с определенными оговорками — Н. Г. Чернышевский. Другие — С. Г. Нечаев, М. А. Бакунин, П. Н. Ткачев — проповедовали бланкистскую концепцию революции: кровавый захват власти, установление диктатуры меньшинства, массовый террор ко всем политическим оппонентам, насильственное насаждение социализма «сверху».

Не все из этого доходило до юнкеров, пребывавших в замкнутом пространстве за толстыми стенами старинного крепостного здания со сводчатыми нишами и пушечными амбразурами, глядевшими на величавый полноводный Днепр. Тем не менее порывы бушевавших в Киеве социальных бурь то и дело врывались в обращенные на улицу широкие окна, будоража молодые души и сердца, чуткие к судьбе Родины. Каждый выходной толпами высыпали юнкера в городской отпуск, возвращаясь с ворохом разнообразных новостей, перемалывая их на разные лады всю последующую неделю. Были и нетерпеливые. После отбоя ко сну они укладывали на кровать искусно сделанное чучело и скрывались в ночной темени. За такой проступок можно было угодить под отчисление из училища. Но все равно, рискуя, юнкера уходили в самовольные отлучки.

Однако военное училище — не университет с его студенческой вольницей. Строгий порядок обязывал юнкера точно, быстро и в срок исполнять приказы, почитать начальников, как и солдата, учил его беспрекословно повиноваться. Суточный рацион — 25 копеек (на 10 копеек, впрочем, больше солдатского), форменное обмундирование, плохого качества солдатское белье, казенное месячное жалование — 22,5 копейки рядовому юнкеру, 33,5 — ефрейтору. Большинству присылали немного денег из дома (Антон получал от матери 5 рублей в месяц). Иные, бездомные или из бедных семей, обходились одним казенным жалованьем, стоически переносили трудности. Подработки на стороне исключались. Суровость и простота быта были хорошей школой для будущих офицеров.

В юнкерской среде царили свои традиции, неписаные законы. Обман товарищей считался низостью, по вот с преподавателем на экзамене можно было и схитрить. Одобрялись самовольные отлучки, рукопашные бои с «вольными» во время городских отпусков, поддержка своих с применением штыков, входящих в костюм юнкера. Презрение вызывали доносы на товарищей, нередко закапчивавшиеся расправами «втемную». Негласно это поддерживалось и начальниками, прошедшими такую же школу. Тайком они выручали попавших в беду, выражали им свое сочувствие, преследовали побитых.

Большая роль в выучке будущих офицеров отводилась строевой подготовке. Военная муштра быстро преображала бывших гимназистов, семинаристов, студентов, вырабатывая у них соответствующую выправку. На первом году юнкера постигали солдатскую службу в качестве учеников, на втором — выступали в роли учителей первокурсников. Уровень строевой подготовки был предметом неустанной заботы юнкеров, побуждал к соревнованию между ротами. Успехи радовали, неудачи огорчали. На всю жизнь запомнил А. И. Деникин, как генерал от инфантерии М. И. Драгомиров, известный полководец, военный теоретик и педагог, проводя смотр училищу, прогнал один из корпусов с учебного плаца за беспорядок в строю, вызванный командой произвести батальонную перестройку. Потом выяснилось, что юнкера еще не проходили этого по учебному плану. А в другой раз, когда впервые в Русской армии проводились учения с применением боевых патронов и стрельбой артиллерии через головы пехоты, юнкера заслужили похвалу прославленного генерала за стойкость, ибо снаряды, иногда падая в опасной близости, не вызвали среди них ни малейшего замешательства.

На классных занятиях царили тишина и покой. Кроме военных дисциплин, изучались и общеобразовательные. Первые прорабатывались основательно и глубоко, по преимущественно теоретически. Вторые — закон Божий, два иностранных языка, химия, механика, аналитика и древнерусская литература — проходились без особого усердия, экзамены по ним многими сдавались с помощью шпаргалок, особенно по языкам, литературе, химии и баллистике. Для этого между юнкерами заблаговременно производилась разверстка билетов, нужные из которых затем передавались экзаменующемуся. При сдаче французского языка, преподаватель которого плохо запоминал лица, практиковались и подмена сдающих с помощью переодевания, перевязки шеи, изменения голоса и тому подобных фокусов. Был однажды такой грех и с юнкером Деникиным. Вместо него на репетицию по французскому языку вышел хорошо знавший язык один из товарищей. Но он явно перестарался, и преподаватель-француз все понял, взял обоих проказников под руки и повел на расправу к инспектору классов. Весь класс хором запричитал: «Не-гу-би-те!» Француз махнул рукой и отпустил их.

Училищные офицеры строго следили за соблюдением порядков, но в неформальные контакты с юнкерами не вступали, не старались расширить их общий кругозор, понять духовные запросы, уходили от ответов на «проклятые вопросы политики», может быть, и потому, что сами не чувствовали в себе достаточной уверенности. Так или иначе, но юнкера в своем большинстве оставались аполитичными, ощущали незримый барьер между ними и студенчеством. Лишь изредка кто-то поддавался чрезмерному воздействию революционных идей. Такие тотчас подлежали изгнанию из училища. А в целом, находясь в изоляции от общества, замкнутая среда юнкерства под воздействием всего военного уклада и военной психологии, всей атмосферы беспрекословного подчинения, строгого соблюдения распорядка дня, не оставлявшего ни минуты свободного времени, оставалась неподготовленной к восприятию зарождавшейся в недрах России социальной бури. И этот пробел в образовании и воспитании офицеров Русской армии представлял собой весьма существенный изъян, порождал тяжкие последствия, делал их беспомощными в экстраординарной обстановке.

Осмысливая его с высоты времени и накопленного громадного опыта, А. И. Деникин позже подчеркивал: «Недостаточная осведомленность в области политических течений и особенно социальных вопросов русского офицерства сказались уже в дни первой революции и переходе страны к представительному строю. А в годы второй революции большинство офицерства оказалось безоружным и беспомощным перед безудержной революционной пропагандой, спасовав даже перед солдатской полуинтеллигенцией, натасканной в революционном подполье».

Летом 1892 года закончился курс обучения в училище. У Антона Деникина получился высокий выпускной балл — 10,1, что обеспечивало ему выбор хорошей вакансии. В жизни выпускника это — переломный пункт. От него во многом зависит вся его дальнейшая судьба. Он предопределяет весь дальнейший уклад личной жизни, все последующее прохождение службы, всю школу, карьеру. Очень важно, с чего и где приступать к офицерским обязанностям. В захолустном ли гарнизоне или в большом промышленном, культурном и научном центре, в передовой или отсталой части, в том или ином роде войск. На юнкерской бирже вакансий поэтому существовала котировка родов войск в такой последовательности: гвардия, полевая артиллерия, инженерные войска, пехота. В гвардию допускались только потомственные дворяне. Обладатели низких баллов назначались в сибирскую глушь, кавказские урочища, в далеко отстоящие от города казармы, в глухомань.

К этому времени, после 1874 года, в соответствии с военной реформой Александра II, Русская армия претерпела коренные изменения. Строясь на принципе всеобщей воинской повинности, она превратилась в массовую и непрерывно насыщавшуюся новейшей боевой техникой. Это вызвало глубокие перемены в составе офицерского корпуса. Дворянской продолжала оставаться только его гвардия, в остальной же части армии офицерство подверглось сильной демократизации, пополняясь главным образом из разночинной среды и средних слоев населения. Это новое поколение офицеров не отличалось былой блестящей внешностью, но обладало глубокими знаниями, трудолюбием и, по словам А. И. Деникина, разделяло «достоинства и недостатки русской интеллигенции».

Антон Деникин, относившийся к последней категории, не искал для себя теплого места в штабах и столицах, отдав предпочтение провинциальной службе. Он выбрал вакансию во 2-ю Артиллерийскую бригаду, находившуюся в городе Белу Седлецкой губернии, на территории Польши, неподалеку от дорогих ему с детства мест.

5 августа 1892 года он и его сверстники получили офицерские погоны. Начальник училища произнес перед строем прочувствованную торжественную речь. После нее все бросились в казарму и, спеша, впервые в жизни переоделись в заранее приготовленную офицерскую форму. Чувство гордости и радости распирало им грудь. Сразу затем поторопились в Киев. Одни — чтобы предстать в новом облике перед родными, близкими, друзьями, невестами, знакомыми; другие, источая счастье и задор, — чтобы скинуть груз опостылевшей солдатской казармы и, растворясь в шумно гомонящей городской толпе, окунуться в гущу почти забытой и полузапретной жизни.

Вечером в увеселительных заведениях Киева дым стоял коромыслом. Шумные компании переходили из одного веселого места в другое. Вместе с молодыми офицерами праздновали теперь уже бывшие их преподаватели и курсовые командиры. Льется рекой вино, звучат песни, вспыхивают воспоминания. «В голове, — припоминал А. И. Деникин через пятьдесят с лишним лет, — хмельной туман, а в сердце — такой переизбыток чувства, что взял бы вот в охапку весь мир и расцеловал!»

А через два дня разъехались молодые офицеры по домам в отпуска на 28 дней, а потом к местам службы, по горам и долам бескрайней России. И никто ничего не ведал о грядущем. Впереди простиралась жизнь, казавшаяся бесконечной. И всех переполняла готовность служить Родине, не щадя живота своего, до последнего вздоха. И одни потом пали на полях сражений русско-японской и первой мировой войн, другие, немногие счастливчики, дожили до седых волос.

Не знали и не ведали Антон Деникин с Павлом Сытиным, однокашники из числа лучших выпускников Киевского юнкерского училища того, 1892, года, что через 26–27 лет, в расцвете сил, на взлете мужания, схлестнутся они, ведя за собой огромные воинские соединения, в смертельной схватке самой ожесточенной — гражданской — войны, в знойных степях Юга России, когда пошли, опьяненные кровью, отец на сына, сын на отца, брат на брата. Первый — во главе белых, второй — во главе красных. Поистине, пути Господни — неисповедимы.

Вхождение в офицерство

Везде и во все времена жизнь офицерской среды — особенная. В России она тоже коренным образом отличалась и отличается от жизни любого другого слоя общества. Оказавшийся в ней вынужден следовать правилам игры, к установлению которых он не имел никакого отношения. Более того, со своей стороны он практически не в состоянии вносить в них какую-либо корректировку, учитывающую интересы, привычки, особенности его натуры. Однажды приняв эти правила, человек следует им беспрекословно, пока носит мундир с офицерскими погонами. И не только он, но, в известной степени, и его семья.

Разумеется, на ритм, строй и порядок офицерской жизни оказывает влияние тот или иной социальный уклад, по лишь отчасти. Независимо от эпохи, общественных катаклизмов, офицерская жизнь, офицерский мир сохраняют свои устойчивые черты. Здесь свои законы и правила, в большом и малом, в общем и частном опирающиеся на столетиями отшлифованные и потому, как гранит, прочные традиции, передающиеся из поколения в поколение. Описанные во всех деталях А. И. Куприным («Поединок»), П. Н. Красновым («От двуглавого орла к красному знамени»), кстати, современниками и чуть ли не однокашниками по юнкерству и армейской карьере М. И. Драгомирова, М. В. Алексеева, А. А. Брусилова, Л. Г. Корнилова, А. И. Деникина, — эти правила и установления во многом перекочевали и в Красную армию. Пусть даже ее строители, неистовые революционеры-большевики, руководствовались основополагающим принципом «Интернационала»:

«Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем».

И, действительно, многое подверглось разрушению, превратилось в пепелище, но дух офицерской жизни в значительной мере все-таки сохранился. Существует он и поныне, разумеется, в несколько трансформированном виде. Ведь стержень его в конечном итоге определяется не только и даже не столько господствующими идеологиями, сколько самим образом жизни людей и их профессиональными обязанностями. Последние же, в свою очередь, предопределяются военной присягой, воинскими уставами и инструкциями, волей старших командиров, приказы которых не обсуждаются, а подлежат беспрекословному выполнению точно и в срок. В этих рамках формируются мировоззрение и мировосприятие офицера, его представления о чести и долге, правах и обязанностях.

В пору становления Деникина как офицера служба строилась по формуле «за веру, царя и Отечество»; в советское время видоизменились первые две ее части, и офицер присягал на верность «марксизму-ленинизму, партии Ленина-Сталина (КПСС), социалистической Родине». Неизменными при этом оставались верность Отечеству и долгу, готовность во имя этих священных понятий стоически переносить тяготы и лишения, а если потребуется, то безоговорочно отдать и саму жизнь — то, что дается человеку только один раз. И переносили, переносят, и отдавали, отдают. Во все времена — по велению свыше, в том числе, как выяснилось впоследствии, по неразумию корыстных, жестоких бездарей. И на сопках Манчжурии в русско-японскую войну, и на равнинах Восточной и Центральной Европы в обе мировые войны, и в зыбучих песках, каменистых ущельях Афганистана, и в горных теснинах Чечни… Во всех бесчисленных и бессмысленных схватках XX века.

К офицерской службе безраздельно прикипали преимущественно выходцы из разночинной социальной среды. При всей скудности материального обеспечения офицера, особенно в начале его карьеры (жалованье Антона Деникина, например, составляло 51 рубль в месяц), оно, тем не менее, превосходило заработки учителей, врачей, чиновников многих других ведомств. Привлекательностью обладала и пенсия офицера по старости. Плохо или хорошо, по она обеспечивала прожиточный минимум среднему звену, приличный уровень старшим офицерам и высокий — генералам. Рассчитывать на большее разночинцам не приходилось, за плечами у них ничего другого не было. Иное дело — дворяне. Владея имениями с обширными земельными участками, они могли себе позволить досрочное увольнение со службы, если она по тем или иным причинам переставала их удовлетворять. Поэтому первые, разночинцы, надев погоны, до конца усердно тянули офицерскую лямку. Вступив на тропу профессионального воина в силу своего патриотизма, они настойчиво развивали и приумножали офицерские традиции, принося в жертву личную свободу. Порой, к сожалению, от избытка чувств или бесконтрольности доводили свое служебное рвение до фанатизма и абсурда. На такой извращенной почве и вырастают солдафоны, исповедующие принцип: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак. Так было, есть и, наверное, еще долго будет…

Кадровый офицер — обладатель не только совершенно особой строевой выправки, выделяющей его из всей остальной массы, но и носитель особенных морально-нравственных качеств, принципов, мировоззрения, взглядов на окружающую действительность. Он по-своему воспринимает мир, иначе, под иным углом зрения, взирает на него, истолковывает, измеряет его другим аршином. Он руководит посредством приказов: отдает их и сам выполняет. На том держится армия любого государства. И всюду офицер — главный ее стержень, мотор и двигатель.

В эпоху, когда юный Антон Деникин попал в офицерскую среду, последняя воспринимала Отечество даже слишком горячо. Родине, царю были преданы всей душой. Существовавший государственный строй рассматривался как предопределенный, не вызывающий ни сомнений, ни разнотолков. Офицерство не проявляло особенного любопытства к общественным народным движениям, с предубеждением относилось как к левой, так и к либеральной общественности. В ответ первая платила ему враждебностью, а вторая — заметным отчуждением.

Впрочем, офицерство не представляло собой монолита. Существовала некоторая рознь между родами войск. Гвардейцы и кавалеристы, недолюбливая друг друга, свысока смотрели на всех остальных, полевые артиллеристы косились на кавалеристов и конных артиллеристов, последние сторонились полевых артиллеристов, а пехотинцы вообще чувствовали себя ущемленными и исподлобья глядели на всех без исключения. В неформальной обстановке возникали ссоры, приводившие, случалось, к дуэли с трагическим исходом. Самое незначительное умаление чести и достоинства вызывало болезненную реакцию. Закон тогда еще допускал дуэли. В крупных частях они разрешались по решению судов чести, в мелких, где их не было, — командира части. К одной из дуэлей был причастен и А. И. Деникин.

Однажды 2-я Артиллерийская бригада, совершая поход, зашла в город Седлец, где квартировал Нарвский гусарский полк. Подпоручик-артиллерист Катанский, порядочный и образованный, но обладающий буйным правом, столкнулся на корпоративной почве с гусарским корнетом, поляком Карниц-ким, и оскорбил его. Последний потребовал дуэли. Всю ночь заседали секунданты. Как старший подпоручик, Деникин тоже приложил усилия, чтобы предотвратить, не исключено, кровавую развязку. На рассвете, когда трубачи сыграли бригаде «Поход», дело закончилось примирением. Однако в Нарвском гусарском полку это сочли недопустимым. Карницкий оказался перед угрозой отчисления из полка. В суд чести 2-й Артиллерийской бригады прибыла воинственно настроенная делегация Нарвского полка. Артиллеристам, при участии Деникина, удалось выгородить Карницкого, только после этого суд чести оправдал его, и корнет был оставлен на службе в гусарском полку.

Куда более печально завершился другой случай. Штабс-капитан 2-й Артиллерийской бригады Славинский в присутствии двух конно-артиллерийских поручиков за столом в ресторане Брест-Литовска «неуважительно отозвался об их роде оружия». В воздухе запахло дуэлью. Славинский, человек храбрый и великолепный стрелок, одумавшись, проявил гражданское мужество и принес свои извинения, что удовлетворило оскорбленных офицеров. Но подполковник Церпицкий, командир конной батареи, потребовал от подчиненных поручиков вызвать Славинского к барьеру. С разрешения бригадного суда чести последний принял вызов. Перед дуэлью волновался весь лагерь. Особенно возмущались тем, что капитану противостоят двое. Всю ночь не спали ни офицеры, ни солдаты. Дуэль состоялась на рассвете. Стрелялись на опушке леса неподалеку от лагеря, на пистолетах в две очереди через четверть часа, с дистанции в 25 шагов. Первому поручику Славинский нанес тяжелую рану в живот. Конники, являя строптивость, отказались от помощи бригадного врача и бригадной лазаретной линейки, с запозданием отвезли раненого в госпиталь, где он через двое суток скончался в тяжких мучениях. А тем временем дуэль продолжалась. Все нервничали. Славинский, мрачно куря папиросу за папиросой, предложил через секундантов второму дуэлянту принести свои извинения. Поручик отказался их принять. Славинский тем не менее выстрелил в воздух. Вторая дуэль закончилась без крови. Следствие по этому делу признало поведение Славинского джентльменским. Кары посыпались на подполковника Церпицкого, спровоцировавшего эту бессмысленную кровавую схватку.

С командирами в бригаде Деникину не очень-то повезло. Сначала ее возглавлял генерал Сафонов, один из характерных типов прежних времен. Добрый, слабый и несведущий, он поддерживал сердечные отношения со всеми офицерами, что подкупало их и побуждало работать на совесть, дабы не подвести добрейшего старика и бригаду. Но через год он умер, а сменивший его генерал, невежественный, грубый и никому не подававший руки, с первых же шагов противопоставил себя всем. Он не интересовался ни бытом, ни службой, в батареи просто не заходил. Просиживал один в канцелярии, откуда сыпались ругательные, безграмотные предписания, запросы, приказы, взыскания на офицеров. Этот произвол вызвал озлобление и апатию у тех, на ком держалась бригада. Одни уходили из нее, другие впадали в пьянство, азартное картежничество. Дрязги и ссоры стали обычным явлением. Случились три самоубийства.

Положение еще более обострилось с появлением в бригаде нового батарейного командира, подполковника, темной и грязной личности. Офицеры, отчаявшись, решились на небывалое — перестали отдавать ему честь и не подавали руки. Однако этот штабс-офицер не унимался. Тогда обер-офицеры провели тайное собрание. Так как коллективные заявления считались преступлением, капитан Нечаев, старший из присутствовавших, подал рапорт по команде от имени всех обер-офицеров. Начальник артиллерии приказал уволить подполковника в запас. Но наверху сочли возможным перевести его в другую бригаду. Узнав об этом, 28 обер-офицеров, вопреки уставу, подписали коллективный рапорт и направили его Великому князю Михаилу Николаевичу, главному артиллерийскому начальнику армии, с просьбой «дать удовлетворение их воинским и нравственным чувствам, глубоко и тяжело поруганным». Петербург отреагировал быстро. Подполковник был выгнан со службы, покрывавшие его начальник артиллерии корпуса и командир 2-й Артиллерийской бригады отправлены в отставку. Обер-офицерам за коллективные действия объявлены выговоры.

Служба в артиллерийской бригаде, расквартированной в маленьком городе Белу Седлецкой губернии, протекала уныло и однообразно. При всей своей обособленности, она тем не менее тесно переплелась с жизнью местного населения, численность которого достигала примерно восемь тысяч человек (около пяти тысяч евреев, остальные — поляки и немного русских). Вся торговля, поставки, подряды, мелкие комиссионные кредиты контролировались евреями. Без них нельзя было и шагу ступить. Они крутились возле офицеров, помогали им доставать все необходимое по хозяйству, давали долгосрочные кредиты для покупки мебели и одежды, ссужали деньги под вексель.

Сама община местечковых евреев внешне казалась открытой. В действительности же она была совершенно замкнутой, внутренние порядки отличались специфичностью. Вместо государственных фискальных органов функционировало обложение с негласными нотариальными правами, свой суд и расправа, своя система религиозного и экономического бойкота. Из интеллигенции был лишь один доктор. Все евреи крепко соблюдали «старые законы» и обычаи. Мужчины носили длинные «лапсердаки», женщины — уродливые парики. Детей обучали в своих патриархально-средневековых «хедэрах» — школах, которые, однако, не давали никаких прав для продолжения образования. Только некоторые учились в гимназиях, по окончании коих покидали Белу.

Отношения между офицерами и евреями строились на деловой основе, носили ровный характер. Случавшиеся изредка буйные выходки строго пресекались командирами. Инциденты, как правило, погашались вознаграждением потерпевших. На памяти А. И. Деникина произошел только один чрезвычайный случай, потрясший городок. Немолодой подполковник бригады влюбился в бедную еврейскую красавицу. Он взял девушку к себе в дом и дал ей хорошее домашнее образование. Но, соблюдая внешние приличия, вне дома с ней не показывался. Это вполне устраивало и военное начальство, и еврейскую общину. Но когда прошел слух, что девушка собирается принять лютеранство, еврейская общественность буквально взорвалась. С угрозой убить «вероотступницу» толпа ворвалась в квартиру, но, к счастью, не застала ее там. Затем, подкараулив, напала на подполковника. В конце концов, последний женился и был переведен в другую бригаду.

Поляки сторонились офицеров и жили замкнуто. Но мужчины в городском клубе, ресторане и других общественных местах вступали в контакты с русскими. Играли с ними в карты, выпивали. Большую терпимость к военным проявляли дамы. Офицеры, надо отдать им должное, вели себя тактично. Трений на национальной почве не возникало.

Русская интеллигенция в Белу была малочисленной, состояла из гражданского и военного элемента. В кругу ее и вращались офицеры, выходя в «свет». Проводили свой досуг, знакомились, заводили дружбу, влюблялись и женились, ссорились и расходились. Из года в год вокруг одного и того же крутились разговоры, анекдоты, шутки. Ничто не нарушало привычного течения серых будней. Как в произведениях А. Н. Островского, А. П. Чехова, А. М. Горького. По-настоящему повеселиться и серьезно поговорить можно было только в двух-трех домах. Тех, кого не устраивало это, поочередно собирались друг у друга. По вечерам играли в винт, распивали пиво и увлеченно пели песни. Попутно разрешались и «мировые вопросы», по на элементарном уровне, без анализа причин и следствий.

В такой обстановке пребывал А. И. Деникин с осени 1892 года. Но быт не поглотил его. Прежде всего потому, что ему пришлось заниматься самообразованием. Дело в том, что Киевское училище не давало серьезной артиллерийской подготовки, и он вынужден был много работать, чтобы устранить пробелы в знаниях. Его старание получило высокую оценку, и в конце первого года службы Деникин получил назначение на должность учителя бригадной учебной команды по подготовке унтер-офицеров («сержантов»). Тем не менее, как считал сам Антон Иванович, первые два года его офицерской службы прошли весело и беззаботно.

На третий год он решил поступать в Академию Генерального штаба. Пришлось забыть о пирушках и прочих заманчивых жизненных соблазнах. В порядке подготовки к вступительным экзаменам пришлось повторить весь курс училищных военных наук и проштудировать по расширенной программе такие общеобразовательные предметы, как языки, математика, история, география и другие.

В жизни Деникина началась полоса настоящего подвижничества и академической страды. Но тем не менее, согласно преданию, именно тогда он познакомился с семьей Василия Ивановича Чижа, бывшего офицера-артиллериста, а теперь местного податного инспектора, и… влюбился в его жену, страстно и надолго. Однако, будучи человеком воспитанным и чрезвычайно выдержанным, он затаил свои чувства глубоко в душе. Но и не видеть возлюбленную он тоже был не в силах. Поэтому стал ходить к Чижам, подружился с хозяйкой дома. Под влиянием нерастраченного отцовского чувства привязался к их маленькой дочурке Асе, родившейся в год производства его в офицеры. На Рождество, когда девочке уже исполнилось три года, дядя Антон подарил ей забавную куклу с открывающимися и закрывающимися глазами, в ту пору настоящую диковинку. Она очень понравилась Асе, и это навсегда врезалось в ее память. Тогда, видимо, в подсознании и завязался узелок, постепенно разраставшийся в тугой узел. Девочка росла и преображалась в девушку на глазах безнадежного и безутешного холостяка.

В Академии Генштаба

Вступительные экзамены в академию сдавались в два этапа. Сначала при штабах округов. По всем округам набиралось порядка 1500 претендентов. На первых экзаменах отсеивалось около 1000. Остальные, 450–500 офицеров, допускались к заключительным испытаниям непосредственно в самой академии. По результатам конкурса отбирали 140–150 человек. Среди них оказался и А. И. Деникин. Осенью 1895 года он приступил к занятиям.

В ту пору в России существовало четыре академии, готовившие военных специалистов высшей квалификации: Генерального штаба, Артиллерийская, Инженерная и Юридическая. Первая, Академия Генштаба, готовила командиров с широким образованием для службы в Генеральном штабе и считалась самой престижной. Выпускникам ее присваивался своеобразный титул, как знак высочайшего класса: например, «Полковник Генштаба». Из числа ее выпускников формировалась армейская элита, — цвет генералитета. Достаточно указать, что ко времени первой мировой войны подавляющее и большинство высоких командных должностей в Русской армии занимали именно выпускники Академии Генштаба: 25 % — командиры полков, 68–77 % — начальники пехотных и кавалерийских дивизий, 62 % — командиры корпусов.

Многие годы Академию Генштаба возглавляли выдающиеся военные мыслители и полководцы. В 1878–1889 годах ею руководил Михаил Иванович Драгомиров (1830–1905). Выпускник этой академии 1856 года, в русско-турецкой войне (1877–1878) он командовал дивизией. Внес большой вклад в разработку военной теории. Следуя принципам А. В. Суворова в обучении и воспитании войск, в области военной педагогики и тактики Драгомиров придерживался прогрессивных взглядов, хотя вместе с тем недооценивал значение новейшей военной техники и совершенствования оружия. В 1889 году на посту начальника Академии Драгомирова сменил Генрих Антонович Леер (1829–1904), ее выпускник 1854 года, участник Кавказской войны (1817–1864), с 1865 года — профессор Академии Генштаба и Инженерной академии. В 1887 году он, признанный военный теоретик и историк, был избран членом-корреспондентом Петербургской академии паук. Его труды по стратегии, тактике и военной истории оказали большое влияние на характер буржуазных военных реформ и развитие военного искусства во второй половине XIX в. С 1896 года Леер — член Военного совета Главной редакции «Энциклопедии военных и морских паук», для которой подготовил «Обзор войн России от Петра Великого до наших дней». В том же 1896 году получил высшее воинское звание генерала от инфантерии.

Но в 1898 году в Академии Генштаба многое поменялось. Ставший тогда военным министром генерал-царедворец А. Н. Куропаткин, пользуясь расположением молодого царя Николая II, сразу же развернул кампанию против Леера. Не потому, что тот был уж очень стар, как полагал А. И. Деникин, указывавший, что Лееру якобы тогда уже было около 80 лет (в действительности — 69), а из-за зависти к чужим успехам и талантам. Авторитет Леера в военных кругах был бесспорен. Куропаткина это раздражало. С помощью интриг он вскоре сместил Леера и добился назначения начальником Академии Генштаба своего близкого друга генерала Сухотина, который был под стать своему патрону. Такой же грубый, властный, из рук вон плохой организатор, тот сразу же обрушился на своего предшественника с резкой критикой и приступил к ломке его методов и системы обучения.

Кризис, давно и вяло назревавший в недрах Академии Генштаба, теперь с яростной силой прорвался наружу. Стало очевидно: некогда передовые идеи уже перестали работать, сделались достоянием истории, из двигателей прогресса превратились в тормоз, безнадежно устаревшую догму. Долгие годы фундамент академического образования составляло учение о вечных неизменных основах военного искусства, единого для всех эпох — от Цезаря, Ганнибала до Суворова, Кутузова и Наполеона. Большой вклад в его разработку внес Г. А. Леер. Однако темпы, вызванные промышленной революцией и стремительной капитализацией, перевернули не только хозяйство развитых в экономическом отношении стран, но и породили коренные перемены в области военной.

Па историческую арену выступили регулярные армии, положившие конец эпохам вооруженных пародов. Насыщаемые новейшей техникой, они обрели невиданное доселе могущество и перестали вписываться в рамки существовавших научных представлений о войне. К концу XIX века обнажилась несостоятельность коренного из них — учения о роли крепостей в обороне страны. Даже специалисты-теоретики военного дела не поспевали за стремительным бегом времени. Не говоря уж о Сухотиных и Куропаткиных, вовсе неспособных к строительству современной армии. Обязанные заниматься этим в силу должностных обязанностей, они и впрямь возомнили, что не человек украшает кресло, а наоборот, — кресло человека.

А. И. Деникин был одним из компетентных очевидцев этого кризиса, достигшего на его глазах высшей точки. Вне академических степ, свидетельствовал он, шли горячие споры, в военной печати много писали о необходимости модернизации армии. Однако в Академии Генштаба эта важнейшая тема не находила отклика. Парадокс заключался в том, отмечал Деникин, что военная история, подробно рассматривая все сколько-нибудь значительные войны с древнейших пор, хранила почтительное молчание относительно русско-турецкой войны 1877–1878 гг., тогда самой последней по времени и, следовательно, наиболее показательной во всех отношениях. Эта война оставалась, по сути, неисследованной, поскольку в верхах генералитета никак не могли решить щекотливой проблемы: уместен ли нелицеприятный анализ боевых операций, если живы еще многие из их участников? А ведь в Главном штабе с давних пор имелась соответствующая историческая комиссия.

Лишь в 1897 году, по желанию государя, подполковник Е. И. Мартынов (1864–1932), тогда лектор Академии (в 1910 году — генерал-лейтенант, с 1918 года в Красной Армии, преподаватель ее Военной академии при Генштабе), прочел специальный доклад на эту тему в присутствии старейшего генералитета. Затем свой доклад, в развернутом виде, он повторил перед слушателями Академии, а однажды — в присутствии Великого князя Михаила Николаевича, главнокомандующего на Кавказском театре военных действий. Подчеркнув доблесть войск и талант некоторых полководцев, Мартынов вместе с тем смело обрисовал пороки ведения этой войны, пусть и победоносной.

Вероятно, это сильно задело наиболее влиятельную часть аудитории. Но докладчик не дрогнул. Перед очередным выступлением он обратился к аудитории: «Мне сообщили, что некоторые из участников минувшей кампании выражают крайнее неудовлетворение по поводу моих сообщений. Я покорнейше прошу этих лиц высказаться. Каждое слово свое я готов подтвердить документами, зачастую собственноручными, тех лиц, которые выражали претензию». На призыв никто не откликнулся. Несмотря на заинтересованность, проявленную царем, подготовка истории русско-турецкой войны 1877–1878 гг. была снова отложена и увидела свет только в 1905 году.

Академию Генштаба лихорадило. Делались попытки преобразовать ее направленность. То в специальную школу комплектования Генерального штаба, то в военный университет, призванный обеспечить потребности Генштаба, и всей армии «для поднятия ее военного образования». Но ни одно из начинаний не увенчалось успехом. Академия в целом сохранила свои классические устои.

Академическое обучение продолжалось три года. Первые два целиком заполнялись лекционными курсами по военным и общеобразовательным паукам. Последние были представлены широким кругом дисциплин. Изучались языки, история с основами международного права, славистика, государственное право, геология, высшая геодезия, астрономия, сферическая геометрия. В общем, учебный план первых двух лет был чрезвычайно перегружен, по заключению А. И. Деникина, едва посильный «для обыкновенных способностей человека». Не менее тяжким был и третий год обучения. На нем сосредотачивалась вся тяжесть самостоятельной работы по военным паукам. Слушатель представлял и защищал три отчетных сочинения, претенциозно называвшихся диссертациями.

В стенах академии царила строгая учебная дисциплина, какие-либо поблажки слушателям исключалась. Порой, однако, преподаватели грешили чрезмерным субъективизмом. Испытал это на себе и Деникин, что едва не обернулось для него жизненной катастрофой. На первом году обучения при сдаче экзамена по истории военного искусства (принимался комиссией, каждый член которой заслушивал ответ только по своему разделу, а потом выставлялась общая оценка) ему достался вопрос и о Ваграмском сражении во время австро-французской войны, произошедшем 5–6 июля 1809 года. Армия Наполеона (170 тысяч человек, при 584 орудиях) разбила тогда австрийскую армию эрцгерцога Карла (110 тысяч человек и 452 орудия), что вынудило побежденных заключить с Францией Шербрунский мирный договор.

Профессор Баскаков прервал ответ Деникина очень скоро: «Начните с положения сторон ровно в 12 часов». Отвечающий смысла этой реплики не понял. Вроде бы в тот час никакого перелома в сражении не намечалось… Дальнейшее изложение событий экзаменатор слушал с нарастающим раздражением и наконец бесстрастно-презрительно повторил: «Ровно в 12 часов». Потом, глядя поверх собеседника, добавил: «Быть может, вам еще час подумать нужно?» Деникин ответил: «Совершенно излишне, господин полковник».

Сообщавший итоговые оценки, выставленные экзаменаторами после длительного обсуждения, заключил: «Кроме того, комиссия имела суждения относительно поручиков Иванова и Деникина и решила обоим прибавить по полбалла. Таким образом, поручику Иванову поставлено 7, а поручику Деникину — 6 1/2».

Это была катастрофа, ибо для перевода на второй курс требовалось не менее 7 баллов. Покраснев, Деникин не удержался от дерзости, выдавив: «Покорнейше благодарю комиссию за щедрость». Охваченный отчаянием, он тем не менее нашел единственно спасающее решение: чего бы это ни стоило, добиться возвращения в бригаду и поступить в академию снова. Через три месяца он вторично сдавал приемные экзамены. По двум дисциплинам получил высшие баллы: математике (11 1/2) и сочинению (12). Это предопределило успех: по общему количеству баллов Деникин занял 14-е место, опередив 136 соперников. Снова потянулись академические годы.

Годы пребывания в Петербурге стали важнейшими в жизни А. И. Деникина. Вращение в ранее недоступных для него высоких сферах общества, контакты с представителями разных политических течений, достаточно глубокое знакомство со столичной интеллигенцией значительно расширили его общий кругозор, подтолкнули к осмыслению роли и места в жизни России главных социально-политических тенденций. С молодым задором взирал он на окружающий мир, смело окупался в него, подвергая анализу.

Важнейшим для Деникина событием явилось приобщение к высшему свету. Посещение Зимнего дворца дало возможность увидеть царя, его семью, приближенных, свиту высших сановников. Это было незабываемо! Первая встреча с венценосцем состоялась на открытии офицерского «Собрания гвардии, армии и флота», которому придавалось большое значение. В громадном зале — сам император Николай II, великие князья, высший генералитет, много рядовых офицеров.

Профессор Академии Генштаба полковник Золотарев произносит с кафедры речь об Александре III, основателе данного Собрания. Напоминание о заслугах Александра III, выдвинувшем лозунг «Россия для русских» и призывавшим к отказу от всех обязательств перед Гогенцоллернами, к расширению отношений с другими западными державами, вызвало, однако, среди германофильствующей сановной знати саркастические улыбки и глухой шепот неодобрения, сопровождавшийся двиганием стульев. Сам же государь, подойдя к докладчику, тепло поблагодарил за «беспристрастную и правдивую характеристику» деятельности его отца. Непочтительность сановников к покойному родителю Николая II покоробили самые искренние монархические чувства молодого и зоркого Деникина.

Глубокий след оставили в его сознании и балы в Зимнем дворце, проводившиеся для высшей родовой и служебной знати. Более доступными были первые балы, открывавшие сезон. На лих приглашалось до полутора тысяч гостей, в том числе офицеры столичного гарнизона и военных академий. Академии Генштаба выделялось двадцать приглашений. На провинциалов великолепие дворца производило особенно ошеломляющее впечатление. Широко распахнутыми глазами смотрели они на невиданную по грандиозности и импозантности феерию бала, на блеск военных и гражданских мундиров, пышность дамских нарядов, на церемонность придворного ритуала. Удивлялись и тому, что ослепляющая обстановка не подавляла публику, не вызывала никакого стеснения. Неожиданностью стала и доступность Зимнего дворца. Охрана пропускала приглашенных, не глядя в их удостоверения. Совсем упрощенным был доступ в Зимний 26 ноября, в праздник святого Георгия, когда на молебен и к царскому завтраку приглашались все столичные кавалеры этого ордена.

Бал начинался с того, что придворные чины слаженно и быстро расчищали середину громадного зала, образуя широкий круг. Затем раздвигались портьеры, и из соседней гостиной под звуки полонеза выходили попарно государь и государыня, другие члены царской семьи. Они обходили живую стену круга, приветливо кивая собравшимся. По завершении начального церемониала царь с царицей садились в соседней открытой гостиной и беседовали с отдельными гостями; пары кружились внутри круга, а остальная публика согласно придворному этикету просто стояла в зале (стулья в нем отсутствовали). 26-го ноября торжества начинались с «Высочайшего выхода», к которому допускались все желающие офицеры. К этому моменту вдоль пути во дворцовую церковь выстраивались живые шпалеры. Между ними из внутренних покоев, наглядно демонстрируя боевую славу России, двигалась в церковь процессия ветеранов всех предшествующих войн, замыкавшаяся государем, государыней и вдовствующей императрицей (женой Александра III и матерью Николая II).

Деникина и его спутников, как писал он сам, не особенно-то интересовали танцы. Куда любопытнее было наблюдать за происходящим в гостиной, кто и как подходил к государю, и какое было при этом выражение лиц, как смотрела государыня и так далее. Известно — случайности тут исключены, каждая аудиенция песет в себе определенный смысл, входящий в большую политику, служит показателем прочности или, наоборот, ненадежности положения сановника. Вместе с тем проворные молодые гости в офицерских мундирах успевали отдать посильную дань и царскому шампанскому, переходя от одного «прохладительного» буфета к другому.

А после танцев все приглашенные переходили на верхний этаж, в залах которого уже ожидали сервированные для ужина столы. За царским столом и в соседнем зале места занимались по особому списку. Остальная публика рассаживалась произвольно, без соблюдения чинов. В конце ужина, во время кофе, царь обходил все залы, изредка останавливался у столиков и заводил беседы.

Столичный Петербург поражал воображение провинциала, пробуждал в нем стремление максимально и реализовать свои возможности. Именно тогда Деникин потянулся к перу, к литературной работе. И написал рассказ по мотивам бригадной жизни. В 1898 году его опубликовал популярный военный журнал «Разведчик». Неутолимая жажда знаний лишала покоя, словно пружина толкала молодого офицера за пределы академии, к более широкому кругу общения, к столичной интеллигенции. Это позволяло ему узнать много нового, в том числе познакомиться с подпольными, антигосударственными изданиями, на которых воспитывались тогда широкие круги университетской молодежи. Повстречался он и с самими подпольщиками. Среди них увидел молодой Деникин и вполне искренних, одержимых идеями всенародного счастья молодых патриотов, проникся к ним сочувствием и уважением. И многие из новых знакомых поняли это.

Однажды к Деникину обратились две курсистки: у них на квартире ожидался обыск, и они просили его спрятать нелегальную литературу. Он согласился, но с условием, что просмотрит ее. Вечером притащили три тяжелых чемодана. Ознакомившись с их содержимым, слушатель Академии Генштаба пришел к твердому убеждению, что эта так называемая «литература» носит чисто пропагандистский характер и источает одну злобу, призывает только к разрушению. Критика подлинных пороков подменяется заведомой неправдой. И так во всех отношениях.

В рабоче-крестьянском вопросе царит сплошная демагогия, построенная на разжигании низменных страстей. В военной области — полнейшее незнание сущности армии. Особенно возмутили Деникина призывы и поучения Л. Н. Толстого: «Офицеры — убийцы… Правительства со своими податями, с солдатами, острогами, виселицами и обманщиками-жрецами — суть величайшие враги христианства…» Тягостное впечатление произвел на него журнал «Освобождение», издававшийся П. Б. Струве за границей и нелегально ввозившийся в Россию. Журнал А. В. Амфитеатрова «Красное знамя» вообще сразил молодого офицера: «Первое, что должна будет сделать победоносная социалистическая революция, это, опираясь на крестьянскую и рабочую массу, объявить и сделать военное сословие упраздненным…» Деникин спрашивал себя: Какую же участь готовит России «революционная демократия перед лицом надвигавшейся, вооруженной до зубов пангерманской и паназиатской (японской) экспансии?» Поиск ответа на этот и подобные ему вопросы требовали раздумий, неторопливого чтения. И ни с кем не поделишься своими сомнениями, однокашникам это не интересно…

Создание массовой профессиональной, технически оснащенной российской армии, начавшееся с принятием военной реформы 1874 года и введением в стране всеобщей воинской повинности, сопровождалось стремительным ростом численности офицерского состава. Резко возросла потребность в офицерах с высшим академическим образованием. Раньше эта категория военных пополнялась за счет дворянства, теперь же в училища, а затем и в академии хлынули разночинцы. С одной стороны, это усиливало тягу к знаниям, к службе, с другой — стимулировало развитие амбициозных, карьеристских настроений. Но, главное, приток свежих сил сделал армию более демократичной, терпимой к разномыслию в своей среде. Впрочем, офицерский корпус, включая его высшее академическое звено, был по-прежнему далек от политики и, по свидетельству генерала А. А. Брусилова, не примыкал ни к каким партиям, не интересовался никакими революционными идеями.

А. И. Деникин относился к той немногочисленной части российского офицерства, которая не плыла по воле воли, а пыталась осмыслить окружающую действительность. Уже на закате жизни он, в частности, откровенно писал о себе: «В академические годы сложилось мое политическое мировоззрение. Я никогда не сочувствовал ни «народничеству» (преемники его социал-революционеры) — с его терроризмом и ставкой на крестьянский бунт, ни марксизму с его превалированием материалистических ценностей над духовными и уничтожением человеческой личности. Я принял российский либерализм в его идеологической сущности без какого-либо партийного догматизма. В широком обобщении это понятие приводило меня к трем положениям: 1) конституционная монархия; 2) радикальные реформы и 3) мирные пути обновления страны. Это мировоззрение я донес нерушимо до революции 1917 года, не принимая активного участия в политике и отдавая все свои силы и труд армии».

По общему уровню развития, образования и культуры Антон Иванович значительно превосходил своих сверстников, хотя по формальным показателям учебы отставал от многих из них. Один из товарищей Деникина по академии так (критично, по, кажется, справедливо) отозвался о нем: «В академии Антон Иванович учился плохо; он окончил ее последним из числа имеющих право на производство в Генеральный штаб. Не потому, конечно, что ему трудно было усвоение академического курса», хотя он и «был очень загроможден. Академия требовала от офицера, подвергнутого строгой учебной дисциплине, всего времени и ежедневной регулярности в работе. Для личной жизни, для участия в вопросах, которые ставила жизнь общественная и военная вне академии, времени почти не оставалось. А по свойствам своей личности Антон Иванович не мог не урывать времени у академии для внеакадемических интересов в ущерб занятиям. И если все же кончил ее, то лишь благодаря своим способностям».

Воистину, человек не знает, где потеряет, а где найдет. В отличие от многих сверстников, Деникин прочно стоял на грешной земле и уверенно шагал без каких-то особых зигзагов и колебаний, хотя путь его был усеян не столько розами, сколько шипами. Подниматься из самых низов, без всякой поддержки сильных мира сего — всегда нелегкий удел.

«…За характер». Царская немилость

Слова о плохой учебе Деникина в академии не следует понимать буквально. Они верны лишь в том смысле, что его общий выпускной балл оказался самым низким в группе лучших выпускников, рекомендуемых на службу в системе Генштаба.

По давно установившимся и тщательно соблюдавшимся в академии правилам, ежегодно подсчитывался средний балл заканчивающих обучение. Эти данные публиковались. Общий средний балл выводился из средних баллов по теоретическим курсам первых двух лет обучения и трем диссертациям за третий курс. У Деникина он равнялся 11-ти, что ставило его в число замыкающих примерно первой полсотни, причисляемой к корпусу Генерального штаба. Столько же следовавших за ним отправлялись в части, из которых они поступили в академию.

Весной 1899 года всех, кто направлялся в Генштаб, пригласили в академию и поздравили с этим событием. После торжественной церемонии у лучших выпускников начались практические занятия по будущей службе. И тут выяснилось, что несколько отпрысков знатных родов остались за бортом первой половины выпускников, а значит, лишились престижного назначения в Генштаб. Угодничая, начальник академии генерал Сухотин, вопреки правилам и тенденциям, в обход Генштаба, но с ведома Куропаткина, изменил порядок определения среднего балла. Теперь он был выведен из четырех слагаемых. Прежним оставался лишь балл за первые два курса, баллы же за каждую диссертацию подсчитывались по отдельности. Это повлекло за собой серьезные перестановки в списке. Несколько офицеров не попали на заветные вакансии и были заменены другими. Руководство вывесило новый список рекомендуемых в Генштаб.

Эта новость поразила всю академию. Дело усугублялось тем, что, как выяснилось, в новый список попали опять не все вельможные выпускники. Сухотин произвел еще один перерасчет, введя в подсчет среднего балла пятый коэффициент — балл за «полевые поездки» отдельно, хотя он уже и входил в подсчет балла за два курса. Кстати, эту оценку слушателям академии выставляли достаточно произвольно, без строгих критериев, и потому она именовалась «благотворительной». По неписаному правилу, если не хватало «дробей», она почти всегда поднималась. Теперь такие добавки отменили. Четыре офицера и в их числе Деникин были выведены из третьего списка причисленных к Генштабу. Через несколько дней начальство еще раз изменило порядок подсчета баллов. В четвертом списке, составленном, как и последние три, по новым «специальным» правилам, Антона Ивановича и его троих товарищей тоже не оказалось.

Академию охватила нервная лихорадка. Выпускники не знали, что их ожидает завтра. «Злая воля, — считал Деникин, — играла нашей судьбой, смеясь и над законом, и над человеческим достоинством». Самому ему казалось, что все кончено. Четверка неудачников в полной растерянности. Обращение к академическому начальству не дало никаких результатов. Один из пострадавших попытался пробиться к военному министру, но без разрешения академического начальства его даже не пустили на порог кабинета. Другой, пользуясь личным знакомством, попал на прием к начальнику канцелярии военного министра, известному профессору Ридигеру. Тот развел руками: «Ни я, ни начальник Главного штаба ничего сделать не можем. Это осиное гнездо опутало совсем военного министра. Я изнервничался, болен, и уезжаю в отпуск».

Оставалось одно — официальная жалоба. Дисциплинарный устав допускал ее подачу. Но так как нарушение прав произошло с ведома военного министра, то обжаловать его действия предстояло перед самим государем — ведь только ему и подчинялся министр. Товарищи по несчастью отказались писать такую бумагу, дабы не усугублять возникшую ситуацию и не подвергать испытаниям свою дальнейшую судьбу. В самом деле, роптать на высокое начальство — такое в офицерской среде было не принято. И тем не менее, после долгих колебаний, Деникин решился на этот шаг. Он знал — общественное мнение академии, Генерального штаба, а также Канцелярии военного министра на его стороне. Конверт с жалобой был опущен в ящик «Канцелярии прошений, на Высочайшее имя подаваемых», висевший на наружной стене здания.

Это был взрыв в стоячем болоте. Многие считали, что даром он для Сухотина не пройдет. Администрацию академии охватило смятение. Для возмутителя же спокойствия наступила пора мытарств. Каждый день его вызывали на всевозможные беседы и проверки, каждый его шаг контролировался и рассматривался сквозь увеличительное стекло. Разговоры велись в нарочито грубой форме: надеялись, что Деникин не выдержит, сорвется и тем даст повод для отчисления его из академии. Как из рога изобилия, на Антона Ивановича сыпались обвинения. Дошло даже до угроз предать суду за нарушение закона, не предусматривавшего подачу жалобы без разрешения того должностного лица, на которое оно подается. Но штабс-капитан Деникин стоял на своем.

Военный министр приказал провести академическую конференцию и осудить на ней «преступление» этого безумца, дабы преподать урок на будущее всем остальным. Но, к чести своей и неожиданно для самоуверенного начальства, конференция постановила: «Оценка знаний выпускных, введенная начальником Академии, в отношении уже окончивших курс незаконна и несправедлива, в отношении же будущих выпускников нежелательна».

Такой вердикт оказал Деникину огромную моральную поддержку. Спустя несколько дней его и остальных «потерпевших» вызвали в академию. Беседовать с ними поручили заведующему курсом выпускников полковнику Мошнину. «Ну, господа, — сказал он, — поздравляю вас: военный министр согласен дать вам вакансии в Генеральный штаб. Только, — помедлив, продолжал он, обращаясь к Деникину, — вы, штабс-капитан, возьмете обратно свою жалобу, и все вы, господа, подадите ходатайство, этак, знаете, пожалостливее. В таком роде: прав, мол, мы не имеем никаких, по, принимая во внимание потраченные годы и понесенные труды, просим начальнической милости».

Совершенно ясно, что наверху пытались замять скандальное дело, представив жалобу Деникина ложной. Смысла этого начальственного маневра Антон Иванович сразу не понял. Но унизительность ситуации его покоробила. Порозовев от волнения, едва сдерживая себя, он четко заявил: «Я милости не прошу. Добиваюсь только того, что мне принадлежит по праву». Ответ не заставил себя ждать: «В противном случае нам с вами разговаривать не о чем. Предупреждаю вас, что вы окончите плохо. Пойдемте, господа». С этими словами, придерживая за талию товарищей Антона Ивановича, Мошнин увел их за собой, а всем остальным объявлял: «Дело Деникина предрешено: он будет исключен со службы».

Но упрямец не сдавался, не оставлял надежды на справедливость монарха. После беседы с Мошниным он отправился на прием к директору Канцелярии прошений с просьбой ускорить запрос военному министру. В приемной застал немало озабоченных своими бедами людей. К нему подсел артиллерийский капитан и начал, с трудом подбирая слова, путаясь, рассказывать, что намерен сообщить самому царю важную государственную тайну, которую у него всячески выпытывают высокопоставленные чиновники. Когда пригласили в кабинет, Деникин оставил собеседника с облегчением.

Стоя в глубине большой комнаты, у одного конца длинного письменного стола, директор указал ему на стул с противоположной стороны. Присутствующий курьер напряженно следил за движениями вошедшего. Хозяин кабинета стал задавать какие-то странные вопросы. Сообразив в чем дело, Деникин сказал: «Простите, ваше превосходительство, по мне кажется, что здесь происходит недоразумение. На приеме у вас сегодня два артиллериста. Один, по-видимому, ненормальный, а перед вами — нормальный».

Директор с облегчением засмеялся, сел в кресло, прямо напротив усадил Деникина (курьер тем временем исчез). Выслушав подробный рассказ горемыки, он посочувствовал ему и согласился, что закон нарушен, чтобы, как сам же предположил «перетащить в Генеральный штаб каких-либо маменькиных сынков». Деникин, скорее для порядка, пытался отрицать подобное предположение. В итоге директор пообещал в течение двух-трех дней разобраться с этим делом. Тогда же Деникин посетил Главное артиллерийское управление, упреждая угрозу Мошница об увольнении со службы. Генерал Альтфатер успокоил его, заявив, что во всяком случае в рядах артиллерии он останется, и обещал доложить обо всем главному артиллерийскому начальнику Великому князю Михаилу Николаевичу.

Действительно, вскоре дело было передано в Главный штаб, где его внимательно изучили. Деникину стали известны закулисные перипетии. Оказалось, генерал Мальцев, представитель Генштаба, возглавивший следствие по «преступлению» выпускника академии, поддержал решение конференции академии о незаконности манипуляций со списком выпускников и в действиях штабс-капитана не усмотрел состава преступления. Над заключением канцелярии работали юрисконсульты Главного штаба военного министерства. Однако Куропаткин порвал оба варианта его проекта, каждый раз со словами: «И в этой редакции сквозит между строк, будто я не прав».

Между тем «дело» Деникина стремительно разрасталось. Без его решения задерживалось представление государю выпускников всех четырех академий. Проходили педеля за неделей. Исчерпались кредиты по содержанию офицеров (месячное жалованье — 81 рубль). Прекратилась выдача добавочного жалованья и квартирных денег по Петербургу. Многие, особенно семейные, оказались в бедственном положении. Начальники других академий требовали от Сухотина покончить с инцидентом как можно быстрее. И дело сдвинулось с места. Государю был предъявлен на подпись Высочайший приказ о производстве выпускников в следующие чины «за отличные успехи в науках». Неожиданно для себя получил производство в капитаны и Деникин. Товарищи искренне поздравили его. На общем обеде выпускников Академии Генштаба 1899 года опальному капитану выразили публичное сочувствие, а заодно, в очень резких формах, был заявлен протест против режима, установленного в академии новым начальством. Однако на представлении выпускников военному министру Куропаткин, обходя строй, остановился перед Деникиным и прерывающимся голосом произнес: «А с вами, капитан, мне говорить трудно. Скажу только одно: вы сделали такой шаг, который не одобряют все ваши товарищи».

В день представления выпускников академии царю их доставили особым поездом в Царское Село. Академическое начальство поглядывало на Деникина испытующе, беспокойно, а то и откровенно враждебно, опасаясь, вероятно, как бы не вышел скандал во время торжественного приема. Всех построили в порядке последнего, незаконного, списка старшинства в одну линию по анфиладе залов дворца. После беседы Сухотина с Куропаткиным троих офицеров, подавших заявление с просьбой о милости и стоявших в списке ниже Деникина, полковник Мошнин переставил на более почетные места; сам же Деникин оказался среди не причисленных к Генштабу. Группы отделялись одна от другой интервалом в два шага. Теперь все стало ясно. Великий князь Михаил Николаевич подошел к Деникину и сказал, что он, согласно информации генерала Альтфатера, доложил государю его дело во всех подробностях. Во время представления царь обошел шеренгу из нескольких сот офицеров от начала до конца, согласно ритуалу, останавливаясь перед каждым стоящим в строю, задавая ему вопросы и говоря что-либо приветливое. Деникину показалось, что при этом царь был весьма смущен, его добрые глаза выражали тоску, в разговоре возникали томительные паузы, а аксельбант нервно подергивался. За ним следовали Куропаткин, Сухотин, Мошнин. Когда государь подошел к Деникину, последний как полагалось, назвал свой чип и фамилию, после чего завязался короткий диалог:

— Ну, а вы как думаете устроиться? — задал царь свой дежурный вопрос. И получил необычный ответ:

— Не знаю. Жду решения Вашего Императорского Величества.

Царь, повернувшись, вопросительно посмотрел на Куропаткина. Тот, низко склонившись, доложил:

— Этот офицер, Ваше Величество, не причислен к Генеральному штабу за характер.

Нервно обдернув аксельбант, государь обернулся к капитану и спросил, долго ли он на службе и где расположена его бригада. Затем, для порядка, приветливо кивнул ему и пошел дальше. Лица академического начальства заметно просветлели, некоторые в свите заулыбались. А в душе капитана Деникина пронеслась молниеносная буря. Долгое и мучительное ожидание этого разговора с надеждой на справедливость, мгновенно сменилось глубоким разочарованием в монархе и в «правде его воли». Угасла вера, которая в Антоне Ивановиче взращивалась и лелеялась с детских лет.

Капитан Деникин направился на лагерный сбор одного из штабов Варшавского военного округа. Начальник штаба этого округа генерал Александр Казимирович Пузыревский (1845–1904), известный также как военный историк и теоретик, в прошлом профессор Академии Генштаба, проявил к нему большое внимание. Он оставил опального капитана в своем штабе на вакантной должности Генерального штаба, а вскоре послал в столицу лестную аттестацию и трижды возбуждал ходатайство о переводе своего подчиненного в систему Генерального штаба. Но только на третье из них пришел ответ: «Военный министр воспретил возбуждать какое бы ни было ходатайство о капитане Деникине». Вскоре и Канцелярия прошений сообщила Деникину: по докладу военного министра о вашей жалобе «Его Императорское Величество повелеть соизволил — оставить ее без последствий».

Существовало неписаное правило: отслужив недолгое время на стороне, все закончившие когда-либо Академию Генштаба, независимо от полученного среднего балла, переводились в состав Генерального штаба. Все, кроме… Деникина! Этот удар окончательно развеял теплившиеся иллюзии. И, несмотря на уговоры остаться на положении прикомандированного при штабе Варшавского округа, Антон Иванович не захотел больше пребывать в тягостной раздвоенности, плавая между двумя берегами: не «пристав» к Генеральному штабу, отбиваться от строевой службы. Весной 1900 года капитан Деникин возвратился в свою 2-ю Артиллерийскую бригаду.

Закончился важнейший этап в жизни Деникина. В годы пребывания в академии завершилось формирование его внутреннего и внешнего облика. По словам знавших его в те годы, он был ниже среднего, скорее низкого роста, крепкого, коренастого телосложения, склонен к полноте. Густые нависшие брови, умные проницательные глаза, открытое лицо, большие усы и клипом подстриженная борода. Когда стали редеть волосы на голове, Деникин начал брить ее наголо. Обладал низким и звучным голосом, покрывавшим большое пространство, что при его незаурядном ораторском таланте имело большое значение. Был содержательным человеком, склонным к анализу жизненных явлений, не уклонялся от обсуждения актуальных военных и политических вопросов. Своим обаянием притягивал к себе людей. Многие ходили в компании специально «на Деникина».

Невзирая на все испытания, обрушившиеся на Антона Ивановича в Академии Генштаба, в целом он сохранил к своей alma mater добрые чувства и признательность: именно здесь неизмеримо расширился его кругозор, здесь он постигал нелегкое военное искусство, здесь, наконец, стал по-настоящему работать и учиться у жизни — по убеждению Антона Ивановича, главного учителя.

Вместе с тем он нередко повторял в раздумье, возвращаясь мысленно к былому времени: «Каким непроходимым чертополохом поросли пути к правде!» По свидетельству близких людей, молодой капитан очень болезненно переживал незаслуженно нанесенную ему обиду. Больше того, по их наблюдениям, след этого чувства сохранился у него до конца дней. «И обиду с лиц, непосредственно виновных, перенес он — много резче, чем это следовало — на режим, на общий строй до самой высочайшей, возглавляющей его вершины».

Скорее всего, такой вывод о Деникине мог сделать лишь самый ярый монархист. Сам Антон Иванович, по его же собственным словам, отнюдь не был столь прямолинейным поборником абсолютизма. Однако, как уже указывалось, вплоть до Февральской революции Деникин не отрицал монархии как таковой, правда, считал, что она должна носить ограниченный характер, быть конституционной.

Думается, это точнее, справедливее отражает его тогдашние воззрения и настроения, определившие отношение к жизни и к службе. А вот обида в душе, действительно, осталась, он так никогда и не забыл о ней.

Постижение искусства управлять

Капитан Деникин не согнулся под тяжестью обрушившихся на него невзгод. Не сдался и не сломался. Наоборот, закалился. На 28-м году жизни, придя к заключению, что путь в Генштаб для него закрыт, он решил приступить к освоению строевой службы, искусства не просто командовать, а управлять. Тем более, что во 2-й Артиллерийской бригаде за время его отсутствия произошли добрые перемены. Командиром ее стал генерал Завацкий, по характеристике Деникина, отличный строевик и выдающийся воспитатель войск. Повезло капитану и в том, что его непосредственным начальником оказался подполковник Покровский, великолепный мастер орудийной стрельбы, опытный хозяйственник, командир 3-й батареи, в которую он получил назначение на должность старшего офицера и заведующего хозяйством.

Зорким молодым глазом присматривался Деникин к их методам руководства, перенимая все лучшее и усваивая его на всю жизнь. Приняв бригаду, изрядно расстроенную предшествующим самодуром, Завацкий начал с того, что проговорил наедине с поручиком Ивановым, адъютантом, умным и порядочным человеком, около трех часов кряду. А потом, исподволь, приступил к налаживанию дел. Питаясь первое время в столовой офицерского собрания, он одинаково приветливо разговаривал со всеми, независимо от чина. В беседах подчеркивал роль офицера в обучении подчиненных: «А если офицера нет, так лучше бросить совсем занятие».

В отсутствие того или иного офицера вел занятия сам. А когда тот появлялся, нотаций ему не читал: «Ничего, мне не трудно. Я по утрам свободен». Такой незамысловатый педагогический прием возымел действие: уже недели через две даже самые нерадивые офицеры стали аккуратно по утрам являться на занятия. Повел Завацкий решительную борьбу и с азартными играми. Проведя беседу об их вреде, предупредил, что в противном случае они лишатся аттестации. И постепенно игры прекратились. Требовательный в вопросах службы, он вместе с тем вникал во все мелочи быта. Добился благоустройства лагеря, помещения бригадного собрания, открытия солдатских лавочек, постройки в городе Белу первой гарнизонной бани; искоренил «помещичью психологию», когда командиры смотрели на батареи как на свое имение.

Была сломана традиция наложения ареста на офицеров за незначительные проступки. В основе этого лежал далеко не всеми разделявшийся метод генерала Мевеса, командира XX корпуса, который, в свою очередь, исходя из указа Петра I («Всех офицеров без воинского суда не арестовывать, кроме изменных дел»), усматривал в аресте офицера «высшую обиду личности, обиду званию нашему». В отношении последнего, считал Завацкий, допустим только выговор начальника и воздействие товарищей. «Если же, — говорил он, — эти меры не действуют, то офицер не годен, его нужно удалить». Провинившегося Завацкий приглашал на беседу. В безупречно корректной форме целый час мог доказывать подчиненному, что тот — лентяй, позорит свои погоны. Побывавшие у него вздыхали: «Лучше бы сесть на гауптвахту». В бригаде установилась спокойная и здоровая обстановка.

В батарее капитан Деникин имел успехи в строевой подготовке, считался авторитетом в области тактики и маневрирования, правда, чувствовал некоторое отставание в артиллерийской службе. В вопросах хозяйства не разбирался вовсе, ибо ни в училище, ни в академии этому, в сущности, не учили. Между тем батарейное хозяйство — по охвату и отчетности — было аналогично полковому. Обучая своего помощника, подполковник мало-помалу передавал в его подчинение всю материально-техническую часть подразделения. Эта школа, считал Деникин, помогала ему в последующей службе на всех должностях, позволяла осуществлять контроль за интендантами.

Офицеры не придавали значения «изгнанию» Деникина из Генштаба, относились к нему с уважением, ценили его теоретическую и штабную подготовку. Избрали его в состав бригадного суда чести и председателем Распорядительного комитета бригадного собрания. Не тяготила Антона Ивановича и атмосфера бельского захолустья. Он посещал офицерское собрание, был вхож в две-три интеллигентные семьи, регулярно наносил визиты семье Чиж, баловал быстро подраставшую Ксению.

Антон Деникин снова занялся литературной работой. Очерки из военного быта посылал в знакомый ему «Разведчик», а рассказы и статьи военно-политического содержания публиковал под псевдонимом «И. Ночин» и в «Варшавском дневнике», единственном русском журнале в Польше. Один из рассказов наделал в Белу немало шума. В основе его лежала всем известная история о том, как некий Пижиц, наживавшийся на подрядах военного ведомства и имевший «руку» в штабе Варшавского округа и у губернатора, решил откупить своего сына от солдатской службы и с этой целью сделал денежные «подношения» генералам на призывном пункте. Подкупленный доктор-окулист научил призывника, как вести себя и что отвечать на вопросы при прохождении комиссии по зрению. Вечером, подвыпив в ресторане, доктор, однако, проболтался обо всем своему приятелю, а тот своему… Слух дошел до начальства, и сынок отправился служить за Урал.

Хотя персонажи фигурировали под вымышленными фамилиями, всем стало попятно, о ком идет речь. Произошел переполох. Гневался губернатор, полковника, ведавшего в штабе учетом запасных, перевели в другой округ, докторша перестала со всеми здороваться. Сам Пижиц педели две не выходил из дома, а его конкурент по бизнесу Финкельштейн, который и подложил ему свинью, разгуливал по городу и совал знакомым номер газеты: «Читали? Так это же про нас с Пижицем написано!»

Два года пролетели незаметно. Скоро исполнится тридцать, думал капитан, а по службе, хоть она и идет своим чередом, особых успехов нет и не предвидится. С горечью наблюдал он, как однокашники по академии продвигались по служебной лестнице, получали новые чипы и очередные воинские звания. Так уж устроена армейская служба, она приносит офицеру удовлетворение, если его добросовестность и рвение своевременно отмечаются старшими командирами и соответственно поощряются. Порой Деникина охватывало уныние, когда он видел, что значительно уступавшие по общей подготовке и культуре обходят его. На душе начинали, скрести кошки, хотя «черной» зависти он не испытывал, да и боль, причиненная ему в академические годы, потихоньку проходила, теряла былую остроту.

Причисление к Генштабу

Особенно угнетающе действовали унылые осенние вечера. Тянуло к уединению, раздумьям. В один из таких вечеров 1901 года, взяв перо и лист бумаги, — будь что будет, — он начертал: «Алексею Николаевичу Куропаткину». Так начиналось его письмо военному министру России. В нем были вот такие строки: «А вот с вами мне говорить трудно». С такими словами обратились ко мне Вы, Ваше Превосходительство, когда-то на приеме офицеров выпускного курса Академии. И мне было трудно говорить с Вами. С тех пор прошло два года, страсти улеглись, сердце поуспокоилось, и я могу теперь спокойно рассказать Вам всю правду о том, что было». Далее в письме излагалась известная уже история со списками. В свое время она наделала немало шума, так что Куропаткин ее вряд ли забыл. Во всяком случае, как потом узнал Деникин, министр сразу же направил его письмо в Академию Генштаба, где Сухотина уже не было.

Конференция Академии Генштаба подтвердила справедливость письма. Куропаткин, к чести его, при первом же посещении царя, «выразив сожаление, что поступил несправедливо», попросил разрешения причислить капитана Деникина к Генеральному штабу. Буквально за несколько дней до нового, 1902-го, года от друзей из штаба Варшавского округа поступила телеграмма. В ней было поздравление «причисленному к Генеральному штабу капитану Деникину». Вот уж сюрприз! По правде герой-именинник давно утратил всякие надежды на перемены в судьбе…

Новый год Деникин отметил с исключительным подъемом. А через несколько дней, распрощавшись с бригадой и друзьями, прибыл в Варшаву и представился по месту повой службы. Летом 1902 года получил назначение в Брест-Литовск, в штаб 2-й пехотной дивизии. Однако задержался там недолго, ибо как раз к тому времени подоспела пора командовать ротой, в соответствии с цензом.

Согласно существовавшему порядку, это была обязательная ступенька для любого выпускника Академии Генштаба, без прохождения которой он не мог продвигаться дальше по службе. Рота — важнейшее звено в многообразной армейской цепи, своего рода модель всех более крупных воинских подразделений. Командир ее обязан в совершенстве владеть искусством управления. Самое же главное, начальствуя над ротой, напрямую сталкиваешься с солдатом, изнутри познаешь его службу, особенности его армейского быта. Только пройдя через это, офицер становится подлинным профессионалом.

Осенью 1902 года капитан Деникин возвратился в Варшаву и вступил в командование ротой 183-го Пултусского пехотного полка. К новому назначению отнесся чрезвычайно серьезно. Это реальная была возможность проверить свои командирские способности, проявить себя в новом качестве. С первого дня Антон Иванович окунулся в повседневный быт роты, боевую учебу, близко к сердцу принял нужды солдата, изучая до этого почти неведомый ему пласт армейской жизни с цепкостью прирожденного аналитика. Проблему рассматривал глубоко, всесторонне, интересовался, как обстоит дело не только в полку и округе, по и во всей русской армии, а также за рубежом. Оказалось, в России армия комплектуется в соответствии с социальным составом населения страны: 80 % — из крестьян, 10 % — из рабочих и 10 % — из прочих слоев и классов. Следовательно, в основе своей она крестьянская и, кроме того, русская по национальному признаку, ибо многие другие народности по разным причинам, в армию не призывались. Но и в тех подразделениях, где служили солдаты разных национальностей, почти никаких трений между ними не возникало: русские, составлявшие большинство, в казарменном быту проявляли исключительную терпимость к иноплеменникам и иноверцам.

Одновременно, как никогда до этого, Деникина поразила скудность, даже убогость быта русского солдата, защитника и спасителя Отечества. Он спал на деревянных нарах, его тюфяк и подушка набивались соломой. Простыни и наволочки не выдавались. Не было и одеяла. Его заменяла шинель. Ее солдат стелил под себя и ею же укрывался, в том числе после дождя, — сырой и грязной. На всех широтах и в любое время года шинель была одинаково тонкой. Как, впрочем, и остальное обмундирование: брюки, гимнастерка. Обувью служили ботинки с длинными обмотками и портянки. Неравнодушные командиры, пекущиеся о своих подопечных, пытались, как могли, улучшить положение солдат. Делал это и Деникин. Средства экономили за счет фуража, других ресурсов. Иной раз, если солдат получал денежный перевод из дома, часть суммы, с его добровольного согласия, забиралась на общие нужды (Деникин, впрочем, был противником подобных акций). На эти деньги приобретались потом одеяла, белье, изношенные шинели перекраивались в куртки.

Питанием солдат тоже не баловали. На день выдавалось три фунта (один фунт равен 409 граммам) хлеба. Меню не отличалось разнообразием. Утром полагался чай с хлебом, в обед борщ или суп, 1/2 фунта мяса или рыбы, в ужин — жидкая каша, приправленная пережаренным салом. Однако солдаты не жаловались: ведь до призыва в армию они, как правило, и такого не имели. И все же командиры всех рангов, в том числе и государь при посещении частей в обеденное время, снимали «пробу» солдатской пищи, следили за соблюдением довольствия.

В целом обстановка в русской армии была гуманнее, чем в армиях многих других стран. С 60-х годов XIX века Александр II исключил рукоприкладство и телесные наказания как метод воспитания войск, продолжавшие сохраняться, например, в армиях Англии, Германии, Австро-Венгрии еще в начале XX века, а кое-где почти до окончания первой мировой войны. В качестве наказания в русской армии существовали арест и содержание на гауптвахте, внеочередные назначения в наряд или на хозяйственные работы, лишение очередных отпусков, понижение в должности. Случались, конечно, и грубость, и ненормативная лексика, и рукоприкладство. Но это рассматривалось как проявление самодурства, осуждалось в офицерской среде. Поэтому, и общем, между солдатами и офицерами царило взаимоуважение. В боевой обстановке, жертвуя собой, они приходили друг другу на выручку. С 1902 года в армии было введено всеобщее обучение грамоте. Ежегодно страна стала получать 200 тысяч прошедших через такие школы. Деникин ценил русского солдата, считал его храбрым, сметливым, чрезвычайно выносливым, крайне неприхотливым и весьма дисциплинированным.

Роте капитана Деникина не приходилось участвовать в подавлении беспорядков. Но ей неоднократно случалось нести караулы в Варшавской крепости, в том числе и в «Десятом павильоне», где содержались наиболее важные и опасные политические преступники, среди которых находился и Иосиф Пилсудский, будущий правитель Польши. (В 1887 году вместе с Александром Ульяновым он участвовал в покушении на Александра III, за что отбыл пятилетнюю ссылку в Сибири, а после занимался террором, подпольной работой; в 1900 году был снова арестован и посажен в указанный павильон).

В год командования ротой Деникин обнаружил серьезные промахи в боевой подготовке войск, в частности, несоответствие устаревшей тактики недавно взятым на вооружение скорострельным пушкам и пулеметам. Несмотря на эту новую технику, обладавшую громадной поражающей способностью, на учениях по-прежнему лихо выводили артиллерию на открытые позиции, а пехота продолжала наступать густыми ротными колоннами шагом, чуть ли не в ногу, в зоне досягаемости огня пушек и пулеметов. Губительность последствий такой тактики в новых условиях видели и многие другие офицеры. Но, по распоряжению, молчали. Не осмелился на публичное выступление и Деникин, хотя и продолжал печататься в журналах. Впрочем, если вспомнить обструкцию, учиненную ему когда-то всесильной бюрократией, то, в общем-то, можно понять, почему он не стал на этот раз испытывать судьбу, бодаться с российской дубиной. Хотя час ее расплаты уже надвигался. Да и возможности ротного командира, право, не следует преувеличивать.

Осенью 1903 года Антон Иванович закончил командование ротой и был переведен в штаб 2-го кавалерийского корпуса, находившегося в Варшаве. В ходе зимних маневров под ним упала верховая лошадь, придавила ему йогу и проволокла несколько десятков шагов. В результате на ноге были порваны связки, один палец вывихнут, другой — раздавлен, образовались кровоподтеки. Деникин слег. Как раз во время его болезни вышел манифест о мобилизации на войну с Японией. 6 февраля 1904 года японцы захватили корабли русского Добровольческого коммерческого флота, а в ночь с 8 на 9 февраля без объявления войны напали на русскую эскадру и Порт-Артуре, вывели из строя два броненосца и один крейсер и заблокировали эскадру.

Война с Японией не вызвала в стране особого патриотического подъема. Деникин оказался в числе тех, кто изъявил желание ехать на борьбу с вероломным врагом. Сразу же по объявлении манифеста, еще находясь на постельном режиме, он подал рапорт в штаб округа об откомандировании его в Действующую армию. Однако войска пограничного Варшавского округа, развернутые на случай возникновения австро-германского фронта, не подлежали передислокации на другие театры военных действий. Поэтому рапорт капитана остался без удовлетворения. Он тотчас подал его вторично. Из штаба на этот раз запросили, знает ли он английский язык. Деникин ответил: «Английского языка не знаю, но драться буду не хуже знающих…» И снова последовал отказ. Тогда генерал Безрадецкий, непосредственный его начальник, чтобы успокоить Антона Ивановича, послал личную его телеграмму в Главный штаб. Наконец Петербург распорядился командировать Деникина в Заамурский округ пограничной стражи.

Радости не было конца. «Счастливчик» не стал дожидаться полного выздоровления и на 17 февраля 1904 года назначил свой отъезд, полагая, что за шестнадцать дней пути нога его окончательно придет в норму. Варшавское собрание офицеров Генерального штаба устроило проводы. Помощник командующего округом генерал от инфантерии А. К. Пузыревский похвально отозвался о душевном порыве добровольца ехать на войну, еще не долечившись. А затем были и «дорожный посошок» — бокал вкусного вина —, и поднесение подарка — хорошего револьвера. На случай смерти отъезжающий на войну оставил завещание — с перечнем своих небольших долгов, указанием погасить их за счет использования его литературного материала и просьбой к друзьям позаботиться о его матери.

По прибытии в Москву Деникин получил место в Сибирском экспрессе, встретился с несколькими товарищами по Генеральному штабу, также направленными на Дальний Восток, и узнал, что в их поезде находятся прославленный русский флотоводец и ученый, вице-адмирал С. О. Макаров (1849–1904), назначенный командующим 1-й Тихоокеанской эскадрой и вскоре, 12 апреля, погибший на затонувшем броненосце «Петропавловск», и генерал П. К. Ренненкампф (1854–1918), под командованием которого ему предстояло служить (расстрелян большевиками), снискавший себе имя и славу еще во время Китайского похода 1900 года.

В пути быстро завязывались знакомства. Общение было тесным, дружеским. Беседовали, делали доклады о театре предстоящих боевых действий, тактике конницы, японской армии. В вагоне-ресторане устраивались пирушки, «литературные вечера». В них участвовали и Ренненкампф, делившийся боевым опытом и воспоминаниями о военных действиях в Китае три года назад, и журналисты, тоже спешившие на войну. Среди последних был подъесаул П. Н. Краснов, корреспондент «Русского инвалида», официальной газеты военного министерства. Прежде чем отправить в редакцию (прямо с дороги) очередную свою статью, он читал ее вслух. Деникину эти работы казались талантливыми, по в них не доставало жизненной правды. Когда фантазия заносила автора чересчур далеко, он, конфузясь, замечал: «Здесь, извините, господа, поэтический вымысел — для большего впечатления». (В мемуарах Деникин писал, что впоследствии, в 1918–1919 годах, будучи атаманом войска Донского, Краснов частенько приносил правду в жертву домыслам).

В Омске путешественники узнали, что командующим Маньчжурской армией назначен генерал Куропаткин. Кое-кто выразил робкое опасение. Затем беспроволочный телеграф принес прозрачно намекающие слова авторитетного в военных кругах генерала от инфантерии, члена Государственного совета М. И. Драгомирова: «Я, подобно Кассандре, часто говорил ие-приятные истины, вроде того, что предприятие, с виду заманчивое, успеха не сулит; что скрытая ловко бездарность для меня была явной тогда, когда о ней большинство еще не подозревало». Но для многих смысл этого намека еще оставался неясным, и они продолжали с надеждой взирать на Куропаткина.

5 марта А. И. Деникин прибыл в город Харбин, где располагался штаб Заамурского округа пограничной стражи, недавно перед тем созданного на базе Охранной Стражи, подчинявшейся министру финансов. Последняя формировалась преимущественно из казаков и офицеров-добровольцев, прельщавшихся более высоким, чем в армии, довольствием. Взамен им приходилось постоянно сталкиваться с немалыми лишениями и соблазнами. В результате сложился своеобразный тип «стражника», по характеристике очевидца, — смелого, бесшабашно-загульного и всегда готового броситься даже на числом превосходящего противника. Теперь округ комплектовался на общем основании и в боевой части подчинялся штабу Маньчжурской армии, однако правы вольницы продолжали еще сказываться, как, впрочем, сохранились и повышенные оклады. Заамурский пограничный округ в составе четырех бригад стражи общей численностью в 24 тысячи штыков и сабель при 26 орудиях охранял две ветви Маньчжурских дорог общей протяженностью в 2 180 километров: Восточную (Забайкалье — Харбин — Владивосток) и Южную (Харбин — Порт-Артур). На каждый километр пути приходилось по одиннадцать человек стражников.

Антон Иванович получил назначение на должность начальника штаба 3-й Заамурской бригады, поднявшись по иерархической лестнице сразу на две ступеньки. Солидный денежный оклад позволил ему в ближайшие месяцы аннулировать долги по «завещанию» и позаботиться о матери. Штаб бригады, охранявшей дорогу Харбин — Владивосток почти в 500 километров, находился на одной из глухих станций. В служебные обязанности Деникина включались вопросы строевой, боевой подготовки и разведки. Он разъезжал с конными отрядами по всему краю, изучал местность и быт населения, знакомился с китайскими войсками, охранявшими внутренний порядок за полосой отчуждения.

Это был совершенно иной мир, которого Деникин не знал. Приходилось открывать для себя новое. Пограничная служба, всегда беспокойная, тяжелая, сильно отличалась от армейской. Там, в его родном Варшавском округе, все было по-другому: мирная жизнь, учения. Теперь же совсем неподалеку — противник. Основные силы деникинской бригады дислоцировались на станциях, между которыми были «путевые казармы», окруженные высокими каменными степами с круглыми бастионами и косыми бойницами в них, с всегда наглухо закрытыми воротами. Между казармами находились землянки, в которых располагались окруженные окопчиком посты, по 4–6 пограничников. Когда один из них в течение восьми часов патрулировал вдоль дороги, другой стоял на посту.

Служба протекала в обстановке постоянной опасности. Впервые объезжая на дрезине бригаду вместе с ее командиром полковником Пальчевским, Деникин увидел трех человек с оружием, пересекавших дорогу. Он спросил:

— Что это за люди?

— Китайские солдаты.

— А как вы их отличаете?

— Да главным образом по тому, что не стреляют по нас…

Кругом рыскали шайки хунхузов. Они состояли из люмпенов, босяков и самых настоящих разбойников. Одни оказывались в них по нужде, другие — в силу преступности их натуры. Шайки возглавлялись выборными начальниками. Действуя в том или ином районе, они облагали данью заводы и богатых китайцев, грабили подрядчиков, захватывали заложников, чтобы получить за них выкуп. Нередко нападали на небольшие русские гарнизоны, случалось, вырезали их; оказываясь в окружении, сражались дерзко, отчаянно, до последнего человека. Пленных русские пограничники сдавали китайцам. Там их допрашивали и судили. Своих хунхузы не выдавали, даже подвергаясь избиениям бамбуковыми палками. Многих казнили публично. Но головы свои, по рассказам очевидцев, они клали под топор с полным спокойствием, даже безразличием. Один пленный хунхузский предводитель, увидев Деникина (никогда, кстати, не ходившего на казни), браво крикнул по-русски: «Шанго капитан, руби голова скорей!» Китайские власти и войска практически не вели борьбы с бандитами. Затравленное и терроризируемое население смерилось с судьбой, смотрело на них как на предначертанное и непреодолимое зло.

К Пасхе 1904 года Деникин получил звание подполковника. Но ни быстрое продвижение по службе, ни хорошее отношение командиров и сослуживцев, ни значительное денежное вознаграждение не приносили ему полного морального удовлетворения. Все-таки не ради этого он оставил службу в цивилизованном Варшавском округе, одинокую мать, своих друзей. В глубине души он чувствовал, что его место — это фронт. Волновало его и то, что война, глядишь, скоро закончится, а он так и не успеет по-настоящему повоевать, проявить себя как боевой командир. Вероятно, думалось и о том, что участие во фронтовых действиях, если повезет, станет надежным трамплином к дальнейшей карьере, откроет важную страницу в биографии профессионального военного. Оп готов был рисковать собой, исходя из принципа «либо грудь в крестах, либо голова в кустах». На фронте офицер продвигается вверх несравненно быстрее.

И подполковник Деникин решил пробиваться в Действующую армию. Однако начальник Заамурского округа пограничной стражи в Харбине генерал Чичагов ответил на его просьбу решительным отказом. Тогда Деникин отправился в Ляоян, в Маньчжурскую армию, возглавляемую генералом от инфантерии А. Н. Куропаткиным, бывшим военным министром и его старым знакомым. Начальник ее штаба генерал Сахаров, бывший сослуживец по Варшавскому округу, объяснил, что Заамурский округ подчиняется их армии лишь в оперативном отношении и возглавляемый им штаб не вправе распоряжаться личным составом округа. Деникин был удручен. Но, как уже нередко бывало, и на этот раз помог ему «господин случай». Вскоре один капитан Генерального штаба Маньчжурской армии попросился по болезни на более спокойную службу. Там все помнили о просьбе Деникина и обратились к генералу Чичагову согласиться на «обмен». Тот не стал возражать. В середине октября, устроив на прощание дружескую пирушку, окрыленный Деникин отправился в штаб Маньчжурской армии.

Аналитик русско-японской войны

Прибывшему в Ляоян Деникину было предложено занять пост начальника штаба дивизии, ибо занимавший его полковник Российский был тяжело ранен. Правда, Антона Ивановича откровенно предупредили, что в штабе том голова «плохо держится на плечах». «Ничего, Бог не без милости!» — ответил он, тотчас соглашаясь. И через полчаса в сопровождении коиного ординарца Старкова, пограничника из донских казаков, прошедшего с ним потом через всю войну и удостоенного звания урядника и солдатского Георгиевского креста, и конного вестового с вьючной лошадью, на которой размещался кровать-чемодан со всем остальным немудреным скарбом, двинулся к месту назначения. 28 октября 1904 года, в самый разгар боев, он прибыл в Восточный отряд, генерала Репиепкампфа и вступил в должность начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии.

Русско-японская война 1904–1905 гг., по сути, была первой крупной войной начавшегося XX века, с его бесконечной чередой войн — больших и малых, мировых, локальных и гражданских. Уже она несла на себе печать последствий промышленных переворотов, вершившихся в наиболее развитых странах, в том числе и в Японии. В этой войне выявилась роль военно-экономического потенциала страны, научно-технического и морального факторов. Как никогда ранее, в ходе ее получили широкое применение такие образцы новейшей техники, как пулеметы, скорострельные пушки, минометы, ручные гранаты, радио, прожекторы. Произошли кардинальные сдвиги в оперативном искусстве. Впервые вошли в практику крупные операции в масштабах армии и фронта. Соответственно изменилась тактика общевойскового боя и управления войсками. Приобретен был опыт ночных боевых действий на суше и море, а также взаимодействия разных родов войск, проведения глубоких рейдов по тылам противника.

Эта война стала суровым экзаменом для мнивших себя полководцами, но на деле ими не являвшимися, временем крушения дутых авторитетов с высшими воинскими званиями и взлета военных, находившихся до этого в тени второго эшелона, школой для массы офицеров и кузницей будущих военачальников Российской армии, кому суждено было пройти через ее горнило.

Расчет Деникина целиком оправдался. Война для него стала второй академией. Вершина дивизионного командного звена обеспечила широкий обзор, в сущности, всего фронтового пространства. Информация на этот уровень поступала исчерпывающая. А тесное общение с крупными военачальниками, отличными теоретиками и практиками, и, в частности, с Ренненкампфом, позволяло глубже осмыслить причины поражений и побед, овладевать искусством вождения войск и боевого управления ими. Склонный к аналитике и обладавший некоторым опытом в этой области, Деникин в редкие свободные минуты, подвергал пристальному анализу развертывавшиеся на его глазах боевые действия сторон. И, можно сказать, он стал одним из первых авторов по истории русско-японской войны.

Наблюдения и заметки Деникина на эту тему и поныне не лишены интереса. Они, однако, не востребованы наукой. А ведь, к примеру, вывод, который он сделал, анализируя причины мукденской катастрофы русских войск, представляется весьма важным: «Никогда еще судьба сражения не зависела в такой фатальной степени от причин не общих, органических, а частных. Я убежден, что стоило лишь заменить заранее несколько лиц, стоявших на различных ступенях командной лестницы, и вся операция приняла бы другой оборот, быть может, даже гибельный для зарвавшегося противника».

Вероятно, подобные формулировки покажутся несколько категоричными, особенно если смотреть на них глазами советской историографии. Ее оценка русско-японской войны носила сильно политизированный характер: события на Дальнем Востоке выявили гнилость, обреченность царского режима, об остальном умалчивалось. Но при ближайшем рассмотрении факторов, в том числе приведенных Деникиным, картина существенно меняется.

В самом деле, война началась при крайне неблагоприятных обстоятельствах для России. На театре боевых действий японская армия имела свыше 375 тысяч человек, 1140 орудий, 147 пулеметов, флот — 80 боевых кораблей. Иначе говоря, она превосходила русские силы на Дальнем Востоке в 3 раза по живой силе, в 8 раз по артиллерии и в 18 раз по пулеметам, по кораблям в 1,3 раза. Свою задачу японское командование видело в том, чтобы внезапным ударом уничтожить русский флот, перебросить войска на материк, захватить военно-морскую базу Порт-Артур и разгромить русскую армию в Маньчжурии. Русский план на случай войны с Японией предусматривал частью войск противостоять наступлению японской армии, удерживая Порт-Артур, а затем, перебросив подкрепление и перейдя в общее наступление, разгромить противника и высадиться на японских островах.

Начальный период войны показывает, что каждая из противоборствующих сторон действовала в соответствии со своими планами. Но успех сопутствовал японцам. И не только потому, что они обладали перевесом в силах, по и по причине царящей в русском командовании неразберихи. А возникла она вследствие некоего двоевластия, образовавшегося на Восточном театре военных действий. Генерал Куропаткин, командующий Маньчжурской армии, тянул одеяло на себя, а наместник царя на Дальнем Востоке — адмирал Е. И. Алексеев (1843–1918), главнокомандующий на всем театре войны, — на себя, поскольку каждый из них придерживался разных взглядов на способы ведения войны. По возникшим между ними разногласиям они то и дело обращались, жалуясь друг на друга, к военному министру или даже к государю. Терялось время для принятия решений, а конкретные, быстро менявшиеся боевые события на фронте опережали рекомендации из Петербурга. Последние, в свою очередь, принимались без всестороннего учета многообразных обстоятельств и только запутывали дело. Но и эти рекомендации Куропаткин, если они расходились с его мнением, выполнял формально, для видимости, постольку-поскольку. Впрочем, вероятность вакханалии на театре войны в Петербурге не исключалась с самого начала, но для ее предотвращения ничего не сделали. Хотя председатель Совета Министров граф С. Ю. Витте (1849–1915), прощаясь с Куропаткиным, отъезжающим из столицы на войну, полушутя советовал ему: «Когда приедете в Мукден, первым делом арестуйте Алексеева и в вашем же вагоне отправьте в Петербург, донеся телеграммой государю. А там пусть велит казнить или миловать!» Тем не менее эти два медведя оставались в одной берлоге, противоборствуя друг с другом и причиняя тем самым непоправимый вред войскам.

Русские войска терпели поражения. Из них наиболее существенными были: в начале апреля под Тюреиченом; в середине июня под Вафангоу, на направлении Порт-Артура, который японцам удалось отрезать от сухопутных войск; в конце июля под Ташичао, в результате чего японцы перерезали железнодорожные магистрали к портам и обеспечили бесперебойное снабжение своих армий. Несмотря на все это, численность русских войск непрерывно возрастала, и к концу августа они имели перевес в силах.

Куропаткин решает до конца оборонять Ляоян. На подступах к нему разыгралось большое сражение. Наступление трех японских армий 30 августа натолкнулось на ожесточенное сопротивление русских войск. Это повергло противника в смятение. По словам английского военного наблюдателя генерала Гамильтона, японцы уже готовились отступить, но в ночь на 1 сентября Куропаткин приказал войскам отойти на главные позиции Ляояна. Аналогичные установки — не ввязываться в упорные бои — получили соединения и на других направлениях. По заключению Деникина, такая тактика уклонения от боя заранее подорвала «психологически наступательный импульс», внесла неуверенность «в распоряжения начальников и действия войск».

Ляоянское сражение, длившееся 11 суток (24.8–3.9 по н. ст.), развернулось на фронте протяженностью в 75 км. и глубиною в 35. Русской Маньчжурской армии, в 152 тысяч человек при 606 орудиях, противостояли три японские армии общей численностью в 130 тысяч человек при 508 орудиях (командующий маршал И. Ояма). Противник пытался окружить русских, но ему это не удалось. Потери русских достигли 18 тысяч человек, японцев — 23,5 тысяч. Бои шли с переменным успехом, по постепенно наметился перелом в пользу русских. Однако утром 3 сентября, когда войска сражались с особым подъемом, Куропаткин приказал им оставить Ляоян и немедленно отступить по всему фронту на линию реки Шахэ (Маньчжурия, Северо-Восток Китая).

После Ляоянского сражения русская Маньчжурская армия, получив подкрепление в несколько корпусов пехоты и кавалерии, достигла численности свыше 200 тысяч человек при 758 орудиях и 32 пулеметах. Три японские армии Оямы уступали ей во всех отношениях, имея 170 тысяч человек, 648 орудий и 18 пулеметов. Куропаткин решил взять реванш, считая силы своей армии достаточными для перехода в наступление. Войска, по свидетельству Деникина, встретили его приказ с воодушевлением.

Наступление русских войск предпринималось для того, чтобы помочь осажденному Порт-Артуру и добиться перелома в войне. Японское командование решило обороной на подготовленных позициях обескровить наступающих и затем перейти в контрнаступление.

Шахэйское сражение (5—17.10.1904 г. по нов. ст.) для русских войск началось удачно. Восточный отряд генерала Ренненкампфа обошел по флангу и нанес удар. Развитие успеха требовало наступления по всему фронту. Но его не последовало. Более того, Ренненкампф получил приказ приостановить движение отряда, что позволило японцам оправиться от неожиданного удара и приготовиться к отражению наступления русских. Фактор внезапности утратил свое значение. В довершение ко всему, наступление началось в гористой местности и войскам пришлось штурмовать отвесные кручи. Продвижение Восточного отряда захлебнулось. Тем временем маршал Ойяма нанес удары двумя армиями по Западному отряду и центру фронта. Завязались кровопролитные сражения, в ходе которых потери каждой из сторон составили свыше 40 тысяч человек. Исчерпав силы, противники почти одновременно прекратили боевые действия. Таков был финал Шахэйской операции.

Подводя итоги и говоря о причинах ее неудачи, Деникин подчеркивал, что последние связаны не с отсутствием доблести русских войск, а с целым рядом просчетов, допущенную командованием. Среди них он выделял и неверный выбор главного удара (оп был нанесен в горном районе, в то время как на западном фланге фронта лежала равнинная местность, более привычная для наших войск); и допущенная проволочку с развертыванием наступления; и упорные лобовые атаки злосчастных гор, в особенности горы Лаутхалазы, вместо обходных маневров; и отказ от развития успеха отряда Ренненкампфа.

Окончательно поняв, что не справляется с обязанностями главнокомандующего, адмирал Алексеев подал прошение об отставке. В столице это тоже наконец-то поняли, правда, значительно позднее подполковника Деникина. 26 октября государь удовлетворил прошение адмирала. А Маньчжурская армия, значительно возросшая, была разделена на три армии. 1-ю (Восточную) возглавил генерал от инфантерии Н. П. Линевич (1839–1908), бывший командующий Приамурским военным округом и генерал-губернатор Приамурья; 2-ю (Западную) — генерал Грицепберг; 3-ю (Центральную) — генерал барон Каульбарс. Главнокомандующим стал Куропаткин.

«Деникинская сопка»

Восточный отряд Ренненкампфа к моменту прибытия в него Деникина состоял из трех полков 71-й пехотной дивизии, трех полков Забайкальской казачьей дивизии, артиллерии и приданных отряду более мелких частей. Отряд делился на три группы, из которых центральная находилась в Цинхечене, прикрывая гористый левый фланг фронта. После реорганизации Маньчжурской армии отряд Ренненкампфа был включен в 1-ю армию.

После Шахэйского сражения на фронте установилось затишье. Стояли сильные морозы. Почти все войска отряда укрылись в землянках, но, неся охрану, продолжали вести в горах изнурительную боевую разведку, вступая нередко в ожесточенные перестрелки с противником. Отрезанные от центральных баз снабжения, войска испытывали серьезную нехватку продовольствия. Вместо хлеба стали выпекать лепешки. Мясо тоже добывали сами — благо скота кругом хватало. Питание офицеров почти не отличалось от солдатского.

В суровой боевой обстановке Деникин сблизился с Ренненкампфом. Командующий занимал часть маленькой фанзы. Прирожденный солдат, он отличался смелостью в принятии решений, никогда не перекладывал ответственность на других, проявлял заботу о подчиненных и дорожил их жизнями. Но смотрел он на людей, как показалось Деникину, словно на орудие боя и залог личной славы. Душевной близости, взаимопонимания между генералом и его подчиненными не было. Просто они, ценя боевые качества и веря в командующего авторитет командующего, беспрекословно повиновались ему. Офицеры стремились воевать под его командованием.

Тяготясь затишьем, Ренненкампф создал боевую группу из трех батальонов, четырех казачьих сотен и двенадцати орудий и, возглавив ее, 19 ноября двинулся в боевую разведку. В качестве штабиста взял с собой Деникина, для которого эта вылазка стала боевым крещением. 20 ноября боевая группа столкнулась с противником и выбила его с перевала Шунхайлин. Потом генерал захватил деревню и остановился в ней на ночевку. Однако ночью японцы сняли две русские заставы, заняли гористую гряду и на рассвете обрушили на отряд сильный огонь с сопок.

Выслав батальон на подкрепление передовым подразделениям, Ренненкампф не спеша приступил к сборам. Под взрыв пуль и свист снарядов войска проделывали утренний туалет и пили чай. Появились первые раненые. Деникин обратился за разрешением отвести людей в укрытие под сопку. Ренненкампф ответил: «Погодите, после ночной тревоги люди нервничают. Надо успокоить». И Деникин вспомнил предупреждение: в штабе этого генерала «голова плохо держится на плечах». Сам командующий был уже дважды райей, в шею и йогу, по его это, кажется, не пугало. Он привык не щадить ни себя, ни своих штабистов.

Утром 24 ноября японцы перешли в наступление. Начался Цинхеченский бой. От начальника авангарда — командира казачьего полка, расположившегося на левом фланге отряда, — Ренненкампфу поступило какое-то сбивчивое донесение. Недовольный генерал высказал опасение: «Боюсь, что этот… мне все напутает!..» Присутствовавший при этом Деникин, горя желанием отличиться, мгновенно отреагировал: «Ваше превосходительство, разрешите мне принять авангард». И тотчас получил согласие. Двигаясь в полк, Деникин ломал голову, как тактичнее сообщить полковнику об отстранении его от должности. И, когда эти слова были произнесены, полковник, к его удивлению, с облегчением снял шапку, перекрестился и сказал: «Слава тебе, Господи! По крайней мере, теперь в ответе не буду». Этот и другие подобные случаи привели Деникина к открытию еще одной неприятной черты, свойственной определенной части офицеров: лично храбрые, порядочные, они боялись ответственности, что в боевой обстановке влекло за собой тяжелые последствия.

Для Деникина это был первый опыт самостоятельного командования значительной воинской группой, в которую входили полтора батальона пехоты, четыре казачьи сотни и горная батарея. Быстро оцепив обстановку, он развернул авангард прямо на передовой позиции. Левому крылу авангарда поставил задачу перекрыть вход в лощину Цинхеченя. Установил взаимодействие с Бугульминским полком подполковника Береснева, занимающим центр позиций Восточного отряда Ренненкампфа. Спешно принятые меры оказались как нельзя кстати. Уже вскоре на левый фланг и центр позиций всего отряда двинулась японская пехотная бригада с двумя батареями и несколькими конными эскадронами. Все ее атаки оказались безуспешными. Но японцы повторили их ночью.

25 ноября противник, увеличив силы, слова штурмовал позиции авангарда Деникина, теперь уже по всему фронту. Главный удар был нацелен на правый фланг, где господствовало возвышение, позволяющее просматривать передвижения всех войск японцев. Этот пункт защищала рота Чембарского полка. Командир ее, капитан Богомолов, ходил во весь рост вдоль цепи, проверяя прицелы винтовок. На замечание Деникина о необходимости соблюдать осторожность и пригнуться — ответил: «Нельзя, господин полковник, люди нервничают, плохо целятся». И таких командиров было много. Поэтому русских офицеров ценили враги и любили солдаты. Но, наверно, и поэтому — пришел Деникин к печальному выводу — в процентном отношении потери офицеров значительно превосходили солдатские. Такова цена далеко не всегда оправданного пренебрежения опасностью, подчас граничащая с показной бравадой.

29 ноября Ренненкампф двинул Восточный отряд в наступление, но на следующий день получил категорическое указание возвратиться на исходные позиции. Этим и закончился Цинхеченский бой, не очень заметный, хотя и трудный. В биографии Деникина он стал определяющим. В истории русско-японской войны бой этот отмечен, по заведенным правилам, памятными названиями: «Ренненкампфовская гора», «Бересневская сопка» и так далее. Значится там и его «Деникинская сопка».

Первый блин не стал комом. Командование почти целым полком на передовой линии фронта для подполковника Деникина оказалось этапным. Оно дало ему не только первые крупицы цепного собственного опыта, но и в глазах соратников окружило его ореолом славы. Это окрыляло и вдохновляло. Плох тот солдат, который не мечтает о жезле маршала! Деникин всегда носил его в своем ранце. Но душу все равно точило сомнение. Теперь, после жестокой сечи на той маньчжурской сопке, на морозе, ветру, оно исчезло. Очистилось подсознание. Окрепла вера в себя, в свои способности, свою звезду. Крупный военачальник, при наличии всех прочих качеств, без этого состояться не может.

Обретение фронтового опыта

18 декабря 1904 года Восточный отряд Ренненкампфа был преобразован в корпус. Забайкальскую казачью дивизию возглавил генерал Любавин, по отзыву Деникина, — простой, храбрый и честный уральский казак. Командир корпуса Ренненкампф приказал ей вести усиленную разведку по левому флангу фронта. Оставаясь по-прежнему начальником штаба дивизии, Деникин возглавил один из отрядов. Отбросил с ним японцев с перевала Ванцелин и двинулся в сторону Цзянчапа, важного узла обходных путей. Поддержанная Ренненкампфом, его просьба подкрепить это продвижение пехотой была отвергнута Ставкой главнокомандующего. Тогда же корпус посетил Куропаткин. При обходе почетного караула остановился против Деникина и несколько раз крепко пожал ему руку, сказав: «Как же, давно знакомы, хорошо знакомы». Но ни словом не обмолвился об обстоятельствах этого знакомства…

1 января 1905 года, после 233-дневной стойкой обороны, пал Порт-Артур. Под его стенами полегло 110 тысяч японцев. Защитники из 34-х тысяч потеряли убитыми ровно половину. Упреждая возможность японского наступления, в рейд по их тылам был брошен конный отряд генерала Мищенко, в составе 77 эскадронов и сотен и 22 орудий, но результат оказался неудачным. Тем не менее русские войска развернули подготовку к наступлению. Силы противников были почти равными (220–240 тыс. штыков). Однако начало боевых операций с первого шага сопровождалось невообразимой путаницей. Дело дошло до того, что Куропаткин лично указывал по телеграфу, где расставлять роты и куда их перемещать, куда направлять разведывательные группы. В конце концов наступление вылилось в разрозненные вылазки, что позволило японцам захватить инициативу в свои руки. Общее наступление русских армий не состоялось, хотя в боях они потеряли 368 офицеров и 11 364 солдата, японцы же — около 8 тысяч. Командующий 2-й армией генерал Гриценберг, сославшись на болезнь, обратился к военному министру за разрешением уехать в Россию. Государь потребовал шифром изложить подлинные причины просьбы. Генерал ответил: «Причины, кроме болезни… полное лишение меня предоставленной мне законом самостоятельности и инициативы…» Но он не указал, что и сам грешил подобным образом не меньше по отношению к подчиненным. Генерал Каульбарс был перемещен с 3-й армии на 2-ю в качестве командующего.

Куропаткин назначил на 25 февраля повое наступление. Но дней за пять до его начала японцы подбросили записку с предупреждением: «Нам будет плохо, по и вам нехорошо». Начальником рейдового отряда по тылам противника Главком срочно назначил Ренненкампфа, который пригласил к себе и Деникина в качестве начальника штаба Урало-Забайкальской казачьей дивизии. Однако японцы, упредив своего противника, первыми перешли к боевым действиям и на ряде направлений добились успеха. Куропаткин отменил срок наступления, хотя войска были готовы, и произвел очередную перетасовку генералов: Ренненкампфа возвратил в Восточный отряд, а на его место поставил Грекова, Урало-Забайкальскую дивизию поручил, вместо болевшего Мищенко, донскому казаку Павлову.

В сражении, известном как Мукденское (19 февраля — 10 марта 1905 года), на фронте в 150 км и глубиной 80 км, с обеих сторон сошлись свыше 560 тысяч штыков и сабель, 2 500 орудий и 256 пулеметов (соответственно с русской — 293 тысячи, 1 494, 56 и с японской — 270 тысяч, 1 062, 200). По замыслу, осуществлению, размаху и продолжительности (19 суток) оно носило черты фронтовой операции. Русские войска широко использовали полевые укрепления, что послужило новым толчком к развитию позиционных форм обороны, зародившихся во второй половине XIX века.

Смятение, охватившее верхи командования с самого начала сражения, по мере его развертывания и натиска противника все более возрастало и перекидывалось в нижестоящие командные инстанции, а от последних — в войска, нередко перерастая в панику. Урало-Забайкальская дивизия, сражавшаяся на правом фланге фронта, к концу боев оказалась раздерганной: ее полки воевали на девяти участках, далеко отстоящих друг от друга. Управление дивизией как единым целым, было утрачено. Генерал Павлов получил четыре приказа из разных инстанций, в том числе главкома и командующего армией, противоречивших друг другу. 3 марта дивизия вообще распалась. Но штаб продолжал получать приказы. Солдаты и офицеры, несмотря на усталость и охватившие их сомнения, не пали духом и продолжали ждать приказа к наступлению на слабеющего врага. Но Куропаткин 6 марта приказал 1-й и 3-й армиям начать отход к реке Хупье, а в ночь на 10 марта — остальным соединениям на высоту Хушития. В центре японцы прорвали фронт и устремились к Мукдену, загнав русские войска, словно в суживавшуюся бутылку. Находясь с конницей в том месте, Деникин впервые с горечью наблюдал картину паники войск.

О происходящем в действующей армии столица располагала исчерпывающей информацией. Но только 13 марта состоялось совещание под председательством царя Николая II, определившего на пост главнокомандующего генерала Линевича. 17 марта он вступил в должность, а Куропаткину было поручено командование 1-й армией. Перемены эти многими расценивались как проявление кризиса в верхах, ибо новый главком, будучи добрым человеком, не обладал, однако, необходимой стратегической подготовкой. И, действительно, в дальнейшем он не сумел обеспечить коренного перелома на фронте.

В Мукденском сражении русская армия потеряла 89 тысяч человек, а японская — 71 тысячу. Его итоги, в сущности, предрешили исход всей русско-японской войны. Последующие сражения не сумели изменить хода событий, хотя некоторые из них были достаточно крупномасштабными и свидетельствовали о том, что русские войска располагают значительным потенциалом. В частности, весьма результативно воевал Конный отряд 2-й армии, который возглавил по выздоровлении боевой генерал Мищенко. В него входили пополненная Урало-Забайкальская казачья дивизия, Кавказская туземная бригада и Кавказская дивизия в составе кубанских и терских казачьих полков.

17 мая конный отряд, имея 45 сотен и 6 орудий, выступил в рейд по тылам противника. За четыре дня он углубился в тыл японцев на 170 км. Деникин, находившийся в составе отряда, считал действия его командира весьма поучительными. Прежде всего, впечатляющей оказалась забота Мищенко о выносе с поля боя убитых и раненых. Генерал считал подобные действия нравственным долгом живых и здоровых, важным психологическим фактором. К тому же сами казаки ревниво следили за тем, как это исполняется. Сами они считали бесчестием попасть в японский плен. Примечательно, что казаки подбирали не только своих, но и японских раненых. В ряде случаев Мищенко, вопреки благоразумию, шел с ними в одной цепи, отвечая тем, кто пытался его остановить: «Я своих казаков знаю, им, знаете ли, легче, когда они видят, что и начальству плохо приходится».

В майском походе отряд Мищенко разгромил две дороги со складами, запасами, телеграфными линиями, увел 200 лошадей, свыше 800 повозок с ценным грузом, взял 234 человека в плен (5 офицеров), вывел из строя не менее 500 штыков и сабель. Сам же отряд потерял 187 бойцов убитыми и ранеными. Этот успех был важен и в психологическом отношении, ибо показывал не только отряду, но и всей армии, что она еще может не просто бороться, но и побеждать.

Но уже в начале лета появились грозные признаки поражения в войне. С середины июля по фронту поползли слухи, что американский президент Теодор Рузвельт предложил Петербургу свое посредничество в организации переговоров с Токио. Это омрачило настроение боевых офицеров. А в августе чувствовалось, что война уже заканчивается. 5 сентября в Портсмуте было заключено перемирие. 14 октября 1905 года последовала ратификация позорного для России договора.

Согласно советской историографии, поражение России явилось показателем обреченности строя, его неспособностью обеспечить для ведения армию войны армию всем необходимым, получавшую вагонами иконы вместо техники. Однако непосредственному участнику тех событий многое представлялось в ином свете, далеко не столь вульгарно и упрощенно. А. И. Деникин считал, что русская действующая армия, как никогда до этого, по боеспособности значительно превосходила японскую. Ее численность возросла до 446,5 тысяч бойцов, она была глубоко эшелонирована, свыше половины состава находилось в резерве, что исключало случайность и создавало возможность активных действий. Значительно возросла техническая оснащенность армии, причем в качественном отношении — за счет гаубичной артиллерии и особенно пулеметов (в 10 раз, с 36 до 374). Улучшилось снабжение. Теперь стали приходить не три, а двенадцать пар поездов. Заработала телеграфная связь. Омолодился состав армии. Пополнение поступало грамотное, боевое. Японская армия уступала русской по всем перечисленным параметрам. По численности — на треть. Среди пленных японцев встречались старики и дети. Пал боевой дух армии. В целом Япония исчерпала свои людские ресурсы. Несмотря на неурядицы в командовании русских войск, японцы, несомненно, осведомленные о них, после Мукденского сражения, однако, так и не решились на новое широкое наступление.

Антон Иванович был твердо убежден, что война проиграна главным образом по трем причинам. Первая заключалась в слабости верховного руководства русских войск на Дальнем Востоке. И Куропаткин, и сменивший его Линевич как полководцы оказались несостоятельными. Не обладая способностью стратегического мышления, они не сумели организовать, мобилизовать, вдохновить войска на победоносное наступление, обеспечить грамотное руководство ими. Вторая причина — дряблость высшего руководства страны. Царь и его окружение, или Петербург, как обтекаемо, заметил Деникин, «устали» от войны больше, чем действующая армия. Террористические акты, аграрные беспорядки, волнения и забастовки, развернувшиеся в стране с начала 1905 года, парализовали их волю, лишили решимости и дерзания. Третья причина — революция, вызвавшая в стране серьезную дезорганизацию и общее расстройство, что повергло элиту страны в состояние паники. Потерпели в войне поражение, убежден был Деникин, не Россия и не армия, ибо они еще обладали потенциалом для ее победоносного завершения, а все те, кто обязан был обеспечить твердость руководства ею.

Деникинские размышления носили здравый смысл, были свободны от озлобления. Да и обижаться ему было не на что, ибо в личном плане, по его собственному признанию, он от участия в войне получил полное моральное удовлетворение.

Вступив в нее безвестным капитаном, закончил полковником, начальником штаба дивизии. В высочайшем приказе от 26 июля 1905 года указывалось, что Деникин производится в полковники «за отличие в делах против японцев». И шел ему тогда 33-й год. Такие чины к возрасту Христа, на пятнадцатом году службы в русском офицерском корпусе, считались редкостью.

Познание смысла революции

По окончании русско-японской войны Ставка дальневосточного командования телеграфно запросила Управление Генштаба о предоставлении полковнику Деникину должности начальника штаба дивизии в Европейской России. Однако ответ задерживался. Воспользовавшись начавшейся эвакуацией войск в центр страны и ссылаясь на последствия травмы ноги, Деникин выехал в Петербург.

В Харбине, откуда шло прямое железнодорожное сообщение с центром страны, в момент, когда царь своим манифестом в октябре 1905 года даровал России конституцию, Деникин неожиданно для себя столкнулся с морем выплеснувшейся солдатской стихии, с революцией. Подогреваемые мощной пропагандой социалистических партий, революционные организации единодушно выставили лозунг «Долой!», призывавший к свержению самодержавия и передаче всей власти народу. По всей Сибирской дороге возникли всевозможные комитеты, советы рабочих и солдатских депутатов, отстранявшие от власти местные и военные органы и захватывавшие поезда, паровозы, станции. Солдаты, пропив выданные им на руки дорожные деньги, в дальнейшем, добывали себе пропитание грабежами и погромами вокзалов, буфетов, пристанционных поселков. Противоречивые распоряжения Иркутской, Красноярской, Читинской и других «республик», возникших вдоль железнодорожной магистрали, расстроили ее работу. Эшелоны продвигались со скоростью 100–150 км в сутки. Четыре полковника, включая Деникина, организовали охрану эшелона, платя солдатам по 60 копеек суточных за несение службы, прицепили его к исправному паровозу и, преследуемые «революционерами», безостановочно покатили на запад. Деникин сделал вывод, что горсть смельчаков способна пробиться на тысячи километров сквозь хаос, безвластие, враждебную стихию попутных «республик» и озверелых толп.

Петербург, придя в себя, двинул друг другу навстречу воинские отряды: из Москвы на восток генерала Меллера-Закомельского, из Харбина на запад — генерала Ренненкампфа. Последний вел переговоры с бунтарями, а в тех случаях, когда они не давали результатов, приступал к жестким силовым действиям: зачинщиков отдавали под суд, обеспечивая в нем обвинение и защиту. Приговоры к расстрелу тотчас приводились в исполнение. Но такие действия вызвали недовольство Меллера-Закомельского. В донесении царю он указывал: «Ренненкампфовские генералы сделали крупную ошибку, вступив в переговоры с революционерами… Бескровное покорение взбунтовавшихся городов не производит никакого впечатления». Сам он, подчеркивал Деникин с осуждением, прошел 6 тысяч километров от Москвы до Читы с огнем и мечом, повсюду учиняя жестокую расправу. Но кровь рождает только кровь, и в результате «террор вызывал ответный террор, самосуд — ответный самосуд».

Деникин пристально вглядывался в революцию. Ее давно уж предрекали, и вот, на его глазах, она стала реальностью. Он пытался понять смысл этого явления. Правы ли горячие поборники и «буревестники» революции, утверждающие, что она — праздник угнетенных? Деникин видел: народные массы участвуют в революции не столько по политическим, сколько по прагматическим мотивам.

Крестьяне, грабя помещичьи имения и захватывая их угодья, пытались таким образом разрешить исключительно аграрную проблему — покончить с малоземельем и низким уровнем земледельческой культуры. В Прибалтике, кроме того, большую роль играл национальный вопрос — извечная вражда между латышскими и эстонскими крестьянами, с одной стороны, и помещиками немецкого происхождения — с другой. Под национальным флагом, но при полном безучастии народа, боевая организация польских социалистов во главе с Пилсудским развернула широкий террор, ограбление банков. В Финляндии бурлившие массы, получив конституционные гарантии, успокоились. Рабочие выставляли преимущественно экономические требования, только некоторая их часть поддерживала лозунги социалистов, учиняя беспорядки и участвуя в Московском восстании.

Естественно, особенно пристально Деникин анализировал солдатские бунты. По его мнению, они происходили под воздействием революционной пропаганды, из-за казарменных трудностей и плохого отношения офицеров к солдатам. «Четыреххвостка» — всеобщее, равное, прямое и тайное голосование — соседствовала с требованиями солдат «стричься бобриком, а не под машинку», улучшить питание, обмундирование, выдавать столовые приборы, постельное белье, подушки, одеяла, своевременно доставлять их письма. Добивались также свободы собраний, регулярных увольнений в город, открытия библиотек, хорошего обращения командиров с рядовым составом. В случае отказа начальства идти на уступки, солдаты иной раз переходили к насилию против офицеров, священников, выйдя из-под контроля, участвовали в погроме евреев, а заодно и агитаторов. Матросы Кронштадта, начав с требования созвать Учредительное собрание, перешли затем к погрому магазинов и лавок. Неорганизованные и эпизодические бунты подавлялись законопослушными частями. Так это было на Черноморском флоте и в ходе Московского восстания. Случалось, мятежные подразделения и полки, одумавшись, переходили на сторону власти и выступали против бунтарей. Впоследствии многие из них кляли большевиков, своих вчерашних кумиров, приходили к запоздалому заключению, что «революции не стоило делать».

А когда власти улучшили положение в армии (увеличили солдатское жалованье, учли некоторые требования солдат), атмосфера в казармах начала быстро разряжаться. За участие в отрядах по наведению порядка солдатам были установлены суточные в размере 30 копеек (немалые вполне ощутимые, деньги по ценам того времени). И тогда от желающих попасть в карательные отряды не стало отбоя, установились очереди, ревниво контролировавшиеся самими солдатами.

Однако, заметил Деникин, сановники, высший командный состав, да и многие рядовые офицеры исповедовали культ силы, считали жестокие расправы вернейшим средством борьбы с бунтарством. Государь, принимая решения, сильно колебался, накладывал на документах противоречивые резолюции. По одному докладу, предлагавшему суровые репрессии, царь высказался весьма взвешенно: «Строгий внутренний порядок (в армии, — А.К.) и попечительное отношение начальства к быту солдат лучше всего оградят войска от проникновения пропаганды в казарменное положение». Власти сделали эту резолюцию достоянием гласности, тиражируя и пропагандируя ее. Но на практике они руководствовались резолюциями иного рода, хранившимися в тайне: применять к мятежникам решительные репрессии, «каждый час промедления может стоить в будущем потоков крови». Жестокость при этом практиковалась не только вынужденными обстоятельствами, но и бесцельно, ради устрашения. Нередко подавляемые тоже отвечали жестокостью. В Курляндии были сожжены солдаты драгунского разъезда. Революционеры обрушили террор на государственных вельмож. Воистину действие равно противодействию!

Деникин, как и многие другие, считал, что революция в России — следствие отсталости в ее развитии, а не происков каких-то злоумышленников, хотя они были и причиняли стране вред. «Нет сомнения, — подчеркивал он, — что самодержавно-бюрократический режим России являлся анахронизмом. Нет также сомнения, что эволюция его наступила бы раньше, если бы не помешало преступление, совершенное в 1881 году революционерами-«народовольцами», убившими императора Александра II, после великих реформ, им произведенных, и накануне привлечения представителей парода (земств) к государственному управлению. Это преступление на четверть века задержало эволюцию режима». При всей ограниченности, половинчатости, ущербности еще только зарождавшегося парламентаризма, считал он, царский манифест 1905 года заложил «прочное начало правового порядка, политической и гражданской свободы» и открыл «пути для легальной борьбы за дальнейшее утверждение подлинного народоправства».

Но российская элита, сожалел Деникин, не проявила необходимого здравомыслия и, расколовшись, встала на путь противоборства, обескровливая себя и разрушая Россию. Радикально-либеральная интеллигенция отказалась от сотрудничества с правящей бюрократией, потребовав ее отставки и замены всего правительственного аппарата своими людьми. А государь не пожелал ограничить свою власть в пользу оппозиции, исключил возможность обновления правительства представителями, пользовавшимися «общественным доверием». «В результате, — заключил Деникин, — радикально-либеральная демократия, не желавшая революции, своей собственной оппозицией способствовала созданию в стране революционных настроений, а социалистическая демократия всеми силами стремилась ко 2-й революции».

Деникинский взгляд на революцию по сути своей был весьма близок воззрениям центристской части либералов, ратовавших за царский манифест, созыв «бессословного народного представительства» с «правами высшего контроля законодательства и бюджета», за равенство всех перед законом и политические свободы, хотя и без всеобщего избирательного права.

В какой-то мере Деникин разделял и точку зрения большинства либеральных деятелей, выражавших интересы средних слоев городской интеллигенции и резко критиковавших самодержавный строй, прикрываясь при этом лозунгом конституционной монархии. Главная их цель сводилась к установлению всеобщего избирательного права, «ничем не стесняемой личной и общественной самодеятельности», ибо это позволит русскому пароду «поднять до надлежащей высоты свой культурный уровень и укрепить свое донельзя расстроенное хозяйство». Такие либералы отвергали революцию, по предупреждали самодержца, что «Русская монархия будет конституционной или ее не будет вовсе», что «есть лишь один мирный выход — открытое призвание правительством обществен-пых сил к коренному преобразованию государства». Но монарх упорно стоял на своем и тем самым подталкивал либеральную интеллигенцию к революционным течениям социалистического толка.

Деникин сожалел, что Манифест от 17 октября 1905 года был дарован пароду царем не по внутреннему его убеждению, а под напором революции в качестве вынужденной меры. Являясь вторым крупнейшим шагом после реформ Александра II, он переводил Россию на правовой путь развития, но делал это с очень большим запозданием и потому вызвал противоречивую реакцию. Носители революционной идеи оцепили его как обман народа и призвали к усилению борьбы. Либеральная общественность, к которой относился и Деникин, приветствуя Манифест, считала, что фактически он не закрепляет принципов конституционной монархии. Недовольство выражали и монархисты, проправительственные силы, полагая, впрочем, и не высказываясь открыто, что документ этот означает крушение исконной власти царя, хотя он и подписан им самим.

Все это раскалывало общество, отодвигало решение коренных проблем страны посредством реформ, обостряло борьбу и подвигало Россию к новой революции. Деникин относился к тем, кто ясно сознавал такую перспективу и испытывал внутреннее беспокойство, теряя порой устойчивое равновесие.

Армейские будни

По возвращении с Дальнего Востока Деникин не получил предполагаемой должности начальника штаба дивизии, поскольку Генштаб на столь привлекательные посты уже назначил тех, кто пребывал в тылу, поближе к высокому начальству. Антону Ивановичу пришлось временно довольствоваться более низкой должностью штаб-офицера 2-го кавалерийского корпуса, расквартированного в Варшаве. Служба была необременительная, даже скучноватая, зато — нет худа без добра — он смог воспользоваться заграничным отпуском, побывать в качестве туриста в Австрии, Германии, Франции, Италии и Швейцарии; удавалось также ездить по гарнизонам, выступая в офицерских собраниях с докладами о русско-японской войне.

Больше времени стал он уделять и литературной работе. В военных журналах вновь замелькали его статьи. В центре внимания Деникина-публициста была перестройка всей армейской жизни, развернувшаяся сразу по завершении войны. Выступления вызвали заметный отклик в офицерской среде. И это понятно: бесславные итоги дальневосточной кампании не оставили никого равнодушным.

В чем же все-таки причины поражения? Пытаясь теперь оправдаться, неудачливый военачальник Куропаткин отвечал на этот вопрос достаточно полно и объективно. И Деникин, в частности, был согласен с ним в том, что в русской армии вверх по служебной лестнице нередко продвигаются не наиболее сильные и самостоятельные офицеры, а те, кто послушно исполняют чужую волю. С ними у начальства меньше хлопот, они удобнее. Так было до войны, так продолжается и поныне. Кроме того, мало внимания уделяется учебе офицеров. Уровень училищной подготовки явно недостаточен. Современная военная наука требует куда более глубоких знаний. Необходимы, конечно, и периодические проверки профессиональной подготовленности офицеров, а это ими воспринимается чуть ли не как оскорбление.

В 1906 году по высочайшему повелению установили обязательное обучение высшего командного состава, от командиров частей до командиров корпусов, что по цепочке распространилось и на нижестоящие чины. Стали проводиться в классных и полевых условиях военные игры. Не обходилось и без попыток уклонения от них, в том числе на высшем уровне. Но в первой половине 1914 года в Киеве Генштаб провел военную игру с участием самого царя как будущего главнокомандующего и предполагаемых командующих армиями. Деникин принял в ней участие в качестве начальника одного из авангардных отрядов.

Были введены новые пенсионный устав, аттестационные правила и проверки знаний командиров. В 1906–1907 годах получили отставку и замену 50–80 % офицеров от командиров полков до командующих округами. В 1910 году был введен в действие, приостановленный в 1906 году Закон о предельном возрасте. Это омолодило офицерский корпус и подняло его образовательный уровень. В 1912 году 55,2 % генералов имели академическое образование. Вместе с тем тогда обозначилась нехватка офицерского состава.

В прогрессивном и популярном журнале «Разведчик» Деникин вел постоянную рубрику «Армейские заметки». Он критиковал некоторые стороны армейского быта, порядки управления, командования, правительственные распоряжения и военные реформы. В печати европейских стран такой свободы суждений не допускалось. Генерал Цепелин в немецком военном журнале отмечал: «Очевидное поощрение, оказываемое в России военной литературе со стороны высшей руководящей власти, дает армии большое преимущество, особенно в деле поднятия духовного уровня корпуса русских офицеров». Деникин подтверждал, что «он никогда не испытывал ни цензурного, ни начальственного гнета», хотя не раз затрагивал авторитет высоких лиц и учреждений. Однако дело обстояло так далеко не всегда.

В одном из рассказов Деникин описал полковую жизнь и горькую долю армейского капитана. Прошедший смотр роты доставил ему радость, по она тотчас померкла, когда капитан прочел в приказе: «В роте полный порядок и чистота, по в кухне пел сверчок». За такой «беспорядок» бедняга получил взыскание, что вызвало у него глубокое душевное расстройство. Оп угодил в психиатрическую больницу, где сам запел сверчком.

Факт, положенный в основу рассказа, оказался настолько узнаваемым, что начальник штаба Казанского военного округа генерал Светлов, оскорбившись, решил подать в суд на автора. Но когда он доложил об этом командующему округом, тот ответил: «Читал и не нахожу ничего особенного». Затевавшаяся тяжба по «делу о сверчке» не состоялась, но командующий округом генерал Сандецкий, известный своим скверным характером, вскоре объявил Деникину подряд три выговора, якобы за служебные упущения. При встрече Сандецкий сказал Деникину:

— Вы совсем перестали стесняться последнее время — так и сыплете моими фразами… Ведь это вы пишете «Армейские заметки» — я знаю!

— Так точно, Ваше превосходительство, я.

— Что же, у меня — одна система управлять, у другого другая. Я ничего не имею против критики. Но Главный штаб очень недоволен вами, полагая, что вы подрываете мой авторитет. Охота вам меня трогать…

Что бы ни говорил сам Деникин, по его критические «ершистые» выступления в печати не прошли для него бесследно. При российских нравах иначе быть и не могло. Временная служба в штабе корпуса, не соответствовавшая его рангу и уровню подготовки, странно затягивалась. Деникина это, естественно, выводило из себя. И по истечении года его терпение лопнуло. Он напомнил о себе Генштабу. Но сдали нервы, рапорт, по его признанию, получился не вполне корректным. «Достойным», в свою очередь, был и ответ: «Предложить полковнику Деникину штаб 8-й Сибирской дивизии. В случае отказа он будет вычеркнут из кандидатского списка». Такой тон противоречил традициям Генштаба, где не практиковались принудительные назначения, тем более в далекую суровую Сибирь. Кавалера боевых орденов, знавшего себе цену, это не могло не покоробить. В запальчивости и раздражении он ответил рапортом еще более резким, чем первый, состоявшим всего из трех слов: «Я не желаю».

Воцарилось томительное ожидание. Не исключались новые кары за дерзость. Но Генштаб проявил великодушие. Деникин все же получил назначение на должность начальника штаба. Правда, не дивизии, как ему полагалось, а 57-й резервной бригады. И хотя она состояла из четырех двухбатальонных полков и потому вроде бы приравнивалась к дивизии, это задевало его самолюбие. Однако пришлось соглашаться. К тому же был и такой аргумент «за»: штаб бригады располагался в городе Саратове, на самом берегу великой русской реки Волги, в родном краю, где брал свое начало отцовский корень.

Саратовский гарнизон входил в Казанский военный округ, огромный по территории и оторванный от центра страны и ее границ. Здесь на всем лежала печать глубокого провинциализма. Это сразу бросилось в глаза Деникину, прибывшему к новому месту службы в конце января 1907 года. Многое тут было иным, чем в Варшавском округе, где до этого прошла большая часть его офицерской службы. В Варшаве царили традиции, заложенные еще знаменитым генерал-фельдмаршалом И. В. Гурко (1828–1901), героем русско-турецкой войны 1877–1878 годов, помощником главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа в 1879 году, генерал-губернатором Привисленского края и командующим войсками Варшавского военного округа в 1883–1894 годах. Его преемники, представители высшего света, поддерживали созданную Гурко атмосферу цивилизации и интеллигентности. В Казанском же округе нравы отличались простотой, временами даже грубоватостью — как на службе, так и в быту. Положение усугубилось с приходом нового командующего военным округом — генерала Сандецкого. По словам Деникина, на весь округ тогда легла «печать моральной подавленности на несколько лет».

Сандецкий никогда не нюхал пороха. В 1905 году, командуя дивизией, он жесточайшим образом расправился с восставшими в Екатеринославле и за эти заслуги в 1906 году получил Гренадерский корпус в Москве, а вскоре и Казанский округ — чтобы усмирить крестьянские бунты в Поволжье. Его предшественник, генерал Карас, мягкий и добросердечный, избегал жестокости, случалось, ходатайствовал перед Петербургом о смягчении приговоров военных судов, особенно когда речь шла о казни. Сменивший его Сандецкий одну свою тяжелую руку наложил на революционеров, другую — на законопослушное и безропотное воинство. И уже вскоре рапортовал столице, насколько больше Караса утвердил за короткий срок смертных приговоров. В этой связи Деникин заметил, что «принятие мер суровых бывает не только правом, по и долгом; похваляться же этим не всякий станет».

Отношение к подчиненным было у генерала крайне суровым. На приказах о дисциплинарных наказаниях запестрели резолюции: «В наложении взыскания проявлена слабость. Усилить. Учту при аттестации». Иначе говоря, командующий брал под свой контроль и служебное положение, и продвижение офицера. Большинство их начальников вело себя порядочно, по находились и такие, кто делал свою карьеру на горбу подчиненных. В округе посыпались взыскания. Особенно много их было во время смотров. По приезду в Саратов Сандецкий узнал, что ефрейтора, у которого в чемодане была найдена прокламация, (как было установлено, он ее не распространял), суд разжаловал, а затем, зачтя предварительное заключение в тюрьме за срок наказания, освободил из-под стражи. На собрании офицеров гарнизона генерал кричал, топал ногами и заявил, что два штаб-офицера, состоявшие членами суда, никогда не будут удостоены назначения полковыми командирами «за проявленную слабость».

И все же большинство офицеров, будучи членами военных судов, рискуя карьерой, при рассмотрении политических дел проявляли твердость и справедливость. По громкому тогда делу о «Камышинской республике» все обвиняемые, блестяще защищавшиеся известным адвокатом Заруцким, были оправданы.

Особенно свирепствовал Сандецкий при аттестациях, где его рука была безраздельной владыкой, которому никто не мог перечить. Полнейший произвол носил издевательский характер, выбивал офицеров из колеи, доводил до отчаяния. Самодурство не имело границ. В отличной аттестации капитана Хвощинского, к примеру, указывалось, что он «досуг свой посвящает самообразованию». Сандецкий наложил резолюцию: «Объявите предостережение за то, что свой досуг не посвящает роте». На одном из совещаний генерал заявил: «Наши офицеры — дрянь! Ничего не знают, ничего не хотят делать. Я буду гнать их без всякого милосердия, хотя бы пришлось остаться с одними унтерами». Офицеры Писарского полка в Пензе, проинформированные об этом своим командиром, пришли в ужас. Но только один штабс-капитан Вернер выразил открытый протест, подав жалобу на имя военного министра по поводу нанесенного ему этим личного оскорбления.

Аттестационное совещание 57-й бригады отрицательно аттестовало полковника Вейса, который, как было всем известно, являлся осведомителем Сандецкого. Начальник бригады, робкий по природе и трепетавший перед командующим, тем не менее будучи человеком порядочным, утвердил аттестацию. За что на окружном совещании подвергся разносу, по прибытии с которого вконец упавшим голосом сказал: «…Мне теперь крышка». Вскоре командующий потребовал пересмотреть аттестацию Вейса. Однако бригадное аттестационное совещание оказалось непреклонным. Начальника бригады разбил инфаркт, а вскоре он стал заговариваться, доказывая, что наследник престола теперь Петр Великий.

Столица знала о произволе в Казанском округе — из печати, жалоб, судебных дел. Генерал от кавалерии В. А. Сухомлинов (1848–1926), начальник Генштаба и военный министр в 1908–1915 годах, получил указание царя сообщить Сандецкому о его недовольстве положением в округе. В другой раз царь велел передать ему: «Я ревностную службу ценю, по ненужную грубость по отношению к подчиненным не одобряю». Но меры к Сандецкому не применялись, поскольку, по справедливому замечанию Деникина, он еще был нужен как усмиритель продолжавшего бурлить Поволжья. Пользовался генерал поддержкой и впоследствии, до тех пор, пока уже в 1917 году большевики не расстреляли его.

Протест офицеров носил эпизодический характер. И не только в силу их разобщенности, безропотности и необходимого на военной службе подчинения начальникам. Главное заключалось в том, что со времени революции 1905 года весь офицерский корпус оказался под подозрением в политической неблагонадежности. Хотя многие офицеры сочувствовали протестующему народу, по участия в каких-либо политических акциях, за очень редким исключением, не принимали, и даже, согласно приказам, возглавляли карательные отряды. Тем не менее в армии и на флоте были учреждены сыскные органы, установившие режим политического надзора и сыска. В штабах округов введена была должность начальника контрразведки, занимавшаяся представителем корпуса жандармов, который, в целях маскировки, носил обычную армейскую форму. Сухомлинов, кроме того, создал военную полицию.

Тень стервятников нависла над всей армией. Ищейки от департамента полиции, жандармов и сухомлиновской организации энергично проверяли всех офицеров на «благонадежность». Результатом их бурной деятельности стали «черные списки». Угодившим в них тайно перекрывался кислород. О повышении по службе не могло быть и речи. Периодически «черные списки» рассылались под строжайшим секретом лично командирам полков. Перепроверка их категорически исключалась. Выражавшие сомнение в справедливости этих своеобразных современных проскрипций сами попадали под подозрение и пополняли собой те же списки. Никому ничего не объявлялось, публично о списках не говорилось, по об их существовании знали все. Возникала обстановка нервозности, взаимного недоверия, что омрачало и без того нелегкую офицерскую долю. Злые, корыстные начальники, стукачи и осведомители использовали существование этих списков для сведения счетов с неугодными, подавления строптивых или расправы с конкурентами по службе. Лжецам и клеветникам было раздолье.

Как это все отражалось на Деникине, конкретной информации нет. Но, судя по всему, его строптивость и страсть к журналистике даром для него не прошли. Уж слишком долго пребывал Деникин на месте не по своему рангу. Отдохновение он находил в систематических занятиях по тактике с офицерами гарнизона, в чтении докладов по разным отраслям военного дела. Помогал командирам полков составлять тактические задания и проводить полевые учения. Благо, начальник бригады, не имевший боевого опята, предпочитал заниматься составлением всевозможных отчетов и приказов. Профессиональной же подготовкой офицеров и солдат ведал Деникин. На бригадных маневрах он использовал новейшие достижения военной науки и свой личный боевой опыт, стремился воссоздать обстановку современного боя.

Так продолжалось долгих четыре года. Но полностью затереть Деникина, состоявшего на специальном учете Генерального штаба, местные недоброжелатели были не в силах. Вопреки их проискам, 12 июня 1910 года последовал высочайший приказ о назначении полковника А. И. Деникина командиром 17-го Архангелогородского пехотного полка, находившегося в городе Житомире Киевского военного округа.

Полк этот, созданный еще Петром I, имел богатую историю. Он участвовал в петровских и других войнах XVIII века, вместе с А. В. Суворовым совершал переход Сент-Готардского перевала, отличился в русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

Вместе с Антоном Ивановичем в Житомир поехали его мать и старая нянька Полося. Обе они говорили только по-польски, хотя русскую речь понимали. Это несколько связывало Деникина, он приглашал в гости только самых близких. Иногда возникавшие увлечения обрывались: Антон Иванович, опасаясь нарушения сложившегося семейного равновесия, предпочитал оставаться холостяком. Вскоре умерла нянька, и престарелая мать оказалась совсем в одиночестве. Заботливый сын, он изредка выдававшиеся свободные часы целиком посвящал ей. К тому времени, он знал, супруги Чиж развелись, и каждый из них завел новую семью. Свою дочку Асю они определили в Варшавский институт благородных девиц, по окончании которого девушка поступила на Курсы преподавательниц русской истории и училась под руководством известного историка С. Ф. Платонова (1860–1933). Бывая в столице, он посещал ее, ставшую прелестной девушкой. Но большая разница в возрасте, в целое поколение, напрочь исключала какие-либо помыслы в отношении этой умницы и красавицы.

Вся жизнь, все думы и стремления Антона Ивановича теперь полностью связывались со службой. После принятия им прославленного полка Деникин был представлен лично царю в Зимнем дворце.

Полк имел усиленный состав, так как по мобилизационному плану, при необходимости, развертывался в два полка и запасной батальон. В нем было около 3-х тысяч солдат, 100 офицеров, врачей и чиновников. Чтобы нагляднее рассказать о его боевой истории, Деникин создал музей и добился возвращения со столичных складов тринадцати обнаруженных там полковых знамен, собрал другие ценные реликвии. По случаю прибытия знамен состоялось торжественное построение и шествие полка строем перед командующим войсками Киевского округа, генералом от артиллерии Н. И. Ивановым (1851–1919).

Среди офицеров полка, в большинстве своем русских, было несколько поляков, обруселых немцев, армянин и грузин. Впрочем, национальные различия значения не имели. Все хорошо помнили, что писал по этому поводу «Русский инвалид», официоз военного министерства: «Русский не тот, кто носит русскую фамилию, а тот, кто любит Россию и считает ее своим отечеством». Секретные циркуляры тем не менее, устанавливали ряд ограничений для поляков и евреев иудейского вероисповедания. Но принявшие христианство не испытывали стеснений — принимались в училища, академии, производились и в генералы. В политическом отношении офицеры полка, как и армии в целом, лояльно относились к режиму. Из них лишь два-три человека были близки к черносотенцам, по влиянием среди товарищей не пользовались.

В солдатской казарме национального вопроса тоже не существовало, вполне терпимо относились и к евреям. Трудности испытывали только те, кто не знал русского языка. Для ротных командиров они были обузой и от них стремились поскорее избавиться. Новобранцы евреи, преимущественно из бедных горожан, раньше плохо питались, были хилыми, физически менее развитыми, чем крестьянские парни, это ставило их в зависимое положение. Кроме того, отталкивающее впечатление производила их склонность к истерике и разного рода денежным операциям. Зная об этом, многие из еврейской молодежи нередко стремились уклониться от воинской службы, во из-за своей темноты и наивности примитивно симулировали свою немощь, нередко с помощью подпольных «докторов» становились на путь членовредительства, калеча себя и превращаясь в инвалидов. Деникин упрекал еврейскую интеллигенцию и богачей-евреев: справедливо ратуя за национальное равноправие, они ничего не делали для поднятия культуры и материальной обеспеченности своих соплеменников. Между тем, отмечал он, сметливые и добросовестные солдаты из евреев добивались нормального положения в армии, а в военной обстановке, проявляя храбрость, получали одинаковое признание.

В основу воспитательной работы в полку Антон Иванович положил систему генерала Завацкого, считая его своим учителем. Дисциплинарные взыскания в отношении офицеров он исключил из практики. С провинившимися предпочитал говорить с глазу на глаз либо, по особо щепетильным вопросам, в присутствии председателя полкового офицерского суда чести полковника Джепеева. За четыре года командования полком Деникин не наложил ни одного взыскания. Только дважды дело доходило до суда чести. В конфиденциальных случаях офицеры предпочитали обращаться не в официальную инстанцию, а к своему командиру как к «третейскому судье» — он умел хранить чужие тайны.

В боевой подготовке полка Деникин главное внимание уделял стрельбе и тактике маневрирования. Проводил, опираясь на опыт минувшей войны, ускоренные марши, форсирование рек с помощью подручных средств — досок, веревок, снопов соломы и т. п. По этим показателям полк стал лучшим, во время маневров сваливался на «противника» как снег на голову. А вот по части парадов и церемониальных маршей в образцовых не числился.

В конце августа 1911 года деникинский полк участвовал в маневрах под Киевом. На них присутствовал государь. Когда он объезжал позиции войск, раздался сигнал «отбой». Появление царя вызвало почти мистический восторг. Безостановочно гремели, переливаясь, крики «ура», у солдат и офицеров лихорадочно блестели глаза, дрожали руки, державшие оружие «па караул». На 2 сентября были назначены царский смотр войск, «высочайший обед» для военачальников, приемы. Полку Деникина поручалось открыть церемониальный марш и выделить почетную стражу государю. Но по прибытии на сборный пункт войска облетела ошеломляющая весть: тяжело ранен глава правительства П. А. Столыпин. Накануне вечером в театре, прямо на глазах Николая II, в него стрелял террорист Багров. Ночью три казачьих полка, из участвовавших в маневрах, были отправлены в Киев для предотвращения ожидавшегося еврейского погрома (Багров был евреем). Сразу же поползли слухи об отмене намеченных царем мероприятий. Но они все-таки состоялись. Столыпин в это время умирал в киевском госпитале. Даже в такой тяжелый момент царь не пожелал скрыть своего несправедливо отрицательного отношения к премьер-министру.

На смотре снова царил восторг. Обед, правда, проходил без музыки, но тосты провозглашались один за другим. Затем всех пригласили в сад на кофе. Царь обходил столики и заводил беседы. С Деникиным он заговорил о полковых позиционных укреплениях, привлекших внимание Николая II во время объезда войск. Затем офицеры, в том числе и Деникин, окружили царя, чтобы услышать от него что-то проникновенное, запоминающееся. Но он продолжал, разочаровывая окружающих, вести, по словам Деникина, «шаблонные, незначащие разговоры», согласно мертвящему этикету.

А потом уже в Житомире на панихиде, посвященной Столыпину, скончавшемуся в ночь с 5 на 6 сентября, Деникин услышал в слове архиепископа волынского Антония, крайне правого члена Святейшего Синода, упрек усопшему в том, что тот проводил «слишком левую политику и не оправдал доверия государя». «Помолимся же, — призвал архиепископ, — чтобы Господь простил ему его прегрешения». Деникина потрясло, что владыка, пренебрегая заповедью «о покойнике либо ничего, либо только хорошо», о выдающемся государственном деятеле, стремившемся спасти государственный корабль и от левых, и от правых, в скорбный час не смог сказать ничего доброго.

Тем временем на небосклоне международных отношений засверкали зарницы, предвещая войну. В воздухе запахло порохом. С Балкан неслись тревожные вести о происках Австро-Венгрии против южных славян. По России поднималась волна сочувствия балканским братьям. Опасаясь дипломатических осложнений, правительство запретило лекции, собрания, манифестации в их пользу. Поступил высочайший приказ, запрещавший воинским чинам обсуждать балканские события, публично вести речь об распрях, пангерманизме и тому подобном. Принимались все меры, чтобы пресечь нарастание патриотических настроений. Между тем напряжение росло, и полк Деникина однажды получил секретный приказ развернуться по первому дню мобилизации и выслать отряды для охраны важнейших пунктов Юго-Западной железной дороги в направлении Львова.

23 марта 1914 года А. И. Деникин получил назначение исполняющего делами генерала для поручений при командующем войсками Киевского округа. А спустя три месяца, 21 июня, был утвержден в этой должности и «за отличия по службе» произведен в генерал-майоры. Шел ему тогда 42-й год. Период «застоя» в карьере был позади, наступал его звездный час. В Киеве, по Большой Житомирской улице, 40, Деникин снял квартиру и поселился в ней вместе с матерью. Вдоволь натерпевшаяся в молодости, Елисавета Федоровна обрела здесь покой и уют.

Нарастание мировой катастрофы

Тот, кто следил тогда за событиями в Европе, понимал, что война неизбежна. Откровенные притязания Австрии на Сербию и в целом на Балканы, претензии Германии на мировое господство, что предполагало новый разгром Франции, передел британских колоний, покорение славян и нанесение сокрушающих ударов по России — все это задевало коренные интересы ведущих мировых держав и прямой дорогой вело к открытому столкновению сторон.

Готовясь к агрессии, Австро-Венгрия и Германия лихорадочными темпами наращивали мощь своих армий. В 1913 году набор в германскую армию увеличился почти на треть, на 200 тысяч человек. Русская армия уступала германской армии почти по всем параметрам. К первой мировой войне ее корпуса имели от 108 до 124 орудий против 160 (у немцев); почти не располагали тяжелой артиллерией, ощущалась нехватка ружей, патронов. На западном направлении, в случае нападения на Россию, планировались боевые действия оборонительного характера. На австро-венгерском участке фронта предусматривалось развернуть 16 корпусов против такого же количества неприятельских; остальные должны были быть задействованы против Германии.

Германский план войны исходил из того, что 35,5 немецких корпусов наносят первоначальный удар по Франции, а 4 корпуса тем временем ведут активную оборону Восточной Пруссии. Одновременно австро-венгерская армия начинает наступление на Россию. В конце мая 1914 года представители генеральных штабов Германии и Австро-Венгрии пришли к выводу, что «всякое промедление ослабляет шансы на успех союзников». Немецкий генерал (Мольтке-младший) заверил своего коллегу: мы покончим с Францией за шесть недель или, во всяком случае, настолько преуспеем, что получим возможность «перебросить большую часть наших сил на Восток».

Агрессорам требовался повод. И он не замедлил найтись — 28 июня 1914 года в Сараево австрийский подданный Принцип, при содействии нескольких сербов, убил эрцгерцога Фердинанда, наследника австро-венгерского престола. 19 июля правительство Австро-Венгрии решило воевать с Сербией и уже 23 июля предъявило ей ультиматум. Попытка России предотвратить войну не имела успеха. Берлин и Вена отвергли также предложение Англии, поддержанное Францией и Италией, урегулировать конфликт на конференции четырех великих держав. 25 июля Коронный совет в Царском Селе объявил в России «предмобилизационный период», означавший возращение войск из лагерей на зимние квартиры, проверку планов и запасов. Но Петербург был охвачен иллюзорной надеждой на предотвращение войны, колебался, одно указание тотчас отменял другим. Армию и страну охватила сумятица.

Деникин испытал это на себе. В тот момент начальник штаба Киевского округа генерал В. Драгомиров и дежурный генерал находились в отпусках, поэтому обязанности последнего легли на плечи Антона Ивановича. Ему, не имевшему опыта в подобного рода делах, пришлось готовить округ к мобилизации, формировать штабы Юго-Западного фронта, 3-й и 8-й армий. Кабинет молодого генерала заполнили толпы офицеров и генералов. Все требовали разъяснений, но Главный штаб молчал, перегруженный телеграф с запозданием доносил его распоряжения. Едва выполняли одно, как тут же поступало новое, отменяющее прежнее, указание. В штабе сбивались с пог, царил хаос. Было ясно, что для военных верхов надвигавшаяся война стала неожиданностью.

А вал событий накатывался с огромной скоростью. 28 июля Австро-Венгрия объявляет войну Сербии. Утром 29 июля государь издает указ об общей мобилизации в России. Спустя несколько часов германский посол передает лицемерное заявление своего правительства: «Продолжение военных приготовлений России заставит нас мобилизоваться, и тогда едва ли удастся избежать европейской войны». Вечером телеграф принес во все концы повое высочайшее повеление о замене общей мобилизации частной. Одновременно Николай II предложил императору Вильгельму перенести рассмотрение конфликта на Гаагскую конференцию. В ответ кайзер по-родственному указал лишь на «тяжкие последствия» русской мобилизации и заявил: «Теперь вся тяжесть решения легла на твои плечи, и ты несешь ответственность за войну или мир». Министр иностранных дел Сазонов 30 июля предложил Берлину удалить из австрийского ультиматума Сербии пункты, посягающие на ее суверенные права. В этом случае, заверял министр, Россия отменит свои приготовления. Очень скоро последовал категорический отказ. Задержка с общей мобилизацией обретала угрожающий характер. Генштаб настоял в тот же день на незамедлительном ее объявлении. Заслушав тогда доклад Сазонова, царь, томительно помедлив, с трудом проговорил: «Вы правы. Нам ничего другого не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание об общей мобилизации».

Но бесконечные проволочки, нерешительность, колебания привели к потере самого главного на войне — времени. Сказались и громадные расстояния, перегрузка транспорта, невероятная сумятица на всех этажах власти. Русской армии для всеобщей мобилизации потребовался срок несравненно больший, чем ее противникам. Австрия привела в готовность свои войска за 15 дней, Германия — за 10, Россия же — едва ли не за месяц. Со времени сараевского выстрела прошло 33 дня. Правда, Деникин полагал, что, несмотря на все это, мобилизация в огромной России прошла вполне удовлетворительно, а сосредоточение войск закончилось в установленные сроки. Однако дальнейшие события, особенно в начальный период войны, вызывают сомнения в основательности такого взгляда.

С грехом пополам едва успели сформировать на базе Киевского военного округа Юго-Западный фронт в составе четырех армий. Главнокомандующим его стал командующий этим округом генерал от артиллерии Н. И. Иванов. По характеристике Деникина, он не обладал большими стратегическими познаниями, интересовался преимущественно хозяйственной деятельностью войск. Не снискало ему лавров и командование отрядом и корпусом в русско-японскую войну. Карьеру свою он сделал в основном благодаря решительному подавлению Кронштадского восстания в 1905 и 1907 годах. За свои заслуги сначала получил назначение на должность главного начальника Кронштадта, а затем стал и его генерал-губернатором (1906–1908). С 1908 года командовал Киевским округом. Главной пружиной созданного фронта, считал Деникин, стал генерал от инфантерии М. В. Алексеев (1857–1918). Выпускник Академии Генштаба (1890 г.), он пользовался большим авторитетом как военный стратег, а также как основной разработчик плана войны на австро-венгерском фронте. Впоследствии победы фронта, душой которых он являлся, приписывались, однако, Иванову, в которых, по едкому замечанию Деникина, «он был весьма мало повинен, ибо фактическим водителем армий был ген. Алексеев».

Командующим 8-й армией был назначен генерал от кавалерии А. А. Брусилов (1853–1926), уже тогда один из старейших ветеранов русской армии. В 1877–1878 годах он участвовал в русско-турецкой войне. В 1883 году окончил привилегированную Офицерскую кавалерийскую школу, а с 1902 года стал ее начальником. С 1906 по 1914 год командовал кавалерийской дивизией, армейским корпусом, был помощником командующего войсками Варшавского округа. Впоследствии прославился как талантливый полководец. По мнению Деникина, из-за недостатка опыта в технике вождения крупных сил Брусилов поначалу находился под влиянием своего начальника штаба генерала Ломповского, по потом преодолел этот недостаток и проявлял личную инициативу, принимал самостоятельные решения. Однако, судя по всему, на этой характеристике присутствует печать позднее возникшей личной обиды Антона Ивановича, над которой он не сумел возвыситься в полной мере. А тогда, в 1914 году, Деникин с удовлетворением и даже большой охотой перешел под командование Брусилова генерал-квартирмейстером армии. (В русской армии эту должность учредил еще Петр I в 1701 году. Исполнявший ее ведал вопросами изучения местности, организацией расположения и передвижения войск, подготовкой карт, строительством укреплений и т. п. Впоследствии, в 1711 году, при генерал-квартирмейстере была создана квартирмейстерская часть, послужившая базой для создания в 1763 году генерального штаба). 8-я армия была ударной силой фронта. Ее успехи предопределило созвездие блестящих генералов: А. А. Брусилов, А. М. Каледин, Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин…

1 августа Германия объявила войну России, а еще через день — Франции. Вслед за этим в боевые действия вступила Великобритания… В короткий срок ненасытный военный молох втянул в свою орбиту восемь государств. Германии и Австро-Венгрии противостояли Великобритания, Франция, Россия, Бельгия, Сербия и Черногория. Со временем в войне оказалось всего 38 государств с населением свыше 1,5 млрд, человек. В единоборстве столкнулись два блока: Четверной союз (Германия, Австро-Венгрия, Турция, Болгария) и Антанта (остальные 34 государства). Фронт России протянулся от Балтийского моря до границы с Румынией — на две с лишним тысячи километров. В русской Польше он врезался широким клипом в территорию враждебных государств, упираясь на севере в германскую Силезию, на юге — в австрийскую Галицию. Встречное движение германской и австрийской армий с севера на юг (или наоборот) создавало угрозу немедленной потери большей части русской Польши.

Началась первая мировая война, потрясшая все европейское мироздание и стоившая человечеству более 10 млн жизней. Такой бойни мир еще не знал. Ее начало всколыхнуло европейскую и российскую общественность. Царский манифест ознаменовался широким всплеском патриотизма. Кадетская газета «Речь», находившаяся до этого в оппозиции, 4 августа призвала: «В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще сильнее единение царя с пародом… знаменательные слова Высочайшего манифеста точно указывают основную задачу текущего момента». Государственная дума горячо поддержала призыв царя «стать дружно и самоотверженно на защиту Русской земли».

Только среди социалистов произошел раскол. Парижская группа эсеров «Призыв» (Н. Д. Авксентьев и др.), правые социал-демократы (меньшевики), идеолог анархизма П. Н. Кропоткин высказались за поддержку войны, рассматривая победу в ней как пролог к освобождению России. Петербургские эсеры (А. Ф. Керенский др.) осудили «оборонческую политику». Особенно радикальные позиции заняли большевики (В. И. Ленин и другие), выступив за поражение России в войне, считая, что только оно обеспечит победу социалистической революции. Но пока радикалы не оказывали заметного воздействия на общественное мнение. Война была принята как Отечественная.

На фронте первой мировой

Германия бросила свои главные силы на Запад. Франция потребовала от России ударить по Германии с тыла. Союзнические обязательства вынудили Россию развернуть решительные действия против Восточной Пруссии уже на пятнадцатый день мобилизации, когда это могла сделать только треть ее армии. По мнению известного русского военного историка генерала Н. Н. Головина, это была первая стратегическая ошибка, предрешенная промедлением со всеобщей мобилизацией. Вторая, считал он, состояла в том, что вместо сосредоточения основной массы военной силы на одном направлении для нанесения удара и перехода к обороне на другом, Сухомлинов и его окружение решили наносить удары одновременно по двум расходящимся операционным направлениям — и по австро-венгерским войскам в Галиции и по германским — в Восточной Пруссии.

Наступление двух русских армий Северо-Западного фронта на Восточную Пруссию заставило немцев спять два армейских корпуса с Западного фронта и перебросить их на русский фронт. Это спасло французскую армию от разгрома. Организованным порядком она отошла на заранее подготовленные позиции под Марной, активной длительной обороной измотала немцев и в развернувшихся там боях, в середине сентября 1914 года, одержала победу. Немцы отступили на реку Эн.

Иначе развивались события в Восточной Пруссии. Если на Западном фронте, отмечал Деникин, противники состязались друг с другом в мужестве и технике, то на Восточном — русские войска, значительно уступавшие немецким в техническом оснащении, противопоставили убийственной германской технике «мужество и… кровь». К тому же стоявший во главе Северо-Западного фронта генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский (1853–1918), сделавший карьеру на штабной работе, не обладал ни боевым опытом вождения войск, ни стратегическим мышлением. Командующие 1-й армией генерал от кавалерии П. К. Ренненкампф и 2-й армией генерал от кавалерии А. В. Самсонов (1859–1914), прошедшие школу русско-японской войны и обладавшие знаниями и опытом, оказались заложниками его бездарных, путаных и противоречивых указаний. В результате перед лицом превосходящих сил противника обе армии действовали несогласованно, несли большие потери, в том числе и неоправданные. 2-я армия потерпела поражение. Отступив с ее остатками в лесную чащу, Самсонов попал в окружение. 30 августа, чтобы избежать плена, он застрелился. 1-я армия также понесла большие потери. Чтобы спасти оставшиеся силы, Ренненкампф намеревался отвести ее к русской границе, но Ставка приказала: «Ни шагу назад». Однако к середине сентября с боями он отступил к реке Неман в среднем ее течении.

Несколько скрасили поражение русских армий в Восточной Пруссии успехи на Юго-Западном фронте, в Галицийской битве (18 августа — 21 сентября 1914 года) с войсками Австро-Венгрии. Вначале встречные бои между Вислой и Бугом принесли успех противнику. В крайне тяжелое положение попала 5-я армия. Русские войска отступили к Люблину и Замостью. Но к 1 сентября подоспели свежие подкрепления. 3-я армия генерала от инфантерии Н. В. Рузского и 8-я армия генерала от инфантерии А. А. Брусилова прорвались в Австрию и устремились к Львову — первая к восточной стороне, а вторая — к южной. 26–28 августа они нанесли поражение противнику в районе Злочева, Золотой и Гнилой Липы. Однако развить успех армии не сумели. Командование, преувеличивая силы противника, решило приостановить его преследование. Но 2 сентября он сам оставил город Галич. После этого армия Рузского двинулась на выручку 4-й и 5-й армий, сражавшихся между Вислой и Бугом и продвигавшихся в направлении Перемышля. Армия Брусилова была развернута от Львова до Днестра с задачей пассивной обороны. Но Брусилов настоял на продолжении наступления. 4 сентября, перейдя в контрнаступление, 3-я армия отбросила противника за реки Сан и Дупаец.

В начале сентября в 8-й армии образовалась вакансия начальника 4-й отдельной стрелковой бригады. Как и все отдельные бригады, она не входила в состав дивизии и имела свою дивизионную организацию, по в меньшем составе: четыре полка по два батальона (вместо четырех) и дивизион артиллерии из трех батарей вместо шести. Деникин обратился к руководству армии, в том числе и Брусилову, с просьбой отпустить его из штаба и поручить командование этой бригадой. Тогда, признавался он позднее, это было пределом его мечтаний. Как и 10 лет назад на Дальнем Востоке, он считал, что командование бригадой, тем более такой прославленной, как 4-я (еще со времен штурма Шипки в русско-турецкой войне 1877–1878 годов она именовалась Железной), больше всего отвечает его темпераменту, воззрениям, наконец, его не лишенным честолюбия помыслам. И 6 сентября 1914 года мечта Деникина сбылась.

Железная бригада находилась в 8-й армии на особом положении «пожарной команды». Ее не держали в длительном и скучном позиционном состоянии. После боя, тем более кровопролитного, она выводилась в резерв командующего армией, где пополнялась и отдыхала, чтобы через два-три дня быть брошенной в самое пекло боя, на выручку попавших в беду, в прорыв или на ликвидацию хаоса среди отступавших. За двухлетний период деникинского командования бригадой и дивизией, в которую она была развернута в начале 1915 года, ее состав переменился четырнадцать раз. Это означает, что четырнадцать составов бригады (дивизии) либо полегли костьми, либо были искалечены в непрерывных жестоких боях.

Деникин прибыл на передовую фронта в самый разгар Гродекского сражения (6—12 сентября). Главная тяжесть в нем легла на 8-ю армию, особенно на ее 24-й корпус, в центре которого находилась Железная бригада. Сначала от нее действовала 48-я пехотная дивизия генерала Л. Г. Корнилова (1870–1918), который в критические моменты лично водил в контратаки резервный батальон. Остатки потрепанной дивизии он вывел за фронт бригады Деникина, где они, Корнилов и Деникин, впервые и встретились. Одновременно австрийцы прорвались с юга и создали угрозу всей 8-й армии. 12-я кавалерийская дивизия генерала А. М. Каледина преградила им путь. Железная бригада, с оголенным флангом, после отхода дивизии Корнилова трое суток — с 10 по 12 сентября — отбивала атаки австрийцев одну за другой. 8-я армия, устояв, опрокинула заслон неприятеля и у Равы Русской разбила его. Австрийцы, преследуемые по пятам, в панике откатились за реку Сан.

Галицкая битва подошла к концу. Обе стороны понесли в ней крупные потери, но самые большие — австро-венгры: 400 тысяч человек против 230 тысяч со стороны русских войск. Последние взяли Галицию и австрийскую часть Польши, создали угрозу вторжения в Венгрию и Силезию. Это заставило германское командование перебросить часть войск с западного на восточный театр военных действий.

Железная бригада опять показала свою доблесть, а заслуги ее нового начальника были замечены и получили высочайшую оценку. А. И. Деникин был награжден Георгиевским оружием. В царской грамоте указывалось: «За то, что вы в боях с 8 по 12 сентября 1914 года у Гродека с выдающимся искусством и мужеством отбивали отчаянные атаки превосходного в силах противника, особенно настойчивые 11 сентября, при стремлении австрийцев прорвать центр корпуса; а утром 12 сентября сами перешли с бригадой в решительное наступление». Боевая доблесть Деникина была увенчана высокой наградой.

На Западном фронте французские и германские войска с октября 1914 года перешли к позиционной войне, зарылись в землю и создали сплошную линию окопов от Ла-Манша до швейцарской границы. Ведя там активную оборону, немцы перебросили часть корпусов на Восточный фронт, чтобы спасти австро-венгерские силы от полного разгрома. Натиск немцев был силен. Союзники снова обратились с просьбой продолжить наступление русских войск вглубь Германии. И опять русская Ставка уступила их настояниям. Четыре армии Северо-Западного фронта, теперь под командованием Н. В. Рузского, получившего повышение, развернули наступление в Силезию и Померанию, а одна, 10-я, армия начала теснить немецкий заслон в Восточной Пруссии. Но, предпринятое без достаточной подготовки, это движение вызвало отставание тыловых структур. В сражении, получившем название Лодзинского (11–24 ноября 1914 года), немцы сумели произвести быстрый контрманевр — перебросить главные силы для окружения 2-й и 5-й армий в районе Лодзи. Однако уничтожить их они не смогли. А вырвавшаяся вперед германская дивизия генерала Шеффера попала в клещи русских войск и едва избежала полного разгрома. Лодзинская битва окончилась безрезультатно. Но немцы перебросили с Западного фронта на Восточный еще семь корпусов, создав двойной перевес в силах. Рузский отвел свои войска несколько назад, на позиции по рекам Бзуре, Равке и Ниде, целую зиму отражая натиск немцев.

Тем временем, поправившись и пополнившись, три австро-венгерские армии снова повели наступление на растянутые позиции 3-й и 8-й армий. Последняя с 4 октября втянулась в тяжелую позиционную войну с вдвое превосходящим ее по силе противника. Железная бригада, приданная 24-му корпусу, девять дней отбивала настойчивые атаки противников. Брусилов израсходовал все свои резервы. Попытки его войск перейти в контрнаступление не имели успеха. Деникин, нащупав слабое место в обороне противника, внезапно, безо всякой подготовки, прорвал его позиции и углубился в тыл противника, едва не захватив штаб группы австрийского эрцгерцога Иосифа. В награду себе смельчаки выпили горячий кофе, стоявший нетронутым на столах и брошенный в панике. В 24-м корпусе не поверили такому сообщению. Деникин за этот дерзкий бросок был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. 8-я армия вышла в предгорья Карпат. В ноябре — декабре на ее позициях развернулись непрерывные и тяжелые бои. Русские войска стремились захватить горные перевалы, а австро-венгерские — деблокировать Перемышль.

Железная бригада в составе 24-го корпуса пробивалась на главном направлении, почти не выходя из боя. Справа от нее сражался 8-й корпус. В горах стоял сильный мороз, и метель замела дороги. В крутые, обледенелые горы вели одни козьи тропы. 8-й корпус натолкнулся на ожесточенное сопротивление. Чтобы облегчить его положение, Деникин, оставив артиллерию и обоз под прикрытием одного батальона, погрузил на освободившихся лошадей боеприпасы и продовольствие и по горному бездорожью, сметая по пути мелкие группы австрийцев, внезапно ворвался в город и станцию Мезоляборч. Потеряв из 4 тысяч 1 332 человека (164 — убитыми), бригада захватила 3 730 пленных, кроме того, оружие, военное снаряжение, большой подвижной состав. Глубоко продвинулся в тыл противника весь 24-й корпус.

Дерзкая операция сулила стратегический успех. Но она провалилась. Виновником этого Брусилов считал Корнилова, заведшего свою 48-ю дивизию в окружение, из которого едва удалось вырваться. Две тысячи солдат и офицеров попали в плен. Деникин, наоборот, возлагает вину на самого Брусилова, отвергшего своевременную просьбу об отводе дивизии из образовавшегося мешка. Не вдаваясь в выяснение спора, требующего специального исследования и находящегося за рамками данной работы, отметим, что, так или иначе, 8-ю армию постигла неудача. 30 ноября Железная дивизия была выведена в резерв Брусилова. Верховный главнокомандующий выразил ей «горячую благодарность», командир корпуса — полное восхищение «несравненной доблестью». Брусилов телеграфировал Деникину: «Молодецкой бригаде за лихие действия, за блестящее выполнение поставленной ей задачи, шлю свой низкий поклон и от всего сердца благодарю Вас, командиров и героев-стрелков. Перенесенные бригадой труды и лишения и славные дела свидетельствуют, что традиции старой Железной бригады живут в геройских полках и впредь поведут их к победе и славе».

К концу 1914 года войска Юго-Западного фронта заняли линию Карпат. Русская армия испытывала острую нехватку вооружения и боеприпасов. Промышленность не восполняла потерь. Союзники, с лихвой обеспечивая снабжение своих армий, в помощи русским войскам отказали. В то же время на всей протяженности Юго-Западного фронта имелось 155 тяжелых орудий при 200 снарядах на каждое. У французов и англичан только в сражении под Шампанью (осенью 1915 года) на 25-километровом фронте прорыва этих орудий было в 12 раз больше, свыше 1 800, и они выпустили 3 миллиона снарядов.

И все-таки русская армия в начале 1915 года, сохраняя высокий моральный дух, сражалась стойко. 23 января (по нов. ст.) 1915 года 48 дивизий Юго-Западного фронта перешли в решительное наступление с целью разгрома Австро-Венгрии и вывода ее из войны. Однако они натолкнулись на встречное наступление превосходящих сил — 63 австро-венгерских и германских дивизий, намеревавшихся деблокировать Перемышль. Развернулось длительное и упорное Карпатское сражение. Брусилов бросил два корпуса на овладение Бескидским хребтом Карпатских гор. Отряд Каледина попал в тяжелое положение. Бригада Деникина получила задачу оказать ему помощь, двигаясь в направлении Ужгорода. «Весь путь, — писал Деникин, — пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями… А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти». Железная бригада выполнила задачу, пленив две тысячи человек и отбросив противника за реку Сап. Операция Каледина завершилась успехом. Деникин был награжден орденом Георгия 3-й степени.

В начале марта бригада получила задачу ликвидировать образовавшийся прорыв. Однако сама оказалась в полукольце запятых противником высот. Необходим был отход. Но тогда пришлось бы отступить и 14-й пехотной дивизии, а ведь свои позиции она заняла ценой немалой крови. Злая об этом, Деникин остался на месте. Бригада буквально таяла. Подполковник Тимановский из 13-го полка, «железный Степаныч», отбивал яростные атаки австрийцев, стремившихся не дать бригаде уйти через реку Сан. Ранен был командир этого полка полковник Гамбурцев. Начальник штаба бригады С. Л. Марков обратился к Деникину: «Ваше превосходительство, дайте мне 13-й полк». И получил разрешение. С этого момента началась боевая карьера прославленного потом генерала. Начальник отряда, генерал граф Келлер, едва добравшись в бригаду, увидел, что она погибает и вывел ее за реку Сан.

К 11 апреля стало ясно, что форсировать Карпаты русские войска не в состоянии. 3-я и 8-я армии, согласно приказу главнокомандующего фронтом, перешли к оборонительным боям. 24 апреля (нов. ст.) Карпатская операция закончилась. Ни одна из сторон не достигла цели. Русская армия потеряла около 1 миллиона человек, противник — до 800 тысяч. Это позволило Англии и Франции активизировать военные действия по всему Западному фронту. Впоследствии А. И. Деникин писал: «… Весна 1915 года останется у меня навсегда в памяти. Тяжелые кровопролитные бои, ни патронов, ни снарядов». Немецкая тяжелая артиллерия буквально срывает окопы, хороня в них русских солдат. А ответить ей нечем: нет боеприпасов. «Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой… штыками или, в крайнем случае, стрельбой в упор. Я видел, как редели полки моих стрелков, и испытывал отчаяние и сознание нелепой беспомощности». И когда в бригаду подвезли 50 снарядов, весть эта была тотчас передана во все полки и роты. «… И все стрелки вздохнули с облегчением».

В начале апреля 1915 года Деникина предупредили — ожидается назначение его начальником дивизии. Он настоятельно попросил «не повышать» его, заверяя, что с Железной бригадой сделает больше, чем с любой дивизией. В конце апреля все отдельные стрелковые бригады переформировались в дивизии. Деникин, таким образом, получил повышение автоматически, став начальником Железной дивизии. Его известность вышла за пределы армии. О нем писали газеты и журналы. Со всех концов страны на фронт поступали адресованные ему письма, телеграммы. Среди них оказалось и послание, которого он и не ожидал, по которое имело для него судьбоносное значение.

Война, любовь и смерть матери

Германское командование, хорошо осведомленное о тяжелом положении русской армии, сочло, что наступил благоприятный момент для ее сокрушительного разгрома и вывода России из войны. Пока союзники России занимались маневрированием, Германия с конца весны 1915 года стремительно перенесла центр своих действий с Западного на Восточный фронт и перебросила туда целую армию генерал-фельдмаршала Августа Макензена (1849–1945) в составе 10 дивизий при 700 орудиях. Она внезапно обрушилась на 3-ю армию в составе 5,5 дивизий и 160 орудий и прорвала ее фронт у Горлицы. Иванов с опозданием направил ей на помощь корпус. Генерал Алексеев и командующий 3-й армией болгарский генерал Радко-Дмитриев, герой Балканской войны 1911–1913 годов, перешедший на русскую службу из-за усилившегося в Болгарии германофильства, настаивали на немедленном отводе войск армии. Но Иванов и Ставка приказали стоять до победы. 3-я армия потерпела поражение. 48-я дивизия, попав в окружение, также оказалась разбита. Остатки ее вместе с начальником Корниловым попали в плен. С большими потерями Деникин едва вывел свою дивизию.

Порядком ослабленные русские войска начали отступать. Кое-где они оказывали упорное сопротивление, даже добивались успеха. Вместо заболевшего Рузского, с конца марта Северо-Западный фронт возглавлял М. В. Алексеев, пользовавшийся большой популярностью как крупный стратег. На его направлении немцы, учитывая переутомленность своих войск, перешли к позиционной войне. Австрийцы же продолжили наступление по всему Юго-Западному фронту. Дивизия Деникина оказалась в центре полосы обороны 8-й армии. В конце августа — начале сентября она приковала к себе три австралийские дивизии, но была оттеснена за реку Горынь. Брусилов предпринял успешное контрнаступление, в ходе которого Железная дивизия, преследуя противника, форсированным маршем устремилась на Луцк. 19 сентября она натолкнулась на 2,5 австрийских дивизии. Ожесточенный бой завершился на рассвете 23 сентября решительным броском на Луцк, где дивизия пленила 158 офицеров и 9 773 солдата. Деникин получил чин генерал-лейтенанта.

Это был крутой взлет. Впрочем, вовсе не удивительный — учитывая зрелый возраст Антона Ивановича (43 года), его боевой опыт, теоретическую подготовку. Даром ему ничего не давалось. И все же успехи его получили разноречивую оценку современников, в том числе столь авторитетного и известного военачальника как А. А. Брусилов. Последний, однако, писал о Деникине в ту пору, когда сам состоял на службе у Советской власти. Для большевиков же Антон Иванович был заклятым врагом. Этим и объясняется определенная предвзятость брусиловских суждений о Деникине. Тем не менее, они, эти суждения, весьма любопытны и показательны, поскольку характеризуют не только Деникина, но и самого Брусилова, когда-то, в ходе боев на фронте отзывавшегося высоко о своем армейском соратнике.

Подчеркнув, что Деникин был хорошим боевым генералом, очень сообразительным и решительным, Брусилов далее указывал: «Это — человек характера твердого, но неуравновешенного, очень вспыльчивый, весьма прямолинейный и часто непреклонный в своих решениях, не сообразуясь с обстановкой, почему попадал в весьма тяжелое положение. Не без хитрости, очень самолюбив, честолюбив и властолюбив. У него совершенно отсутствует чувство справедливости и нелицеприятия: руководствуется же он по преимуществу соображениями личного характера. Он лично храбрый и в бою решительный, но соседи его не любили и постоянно жаловались на то, что он часто старается пользоваться плодами их успехов… Политик плохой, в высшей степени прямолинейный, совершенно… не принимающий в расчет данную обстановку, что впоследствии ясно обнаружилось во время революции».

Как бы там ни было, Деникин и многие другие даже в неблагоприятных условиях сражались мужественно, дерзко и искусно. Но они не сумели переломить общего хода событий. Под напором значительно превосходящих сил противника русские войска летом и осенью 1915 года, чтобы избежать окружения, вынуждены были отступать. Они оставили всю русскую Польшу, почти всю Белоруссию, Галицию и Волынь, Литву, понеся потери в 1 миллион человек. Фронт осенью 1915 года откатился на линию Рига — Двинск — Черновцы. Ставка сосредоточила в руках Алексеева семь армий, чтобы прикрыть направления на обе столицы — Петроград и Москву. У Иванова, южнее Полесья, осталось всего 3 армии.

Это была катастрофа. И если Германия не добилась тогда своей цели, то в значительной степени потому, что на всех фронтах союзники активизировали боевые действия. В результате немцы утратили возможность перебрасывать свои войска с запада на восток, даже вынуждены были кое-где возвращать с востока части на другие направления своих фронтов. Деникин упрекал союзников за их чрезмерную осторожность, «воздержание от широких задач и желание взять врага измором». Это было справедливо, но лишь отчасти. Ибо, с другой стороны, такая осторожность диктовалась заботой о сохранении своей живой силы. В Дарданелльской (Галлиполийской) операции, начавшейся 19 февраля 1915 года и продолжавшейся 259 дней, до начала 1916 года, союзники, по данным самого же Деникина, потеряли всего 146 тысяч человек (турки и немцы — 186 тысяч). Правда, они не сумели овладеть проливами Босфор и Дарданеллы и вывести Турцию из войны, по подтолкнули Италию выступить против Австрии. Самое же главное состояло в том, что союзники сохранили боеспособность своих армий. В войне на Западе особая роль отводилась применению техники. Русские же войска преграждали путь врагу грудью, не щадя крови и собственного живота.

Отступление русских войск вызвало переселение миллионов людей с запада на восток. Одни уходили сами, боясь немецких зверств, другие — в принудительном порядке. Образовалась многомиллионная «волна» разутых и раздетых, голодных и измученных, обозленных беженцев — русских, поляков, белорусов, украинцев, евреев и других. На своем пути они сметали все подряд, вызывая негодование у новых миллионов людей. Военные поражения рождали экономические неурядицы. Заволновались рабочие. Все это вкупе грозило всеобщей катастрофой. Главноуправляющий землеустройством и земледелием Совета Министров А. В. Кривошеин (1857–1921), горячий сторонник столыпинских аграрных преобразований, сказал тогда: «Великое переселение народов влечет Россию в бездну, к революции и к гибели».

С усилением в обществе панических настроений был поставлен ребром извечный русский вопрос: «Кто виноват?» И взбудораженные головы прежде всего заговорили об измене. В первую очередь гнев пал на обрусевших немцев. В Москве забросали камнями карету великой княгини Елизаветы Федоровны, сестры императрицы, урожденной принцессы Гессен-Дармштадской, вдовы убитого террористами великого князя Сергея Александровича. Негодование выплеснулось с еще большей силой, когда пресса сообщила о том, что в Прибалтике дворянские выходцы из немцев устроили горячий прием пришедшим германским войскам. Жертвами стали и те, кто из поколения в поколение верно служили России. В частности, обвинили в измене генерала Ренненкампфа. Комиссия не обнаружила ни одного доказательства, свидетельствующего против боевого генерала, но царь уволил его в отставку. Разъяренная толпа солдат-дезертиров в Таганроге буквально растерзала его, подвергнув зверским пыткам. Ставка распорядилась отчислить из штабов лиц с немецкими фамилиями и отправить их в строй, на фронт.

Второй группой «изменников» были объявлены евреи. Антисемиты раздули дикую кампанию. Немецкий генеральный штаб, желая углубить раскол в российском обществе, также подбросил им соответствующую приманку. И юдофобы клюнули на нее. Из прифронтовой полосы начали переселять на восток не только своих, но и австрийских евреев. Приток беженцев, включая евреев, повсюду углублял продовольственный кризис, вызывая рост цеп. Начались эпидемии. Причины всех бед, разумеется, усматривались в евреях. Последние, в свою очередь, озлобляясь на власть, проникались революционными настроениями.

В измене был обвинен Сухомлинов, подвергся жестокой критике начальник штаба Ставки генерал Янушкевич. Вместе с ними был отстранен от должности Верховного главнокомандующего Великий князь Николай Николаевич. Он пользовался доверием армии, но этого оказалось недостаточно. Царица, уступая домогательствам Григория Распутина, добивалась для него разрешения посещать Ставку, на что всякий раз получала непреклонный ответ великого князя: «Если приедет, прикажу повесить!»

Однако именно Распутин убедил Николая II взять на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Но это не только не успокоило общество, но еще больше взволновало его. Восемь министров, рискуя навлечь на себя гнев, призвали царя отказаться от руководства армией, ибо, говорили они, невозможно совмещать управление государством и фронтом. На самом же деле все боялись, что, не имея ни опыта, ни знаний, Николай II на своем новом посту принесет скорее вред, чем пользу. Молва тут же безошибочно связала эти перемены с происками ненавистного Григория Распутина и царицы Александры Федоровны, кстати, немки по происхождению. Новый военный министр — генерал от инфантерии А. А. Поливанов (1855–1920) — уклончиво, но с намеком говорил: «Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси». Офицеров и генералов несколько успокоило назначение на пост начальника штаба Ставки генерала М. В. Алексеева.

Тяжелейшую проблему создали огромные, невосполнимые потери в офицерском корпусе. В срочном порядке пришлось его пополнять вчерашними выпускниками гражданских учебных заведений, солдатами, произведенными в офицеры за боевые отличия, выпускниками ускоренных школ прапорщиков и мичманов (в их числе Н. В. Короленко, Ф. Ф. Раскольников и др.). Понизился образовательный и боевой ценз офицеров. По социально-политическому облику они приблизились к средней массе интеллигенции и демократии. Офицеры-разночинцы влачили нищенское существование, начальство попирало их права и самолюбие. Для большинства из них венцом карьеры был подполковничий чин, а на закате — полуголодная и болезненная старость. В офицерский корпус хлынули люди самых разных идеологических убеждений. Недовольство охватило часть генералитета. Померкло «мистическое обожание» монарха. Теперь царю перестали прощать ошибки, на придворную грязь — распутинщину — взирали через призму политики.

Офицеров-разночинцев раздражала привилегированная дворянская гвардия и плутократия — опора самодержавия. Внутри этого замкнутого круга обеспечивалось быстрое продвижение по службе, и отнюдь не только по личным достоинствам. Против язв и нелепостей армейской жизни активно выступала печать. Генерал Залесский заканчивал каждую лекцию о применении в бою технических средств катоновской формулой: «Кроме того, полагаю, что необходимо упразднить привилегии гвардии». Гвардейские офицеры, за редким исключением, несли идею монархизма свято и нерушимо через все испытания; сохраняли свою кастовую нетерпимость, архаическую отчужденность и глубокий консерватизм. У многих эго вызывало недовольство. Против дворянства выступала тогда и буржуазия. «Русскому купечеству, — заявлял повсюду П. Рябушипский, — пора запять место первенствующего сословия, пора с гордостью носить звание русского купца, не гоняясь за званием выродившегося дворянства».

Между тем на Восточном фронте установилось позиционное противостояние. Ни одна из сторон не имела сил для широкомасштабных боевых операций, но каждая периодически предпринимала короткие вылазки, перераставшие иной раз в довольно жаркие схватки. В грязи, холоде, залитых дождями окопах и ходах сообщения, русские солдаты и офицеры, полуголодные и полураздетые, находились на пределе выживания. Деникин со своей Железной дивизией совершал бесконечные боевые вылазки. В короткие часы передышек предавался размышлениям о судьбах Отечества и своей лично.

Толчком к последнему послужила внезапно установившаяся регулярная переписка между ним и бывшей девочкой Асей, теперь респектабельной и очаровательной Ксенией Васильевной, незадолго перед тем потерявшей на войне своего жениха, гусарского офицера, и глубоко переживавшей его гибель. Одинокая и печальная, она потянулась с открытой душой к тому, которого знала и любила с детства, — к своему щедрому и неизменно внимательному к ней дяде Антону, о котором теперь, восхищаясь, писали и говорили повсюду, как об одном из наиболее смелых боевых генералов. Как всегда, а сейчас в особенности, Антон Иванович принял ее переживания близко к сердцу. Очевидно, именно тогда он впервые воспринял ее как взрослую женщину. И, наверное, в глубине его души шевельнулось нечто, вроде чувственного влечения. Возникла смутная, робкая надежда. С тех пор письма к ней стали для него внутренней потребностью, превратились в своеобразную исповедь, а сама «девочка Ася» из объекта внимания превращалась в объект обожания и любви. С 15 октября 1915 по конец августа 1917 года он отправил ей 96 писем. Ксения Васильевна все их сохранила и пронесла через всю жизнь. Уже после смерти Антона Ивановича она познакомила с ними Д. Леховича, часть которых тот опубликовал в своей книге. Это — ценнейший источник, раскрывающий человеческие качества Деникина, который, хотя и много писал, всегда обходил стороной свой внутренний мир, считая, видимо, его неинтересным для других.

«15 октября 1915 года. Жизнь моя так полна впечатлениями, что их хватит на всю жизнь. Горишь как в огне без отдыха, без минуты покоя, испытывая острое ощущение боли, скорби, радости и внутреннего удовлетворения.

Славная дивизия, которой — судьба улыбнулась — я командую 14 месяцев, создала себе исключительное положение: неся огромные потери, исколесив всю Галицию, побывав за Карпатами — везде желанная, то растаявшая, то вновь возрожденная пополнениями, исполняет свой долг с высоким самоотвержением… Здоровье — лучше, чем в мирное время. Самочувствие — отлично. Но нервы истрепаны. И не раз в редкие минуты затишья в тесной и грязной полесской лачуге мечтаешь о тех благодатных днях, когда кончится война (победоносно, конечно, не раньше) и получишь нравственное право на отдых. Только отдых полный, ничем не омраченный: море, солнце, покой — как хорошо! Счастье? Его почти не было. И будет ли? Но на покой я, кажется, имею право».

Когда Антон Иванович дописывал это письмо, в ночь на 16 октября его дивизия получила приказ развернуться для нанесения удара на город Чарторийск. Это вытекало из решения Брусилова коротким ударом правого крыла армии (30-го и 40-го корпусов, в последний была включена и 4-я дивизия) выправить фронт 8-й армии и снова выйти на реку Стырь. 4-я дивизия была поставлена в центр 40-го корпуса с задачей разбить германскую дивизию и взять Чарторийск. В следующую ночь она переправилась через Стырь и к утру 20 октября, громя противника, совершила прорыв на фронте шириной 18 километров и свыше 20 километров в глубину. Полк С. Л. Маркова овладел Чарторийском. Для расширения прорыва требовались дополнительные силы. Однако предложение Деникина на сей счет вызвало у Брусилова колебание. А когда командующий фронтом все-таки прислал дивизию, было уже поздно. Противник успел перебросить на это направление значительные силы и начал окружать прорвавших его оборону. 22 октября командир корпуса отвел 4-ю дивизию немного назад. Но бои продолжались до 10 ноября. В Чарторийской операции Железная дивизия захватила 8,5 тысяч пленных. 8-я армия прочно укрепилась вдоль реки Стырь, и на ее позициях установилось фронтовое затишье.

Из письма А. И. Деникина К. В. Чиж:

«13 ноября 1915 года. Распутица на время приостановила наши действия. Живем среди сплошных болот, среди обугленных развалин в скучном пустынном районе. Вместо смелых набегов, кровавых боев — нудная позиционная война с ее неизбежными атрибутами для стрелков: заплывшие водой окопы и сырые холодные землянки. Ненадолго, впрочем. Последний успех в ряду непрерывных боев моей дивизии — прорыв неприятельской линии и разгром австро-германцев… Непосредственно чувствуя пульс боя, мы видим, что в рядах противника нет и тени той нравственной силы, с которой он (германец) начал кампанию: бегство, сдача в плен — явления заурядные; вместо гордой осанки — обтрепанный вид, утомленные физиономии пожилых бюргеров. В отобранных дневниках — апатия, усталость и желание конца. Он не близок, он далек еще; по ясно чувствуется фатальная неизбежность поражения австро-германцев. И настанет новая светлая эра, если только… кормчие сумеют уберечь страну от внутренних потрясений».

Деникина беспокоила судьба России. Слава Богу, перемены в военном министерстве вызвали изменения к лучшему. Были образованы «Особое совещание для объединения мероприятий по обороне государства», Военно-промышленный комитет. Вовсю развернули свою деятельность промышленники и общественные деятели — А. И. Гучков, князь Г. Е. Львов, А. И. Коновалов, М. В. Челноков, М. И. Терещенко и др. Правительство субсидировало военную промышленность. Расширилось производство для нужд армии. Войска на передовых позициях приводили себя в порядок, отдыхали и набирались сил. Конечно, по-фронтовому.

Из письма А. И. Деникина К. В. Чиж:

«16 декабря 1915 года. Вот уже четыре месяца не имею своего угла. В одной комнате 3–4 человека. Конечно, пользуясь привилегиями начальническими, мог бы устроиться лучше, но зато стеснил бы до крайности других. А тут хочется побыть одному и нельзя. Сосредоточиться, подумать, наконец, просто ни о чем не думать… Кругом кричат телефонисты; шум, смех, говор моей штабной молодежи, всегда веселой и жизнерадостной. Впрочем, меня это стесняет лишь в дни безделья — затишья, когда становишься сердитым и ворчливым. Когда же начинаются бои, все эти мелочи жизни совершенно бледнеют, и весь с головой и сердцем уходишь в дело.

Пишу ужасно нескладно. Потому что шесть глаз смотрят под руку и три головы не без ехидства думают: что это генерал, письма которого отличаются телеграфической краткостью, пишет уже четвертую страницу?»

Последние слова — не просто рассказ о буднях фронтовой жизни. Быть может, сам того не осознавая, Деникин в изящной полушутливой манере поведал своему адресату о куда более важном и значимом. Автор письма явно взволнован, хотя и пытается скрыть это: в его строках есть несомненный намек на развитие и углубление завязывающихся с Ксенией Васильевной отношений…

Вскоре Антон Иванович получил сильно обеспокоившее его известие о тяжелой болезни матери. Воспаление легких, осложненное плевритом, уложило Елисавету Федоровну в постель и временами сопровождалось потерей памяти. Деникин, тотчас попросив отпуск, отправился в Киев, но ненадолго — дела требовали его неотлучного присутствия на фронте.

6 февраля 1916 года, по-видимому, с дороги, Деникин сообщил Ксении Васильевне: «10-го (января) заболела тяжело моя мать воспалением легких. 24-го удалось вырваться в отпуск. До 5 февраля просидел возле нее. Устал нравственно и физически. Исход неопределенный. Иногда надежда, иногда нет. Впереди жуткая пустота и подлинное одиночество. У меня ведь никого нет, кроме нее». Некоторое время спустя, 12 февраля, судя по всему, из командировки, он написал ей о болезни матери более подробно: «Мечтал об отпуске. Пришел он раньше времени, по не на радость: 2 недели у постели больной матери безвыходно, неделя в командировке. Был второй кризис, почти агония; длилось так четыре дня. И пошло на улучшение. Правда, явилось осложнение — плеврит. Возраст почтенный — 73 года, все это тяжело очень переносится. Чувствую себя совершенно разбитым физически и уставшим нравственно. Еду в великолепную санаторию — свою дивизию. Там все пройдет быстро».

Деникин, конечно, понимал, если не знал достаточно точно и исчерпывающе, что снова надвигается жаркая фронтовая пора. Не исключено, до него уже дошли слухи о решении межсоюзнической конференции, состоявшейся в Шантилье в декабре 1915 года, подготовиться к нанесению одновременного удара по Германии с запада и востока в середине июня 1916 года. Главный удар предполагался в районе Соммы силами союзников.

С целью ликвидации этого укрепленного района немцы сосредоточили на направлении главного удара по фронту в 15 километров тройное превосходство в пехоте и в четыре с половиной раза — в артиллерии. 21 февраля 1916 года они нанесли внезапный удар. Однако ожидаемого успеха не добились. Но в районе Вердена развернулись ожесточенные бои. Немцы, не теряя надежды на победоносный исход, перешли к методичному наступлению, с каждым днем наращивая удары. Главнокомандующий французской армии маршал Жозеф Жоффр (1852–1931), участник еще франко-прусской войны 1870–1871 годов, обратился к русскому командованию с просьбой отвлечь немецкие резервы на себя. Ставка, недолго думая, уже в марте бросила в наступление войска двух своих фронтов — Северного и Западного. Разработка операции велась наспех. Среди бездорожья, тающих снегов, в непролазной грязи русские войска буквально захлебнулись. И операция в целом закончилась провалом. Это тяжело отразилось на моральном духе и психологическом состоянии армии, осложнило подготовку предстоящего в июне наступления. Но атаки на Верден ослабли.

А в это время на Юго-Западном фронте, в состав которого входила Железная дивизия Деникина, искали виновников зимних провалов. Козлом отпущения был объявлен В. Драгомиров. Его сместили с поста начальника штаба фронта и послали командовать 8-м корпусом. Главком Иванов обрушился с обвинениями на Брусилова. Его начальник штаба Ломновский, обиженный несправедливостью, оставил свой пост и принял под свое начало 15-ю дивизию. Ставка, однако, стала на сторону Брусилова. На линии Юго-Западного фронта в это время продолжались позиционные бои.

Из письма А. И. Деникина К. В. Чиж:

«4 марта 1916 года. 2 марта ранен навылет легко в правую руку осколком шрапнели; кость не задета, сосуд пробит, но, молодчина, сам закрылся. Даже температура не поднимается выше 37,4. Ложиться не надо. Продолжаю командовать».

Одновременно он все пристальнее вчитывался в ответные письма Ксении Васильевны, пытаясь найти в них «ответа на вопросы незаданные и думы невысказанные». А они уже назрели и невольно начинали срываться с копчика пера, обретая характер робких полупризнаний. Нет, на бумаге все выходило не так. Слова не могли передать всех его чувств. И, конечно, Ксения Васильевна не догадывается о том, что творится в его душе, а раз так, то и не может ответить ему. Ответить на неотвязный, мучающий его вопрос. Деникин вчитывался в ее письма в надежде обнаружить в них то, что было ему так необходимо, по… напрасно. Он никак не мог обрести решительность и мужество. Боевой офицер, генерал, не раз смотревший смерти в глаза, бросавший в огонь сражений тысячи людей, он теперь испытывал робость и совершенно не свойственные ему колебания. В еще одном мартовском письме он чуть было осмелел, достаточно прозрачно обмолвившись: «Я не хочу врываться непрошеным в Ваш внутренний мир».

А тут опять резко ухудшилось здоровье матери. Доктор, считая, что конец близок, вызвал Антона Ивановича в Киев. 27 марта, сообщая об этом Ксении Васильевне, он писал: «По-видимому, он (доктор. — А. К.) ошибся во времени. Идет медленное умирание, но определить конец нельзя. Мне не придется закрыть глаза бедной старушке, так как через 4–5 дней возвращаюсь в дивизию. В исходе третий месяц тяжелого, беспомощного положения ее. А кругом кипит жизнь, светит яркое солнце и надвигается радостный праздник. Никакое неверие не может развенчать обаяния этого праздника весны, Воскресения, возрождения. Встретим Пасху на позиции, в маленькой церковке, укрытой в лощине, но привлекающей изрядно внимание австрийцев».

Под влиянием ли нахлынувших весенних настроений, то ли томимый страхом неумолимо приближающегося одиночества, то ли под напором обуревавших его чувств, он наконец отважился на необычное откровение: «А мысль, — заключал он письмо, — будет далеко, далеко, разделенная между двумя дорогими образами — догорающим и тем, другим, который так близко вошел в мою жизнь».

В ответных письмах Ксении Васильевны по-новому зазвучали ноты теплоты, внимания, нежности. Однако они выражали не влюбленность, а скорее просто теплое отношение к тому, кто когда-то был любимым «дядей Антоном», кто относился к поколению ее родителей, в ком видела она верного друга, готового всегда ей подставить плечо. Опа высоко ценила его безупречную честность, боевую доблесть. Но и только. Антон Иванович, конечно, понимал это. Тяготила его и большая разница в возрасте между ним и Ксенией, и собственная репутация неисправимого холостяка: ведь надо будет как-то объяснять, почему он до сих пор не женат. И все-таки он понимал, что момент назрел и больше медлить нельзя, нужна решительность, иначе никогда уже не обрести своего счастья. И пусть даже она не ответит на его порыв, как ему хотелось бы. Что ж… В конце концов, говорят же люди: «Стерпится — слюбится».

И 4 апреля 1916 года, под звуки доносившихся откуда-то с дальних позиций пушечных раскатов, пулеметной дроби и одиночных ружейных выстрелов, Антон Иванович написал письмо, в котором наконец-то прямо затронул «тот не высказанный, по давно уже назревший вопрос». «…Вы, — обращался он к ней, — большая фантазерка. Я иногда думаю: а что, если те славные, ласковые, нежные строчки, которые я читаю, относятся к созданному Вашим воображением идеализированному лицу, а не ко мне, которого Вы не видели шесть лет и на внутренний и внешний облик которого время наложило свою печать. Разочарование? Для Вас оно будет неприятным эпизодом. Для меня — крушением… Письмо придет к Пасхе. Христос Воскресе! Я хотел бы, чтобы Ваш ответ был не только символом христианского праздника, но и доброй вестью для меня».

Но как Антон Иванович ни готовил Ксению Васильевну к этому событию, его предложение оказалось для нее все-таки неожиданностью. В весьма сдержанном по тону письме от 12 апреля она не отказала ему, но просила повременить с ответом. Чтобы, подчеркнула, свыкнуться с мыслью о возможности замужества, лучше узнать, осмыслить Антона Ивановича как вероятного мужа. Только тогда, говорилось в письме, она примет окончательное решение. Антона Ивановича, готовившегося даже к худшему, тем не менее взволновала такая неопределенность в ответе. И он решил действовать решительнее. Ксения Васильевна стала теперь для него той вожделенной крепостью, которую он хотел бы взять так, как никакую другую. Благо, фронтовое затишье позволяло ему писать письмо за письмом на протяжении нескольких педель. В них Антон Иванович упорно уговаривал свою избранницу стать сначала его невестой, а уж потом навсегда связать с ним свою судьбу. Но до этого никому ничего не говорить, даже ее родным. В одном из писем он убеждал Ксению: «То, что я написал 4-го, я не говорил еще никому ни разу в жизни. Вы поймете мое нетерпение, с каким я ждал ответа, хотя и условного; мое волнение, с каким я вскрывал Ваше письмо. Письмо от 12-го… такое осторожное и такое рассудочное. Быть может, так и надо. Я же, обычно замкнутый, недоверчивый, немножко отравленный анализом, я изменил себе, открыв Вам душу». И пока решалась судьба, боевой генерал испытывал, по его словам, «такое напряженное настроение, как во время боя, исход которого колеблется».

Тем временем в командовании фронтом и армией произошли значительные изменения. 5 апреля 1916 года вместо Иванова, отстраненного от должности, главнокомандующим Юго-Западного фронта стал А. А. Брусилов. 8-ю армию возглавил А. М. Каледин.

14 апреля в Ставке состоялся военный совет, на котором присутствовали Верховный главнокомандующий Николай II, главнокомандующий Северного фронта А. Н. Куропаткин, Западного — генерал от инфантерии А. Е. Эверт (1857–1926), Юго-Западного — А. А. Брусилов, а также начальники фронтовых штабов, начальник штаба Ставки Алексеев, Великий князь Сергей Михайлович, генералы Иванов, Шувалов. По докладу Алексеева, военный совет определил направление главного удара — Вильно, далее Берлин. Эта задача возлагалась на Северный и Западный фронты. В их распоряжение передавалось 70 % всех российских сил, остальные 30 % сосредоточивались на Юго-Западном фронте. Куропаткин и Эверт выражали сомнения в успехе штурма сильно укрепленных позиций противника. Фронту Брусилова надлежало держаться пассивно, пока не будет достигнут результат на главном направлении. Но его главнокомандующий выразил несогласие с такой тактикой и отводимой ему роли, настаивая на необходимости наступления, в успехе которого он не сомневается. Алексеев осудил настроения Куропаткина и Эверта и поддержал решимость Брусилова. После совещания Иванов обращался к царю с просьбой отменить предложение Брусилова, ссылаясь на усталость войск. Но Верховный главнокомандующий отказался менять планы летней операции. В Верденском сражении в это время союзники успешно отражали наступление немцев. Последним лишь в отдельных пунктах удалось вклиниться в их оборону, всего на 7 — 10 км. Весной 1916 года австрийцы перебросили значительные силы с русского (Юго-Западного) фронта против Италии.

Готовя дивизию к наступлению, Деникин торопился окончательно выяснить отношения с Ксенией Васильевной, поставить все точки над «I». И Ксения Васильевна, к великой его радости, после не очень долгих раздумий сказала «да». 24 апреля, получив от нее ответ, он тотчас отправил ей письмо. «Пробивая себе дорогу в жизни, я испытал и неудачи, разочарования, и успех, большой успех. Одного только не было — счастья. И как-то даже приучил себя к мысли, что счастье — это нечто нереальное, призрак. И вот вдали мелькнуло. Если только Бог даст дней. Надеюсь… Думаю о будущем. Теперь мысли эти связнее, систематичнее, а главное, радостней. Теперь я уже желаю скорого окончания войны (прежде об этом не думал), но, конечно, поскольку, поскольку в кратчайший срок можно разбить до основания австро-германцев. Иначе не представляю себе конца. В одном только вопросе проявляю недостаточно патриотизма, каюсь: когда думаю об отдыхе после войны, тянет к лазурному небу и морю Адриатики, к ласкающим волнам и красочной жизни Венеции, к красотам Вечного города. Когда-то, 10 лет тому назад, я молчаливо и одиноко любовался ими — тогда, когда мой маленький друг Ася была с бабушкой на Рейне. Вы помните? Вы одобряете мои планы?»

А спустя несколько дней, еще не совсем веря в обретенное счастье, снова объяснялся: «Никогда еще жизнь не была так заполнена. Кроме дела, у меня появилась личная жизнь. Иногда я задумываюсь над неразрешенным еще вопросом наших отношений (собственно, один остался) и гложет меня сомнение. Все о том же. Мне ли Ваша ласка или тому неведомому, которого создало Ваше воображение?» А потом, утверждая ее в правильности сделанного ею выбора, подчеркивал: «Если в нашей жизни счастье в очень большой степени будет зависеть от меня, то оно почти обеспечено. Ни перевоспитывать, ни переделывать Вас, моя голубка, я не собираюсь. Сумею ли подойти — не знаю, но кажется мне, что сумею, потому, что я люблю Вас. И в думах одиноких, острых и радостных я вижу Асю женой и другом. Сомнения уходят и будущее светлеет». И еще раз: «Вся моя жизнь полна Вами. Получила новый смысл и богатое содержание. Успех для нас. Честолюбие (без него полководчество немыслимо) — не бесцельно. Радости и горе — общие. Я верю в будущее. Я живу им. Совершенно сознательно».

К концу весны отношения Антона Ивановича и Ксении Васильевны обрели полную ясность. Они стали женихом и невестой. Но, по настоянию Антона Ивановича, свадьбу отложили до окончания войны. Ибо, считал он, на войне всякое бывает, и ему не очень хотелось, чтобы любимое им существо, в сущности, не осознав себя его женой, осталось бы вдовой. Вся его жизнь обрела новый смысл. Он с радостью смотрел в будущее, словно бы не замечая окружавшую его грязь, грохот, смерть, кровь и страдания.

События на фронтах первой мировой войны разворачивались тем временем драматически. Австрийские войска к середине мая 1916 года сломили сопротивление итальянцев. Предвидя катастрофу, союзники обратились с просьбой к русской Ставке немедленно развернуть наступление своих войск против Австро-Венгрии, чтобы заставить ее спять войска с итальянского фронта. Юго-Западный фронт получил приказ — не дожидаясь июня, нанести внезапный удар. Численность его войск достигала 573 тысячи человек при 1 770 орудиях; противостоявшая им австро-венгерская армия насчитывала 448 тысяч человек и 1 301 орудие.

22 мая (4 июня нов. ст.) 1916 года предрассветную тишину разорвал огненный шквал русской артиллерии, обрушившийся на передние позиции австро-венгерских войск. По окончании артиллерийской подготовки войска Юго-Западного фронта под командованием А. А. Брусилова ринулись в наступление и прорвали позиционную оборону противника протяженностью в 550 км и в глубину на 60—150 км. В историю этот мощный удар вошел как Брусиловский прорыв. Австро-венгры в ходе его потеряли полтора миллиона человек, русские — 500 тысяч. Наступление совершалось сразу всеми четырьмя армиями фронта: 8-й — Каледина, 11-й — Сахарова, 7-й — Щербачева, 9-й — Крымова. На направлении главного удара находилась армия Каледина, а в самой этой армии — Железная дивизия Деникина.

Но противник никак не мог определить направление главного удара русских войск. Наступление их развивалось одновременно на нескольких узких участках, где создавалось превосходство над противником: в пехоте в 2–2,5, в артиллерии — в 1,5–1,7 раза. Это обеспечивало быстрые темпы тактических прорывов с последующим их развитием ла фланге и в глубину и перерастанием в стратегические операции. В этом состояла новизна брусиловской стратегии. Противник лишался возможности перебрасывать войска на наиболее опасно атакуемые участки. Один из очевидцев тех событий отмечал: «Эта форма прорыва имела то преимущество, что лишала противника возможности определить место главного удара и маневрировать резервами; поэтому наступательная сторона могла полностью применить внезапность удара, скрыв свои намерения, и держать скованными силы противника на всем фронте во время операции».

Войска Юго-Западного фронта наступали очень активно. Противник, кроме живой силы и техники, потерял еще 25 тысяч кв. км своей территории и оказался в катастрофическом положении. Чтобы спасти своих союзников австро-венгров, немцы вынуждены были перебросить 18 дивизий из Франции на русский фронт. Это сразу позволило англо-французским войскам активизироваться на Западном фронте. 1 июля они перешли в наступление на реке Сомме (Север Франции). Впервые в истории войн была задействована колонна из 32 танков. Но прорвать позиционную оборону противника она не смогла, хотя, в соответствии со всеми канонами теории, методически атаковала на одном узком участке фронта. При этом сами нападавшие потеряли 794 тысячи человек, в то время как немцы — 538 тысяч. Тем не менее, почувствовав, что силы их на исходе, германские войска перешли к обороне на всем Верденском плацдарме. Румыния, решив, что Германия уже проиграла, объявила ей войну. Не получив своевременной поддержки и исчерпав резервы, Юго-Западный фронт Брусилова не сумел развить свой успех, хотя 15 (28) июля пытался возобновить общее наступление.

В этих событиях Железная дивизия, находясь в авангарде 8-й армии, пробивавшей дорогу всему Юго-Западному фронту, снова продемонстрировала свою доблесть. Начальник ее, генерал-лейтенант А. И. Деникин, совершил личный подвиг и, как полагалось в таких случаях, удостоился весьма редкой награды — «Георгиевского оружия, бриллиантами украшенного». В начале сентября Антон Иванович получил новое повышение — был назначен командующим 8-м армейским корпусом. Так — объективно, по достоинству — были оценены его боевые заслуги в первой мировой войне.

Близко знавшие Деникина в ту пору свидетельствуют, что он имел добрые отношения с другими командирами, радовался их успехам, никогда не интриговал, справедливо оценивал те или иные поступки своих товарищей по службе. Бывший начальник оперативного отделения и генерал-квартирмейстер 8-й армии Брусилова, сменивший Антона Ивановича на этом посту, в частности, оставил исчерпывающую характеристику Деникина. О боевых его качествах в ней говорится: «Не было ни одной операции, которой он (Деникин) не выполнил бы блестяще, не было ни одного боя, которого он не выиграл бы… Мне часто приходилось говорить с Деникиным по аппарату, когда нужно было согласовать действия генерала Деникина с соседями и особенно выручать их в тяжелом положении. Не было случая, чтобы генерал Деникин сказал, что его войска устали, или чтобы он просил помочь ему резервами…»

Далее генерал характеризует отношения Деникина с подчиненными и начальниками: «Перед войсками он держал себя просто, без всякой театральности. Его приказы были кратки, лишенные «огненных слов», но сильные и ясные для исполнения. Он был всегда спокоен во время боев и всегда лично был там, где обстановка требовала его присутствия. Его любили и офицеры и солдаты… Он никогда не ездил на поклон к начальству. Если его вызывали в высокий штаб по делам службы, то он держал себя со своими высшими командирами корректно, но свободно и независимо. Он не стеснялся в критике отдававшихся ему распоряжений, если они были нецелесообразны, но делал это мягко, никого не задевая и не обижая… Деникин всегда расценивал обстановку трезво, на мелочи не обращал внимания и никогда не терял духа в тревожную минуту, а немедленно принимал меры для парирования угрозы со стороны противника. При самой дурной обстановке он не только был спокоен, но готов был пошутить, заражая других своей бодростью. В работе не любил суеты и бессмысленной спешки».

Высоко оценивал сослуживец и личные качества Антона Ивановича. «В частной жизни, — писал он, — генерал Деникин был очень скромен, никогда не позволял себе никаких излишеств, жил просто, пил мало — рюмку-две водки, да стакан вина. Единственным его баловством было покурить хорошую сигару, в чем он понимал толк… В товарищеском кругу он был центром собрания… так как подмечал в жизни самое существенное, верное и интересное и многое умел представить в юмористической форме».

27 октября 1916 года Деникина постигло тяжелое горе. На 73-ем году жизни скончалась его мать Елисавета Федоровна. На похороны в Киеве приезжала и Ксения Васильевна. Возвращаясь на фронт, с дороги, он написал ей: «Последние педели имели огромное значение в моей жизни, положив резкую грань между прошлым и будущим. Горе и радость. Смерть и жизнь. Конец и начало. И неудивительно, что я вышел несколько из равновесия, выбился из колеи». Но его ждали и новые перемены.

Вступление слабой и беспомощной Румынии в войну с Германией многие тогда, в том числе и Деникин, считали ошибкой. Справедливость их точки зрения вскоре подтвердилась. Германия, дабы преподать наглядный урок всем сомневающимся в ее силе, двинула против Румынии свои войска и к концу декабря 1916 года захватила большую часть ее территории, включая столицу Бухарест. У союзников по Антанте образовался новый фронт — Румынский. Россия, оголяя другие участки боевых позиций, двинула туда двадцать своих дивизий. В их числе оказался и 8-й корпус Деникина, перед которым была поставлена задача: «двигаться по бухарестскому направлению до встречи с противником и затем прикрыть это направление, привлекая к обороне отступающие румынские части». Завершив передислокацию корпуса и успев набраться новых впечатлений, Деникин в первом же из Румынии письме невесте заметил: «Неприветливая страна, неприветливые люди и порядочный хаос, общее убеждение: ругали свои порядки, по чужие многим хуже».

До Румынского фронта, оторванного от центра России еще больше, чем Юго-Западный, начали докатываться слухи, а потом и вполне достоверная информация о нарастающих на родине беспорядках, о возникших противоречиях в стане союзников. С одной стороны, это беспокоило Деникина, а с другой — ему казалось, что все постепенно наладится. Во всяком случае, чрезвычайной тревоги он еще не испытывал, что, в частности, нашло отражение в его письмах к невесте, с которой к концу 1916 года они перешли на «ты». 2 января 1917 года он писал Ксении: «Вот и праздники прошли. Вяло, скучно, тоскливо… продукты, выписанные к праздникам, не поспели, встречать было печем… В 23… залег в постель, вооружившись историей Востока (читаю систематически историю). Не правда ли, оригинально!» Но после этого кое-какие вести его все же серьезно взволновали. И он с тревогой отмечал: «Какие же нравственные силы будет черпать армия в этой разрухе? Нужен подъем. Уверенность…» (7.01.1917); «На родине стало из рук вон худо. Своеручно рубят сук, на котором сидят спокон веку… Отношения с союзниками налаживаются плохо. Друг другу не слишком верим».

Теперь, испытывая немалое беспокойство, Деникин чутко прислушивался к нараставшим в России толчкам, и все равно гром, грянувший в столице и возвестивший о начавшейся в стране революции, оказался для него внезапным. Первые сообщения, однако, у него особой тревоги не вызвали. 4 марта 1917 года он писал невесте: «События развернулись с неожиданной быстротой и с грозной силой. Дай Бог счастья России». Но валом поступавшая информация о происходящем в центре, вызвав эхо в войсках, очень скоро убедила его, что поначалу возникшие радужные иллюзии были напрасны. Через четыре дня Антон Иванович изложил Ксении Васильевне свою оценку сущности происходящего: «Перевернулась страница истории. Первое впечатление ошеломляющее благодаря своей полной неожиданности и грандиозности. Но, в общем, войска отнеслись ко всем событиям совершенно спокойно. Высказываются осторожно, по в настроении массы можно уловить совершенно определенные течения:

1) возврат к прежнему немыслим;

2) страна получит государственное устройство, достойное великого народа: вероятно, конституционную ограниченную монархию;

3) конец немецкому засилию и победоносное продолжение войны».

Но бурный революционный поток стремительно потащил российский корабль на подводные рифы. Его новые капитаны плохо держали руль в руках. 18 марта без всякого объяснения причин Деникина срочно вызвали с фронта к военному министру Временного правительства А. И. Гучкову. Проезжая Киев, он услышал выкрики мальчишки-газетчика на перроне: «Последние новости… Назначение генерала Деникина начальником штаба Верховного главнокомандующего!» Эта новость его весьма поразила. И хотя царя на посту Верховного уже сменил М. В. Алексеев, выдающийся военачальник, теоретик и практик, которого он, Деникин, хорошо знал лично, пугали масштабы ответственности, сложность стоящих перед ним задач, далеко выходивших за чисто военную область.

Новые правители остановили свой выбор на Деникине не случайно. Алексеева они считали «человеком мягкого характера», к тому же ему пришлось долго общаться с Николаем II, что по тем временам компрометировало его. В Деникине импонировали и широко известная его твердость, и доблесть, и решительность, и почти крестьянское происхождение, и его смелая критика бюрократии в печати. Последнее рассматривалось как выражение его левых взглядов, а все вместе, считала новая власть, — залог верности Деникина революции. Такой человек, с одной стороны, мог служить подпоркой неустойчивому Алексееву, а с другой — вызвать доверие к Ставке у российской демократической общественности. Но власть заблуждалась. Деникин не хотел расставаться с любимой строевой работой и подниматься на столь высокую штабную ступеньку, хотя само предложение льстило его самолюбию. Оп долго отказывался в военном министерстве и еще решительнее — при личной встрече с Алексеевым, сразу почувствовав его настороженность и отчужденность. Потом оказалось, что это была естественная реакция Верховного на ультимативное требование Гучкова принять Деникина. А тогда лишь после того, как Антон Иванович, не переносивший в отношении себя какой-либо двусмысленности, заявил Алексееву, что отказывается принять назначение, тот спохватился и переменил топ. «Будем работать вместе, — сказал он, — я помогу вам; наконец, ничто не помешает месяца через два, если почувствуете, что дело не нравится, уйти в первую открывающуюся армию». На том и решился вопрос.

Деникин приступил к работе в Ставке, располагавшейся в заштатном белорусском городишке Могилеве, неподалеку от Минска. Революция, которая, по его словам, «родила бурю и вызвала злых духов из бездны», вынесла его на самый Олимп российской армии, о котором еще недавно он не думал и не мечтал.

Осмысление крушения самодержавия

Падение Российской монархии, одной из старейших в Европе, в считанные дни весной 1917 года потрясло современников. Потомки неустанно пытаются разобраться в причинах свершившегося. А. И. Деникин приступил к их осмыслению, когда на его глазах с грохотом рушились «обломки самовластия», и занимался этим всю оставшуюся жизнь. Объективно, основательно и всесторонне изучал он суть дела, решительно отметая примитивные, лживые измышления о «жидомасонах», «измене», «шпионах», якобы перевернувших былое мироздание (некоторыми это с упоением перепевается по сию пору). Его взгляды и сегодня представляют значительный научный интерес. Показательно, что сам он в 1921 году, представляя «Очерки русской смуты», полагал, что его размышления о тех событиях, особенно о роли армии в них, «должны послужить большим и предостерегающим уроком для новых строителей русской жизни». Он провидчески подчеркивал: «После свержения большевизма, наряду с огромной работой в области возрождения моральных и материальных сил русского народа, перед последним с небывалой еще в отечественной истории остротой встанет вопрос о сохранении его державного бытия».

Крушение русской самодержавной государственности прежде всего, считал А. И. Деникин, было результатом неизбежного исторического процесса, завершившегося Февральской революцией. Многие философы, историки, социологи предвидели надвигавшиеся потрясения, но никто не ожидал, что народная стихия с такой легкостью и быстротой сметет все устои прежней жизни. И правящие классы, ушедшие в сторону без всякой борьбы; и интеллигенцию — одаренную, но слабую, лишенную почвы, безвольную, которая сначала сопротивлялась словесно, а потом покорно подставила шею под нож победителей; и 10-миллионную армию, развалившуюся за 3–4 месяца.

В свою очередь, все это, по мнению А. И. Деникина, было следствием крушения насаждавшейся на протяжении многих поколений идеологии по формуле: «За веру, царя и отечество». Потому что, перво-наперво, к началу XX века пошатнулась веками устоявшаяся религиозность русского народа. «Как народ-богоносец, народ вселенского душевного склада, великий в своей простоте, правде, смирении, всепрощении — народ поистине христианский терял постепенно свой облик, подпадая под власть утробных, материальных интересов, в которых сам ли научился, его ли научили, видеть единственную цель и смысл жизни». Прибывавшая в армию молодежь к религии относилась еще равнодушнее. А казарма, отрывая ее от более уравновешенной и устойчивой среды с ее верой и суевериями, не давала взамен духовно-нравственного воспитания. Казарменные порядки возводили христианскую мораль, религиозные беседы, исполнение обрядов в «обязаловку» и «принудиловку». Посещали церковь — словно исполняли повинность.

Причину падения религиозности в пароде А. И. Деникин связывал с недостатками Русской православной церкви (РПЦ). Многие ее деятели проявляли высокую доблесть и мужество, во в целом она не сумела обеспечить высокую религиозность, создать прочную связь с войсками. Духовные руководители, подчеркивал Антон Иванович, оторвались от парода и превратились в служащих правительственной власти, разделили с нею ее недуги. В войсках голос пастырей замолк с первых дней революции.

Смелая критика РПЦ отвечала действительности. Кризис, поразивший ее несколько столетий до этого, не только не ослабевал, но непрерывно углублялся, а в XVII веке вылился в раскол. Однако косные консервативные руководители не осознавали необходимости реформирования РПЦ. Отказались переходить даже на григорианский календарь, поскольку его разработал Римский папа Григорий XIII (1502–1585), хотя Петр I и ввел своим указом это летоисчисление, по которому давно уже жила вся Европа. В результате все христианские праздники РПЦ отмечает с опозданием. Богослужение совершается на языке, давно забытом паствой. К тому же людям пожилым трудно выстаивать многочасовые проповеди. Пышные одеяния, помпезность украшений, сверкающее золото подавляют и отпугивают бедных и скромных прихожан. Лихоимства, жадность, стяжательство, прелюбодеяния части священнослужителей с давних пор стали объектом осуждения в толще парода. Еще А. С. Пушкин подвергал их беспощадному осмеянию. Ослабление религиозного влияния расчистило площадку для бурного роста социалистических, анархистских, бунтарских, откровенно экстремистских идей.

Вместо того, чтобы критически оценить себя, отцы РПЦ создали атмосферу жесткой непримиримости и нетерпимости к инакомыслию, никому не давая никакой пощады, даже с Л. Н. Толстым, гением русской литературы, стойким приверженцем христианства и его православного направления, не сумели найти общего языка и предали его анафеме, что, между прочим, не только не подорвало его авторитета, но и неизмеримо возвысило в глазах парода. Многие служители РПЦ, распираемые амбициозностью, не видели, что превращаются в генералов без войск.

Пороки РПЦ, отмеченные Деникиным и о которых говорили и до него, продолжают существовать, подрывая ее устои и причиняя непоправимый вред общественному делу. Свято место пусто не бывает. Ныне развитие сект тоталитарного и экстремистского толка и есть попытка заполнить существующий духовный вакуум. Публичное сожжение «еретических» книг, к прискорбию практикуемое РПЦ и сегодня, не помогает делу. В итоге все получается наоборот.

Экстремизм обретает крайние формы, претенциозный патриотизм перерастает в обыкновенный шовинизм и откровенный фашизм.

«Как бы то ни было, — заключал А. И. Деникин свои рассуждения на темы о религии и армии, — в числе моральных элементов, поддерживающих дух русских войск, вера не стала началом, побуждающим их на подвиг или сдерживающим от развития впоследствии звериных инстинктов». Этот глубокий вывод сохраняет свою значимость и по сию пору, обязывает современных религиозных деятелей, государственных руководителей и политиков к его осмыслению, если они действительно хотят извлечь уроки из истории.

Второй составляющей основополагающей формулы, определявшей фундамент самодержавия, являлся царь. Одна из главнейших его опор заключалась в офицерстве и армии в целом. Офицерство верило в своего царя, а гвардейская, дворянская его часть — иступленно, фанатично, с сильным уклоном в сторону черносотенной реакции.

Что касается солдат, по Деникину, то в их среде, вопреки бытующим представлениям, монархическая идея глубоких мистических корней не имела. Но еще меньше они понимали другие формы правления, проповедовавшиеся социалистами разных мастей. В силу консерватизма, привычки «испокон веку», церковных внушений, существующий строй воспринимался ими как вполне естественный и неизбежный. «В уме и сердце солдата идея монарха, — писал Антон Иванович, — … находилась в потенциальном состоянии, то подымаясь иногда до высокой экзальтации при непосредственном общении с царем (смотры, объезды, случайные обращения), то падая до безразличия».

Словом, считал Деникин, в целом настроение армии было в пользу монархии и царствующей династии и его можно было легко поддерживать. Почему же не удалось этого сделать? Да потому, что главными разрушителями идеи стали сами члены романовской династии. В Петрограде и Царском Селе они соткали такую липкую паутину грязи, распутства и преступлений, что правда о ней, переплетаясь с вымыслом, расползлась по всей стране, до самых дальних уголков, разрушая идею монархизма, которую ее ортодоксальные сторонники стремились окружить ореолом величия, благородства и поклонения. Рассказы о Распутине и царице поражали воображение. По сведениям военной цензуры, эта тема стала доминирующей в письмах, отправлявшихся солдатами с фронта. Естественно, вскоре измену связали с Александрой Федоровной. «В армии громко, — свидетельствовал Деникин, — не стесняясь ни местом, ни временем, шли разговоры о настойчивом требовании императрицей сепаратного мира, о предательстве ея в отношении фельдмаршала Китченера (военного министра Великобритании в 1914–1916 гг. — А. К.), о поездке которого она якобы сообщила немцам… слух об измене «императрицы сыграл огромную роль в настроении армии, в отношении ея и к династии, и к революции». Хотя в последующем Комиссия Временного правительства фактов измены царицы не обнаружила, но слухи сыграли роковую роль.

Русский темный народ, указывал Деникин, еще меньше понимал идею национальной самозащиты. Он втянулся в войну без всякого воодушевления, в силу своей покорности, и не осознавал необходимости какой-то жертвы во имя победы в войне. «Его психология не поднималась до восприятия отвлеченных национальных догматов» (А. И. Деникин). Народ упорно сражался за победу, считая, что поражение в войне повлечет за собой чужую власть немцев, разорение страны, хозяйств, новые налоги и подати. К тому же видел, как офицеры, представители своей власти, вместе с ним или впереди шли в бой и погибали. И это поддерживало в простых людях некоторое доверие к власти в целом. Поэтому, когда в Февральскую революцию громкоголосые агитаторы с большой разоблачительной силой заговорили об «измене», угрозе немецкой оккупации, идея Отечества засверкала новыми гранями.

Теперь оказалось, что интересы России требуют не войны до победы, а заключения немедленного мира «без аннексий и контрибуций», «самоопределения народов» и т. п. Особенно популярными среди полуголодных, измученных тяготами войны маргинальных элементов, вырванных из среды своего привычного обитания (солдат, матросов, временных рабочих в городах и т. п.), стали экстремистские лозунги большевиков «Долой войну!», «Заводы и фабрики — рабочим», «Земля — крестьянам», «Мир хижинам — война дворцам!». Содержание понятия «Отечество» обрело иной смысл, торжество которого толкало теперь на путь «разрушения до основания» всего старого, а не только самодержавия. Вырвавшийся из бутылки джип пустился в бешеный пляс. Идея государственности, считал А. И. Деникин, потерпела поражение даже в наиболее крепких районах России, например, в казачьих областях, впрочем, преимущественно в их верхах.

Вину за такую развязку в России Деникин возлагал на ее высшие эшелоны власти. В одном из писем невесте он тогда писал: «Безудержная вакханалия, какой-то садизм власти, который проявляли сменявшиеся один за другим правители распутинского назначения, к началу 1917 года привели к тому, что в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство. Врагом народа его считали все: Пуришкевич и Чхеидзе, объединенное дворянство и рабочие группы, великие князья и сколько-нибудь образованные солдаты».

Осенью 1916 г. в России, главным образом в столичных кругах, возникло несколько тайных организаций для подготовки к свершению дворцового переворота сверху в «безболезненной для государства форме». К М. В. Алексееву приезжали, в частности, представители думских (А. И. Гучков) и общественных (князь Г. Е. Львов, председатель Всероссийского земского союза) кругов с вопросом, как отнесется фронт к перевороту. Алексеев просил не делать этого, ибо фронт и армия могут не выдержать такого испытания. В ответ они обещали предотвратить его. Но сам Алексеев, узнав о готовящемся перевороте, вопреки присяге, не доложил об этом государю. Вероятно, он полагал, что разгром организации Гучкова и Львова вызовет в армии не меньшие потрясения, чем сам переворот.

Но когда отрекшийся от власти царь возвратился из Пскова в Могилев, чтобы проститься с чинами Ставки, Алексеев встретил его с уважением и вниманием, приказал не убирать его портреты. Видимо, это вдохновило бывшего царя, и он нерешительно сказал Алексееву: «Я передумал. Прошу Вас послать эту телеграмму в Петроград». В вей, написанной им собственноручно, говорилось, что он согласен на вступление на престол своего сына Алексея. Алексеев взял телеграмму, но не отправил ее, ибо было слишком поздно: стране и армии уже объявили два манифеста. Телеграмма э^а, однако, потом куда-то бесследно исчезла. Но Деникину о ней рассказывал сам Алексеев. Ее читал также помощник начальника оперативного отделения Ставки полковник Д. Н. Тихобразов.

Сам же Деникин относится тогда к числу тех, кто выступал за устранение отживших принципов и методов управления страной эволюционным, а не революционным путем. Оп считал, что Россия, на три четверти темная и необразованная, еще не созрела для демократии как формы государственного устройства и политических свобод, а потому отвергал мечтания даже умеренных социалистов, наивно полагавших, что падение самодержавия чуть ли не автоматически повлечет их воплощение в жизнь. В письме Ксении Васильевне он сформулировал тогда свое главное кредо: «Моим всегдашним искренним желанием было, чтобы Россия дошла до этого путем эволюции, а не революции. Надежды не оправдались. Темные силы… ускорили развязку.

Теперь только одного нужно бояться, чтобы под флагом освободительного движения грязная накипь его не помешала наступающему успокоению страны… Какое счастье было бы для России, если бы «круг времен» замкнулся происшедшей в столице трагедией и к новому строю страна перешла бы без дальнейших потрясений».

В вопросе о новом государственном переустройстве России Деникин отдавал предпочтение конституционной монархии британского типа. Но выбор формы ее будущего правления теперь не имел еще для него первостепенного значения. Главным вопросом он считал защиту Родины от германских империалистов, продолжение войны с ними. А поскольку это признавалось Временным правительством, Деникин чистосердечно подчинился ему. Но вскоре он увидел, что советы рабочих и солдатских депутатов вызвали слом старого правительственного и административного аппарата и создали пустоту вокруг Временного правительства, особенно на местах. Тогда он понял, что разразившийся хаос под воздействием новых утопических идей в конце концов столкнется с силами порядка, результатом чего станут жесточайшие последствия. «Великая и бескровная», как именовали Февральскую революцию, «родила бурю и вызвала злых духов из бездны». В обуздании их он усматривал свой долг на высоком посту начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего Русской армии.

В письме к невесте 5 апреля 1917 г. Деникин писал: «Политическая конъюнктура изменчива. Возможны всякие гримасы судьбы. Я лично смотрю на свой необычный подъем не с точки зрения честолюбия, а как на исполнение тяжелого и в высшей степени ответственного долга. Могу сказать одно: постараюсь сохранить доброе имя, которое создали мне «железные стрелки», и не сделаю ни одного шага против своих убеждений для устойчивости своего положения». Говоря далее об утомительной и нервной рутине в Ставке, он подчеркивал: «Все это пустяки. Если… только волна анархии не зальет армии».

Противостояние хаосу и анархии

Петроград марта 1917 г. вызвал у Деникина «тягостные чувства». Уже в вестибюле гостиницы «Астория» он столкнулся с дежурившим караулом из «грубых и распущенных гвардейских матросов». И улицы показались ему грязными, переполненными «шинелями защитного цвета», суетливо «углублявшими и спасавшими революцию», по ироничному его замечанию. В «завоеваниях» революции ему чудился запах смерти и тлена.

В столице пытался навести порядок Л. Г. Корнилов. Тот самый, который в конце апреля 1915 г. вместе с 48-й дивизией, попавшей в окружение, оказался в плену у австрийцев. Однако главком Юго-Западного фронта генерал Иванов не нашел в том ничего предосудительного и представил его к награде, что горячо поддержал «Его императорское высочество». В плену, будучи в замке венгерского князя Эстергази, Корнилов много читал. По словам генерала Е. И. Мартынова, находившегося вместе с ним, впоследствии перешедшего на сторону советской власти и написавший о нем книгу, «…в это время Корнилов был еще черносотенцем и, читая в австрийских газетах о борьбе царского правительства с прогрессивным блоком Государственной думы, неоднократно говорил, что он с удовольствием перевешал бы всех этих Гучковых и Милюковых». Насколько это отвечает действительности, сказать трудно. Не исключено, что в том свидетельстве заложена изрядная доза пропагандистского большевистского заряда, хотя, наверное, он и впрямь не испытывал к ним каких-то теплых чувств.

Но вполне достоверно известно, что Корнилов с самого начала пленения готовился к побегу на Родину. В конце июля 1916 г. под предлогом лечения нервного расстройства ему удалось перевестись в военный госпиталь г. Кессига, где охрана была ослабленной. Там он познакомился с аптекарским фельдшером Францем Мрияком. Тот, под обещание 20 тыс. крон золотом, раздобыл ему форм австрийского солдата, подложные документы и помог добраться поездом до румынской границы, которую он благополучно и перешел в ночное время. В одну из русских частей прибыл в изодранном нижнем белье, побитый и растрепанный. На страницах прессы побег этот был представлен как легендарный. Корнилова вызвали в Петроград. Обласканный царской семьей, на исходе 1916 г. он был назначен командиром корпуса. 2 марта, в момент отречения царя от престола, глава Временного комитета Государственной думы октябрист М. В. Родзянко направил ему телеграмму. «Необходимо для установления полного порядка, для спасения столицы от анархии назначение на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной думы признает таким лицом Ваше превосходительство, как известного всей России героя».

Однако это прямое обращение к Корнилову через голову Ставки не поправилось ее руководству. Телеграмма не была отправлена адресату. Но в тот же день Алексеев отдал свой приказ: «Допускаю ко временному главнокомандованию войсками Петроградского военного округа… генерал-лейтенанта Корнилова». Но это задело самолюбие Корнилова. Возникло мелкое личное трение, которое впоследствии переросло в неприязненные отношения двух выдающихся военачальников.

А после того, по прибытии в столицу и занятии нового поста, Корнилов заявил газетчикам: «Я считаю, что происшедший в России переворот является верным залогом нашей победы над врагом. Только свободная Россия, сбросившая с себя гнет старого режима, может выйти победительницей из настоящей мировой войны». Оп лично участвовал в аресте царской семьи и с джентльменской учтивостью сумел выразить бывшей императрице свою глубокую преданность. Почтительно склонившись перед ней, Корнилов сказал: «Ваше величество, на меня выпала тяжелая задача объявить вам постановление Совета министров о том, что Вы с сегодняшнего дня считаетесь лишенной свободы». Затем, смягчая удар судьбы и утешая, заверил ее, что не допустит никакого ее «ущемления» и «беспокойства» и сообщил, что, согласно установке премьера князя Львова, единственной целью «лишения свободы» (а не ареста) является обеспечение безопасности ее самой и ее семьи.

Опасность нараставшего хаоса в стране и армии вызвало беспокойство властей. Но решительность в противостоянии ему первыми проявили генералы, понимая, что если не пресечь его сейчас, то он обернется страшной бедой. Генерал А. М. Крымов прямо обратился к членам правительства. «Я предложил им, — рассказывал он в середине марта Деникину, — в два дня расчистить Петроград одной дивизией — конечно, не без кровопролития… Гучков не согласен, Львов за голову хватается: «Помилуйте, это вызвало бы такие потрясения! Будет хуже».

По прибытии в Ставку Деникин, работая по 17 часов в сутки, первым делом предпринял меры по обузданию безудержной «демократизации армии», по смягчению военных реформ, потоком поступавших из революционной столицы, где работала специальная комиссия по их разработке. Чаще всего необдуманные, дилетантские, поверхностные, они подрывали воинскую дисциплину и, следовательно, устои армии. Принимая их, Петроград перестал советоваться со Ставкой. Военный министр Гучков сразу же подмял ее под себя, превратил высший орган по всем военным делам в чисто административное учреждение, в придаток Военного министерства. Взяв в свои руки назначение и смену старшего генералитета, хотя знал его плохо, Гучков руководствовался субъективными рекомендациями приближенных к нему лиц, исходивших из соображений политического свойства. В целях демократизации армии во всех воинских частях учреждались выборные комитеты, был введен институт комиссаров, провозглашена «Декларация прав солдата». Была отменена смертная казнь, в том числе за измену и шпионаж, и упразднены военно-полевые суды. Солдатские комитеты вскоре начали смещать офицеров и выбирать угодных себе командиров. В армии возникли три взаимоисключающих власти: командир, комитет, комиссар.

«Нам, — замечал в этой связи Деникин, — трудно было попять, какими мотивами руководствовалось военное министерство… Мы не знали тогда о безудержным оппортунизме лиц, окружавших военного министра, о том, что Временное правительство находится в плену у Совета рабочих и солдатских депутатов и вступило с ним на путь соглашательства, являясь всегда страдательной стороной».

Особенно разрушительную роль в армии и стране сыграл, по оценке Деникина, приказ № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов от 1 марта 1917 года. Советская историография уделяла ему огромное внимание. Следуя большевистской методологии, честь и лавры его разработки достались, разумеется, ее прародителям. В действительности дело обстояло несколько иначе. Историю создания приказа первым подверг детальному и объективному анализу именно А. И. Деникин, что и послужило одной из причин того, что его «Очерки русской смуты» большевики держали под семью замками на протяжении всего времени своего всесильного господства.

По свидетельству Деникина, подобный приказ — штамп социалистической мысли по сознательному разрушению законов армейского бытия — генерал Мопкевиц читал еще в 1905 г. в Красноярске. Тогда там его издал Совет депутатов 3-го железнодорожного батальона. Редактирование приказа приписывается присяжному поверенному Н. Д. Соколову, выступавшему защитником по делу совета 1905 г. Оп-то якобы в 1917 г. извлек его образец из своего архива. Генерал Потапов называет составителей приказа № 2, служившего дополнением к приказу № 1, предполагая, что та же Комиссия редактировала и приказ № 1 (Соколов, Доброницкий, Борисов, Кудрявцев, Филипповский, Падергин, Заас, Чекалин, Кремков). Впоследствии Л. Ф. Керенский и Н. С. Чхеидзе, председатель Петроградского исполкома и Всероссийского центрального исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов 1-го созыва (июнь — октябрь 1917 г.), открещивались от этого приказа, отрицая участие совета в его разработке. В опровержение этого заявления Деникин приводит дословные выступления их соратников из отчета секретного заседания 4 мая 1917 г. членов правительства, исполкома Петроградского совета и главнокомандующих фронтов, на котором присутствовал и он сам.

Разъясняя участникам заседания, почему необходимо было принимать его, И. Г. Церетели (1881–1959), виднейший лидер меньшевиков, министр первого коалиционного Временного правительства (май — июль 1917 г.), говорил: «…Если бы вы знали обстановку, в которой он был издан. Перед нами была неорганизованная толпа и ее надо было организовать». М. И. Скобелев (1885–1938), заместитель Чхеидзе: «В войсках, которые свергли старый режим, командный состав не присоединился к восставшим и, чтобы лишить его значения, мы были вынуждены издать приказ № 1. У нас была скрытая тревога, как отнесется к революции фронт. Отдаваемые распоряжения внушали опасения. Сегодня мы убедились, что основания для этого были». Но всех откровеннее был И. Гольденберг, редактор газеты «Новая жизнь» и член совета: «Приказ № 1 — не ошибка, а необходимость. Его редактировал не Соколов; он является единодушным выражением воли совета. В день, когда мы «сделали революцию», мы поняли, что если не развалить старую армию, она раздавит революцию. Мы должны были выбирать между армией и революцией. Мы не поколебались: мы приняли решение в пользу последней и употребили — я смело утверждаю это — надлежащее средство». 8 марта опубликованное воззвание за подписями Гучкова и Скобелева разъяснило, что приказ этот относится только к войскам Петроградского военного округа.

Но приказ разошелся по всей армии и разворошил солдатскую массу, прежде всего тыловую. Первой пришла в движение военная «полуинтеллигенция» — писари, фельдшеры, технические команды. Приведение войск к присяге Временному правительству не успокоило пришедшие в смятение умы. Граф Келлер отказался приводить к присяге свой корпус, указывая, что правительство, будучи временным, не имеет под собой юридического обоснования: сегодня Львов, Керенский и другие есть, а завтра их уберут с постов.

Деятельность всех, кто разлагал армию, независимо от партийной принадлежности (эсеры, меньшевики, большевики, октябристы, кадеты, народные социалисты, анархисты и др.), Деникин, как, впрочем, и многие другие генералы, рассматривал как составную часть подрывной политики германского Генерального штаба, не жалевшего для этого средств. Не впадая в вульгаризацию, будто русская революция сделана на иностранные деньги, Деникин тем не менее полагал, что германский Генштаб, чтобы вывести Россию из войны, делал все для того, чтобы «взорвать» ее изнутри. А когда в России произошла революция — воистину дар божий для него — он стремился всеми способами разжечь социальные страсти, воспользоваться поднятой ею мутью, чтобы опрокинуть выступавших за продолжение войны до победного конца, в том числе и правительство, и обеспечить переход власти в руки тех, кому выгодно прекращение войны с Германией. Невзирая на их политическую окраску или партийную принадлежность — будь то экстремистские или умеренные социалисты, буржуазные радикалы и либералы, черносотенцы, монархисты, анархисты… Главное, чтобы они добивались мира с Германией.

В этих целях, указывал Деникин, немецкий Генштаб разработал систему разнообразных мер: засылку агитаторов в окопы к русским солдатам, пропаганду бесцельности войны, которая выгодна только Временному правительству и генералам, призыв к их ликвидации посредством установления мира на фронте и объявления войны в тылу. На поток был поставлен выпуск пораженческой литературы — газет, листовок, брошюр, прокламаций — в хорошо оборудованных германских типографиях и быстрая доставка ее в Россию. Не исключалась и возможность братания солдат на фронте. В этой же связи было принято решение о беспрепятственном пропуске через Германию всех, кто выступал против войны России с нею, призывал к превращению войны империалистической в войну гражданскую, и об оказании им финансовой помощи. В том числе незамедлительно был пропущен из Швейцарии через германскую территорию В. И. Ленин со своими соратниками, возвратившимися уже в марте-апреле 1917 г. в Россию.

Подтверждение своим взглядам в этом отношении Деникин нашел впоследствии в мемуарах генерала Э. Людендорфа (1865–1937), фактического руководителя германских войск на Восточном фронте против России, а с августа 1916 г. — всех вооруженных сил Германии. Начало революции в России он воспринял как свалившуюся с его плеч огромную тяжесть. «Посредством пропаганды надо было, — свидетельствовал генерал, — развить в русской армии тяготение к миру в непосредственной и резкой форме… Нашей первой задачей являлось внимательно следить за процессом разложения России, содействовать ему и идти навстречу ее попыткам найти почву для заключения мира…Мы с уверенностью учитывали, что революция понизит боеспособность русской армии, наши предположения осуществились…На всем огромном протяжении фронта постепенно установились оживленные отношения между неприятельскими и нашими окопами. Мы продолжали укреплять в русской армии жажду мира…Отправлением в Россию Ленина наше правительство возложило на себя огромную ответственность. С военной точки зрения его проезд через Германию имел свое оправдание: «Россия должна была пасть!»

На другой день по возвращении в Россию, 4 апреля, что называется с колес, Ленин провозгласил, к тому времени им уже выношенные, Апрельские тезисы, которым суждено было стать знаменитыми. Измученных войной и жаждавших облегчения людей он призвал к беспощадной ломке того, что не успела еще ликвидировать Февральская революция, чтобы, сокрушая, добиться ее перерастания в социалистическую, которая должна будет сыграть роль запала мировой пролетарской революции и положить ей начало. Тогда, заверял Ленин, угнетенные классы получат все, что они хотят и желают, обретут вечное счастье, а в стране потекут молочные реки с кисельными берегами. И нужпа-то для обретения этого рая сущая безделица — свергнуть капиталистов и помещиков, ненавистных генералов, «недорезанных» буржуев.

Перспективы всеобщего уравнительного передела веками накапливавшихся богатств, рисовавшиеся «вождями трудящихся», захватывали дух, кружили головы, оптимизмом переполняли сердца маргинально-люмпенских элементов, активизировали их действия. Соблазн социальных утопий вызвал раскол даже в офицерской среде. В начале апреля возникла идея организации «Союза офицеров армии и флота», чтобы возвысить голос офицеров и защитить их интересы. Однако М. В. Алексеев и А. И. Деникин отрицательно отнеслись к ней, считая, что внесение начал коллективного самоуправления противоречит самой сути офицерства, привнесена из чуждой ему внешней среды.

Но события опрокинули их запретительные позиции. Офицерские общественные организации стали возникать во многих армиях, в Киеве, Москве, Петрограде и других городах. При этом организации тыловых офицеров проявили склонность к единению с общественными структурами, порожденными революцией, и интерес к социалистам. Московский совет офицерских депутатов, например, своей резолюцией потребовал от Временного правительства строить свою работу «в духе социалистических и политических требований демократии, представляемой Советом р(абочих) и с(олдатских) депутатов», ввести в свой состав больше представителей социалистических партий. Петроградский офицерский совет установил контакты с Советом рабочих и солдатских депутатов, выступил с инициативой созыва Всероссийского съезда офицеров в столице.

Подливало масла в огонь и само Временное правительство. Его министры, не обладая необходимой квалификацией и политическим опытом, своей деятельностью разлагали и без того взбаламученное общество, наживали себе новых противников и отталкивали от себя потенциальных сторонников. П. Н. Милюков (1859–1943), известный и популярный историк, внесший большой вклад в науку, признанный и авторитетный лидер партии кадетов, став министром, повел недальновидную политику. Не считаясь со здравым смыслом, он продолжил, в сущности, внешнюю политику свергнутого царизма. Без каких-либо оговорок, от имени новой России декларировал союзнические обязательства, заявлял притязания на Константинополь и Черноморские проливы — Босфор и Дарданеллы. Его активно поддерживал Гучков. Многочисленные претенденты на власть развернули в апреле широкую антиправительственную политическую кампанию, вынудив Милюкова и Гучкова уйти в отставку. Временное правительство охватил политический кризис, на волне которого в начале мая и возникло первое коалиционное правительство с участием министров-социалистов во главе с эсером Л. Ф. Керенским (1881–1970), занявшим пост военного и морского министра.

Такой поворот событий чрезвычайно обеспокоил генералов, конечно, и А. И. Деникина тоже. 3 мая он писал Ксении Васильевне: «Безропотно несу крест. Иногда тяжко. И не столько от боевой обстановки, сколько от пошлости и подлости людской. Политика всегда нечестна. Пришлось окунуться в нее, и нужно выйти незапачканным». В высших эшелонах военных стала вызревать идея о необходимости активных действий по спасению России от захлестывавшей ее анархии. Ставка Верховного главнокомандующего начала превращаться в центр консолидации сил. А пока суть да дело, Деникин повел линию на нейтрализацию разбушевавшейся массы маргиналов. «Я, — писал он о том времени, — ни на одну минуту не верил в чудодейственную силу солдатских коллективов и потому принял систему полного их игнорирования». Приблизительно в том же ключе мыслил и сподвижник Деникина генерал Марков. В своем дневнике он тогда записал: «Меня злит заигрывание с солдатами, ведь это разврат, и в этом поражение…». Но что делать и чего добиваться, многие генералы тогда еще не имели об этом четких представлений. Тот же Марков замечал в дневнике: «Я счастлив буду, если Россия получит конституционно-монархический строй, и пока не представляю себе Россию республикой».

Окончательно вывела из равновесия высший генералитет информация о готовящейся публикации «Декларации прав солдата». Он потребовал от правительства немедленного проведения объединенного заседания с участием его членов, всех главнокомандующих фронтами, Ставки и Исполкома Советов. Совещание состоялось 4 мая 1917 г. в Петрограде.

Алексеев обрушился на представителей демократии: «Армия на краю гибели… Нужна сильная твердая власть». Мягче, но столь же тревожно высказался Брусилов, считавший, что три четверти офицеров не знают, что им делать. Драгомиров полагал, что «так продолжаться не может. Нам нужна власть». Ему вторил Щербачев. Гурко требовал приостановить революцию и дать военным «выполнить до конца свой долг». Главный источник опасности усматривался в большевиках. Деникин, однако, обвинил в гибели армии не только большевиков, но и Временное правительство, всех социалистов, включая меньшевиков, эсеров и других. «Я имею более оснований и права говорить об армии и от армии, чем все те чуждые ей люди из социалистического лагеря, которые… ломали устои ее существования, судили вождей и воинов, определяли диагноз ее тяжелой болезни, которые и теперь еще…не оставляют надежду на превращение этого могущественного и страшного орудия государственного самосохранения — в средство для разрешения партийных и социальных вожделений».

Революционная демократия уже в ходе совещания заклеймила Алексеева как контрреволюционера. Посыпались ярлыки на Деникина, других генералов. А на следующий день в печати развернулась кампания жестокой травли. Особенно усердствовали большевистские газеты и орган Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — газета «Известия». В этом хоре звучал и голос военного министра Керенского.

Шпаги обнажились. Алексеев и Деникин, интенсивно расширяя круг своих сторонников, теперь решили взять под свой контроль движение офицеров. Верховный главнокомандующий дал согласие на проведение всеармейского съезда офицеров. В Ставку съехалось свыше 300 офицеров — 76 % от фронтовых частей и 24 % — от тыловых.

7 мая съезд приступил к работе. Его открыл М. В. Алексеев. В речи своей, впервые не в доверительных письмах и не на секретных совещаниях, а публично, на всю страну, от имели верховного командования, он заявил: «Россия погибает». Мужественно и честно далее сказал: «Опа стоит на краю пропасти… Где та сильная власть, о которой горюет все государство? Нам говорят, что скоро будет, но пока ее нет. Классовая рознь бушует среди нас… и на этой почве возникла глубокая пропасть между двумя частями русской армии — офицерами и солдатами… Мы все должны объединиться на одной великой платформе: Россия в опасности. Нам надо… спасать ее».

С яркой и страстной речью выступил А. И. Деникин. «…В силу неизбежных исторических законов пало самодержавие, и страна наша перешла к народовластию. Мы стоим на грани новой жизни, страстно и долгожданной, за которую несли головы на плаху, лишались здоровья в рудниках, чахли в тундрах многие тысячи идеалистов.

Но глядим в будущее с тревогой и недоумением.

Ибо нет свободы в революционном застенке!

Нет правды в подделке народного голоса!

Нет равенства в травле классов!

И нет силы в той безумной вакханалии, где кругом стремятся урвать все… где тысячи жадных рук тянутся к власти, расшатывая ее устои…».

На своих тринадцати заседаниях съезд принял резолюции по важнейшим вопросам. Офицерство просило и требовало власти — над собой и над армией, «твердой, единой, национальной» — «приказывающей, а не взывающей». Такой власти правительства, опирающейся на доверие всей страны, а не безответственных организаций; офицерство обещало «неограниченное повиновение, не считаясь совершенно с расхождением в области социальной». При Ставке был образован Главный комитет офицерского союза под председательством члена IV Государственной думы, кадета, полковника Новосильцева. Кроме того, в армии возникли «Союз воинского долга», «Союз чести Родины», «Союз спасения Родины», «Союз добровольцев народной обороны» и другие.

А. И. Деникин принимал глубоко к сердцу все происходящее. В письме к невесте 14 мая 1917 г., в ходе офицерского съезда при Ставке, с горечью излил душу: «Медленно, но верно идет разложение. Борюсь всеми силами. Ясно и определенно опорочиваю всякую меру, вредную для армии, и в докладах и непосредственно в столицу. Результаты малые. Одно нравственное удовлетворение в том, что не пришлось ни разу поступаться своими убеждениями. Но создал себе определенную репутацию. В служебном отношении это плохо (мне, по существу, безразлично). А в отношении совести — спокойно…Редкие люди сохранили прямоту и достоинство. Во множестве — хамелеоны и приспособляющиеся. От них скверно. Много искреннего горя. От них жутко».

Созыв и заседания офицерского съезда при Ставке вызвали недовольство и нарекания в правительственных кругах, в военном министерстве. В ходе работы съезда Керенский, по пути на фронт для поднятия воинского духа к намечавшемуся в июне наступлению против австро-венгров и немцев, заехал в Могилев. Он не пожелал посетить съезд и в свой поезд, проходивший через станцию в 5 часов утра, вызвал только Деникина, будто Верховного главнокомандующего не существовало. Разговор был коротким и приватным. Лишь вскользь Керенский бросил фразу о несоответствии должностям главнокомандующих фронтами генералов Гурко и Драгомирова, на что Деникин выразил возражение. В Ставке воцарилось тревожное ожидание.

Свою знаменитую агитационно-пропагандистскую кампанию, которая должна была вдохновить армию на подвиг, Керенский начал с Юго-Западного фронта. Оп говорил в полном соответствии с установившимся революционным ритуалом о необходимости наступления и победы, призывал к выполнению долга, соблюдению дисциплины, повиновению начальникам. Стремясь пробудить сердца и умы «революционного народа», впадал в необычайный пафос и экзальтацию, прибегал к революционным образам. Говорил с пеной на губах, пожимал протянутые руки. Толпа восторженно аплодировала, выражала восторги, клялась биться по колено в крови до победы. А оратор, все больше возбуждаясь и распаляясь, предавал анафеме царских генералов, обличал прежнее бесправие солдат, славил «новую железную революционную дисциплину», основанную на «Декларации прав солдата» и на возведенных ею в закон митингах, пропаганде, безвластии начальников. Зовя армию к победе, Керенский разрушал ее истоки и предрешал поражение. Покидая ошеломляющую встречу в полной уверенности достигнутого успеха, он направлялся на новую, а отмитинговавшиеся принимались за дальнейшее «углубление завоеваний революции». Вслед за ним приезжали чиновники вновь созданного при военном министерстве политического отдела с выраженной эсеровской окраской. Агитационная круговерть беспрерывно будоражила солдат.

А в Ставке жизнь потихоньку замирала. Работа ее обретала формальный характер. Теперь столица вообще игнорировала Ставку, усматривая в ней враждебную для себя силу. Изнервничавшийся Алексеев недомогал, но продолжал день и ночь работать, пытаясь предотвратить развал армии. Подавая пример подчиненным, он протестовал перед правительством и военным министерством, но выполнял их распоряжения, добивался, чтобы они считались с требованиями верховного командования и, по словам Деникина, «никогда не кривил душой в угоду власти и черни». 20 мая в Ставку заехал Керенский. Беседуя с Алексеевым, Деникиным и другими генералами, он выразил уверенность, что теперь Юго-Западный фронт не требует желать лучшего, а его главнокомандующий генерал Брусилов — выше всех похвал. С тем и уехал.

А на следующий день, уже поздним вечером, в Ставку поступила телеграмма о смещении с должности Верховного главнокомандующего Алексеева и назначении на нее Брусилова. Разбуженный, Алексеев был потрясен до глубины души. Из глаз его покатились слезы. Потом в разговоре с Деникиным бросил фразу: «Пошляки! Рассчитали, как прислугу». 22 мая на заседании Петроградского совета на вопрос о его отношении к речи Алексеева на офицерском съезде, Керенский ответил, что генерал уволен. Большевистский деятель Л. Б. Каменев (1883–1936) выразил горячую радость. Однако в официальном сообщении, опубликованном в тот же день, говорилось: «Несмотря на естественную усталость генерала Алексеева и необходимость отдохнуть от напряженных трудов, было признано все же невозможным лишиться ценнейшего сотрудника, этого исключительно опытного и талантливого вождя, почему ген. Алексеев и назначен ныне в распоряжение Временного правительства».

В прощальном приказе Алексеева с войсками говорилось: «Почти три года вместе с вами я шел по тернистому пути русской армии.

Переживал светлой радостью ваши славные подвиги. Болел душой в тяжкие дни наших неудач. Но шел с твердой верой в Промысел Божий, в призвание русского народа и в доблесть русского воина.

И теперь, когда дрогнули устои военной мощи, я храню ту же веру.

…Низкий поклон вам, мои боевые соратники. Всем, кто честно исполнил свой долг. Всем, в ком бьется сердце любовью к Родине. Всем, кто в дни народной смуты сохранил решимость не давать на растерзание родной земли.

Низкий поклон от старого солдата и бывшего вашего Главнокомандующего.

Не поминайте лихом!

Генерал Алексеев».

В тот же день, 22 мая, в Ставке закончил работу офицерский съезд. С прощальным словом к нему обратился А. И. Деникин. В проникновенной речи, произнесенной под впечатлением только что произошедших перемен, потрясших его, он выразил терзавшие его боль и гнев, любовь, тревогу, печаль и ненависть. Антон Иванович сказал:

«Верховный главнокомандующий, покидающий свой пост, поручил мне передать вам, господа, свой искренний привет и сказать, что его старое солдатское сердце бьется в унисон с вашими, что оно болеет той же болью и живет той же надеждой на возрождение истерзанной, но великой русской армии.

Позвольте и мне от себя сказать несколько слов.

С далеких рубежей земли нашей, забрызганных кровью, собрались вы сюда и принесли нам свою скорбь безысходную, свою душевную печаль.

Как живая развернулась перед нами тяжелая картина жизни и работы офицерства среди взбаламученного армейского моря.

Вы — бессчетное число раз стоявшие перед лицом смерти! Вы — бестрепетно шедшие впереди своих солдат на густые ряды неприятельской проволоки, под редкий гул родной артиллерии, изменнически лишенной снарядов! Вы — скрипя сердце, но не падая духом, бросавшие последнюю горсть земли в могилу павшего сына, брата, друга!

Вы ли теперь дрогнете?

Нет!

Слабые — поднимите головы. Сильные — передайте вашу решимость, ваш порыв, ваше желание работать для счастья Родины, перелейте их в поредевшие ряды наших товарищей на фронте. Вы не одни: с вами все, что есть честного, мыслящего, все, что остановилось на грани упраздняемого ныне здравого смысла.

С вами пойдет и солдат, поняв ясно, что вы ведете его не назад — к бесправию и нищете духовной, а вперед — к свободе и свету.

И тогда над врагом разразится такой громовой удар, который покончит и с ним и с войной.

Проживши с вами три года войны одной жизнью, одной мыслью, деливши с вами и яркую радость победы и жгучую боль отступления, я имею право бросить тем господам, которые плюнули нам в душу, которые с первых же дней революции свершили свое Каиново дело над офицерским корпусом… я имею право бросить им:

Вы лжете! Русский офицер никогда не был ни наемником, ни опричником.

Забитый, загнанный, обездоленный не менее чем вы условиями старого режима, влача полунищенское существование, наш армейский офицер сквозь бедную трудовую жизнь свою донес, однако, до отечественной войны — как яркий светильник — жажду подвига. Подвига — для счастья Родины.

Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государственной жизни:

Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть».

Расставаясь с Деникиным, Алексеев сказал ему: «Вся эта постройка несомненно скоро рухнет; придется нам снова взяться за работу. Вы согласны, Антон Иванович, тогда опять работать вместе?» Деникин, разумеется, тотчас согласился.

Ставка приняла Брусилова сухо и холодно. Этот 64-летний представитель старого дворянского рода, бывший паж, генерал-адъютант последнего царя, талантливый и строгий военачальник, решивший делать карьеру при новом строе, уже успел прослыть в армии «революционным генералом» и привыкнуть к восторженным приветствиям. Ходили пересуды, как толпа, «углубляя революцию», носила его по Каменец-Подольску в красном кресле. Встреча в Могилеве нового Верховного главнокомандующего состоялась в строгом соответствии с уставной церемонией. Из шеренг почетного караула на него взирали хмурые лица. Прозвучали казенные фразы. На вокзале — ни одной посторонней души. Присутствовавшие пристально следили за каждым его жестом. Всех покоробило, как Верховный, обходя строй георгиевских кавалеров, не поздоровался за руку с их израненным командиром — полковником Тимановским — и офицерами, но долго жал руки посыльного и ординарца. Деникина удивило и возмутило, когда он получил указание согласовать с Керенским текст совершенно формального приветственного приказа к армии по случаю своего вступления в должность. На прощальной встрече Алексеева с чипами Ставки Брусилов пытался объяснить присутствующим, почему он взялся вместе с Керенским за «углубление революции в армии и ее демократизацию». В глазах офицеров Брусилов стремительно стал терять свой былой авторитет.

Естественно, действия и поведение Деникина, как и Алексеева, вступили в явное противоречие с политикой Временного правительства. Тем более, Деникин этого и не скрывал. В. Станкевич, начальник политического отдела и верховный комиссар военного министерства, писал, что еженедельно от него поступали доклады не с советами, а «с провокационно-резкими нападками на новые порядки в армии… Разве можно советовать отменить революцию?» Но Деникин никогда и не собирался «отменять революцию». Отвергая подобное обвинение, он пояснял: «Я скажу более: то многочисленное русское офицерство, с которым я был единомышленен, и не хотело отнюдь отмены революции. Оно желало, просило, требовало одного: «Прекратите революционизирование армии сверху!»

Уже скоро повседневная работа, рука об руку с Брусиловым, для Деникина стала невыносимой. К тому же Верховный, «тянувшийся в струнку» перед Керенским, все более раздражаясь, то и дело упрекал своего начальника штаба за недостаток «демократизма». Однажды, как бы оправдываясь, в сердцах прервал доклад Деникина: «Антон Иванович! Вы думаете, мне не противно махать постоянно красной тряпкой? Но что же делать? Россия больна, армия больна. Ее надо лечить. А другого лекарства я не знаю». В конце концов, прямо спросил Деникина, куда он хочет уйти. Тот ответил — куда назначат. После переговоров с Керенским Брусилов сообщил Деникину: «Они боятся, что, если вас назначат на фронт, вы начнете разгонять Комитеты». Деникин улыбнулся: «Нет, я не буду прибегать к помощи Комитетов, но и трогать их не стану». И вскоре получил назначение главнокомандующего Западным фронтом.

Спустя многие годы, Брусилов в своих мемуарах уничижительно отозвался о работе Деникина в должности начальника штаба Верховного главнокомандующего: «Более неподходящего человека к занятию этой должности, конечно, нельзя было найти, и кто рекомендовал его на эту должность — попять не могу». Но тогда, в 1917 г., он придерживался совершенно иного мнения. В приказе № 433 от 10 июня, при назначении Деникина главнокомандующим армиями Западного фронта, Брусилов писал: «Являясь ближайшим сотрудником Верховного главнокомандующего во всех вопросах высшего командования, генерал Деникин с горячей любовью к Родине, с глубоким знанием военного дела и с редкой прямолинейностью и самоотвержением выполнял многочисленные обязанности по службе… Немного пробыл генерал Деникин на должности начальника штаба Верховного главнокомандующего, но и за это короткое время успел полно и ярко проявить все свои знания и громадные силы духа и характера, заслужив уважение и любовь всех своих сослуживцев и подчиненных».

Невольно напрашивается вопрос, когда же Брусилов писал правду? В мемуарах? Но тогда как же такого «бездаря» он сам в 1917 г. назначил на ответственейшую должность главкома Западным фронтом? А если характеристика, содержащаяся в приказе соответствует действительности, то как можно было «родить» такой пасквиль на своего бывшего подчиненного и боевого соратника? Выходит, Брусилов, блестящий военачальник первой мировой войны, был не в ладу с моралью и нравственностью? Или не сумел противостоять давлению большевистских издателей мемуаров и пустился в мелкое политиканство? У нас есть, однако, все основания полагать, что правда отражена в приказе. Всей своей предшествующей службой А. И. Деникин был приучен именно к такой самоотверженной, настойчивой, творческой работе.

В те дни Антон Иванович сообщил невесте: «Ныне отпущаеши… хоть и не совсем. Временное правительство, отнесясь отрицательно к направлению Ставки, пожелало переменить состав ее. Ухожу я, вероятно, и оба генерал-квартирмейстера. Как странно: я горжусь этим. Считаю, что хорошо. Мало гибкости? Гибкостью у них называется приспособляемость и ползанье на брюхе перед новыми кумирами. Много резкой правды приходилось им выслушивать от меня. Так будет и впредь. Всеми силами буду бороться против развала армии».

Незадолго перед этим Ксения Васильевна побывала в Могилеве. Визит к начальнику штаба Верховного внезапно объявившейся невесты в облике юной очаровательной феи произвел в Ставке эффект разорвавшейся бомбы. «Молодые офицеры умирали от любопытства», — отметила она в своем дневнике, а положение жениха до боли смутило Антона Ивановича, «которое ему казалось неуместным в его годы, при его сединах и солидном положении». Деникин был свободен от комплексов, безразлично относился к пересудам за его спиной, по, будучи человеком бесхитростным, проявлял большую застенчивость, мучительно стесняясь положения стареющего жениха совсем молоденькой невесты, годной ему в дочери.

В начале июня Деникин покинул Ставку, в которой проработал два месяца и почерпнул для себя много полезного, без сожаления, взяв с собой лишь своего друга генерала Маркова в качестве начальника штаба фронта. На новом посту в Минске Деникин сменил генерала Гурко, подавшего после объявления декларации прав солдата рапорт о снятии с себя всякой ответственности за действия армий фронта. Керенский, обвинив в слабости, сместил его на должность начальника дивизии. М. В. Алексеев прислал Деникину письмо с поздравлением, призывая: «Будите; спокойно и настойчиво требуйте и — верится — оздоровление настанет без заигрываний, без красных бантиков, без красивых, но бездушных фраз… Долее так держать армию невозможно: Россия постепенно превращается в стаи лодырей, которые движение своего пальца готовы оценить на вес золота…».

На двух собраниях офицеров штаба и управлений Западного фронта Деникин изложил свое кредо: революцию приемлю всецело и безоговорочно; по революционизирование армии и внесение в нее демагогии считаю гибельным для страны и буду бороться с этим по мере сил и возможности. С фронтовым комитетом — органом «военной общественности» — устанавливать контакты не стал, так как 8 июня тот вынес резолюцию с отказом от наступления армий фронта и с призывом к объединенной демократии развернуть борьбу с правительством. Для встречи с представителями комитета в Минск прибыл Брусилов. Итогом длительных увещеваний последнего стало новое постановление комитета, допускающее наступление, во выражавшее недоверие новому главнокомандующему как известному «контрреволюционеру». После резких выступлений Брусилова фронтовой комитет отменил свое нелепое постановление, но потребовал создать «боевые контактные комиссии» с правом участия их в разработке операций, контроля над начальниками и штабами частей за выполнением ими боевых заданий. Деникин отверг это требование.

Разразился скандал, дошедший до Керенского. Встал вопрос об отстранении Деникина от должности. Но вскоре сошлись на том, что боевые контактные группы допускаются к участию в наступлении войск, но без права контроля и вмешательства в разработку операций.

Работа в штабе фронта стала невыносимой. Демократизация разрушила все служебные перегородки и привела к полному неуважению деятельности старших начальников. «Всякий, — рассказывал Деникин, — как бы ничтожно не было его дело, не удовлетворялся посредствующими инстанциями и требовал непременно доклада у главнокомандующего или, по крайней мере, у начальника штаба». Доведенный до отчаяния напором анархиствующих элементов, генерал Марков, живой и нервный, впечатлительный и с добрым сердцем, направил письмо Керенскому, ставшее криком его души: «Никакая армия, по своей сути, не может управляться многоголовыми учреждениями, именуемыми комитетами, комиссариатами, съездами и т. д. Ответственный перед своей совестью и Вами, как военным министром, начальник почти не может честно выполнять свой долг, отписываясь, уговаривая, ублажая полуграмотных в военном деле членов комитета, имея, как путы на ногах, быть может и очень хороших душой, по тоже несведущих, фантазирующих и претендующих на особую роль комиссаров. Все это люди чуждые военному делу, люди минуты и, главное, не несущие никакой ответственности юридически. Им все подай, все расскажи, все положи, сделай так, как они хотят, а за результаты — отвечай начальник. Больно за дело и оскорбительно для каждого из нас — иметь около себя лицо, как бы следящее за каждым твоим шагом… Проще, — нас всех, кому до сих пор не могут поверить, — уволить, и на наше место посадить тех же комиссаров, а те же комитеты — вместо штабов и управлений…».

Недовольство Деникина существовавшим положением было широко известно. Хотя в политику он не вмешивался, многие считали его позиции антиправительственными и контрреволюционными. Это привело к нему в Минск В. М. Пуришкевича, слывшего тогда закоренелым консерватором. Оп предложил генералу присоединиться самому и привлечь офицеров к тайному обществу по борьбе с анархией, советами, за установление военной диктатуры или диктаторской власти Временного правительства. Деникин ответил, что нисколько не сомневается в его «глубоко патриотических побуждениях», но ему «с ним не по пути».

Объезд фронта и знакомство с его позициями, командирами и солдатами произвели на Деникина удручающе впечатление. Корпус генерала И. Р. Довбор-Мусницкого имел почти нормальный вид. Большинство же частей, внешне сохраняя подобие строя, во внутренней жизни уже подверглось разложению. При обходе рот и в беседах солдаты засыпали его бесконечными жалобами, подозрениями, недоверием, обидами в отношении и командиров отделений, и корпусного командира, и соседних полков, и Временного правительства за его непримиримость к немцам… По приказу Деникина ему показали в одном из корпусов 10-й армии самую худшую часть. Им оказался 703-й Сурамский полк. При подъезде к нему перед главнокомандующим предстала огромная толпа обросших, грязных безоружных людей — стоявших, сидевших, бродивших по поляне за деревней. Продав и пропив все свое обмундирование, они облачились в старое тряпье, остались босыми. У начальника дивизии тряслась нижняя губа, а на лице командира полка лежала печать приговоренного к смерти. Никто не скомандовал «смирно», а сами солдаты и не подумали встать. Первым движением Деникина стало желание выругать полк и повернуть назад. Но он превозмог себя, и вошел в центр расступившейся толпы и проговорил с нею около часа.

Эта сцена осталась в памяти у Деникина на всю жизнь. «Боже мой, — ужасался он и потом, — что сделалось с людьми, с разумной Божьей тварью, с русским пахарем… Одержимые или бесноватые, с помутневшим разумом, с упрямой, лишенной всякой логики и здравого смысла речью, с истерическими криками, изрыгающие хулу и тяжелые, гнусные ругательства. Мы все говорили, нам отвечали — со злобой и тупым упорством. Помню, что во мне мало-помалу возмущенное чувство старого солдата уходило куда-то на задний план, и становилось только бесконечно жаль этих грязных, темных русских людей, которым слишком мало было дано и мало поэтому с них взыщется. Хотелось, чтобы здесь, на этом поле, были, видели и слышали все происходящее верхи революционной демократии. Хотелось сказать им: «Кто виноват, теперь не время разбирать. Мы, вы, буржуазия, самодержавие — это все равно. Дайте пароду грамоту и облик человеческий, а потом социализируйте, национализируйте, коммунизируйте, если… если тогда народ пойдет за вами».

А пока многочисленные агитаторы разъезжали по фронту, от части к части, уговаривая солдат принять участие в готовящемся наступлении. Редактор приказа № 1 Соколов потребовал от того же Сурамского полка именем совета рабочих и солдатских депутатов приготовиться к исполнению своего революционного долга. В ответ солдаты избили его до полусмерти. В 10-й армии они отказались слушать Брусилова, поскольку перед тем им обещали, что к ним приедет сам «товарищ Керенский». Пришлось вызывать его. После встреч с частями, он решительно сказал Брусилову: «Ни в какой успех наступления не верю».

Между тем запущенное колесо набирало темпы. К наступлению призывали Временное правительство, командный состав, все офицерство, либеральная демократия, оборонческий блок советов рабочих и солдатских депутатов, комиссары, почти все высшие и многие низшие войсковые комитеты. Но против выступало меньшинство революционной демократии — большевики во главе с Лениным, левые течения среди эсеров (Чернов) и меньшевиков (Мартов), а самое главное — часть успевшей демократизироваться армии.

Первоначально Верховный главнокомандующий Брусилов планировал, исходя из своего опыта, обретенного на Юго-Западном фронте в 1916 г., одновременно двинуть в наступление армии всех фронтов. Но, столкнувшись с психологической неготовностью войск, решено было развертывать поочередное наступление фронтов. Первым должен был выступить Западный фронт, имевший второстепенное значение, или Северный фронт с демонстративными целями, чтобы отвлечь силы противника от главного направления удара, нанесение которого возлагалось на Юго-Западный фронт. Но Западный и Северный фронты оказались не готовы к предназначенной им миссии «первопроходцев». Поэтому верховное командование отказалось от стратегической планомерности и передало инициативу перехода в наступление на усмотрение фронтов по мере их готовности, по с условием, чтобы они чрезмерно не задерживались и не давали возможности противнику перебрасывать крупные контингенты войск на дальние расстояния.

Такую стратегию Деникин характеризовал как упрощенную революцией, по считал, что она вполне могла бы принести большие результаты даже в масштабе всей мировой войны. Эта его точка зрения тем более интересна, что историки, освещая наступление русских войск летом 1917 г., считают, что оно было обречено на провал с самого начала, поскольку не опиралось на необходимую материальную базу. При оценке возможностей Русской армии того времени Деникин призывал историков к осторожности. Он подчеркивал: «Несомненно, армия наша отстала; но в 1917 году она была несравненно лучше снабжена материально, богаче артиллерией и боевыми припасами, богаче, наконец, опытом своим и чужим, чем хотя бы в 1916 году. Техническая отсталость наша — свойство относительное, постоянное, одинаково присуще всем периодам мировой войны до начала революции, значительно ослабевшее к 1917 году, и его отнюдь нельзя бросать на чашу весов при оценке русской революционной армии и ее боевых действий».

В конце концов летом 1917 г. было решено: 16 июня в наступление переходит Юго-Западный фронт, 7 июля — Западный, 8 июля — Северный, 9 июля — Румынский. И в соответствии с планом, 16 июня войска Юго-Западного фронта под командованием генерал-лейтенанта А. Е. Гутора (1868–1938) перешли в наступление. Ему предшествовала небывалой силы артиллерийская подготовка. Такой канонады никто еще не слышал. За два дня непрерывной стрельбы артиллеристы разрушили сильные укрепления противника, после чего 18 июня полки двинулись в атаку. За два дня славных боев 7-я и 11-я армии пленили 300 офицеров, 18 000 солдат, 29 орудий, взяли большое количество военного снаряжения и продвинулись вперед. Весть о победе на фронте разнеслась по всей России. Керенский доложил Временному правительству: «Сегодня великое торжество революции. 18 июня Русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление и доказала России и всему миру свою беззаветную преданность революции и любовь к свободе и Родине… Русские воины утверждают новую, основанную на чувстве гражданского долга, дисциплину… Сегодняшний день положил предел злостным клеветническим нападкам на организацию русской армии, построенную на демократических началах».

Но действительность была куда суровее. Продвижение войск 7-й и 11-й армий вскоре застопорилось. Противник бросил против них свои резервы. Деникин, осознавая, что ему не удастся своевременно поднять войска Западного фронта в наступление и тем самым облегчить положение Юго-Западного фронта, совершил своеобразный военно-дипломатический маневр. Чтобы удержать против себя немецкие дивизии, он уже 18 июня издал приказ войскам своего фронта в полной уверенности, что он станет известным противнику: «Русские армии Юго-Западного фронта нанесли сегодня поражение врагу, прорвав его линии. Началась решительная битва, от которой зависит участь русского парода и его свободы. Наши братья на Юго-Западном фронте победоносно двигаются вперед, не щадя своей жизни, и ждут от нас скорой помощи. Мы не будем предателями. Скоро услышит враг гром наших пушек. Призываю войска Западного фронта напрячь все силы и скорее подготовиться к наступлению, иначе проклянет нас народ русский, который вверил нам защиту своей свободы, чести и достояния…». И расчет оправдался. Тем более, что газеты, в нарушение тайны операции, опубликовали этот приказ. Немцы незамедлительно откликнулись разбросанными по линии фронта прокламациями: «Русские солдаты! Ваш главнокомандующий Западным фронтом снова призывает вас к сражениям. Мы знаем о его приказе, знаем также о той лживой вести, будто наши позиции к юго-востоку от Львова прорваны. Не верьте этому. На самом деле тысячи русских трупов лежат перед нашими окопами… Наступление никогда не приблизит мир… Если же вы все-таки последуете зову ваших начальников, подкупленных Англией, то тогда мы будем до тех пор продолжать борьбу, пока вы не будете лежать на земле…».

25 июня 8-я армия Юго-Западного фронта под командованием генерала Корнилова решительным наступлением прорвала германский фронт на протяжении 30 верст. Захватив в плен 150 офицеров, 10 000 солдат и около 100 орудий, овладела Галичем, часть сил перебросила за Днестр, открыла себе дорогу на Долину-Стрый и поставила в крайне сложное положение главную квартиру немецкого главнокомандующего Восточным фронтом. Немцы, срочно перебросив ко 2 июля крупную группировку сил, сумели преградить ей путь и перейти к позиционным боям.

В этот критический момент на фронте часть войск Петроградского гарнизона, поддавшись пропаганде большевиков, по их призыву подняла антиправительственный мятеж. Наиболее радикально-экстремистски настроенные большевики тогда пришли к выводу о том, что в стране вполне назрела ситуация для захвата власти. Спустя несколько дней после провала авантюры, Ленин начал открещиваться от нее, как и советская историография на протяжении всего времени своего существования. Однако факты — упрямую вещь — большевики не сумели опровергнуть сколько-нибудь убедительным образом. В те же дни столичный взрыв вызвал в стране широкий резонанс. Особенно тяжко, деморализующе отозвался он на фронте.

7 июля Деникин, в точном соответствии с планом верховного командования, перешел к активным действиям. Три дня артиллерия Западного фронта громила германские позиции, и, нанеся им значительный урон, расчистила путь своей пехоте. Ринувшись в наступление, русские войска прорвали первую полосу обороны немцев. Людендорф, касаясь этой операции Западного фронта, потом отмечал: «Из всех атак, направленных против прежнего Восточного фронта (Эйхгорна), атаки 9 июля, южнее Сморгони, у Крево были особенно жестоки… Положение в течение нескольких дней представлялось очень тяжелым. Пока наши резервы и артиллерийский огонь не восстановили фронта. Русские оставили наши траншеи». И не без удовлетворения констатировал: «Это не были уже русские — прежних дней».

Армии Западного фронта не сумели развить несомненного успеха в июльском наступлении. А произошло следующее. Согласно штабному отчету одного из корпусов, составленному по горячим следам, выступавший за передовыми полками 201-й Потийский полк, достигнув первой линии окопов своих войск, далее наотрез отказался наступать. Следовавшая за ним 134-я дивизия внезапно натолкнулась на переполненные солдатами окопы. Образовалось скопление — «куча мала». Обнаружив это, немецкая артиллерия тотчас накрыла район скопления людей сильным артиллерийским огнем. Войска залегли в щелях, неся потери. Находившиеся уже в расположении противника, не получив поддержки, войска вынуждены были отступать, хотя немцы не оказывали на них сильного давления. Ряд полков 29-й дивизии, посланной в подкрепление, также отказался наступать. А с началом ночи солдаты, уставшие и изнервничавшиеся, в обстановке длительного фронтового затишья привыкшие к братаниям и митингам, под грохот орудий устремились в тыл, бросая пулеметы, оружие, снаряжение. К утру на неатакованной противником первой линии остались лишь полковые штабы с командирами и немногочисленные горстки солдат.

С горечью Деникин заключал об итогах операции: «Никогда еще мне не приходилось драться при таком перевесе в числе штыков и материальных средств. Никогда еще обстановка не сулила таких блестящих перспектив. На 19-ти верстном фронте у меня было 184 батальона против 29 вражеских; 900 орудий против 300 немецких; 138 моих батальонов введены были в бой против перволинейных 17 немецких.

И все пошло прахом».

Еще более драматичные события развернулись в это время на Юго-Западном фронте, находившемся на главном направлении летнего наступления русских войск. Германские войска, быстро получив серьезное подкрепление, перешли в мощное контрнаступление по всем направлениям этого фронта. Особенно тяжелый удар они нанесли по 11-й армии, успевшей вклиниться в их оборону. Армия не сумела устоять. Дрогнув, она вскоре обратилась в паническое бегство, создав тем самым угрозу всеобщего обвала на Юго-Западном фронте. Генерал Гутор впал в отчаяние. Потребовалась немедленная его замена. В ночь на 8 июля главнокомандующим Юго-Западного фронта стал генерал Корнилов.

Заняв должность, Корнилов явочным порядком немедленно ввел на своем фронте смертную казнь, отмененную Временным правительством 12 марта, и военно-полевые суды; приказал расстреливать дезертиров и грабителей, выставляя их трупы с соответствующими надписями вдоль дорог и на видных местах; сформировал особые ударные батальоны из юнкеров и добровольцев для борьбы с дезертирством, грабежами и насилиями; запретил в районе фронта митинги, требуя разгона их силой оружия.

9 июля комитеты и комиссары 11-й армии, охваченные паникой, доложили Временному правительству «всю правду о совершившихся событиях»: «…Немецкое наступление… разрастается в неизмеримое бедствие, угрожающее, быть может, гибелью революционной России. В настроении частей… определился резкий и гибельный перелом. Наступательный порыв быстро исчерпался. Большинство частей находится в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении нет уже и речи, уговоры и убеждения потеряли силу — на них отвечают угрозами, а иногда и расстрелом. Были случаи, что отданное приказание спешно выступить на поддержку обсуждалось часами на митингах, почему поддержка опаздывала на сутки. Некоторые части самовольно уходят с позиций, даже не дожидаясь подхода противника… На протяжении сотни верст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них — здоровых, бодрых, чувствующих себя совершенно безнаказанными… Положение требует самых крайних мер… Сегодня главнокомандующим, с согласия комиссаров и комитетов, отдай приказ о стрельбе по бегущим. Пусть вся страна узнает правду… содрогнется и найдет в себе решимость беспощадно обрушиться на всех, кто малодушием губит и продает Россию и революцию».

Корнилов послал Временному правительству несколько телеграмм, сразу же облетевших всю страну. В одной из них, 11 июля, говорилось: «Армия обезумевших темных людей бежит… Я заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины, дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имевших право видеть лучшие дни». Другая гласила: «Я заявляю, что если правительство не утвердит предлагаемых мною мер и лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному ее назначению защиты Родины и свободы, то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия главнокомандующего».

Не признавая борьбы классов и партий, Корнилов усматривал источник зла в слабости правительства и распущенности солдатских масс. Таких же воззрений придерживались Деникин и другие, ставшие его ближайшими сподвижниками. Вдохновляемый широкой поддержкой, Корнилов высоко взметнул знамя борьбы. Князь Г. Е. Львов не выдержал такого напора и подал в отставку с поста премьера Временного правительства. Заменивший его Керенский приказал Корнилову «остановить отступление… всеми мерами». Секретную телеграмму от 11 июля о необходимости приостановки наступления в полосе Юго-Западного фронта в целях переформирования армии на следующий день опубликовала газета «Русское слово». Буржуазия и офицерство развернули антиправительственную кампанию. Реагируя на требования генерала и его сторонников, 12 июля правительство восстановило смертную казнь, вместо военно-полевых судов, однако, образовав военно-революционные суды. В тот же день Корнилов приказал войскам Юго-Западного фронта приступить к организованному отступлению на рубеж русской государственной границы, оставляя Галицию и Буковину.

Имя генерала Корнилова стало популярнейшим в стране. Его телеграммы правительству и решительные действия на фронте произвели огромное впечатление. У одних они вызвали страх, у других — злобу, у третьих — надежду. На фронте его поддержали комиссары и комитеты, особенно после того, как он развернул бескомпромиссную борьбу с беспардонной агитацией армейских большевиков. В военных кругах почувствовали, что центр тяжести морального воздействия на армию и страну переносится в Бердичев, где располагался штаб Юго-Западного фронта. Установился неписаный порядок, при котором из Бердичева в штабы других фронтов поступали копии «требований» или уведомлений о принятии там Корниловым какого-то сильного и яркого решения, а спустя некоторое время оно облекалось в силу закона или приказа, приходившего из Петрограда или Могилева.

Споры о личности Корнилова, начавшись в то время, продолжаются и сейчас. Симпатизировавшая ему либеральная печать, подчеркивая его «гениальные способности», героизм, самоотверженность, заговорила о нем как о спасителе Родины и революции. Левые средства массовой информации обрушились на него с жесткой критикой. Большевистские газеты выступали с однозначной его оценкой как душителя революции с бонапартистскими, диктаторскими наклонностями. В этом же ключе рассматривалась личность Корнилова и в советской историографии. Для вящей убедительности негативные, уничижительные оценки его деятельности и личных качеств были даны в мемуарах бывших соратников и сослуживцев генерала, но впоследствии служивших большевикам. Тот же Брусилов уверял, что «это начальник лихого партизанского отряда — и больше ничего», его потолок — корпус. Генерал Е. И. Мартынов, под началом которого одно время служил Корнилов, писал о нем следующее: «…отличаясь упорным трудолюбием и большой самоуверенностью, он по своим умственным способностям был заурядным средним человеком, лишенным широкого кругозора. Он никогда не был в состоянии объять всю сложную обстановку современной войны и даже не всегда мог охватить в целом одну стратегическую операцию. К тому же ему не доставало организаторского таланта, а по запальчивости и неуравновешенности своего характера он был вообще мало способен к планомерным действиям».

От компрометации Корнилова не удержался и Керенский, ранее всячески способствовавший его продвижению вверх. Впоследствии, в сентябре 1917 г., на вопрос Комиссии по расследованию корниловского мятежа, как генерал оказался во главе фронта, Керенский ответил: «Нужно сказать…и Алексеев, и все отнеслись к назначению Корнилова очень отрицательно и мне пришлось…оказать всевозможное давление».

Однако Корнилов, безусловно, был неординарной личностью. Не гений, по обладатель целого ряда выдающихся качеств, объективно возвышавших его над другими военачальниками и притягивавших к нему тех из них, кому импонировали его спелые и решительные действия по спасению армии и России от развала и крушения, кто сам испытывал внутреннюю готовность к тому в соответствии со своими взглядами и убеждениями.

Среди последних центральное место занимал Деникин. Он высоко ценил Корнилова, его большие способности воспитывать войска, крайнее упорство в проведении операций, беззаветность в служении Родине. Находясь с ним на одном служебном уровне, он тем не менее отдавал ему пальму первенства, признавал его лидерство, трезво сознавая его сильные и слабые стороны. А. И. Деникин видел, что Корнилов оценивает обстановку глубже и смотрит дальше всех. Впоследствии он подчеркивал: «…мероприятия, введенные генералом Корниловым самочинно (на Юго-Западном фронте. — А. К.), его мужественное, прямое слово, твердый язык, которым он, в нарушение дисциплины, стал говорить с правительством, а больше всего решительные действия — все это чрезвычайно подняло его авторитет в глазах широких кругов либеральной демократии и офицерства; даже революционная демократия армии, оглушенная и подавленная трагическим оборотом событий, в первое время после разгрома увидела в Корнилове последнее средство, единственный выход из создавшегося отчаянного положения».

Обстановка на фронте к середине июля сложилась критическая. Оценивая ее, Деникин, проводя совещание с командующими армиями, тогда откровенно заявил: «У нас нет армии. И необходимо немедленно, во что бы то ни стало создать ее». Но, подчеркнул он, одни репрессии, провозглашенные Временным правительством, «не в силах вывести армию из того тупика, в который она попала». Что же делать? В поисках определения мер, считал Антон Иванович, необходим объективный анализ причин создавшегося положения. И в этой связи он предостерегал: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это не верно. Армию развалили другие, а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма». Кто же тогда главные виновники? И Деникин говорит прямо: «Развалило армию военное законодательство последних 4-х месяцев. Развалили лица, по обидной иронии судьбы, быть может честные и идейные, но совершенно не понимающие жизни, быта армии, не знающие исторических законов ее существования».

Теперь, считал А. И. Деникин, необходима открытая и непримиримая борьба за возрождение армии, а значит, за спасение революции и России.

Конфронтация

Новый глава правительства и военный министр А. Ф. Керенский приказал Брусилову провести 16 июля в Ставке совещание, пригласив на него по своему усмотрению авторитетных военачальников для выяснения состояния фронта, последствий июльского разгрома русских войск и разработки направлений военной политики на будущее. Ставка не рекомендовала Корнилову оставлять свой фронт, где в тот момент решалась судьба 11-й, 7-й и 8-й армий. Деникин, получив вызов, по пути из Минска в Могилев решился, исходя из катастрофического положения страны и армии, «не считаясь ни с какими условностями подчиненного положения, развернуть на совещании истинную картину состояния армий во всей ее неприглядной наготе».

Приняв доклад Деникина о прибытии в Ставку на совещание, Брусилов бросил ему фразу: «Антон Иванович, я сознаю ясно, что дальше идти некуда. Надо поставить вопрос ребром. Все эти комиссары, комитеты и демократизация губят армию и Росси. Я решил категорически потребовать от них прекращения реорганизации армии. Надеюсь, вы меня поддержите?» Такое заявление удивило и обрадовало Деникина, примирило его с Верховным, и он мысленно исключил из своей речи критику в адрес Ставки.

Совещание открылось с опозданием. Потом выяснилось, Брусилов и его начальник штаба генерал-лейтенант А. С. Лу-комский (1868–1939), задержанные срочными оперативными делами, своевременно не встретили на вокзале министра — председателя Керенского, а тот, сидя в поезде, ожидал их, пока не приказал через своего адъютанта немедленно прибыть к нему для доклада. Это очень вывело Керенского из себя. Кроме него, на совещание прибыли Брусилов и Лукомский, Алексеев и Рузский, главнокомандующий Северным фронтом генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, Западным — Деникин и Марков, а также адмирал А. С. Максимов, генералы К. И. Величко, И. П. Романовский, комиссар Юго-Западного фронта, бывший видный эсеровский террорист Б. В. Савинков и два-три молодых человека из свиты Керенского. С краткой приветственной речью к участникам совещания обратился Брусилов, ограничившись в ней общими и неопределенными заявлениями.

Первым получил слово А. И. Деникин. Свое намерение генерал осуществил полностью. Его речь была обстоятельной, откровенной, нелицеприятной и содержательной, по общему признанию, оказала на присутствующих ошеломляющее воздействие. Внимание собравшихся было приковано к выступающему с первых же слов его речи: «С глубоким волнением и в сознании огромной нравственной ответственности я приступаю к своему докладу; и прошу меня извинить: я говорил прямо и открыто при самодержавии царском, таким же будет мое слово теперь — при самодержавии революционном».

Далее, оперируя фактами, почерпнутыми на Западном фронте, Антон Иванович указывал, что в период затишья обстановка в его частях казалась вполне благополучной. Но как только они получили приказ о выходе на исходные позиции для наступления, «заговорил шкурный инстинкт, и картина развала раскрылась». Около десяти дивизий вообще отказались сниматься с насиженных мест. Потребовался почти месяц для уговоров бунтующих войск. Но боевой приказ выполнила только часть дивизий. 2-й Кавказский корпус и 169-я дивизия полностью разложились. В полках бесперебойно работало по 8–10 самогонных спиртных заводов. Царили пьянство, картежничество, буйство, грабежи, иногда происходили убийства. Расформирование их лишило фронт 30 тыс. штыков еще до начала операции. Введенные им на смену две дивизии почти целиком тоже отказались наступать.

Попытки морально-нравственного воздействия не увенчались успехом. Не помог и приезд Верховного главнокомандующего. После бесед с комитетами и выборными от частей он вынес впечатление, что «солдаты хороши, а начальники испугались и растерялись…» «Это, — подчеркнул Деникин, — неправда. Начальники в невероятно тяжелой обстановке сделали все, что смогли. Но г. Верховный главнокомандующий не знает, что, оказав ему восторженный прием, митинги продолжались и не менее восторженно встречали призывы других ораторов не слушать этого «старого буржуя» и площадную брань в его адрес. То же самое происходило и с выступлениями военного министра. При вручении им Потийскому пехотному полку красного знамени участники митинга клялись «умереть за Родину», но на другой день наступать отказались и на 10 верст ушли от поля боя.

Разлагающую роль играют комитеты и комиссары, хотя и среди них иногда встречаются приносящие пользу делу. Но как институт, они вносят двоевластие и разлагают войска. И Деникин рассказал о трех комиссарах Западного фронта. Один, может быть, и честный человек, но утопист, совершенно не знающий жизни, заявляет, что он для Западного фронта как военный министр, которому подчиняются все начальники. Другой, балансирующий между меньшевизмом и большевизмом, считает солдатскую декларацию недостаточной в деле «демократизации» армии и требует ее усиления: отвода и аттестации начальников, запрета на применение оружия против трусов, свободы слова и на службе (митингов и прочих собраний). Третий, нерусский, обрушивает град отборных ругательств на «революционных воинов», но они исполняют его требования. Комитеты, внесшие в управление армии многовластие, многоголовие, дискредитацию армейской власти, требуют предоставления им правительственной власти, полномочий военного министра и совета рабочих и солдатских депутатов, применения оружия против начальников. Некоторые из комитетов выразили недоверие Временному правительству и квалифицировали наступление на фронте как «измену революции». На важнейшем ударном участке Западного фронта только перед самым началом операции по их требованию были отстранены от командования командир корпуса, начальник штаба и начальник дивизии, а по всему фронту — 60 начальников, от командиров корпусов до командиров полков. Начальники, опекаемые, контролируемые, возводимые, свергаемые и дискредитируемые со всех сторон, не могли властно и мужественно вести войска в бой.

Вскоре после назначения Керенского военным министром, сообщил Деникин, между ними состоялся диалог:

— Революционизирование страны и армии окончено. Теперь должна идти лишь созидательная работа…

Я позволил себе доложить:

— Окончено, но несколько поздно…

Такие откровения стали явно выводить руководителей совещания из равновесия. Брусилов прервал: «Будьте добры, Антон Иванович, сократите ваш доклад, иначе слишком затянется совещание». Деникин, поняв смысл замечания, возразил: «Я считаю, что поднятый вопрос — колоссальной важности. Поэтому прошу дать мне возможность высказаться полностью, иначе я буду вынужден прекратить вовсе доклад».

Наступило молчание. И Деникин продолжил доклад. Далее, детально анализируя декларацию о правах солдат, он показал ее исключительную роль в разложении армии. Особенно той части, которая открыла бесконтрольный поток печатной продукции на фронт. Ссылаясь на сведения «Московского военного бюро», докладчик сообщил, что с 24 марта по 11 июня туда было заброшено около 150 тыс. экземпляров социалистических изданий, в том числе газет большевистских — 14 971 экз. «Правды», 63 525 экз. «Солдатской правды» и 63 066 экз. меньшевистского «Социал-демократа» (подсчет мой. — А. К.). А через солдат эта литература хлынула в деревню.

Значительную часть своей речи Деникин посвятил защите чести русского офицерства и генералитета, без самоотверженности которых не может быть доблестной армии. Воинская декларация, подчеркнул он, запретила наказание солдат без суда, но лишила защиты командиров, которых теперь преследуют, унижают, оплевывают. В присутствии главы правительства и военного ведомства, не считаясь с последствиями, генерал произнес беспощадные слова: «Высшие военачальники, не исключая главнокомандующих, выгоняются, как домашняя прислуга. В одной из своих речей… военный министр, подчеркивая свою власть, обмолвился знаменательной фразой: «Я могу в 24 часа разогнать весь высший командный состав, и армия мне ничего не скажет». В речах войскам им говорилось: «В царской армии вас гнали в бой кнутами и пулеметами… водили… на убой, но теперь драгоценна каждая капля вашей крови. Я, главнокомандующий, стоял у пьедестала, воздвигнутого для военного министра, и сердце мое больно сжималось. А совесть моя говорила: «Это неправда!» Когда Соколова, напомнил Деникин, нещадно избили солдаты, военный министр грозно осудил толпу негодяев и выразил сочувствие потерпевшему. Но когда однорукого генерала Носкова, в 1915 г., будучи полковником водившего полк на штурм неприступной высоты, две роты теперь растерзали, я спрашиваю господина министра: «Обрушился ли он всей силой своего пламенного красноречия…силой гнева и тяжестью власти на негодных убийц, послал ли он сочувственную телеграмму несчастной семье павшего героя?»

Ставка больно хлестнула нас телеграммой: «Начальников, которые будут проявлять слабость перед применением оружия, смещать и предавать суду…» Но боевых офицеров, готовых жизнь положить за Родину, этим не испугаешь. Другое дело — старшие начальники. Они, мужественно заявил Деникин, разделились на три категории: одни, не взирая на тяжкие условия жизни и службы, скрипя сердце, до конца дней своих исполняют честно свой долг; другие опустили руки и поплыли по течению; а третьи неистово машут красным флагом и по привычке, унаследованной со времен татарского ига, ползают на брюхе перед новыми богами революции так же, как ползали перед царями.

А офицеры честно исполняют свой долг. Соколов, окунувшись в войсковую жизнь и испытав на себе ненависть боготворившихся им темных сил, сказал: «Я не мог и представить себе, какие мученики ваши офицеры… Я преклоняюсь перед ними». И действительно, при царизме даже считавшиеся преступниками не подвергались таким нравственным пыткам и издевательствам, как теперь офицеры, гибнущие за Родину, со стороны темной массы, руководимой отбросами революции.

Их оскорбляют на каждом шагу. Их бьют. Да, да бьют. Но они не придут к вам с жалобой. Им стыдно, смертельно стыдно. И одиноко, в углу землянки, не один из них в слезах переживает свое горе…Многие… выходом из своего положения считают смерть в бою…Мир праху храбрых! И да падет кровь их на головы вольных и невольных палачей».

Далее Антон Иванович четко сформулировал меры, которые, с его точки зрения, могут еще спасти развалившуюся армию и вывести ее на истинный путь: 1) Временное правительство должно осознать свои ошибки в отношении офицерства, которое искренне и радостно приняло революцию; 2) столица, не знающая армии, должна прекратить военное законотворчество и возвратить все полномочия Верховному главнокомандующему, ответственному лишь перед Временным правительством; 3) оградить армию от политики; 4) отменить солдатскую «декларацию» в основной ее части. Постепенно изменяя функции комиссаров и комитетов, упразднить их вовсе; 5) вернуть власть начальникам. Восстановить дисциплину и внешние формы порядка и приличия (отдавать честь старшим и т. п.); 6) производить назначения на высшие должности не только по признакам молодости и решимости, но и с учетом боевого и служебного опыта; 7) создать из отборных, законопослушных частей резервы во всех родах войск как опору против военных бунтов и ужасов предстоящей демобилизации; 8) учредить военно-революционные суды и ввести смертную казнь в тылу для военных и гражданских лиц, совершивших тождественные преступления. Конечно, резюмировал Деникин, эти меры скажутся не сразу, ибо «…разрушить армию легко, для возрождения нужно время».

Генерал считал, что продолжение войны необходимо не взирая ни на что, даже если потребуется отступление на дальние рубежи. Пусть союзники сейчас, говорил он, не рассчитывают на скорую нашу помощь наступлением. Но обороняясь и отступая, мы отвлечем на себя крупные силы общего противника, который иначе сначала раздавит союзников, а потом добьет и нас. «На этом новом крестном пути, — говорил Деникин, — русский народ и русскую армию ожидает, быть может, много крови, лишений и бедствий. Но в конце его — светлое будущее.

Есть другой путь — предательства. Оп дал бы временное облегчение истерзанной стране нашей… Но проклятие предательства не даст счастья. В конце этого пути — политическое, моральное и экономическое рабство.

Судьба страны зависит от ее армии».

Заключительный аккорд дерзкой и патриотической речи, обращенный к присутствовавшим чипам Временного правительства во главе с премьером, прозвучал как призыв, и наказ, и заклинание, и страстное обличение: «Ведите русскую жизнь к правде и свету — под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знаменами, с которых — не бойтесь! — стерто имя самодержца, стерто прочно и в сердцах наших. Его нет больше. Но есть Родина. Есть море пролитой крови. Есть слава былых побед.

Но вы — вы втоптали наши знамена в грязь.

Теперь пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними.

…Если в вас есть совесть!»

В зале установилась звенящая тишина. Присутствующие оцепенели. По словам Керенского, «все генералы не знали куда деваться». Первым пришел в себя министр-председатель. Глотая горькую пилюлю, Александр Федорович вскочил со стула и, протягивая руку закончившему речь оратору, сказал: «Благодарю вас, генерал, за то, что вы имеете смелость высказать откровенно свое суждение». Позднее, отвечая на вопросы следственной комиссии, Керенский указывал, что Деникин «наиболее ярко изложил ту точку зрения, которую разделяли все», сказал все, что накопилось у генералов и против нового строя, и против него, военного министра. Разница состояла лишь в том, что Алексеев, Брусилов, Рузский, хотя и кипели, но более искушенные в разных тонкостях, сдержали себя, а Деникин, прямой и простой солдат, сказал то, что не могло бы быть сказанным при старом режиме. По его заключению, в своей речи Деникин впервые сформулировал тогда программу реванша и музыку военной реакции, вдохновлявшей тех, кто потом присоединился к корниловскому движению. «Я, — говорил Керенский, — протянул руку Деникину не потому, что был согласен с ним по существу, а чтобы разрядить накалившуюся атмосферу и показать, что свобода суждений куда важнее личных нападок, что правительство, действительно подчинившее свою деятельность праву, закону и правде, может и должно спокойно выслушивать всякое честное и свободное мнение».

Но участники совещания не поняли тогда внутренних высоких помыслов А. Ф. Керенского и, следуя собственному опыту, сочли за благо уклониться от дальнейшего обострения анализа обстановки и ограничились общими суждениями, хотя в целом они солидаризировались с деникинской речью. Клембовский, как выход из безнадежного положения, предложил упразднить единоначалие и поставить во главе фронта своеобразный триумвират из главнокомандующего, комиссара и выборного солдата. Алексеев ограничился одобрением основных положений доклада Деникина. Рузский сопоставлением старой и революционной армий разгневал Керенского, обвинившего его в стремлении к восстановлению самодержавия, хотя именно этот генерал сыграл значительную роль в подталкивании царя к отречению от престола. Отсутствие в выступлениях генералов, по заключению Керенского, «стратегического и политического горизонта» раздосадовало его и произвело на него удручающее впечатление.

Большой резонанс на совещании вызвала зачитанная телеграмма Корнилова. Главком Юго-Западного фронта, перекликаясь с Деникиным, требовал введения смертной казни в тылу, главным образом для обуздания распущенных солдатских банд запасных частей; восстановления дисциплинарной власти начальников; ограничения круга деятельности войсковых комитетов; воспрещения митингов и противогосударственной пропаганды всяких делегаций и агитаторов на театре военных действий. Но, в отличие от Деникина, он предлагал введение в корпусах института комиссаров с правами утверждения приговоров военно-революционных судов и чистки командного состава. Керенский с облегчением воспринял послание Корнилова. В нем, по его оценке, «было некоторое более объективное отношение к солдатской массе и к командному составу». На фоне Алексеева, Рузского и Деникина, показавших «отсутствие всякого стратегического и политического горизонта», Корнилова он воспринял как «человека, шире и глубже смотрящего на положение вещей», по позднейшим его уверениям, по стилю телеграммы он тогда уже понял, что автором ее является кто-то другой.

Брусилов на совещании отсиделся, промолчал.

Заключительную речь произнес Керенский. Оп говорил о неизбежности стихийности в демократизации армии, обвинил генералов в приверженности к старому и в сведении всех причин поражения летнего наступления к революции и ее влиянию на солдат. Как говорил он позже, «вино ненависти к новому затуманило старые мудрые головы». Для них «в прошлом все было прекрасно». «Россия и Временное правительство, — считал министр-председатель, — остались без совета и помощи вождей».

Таким образом, совещание не достигло своей цели. Все его участники разошлись с тяжелым чувством. И Деникин тоже, но в глубине души у него теплилась надежда, что голос генералов все-таки услышан.

Уклонение от активной работы на совещании Брусилову, по-видимому, представлялось самой оптимальной позицией. Однако Керенский расценил ее крайне отрицательно, как показатель того, что Верховный не знает, что ему делать дальше и как продолжать курс с большим уклоном не на командный состав, чего требовали генералы, а на солдатскую массу. На совещании Брусилов, подчеркивал Керенский, «не противопоставил ничего своего этим разговаривающим генералам». Он не был контрреволюционером, по при отсутствии у него ориентировки и больших колебаниях, делал вывод военный министр, «оп не может дальше руководить армией». Усиливавшаяся угроза германского наступления требовала срочной замены Верховного.

Выбор оказался чрезвычайно узким. Назначение человека с программой Деникина, считал премьер, сразу бы вызвало «генеральный взрыв во всей солдатской массе». Оставаясь с Брусиловым, значило идти «навстречу событиям в полной пе-известности». Продолжение операций на отдельных направлениях фронта создавало опасность усиления разрухи и распыления армии. Выбор со всей определенностью пал на Корнилова, только что отмеченного производством в чип генерала от инфантерии, который совсем недавно, 11 июля, предложил «немедленно прекратить наступление на всех фронтах», а 16 июля, как тогда показалось Керенскому, отмежевался от «контрреволюционного генералитета». Кроме того, это совпадало и с возникшим тогда планом Керенского сформировать новый состав правительства «па принципе утверждения сильной революционной власти». И в этой связи Корнилов рассматривался также как кандидат на должность Верховного главнокомандующего, М. М. Филоненко — Верховного комиссара при нем, а Б. В. Савинков — на пост Управляющего военным министерством.

18 июля последовали два указа Временного правительства Правительствующему Сенату. Один — о назначении Верховным главнокомандующим Л. Г. Корнилова, другой — о назначении генерала В. А. Черемисова главнокомандующим Юго-Западного фронта. В тот же день Керенский поздравил Корнилова с этим знаменательным событием и выразил ему пожелания боевых успехов. На следующий день, 19 июля, Корнилов разразился в адрес правительства двумя телеграммами ультимативного характера. Первая гласила: «Постановление Временного правительства о назначении меня Верховным главнокомандующим я исполняю как солдат, обязанный являть пример воинской дисциплины, но уже как Верховный главнокомандующий и гражданин свободной России заявляю, что я остаюсь на этой должности лишь до того времени, пока буду сознавать, что приношу пользу родине и установлению существующего строя. Ввиду изложенного докладываю, что я принимаю назначение при условиях: 1) ответственности перед собственной совестью и всем пародом, 2) полное невмешательство в мои оперативные распоряжения и потому в назначения высшего командного состава, 3) распространение принятых на фронте за последнее время мер и на те местности тыла, где расположены пополнения для армии, 4) принятие моего предложения, переданного телеграфно Верховному главнокомандующему к совещанию в Ставке 16 июля». Как впоследствии узнал Деникин, первоначально эту телеграмму редактировал В. Завойко, пользовавшийся тогда большим доверием у Корнилова и оказывавший на него сильное политическое влияние. В ней содержался пункт с неприкрытой угрозой — в случае, если Временное правительство не исполнит требования, «объявить на Юго-Западном фронте военную диктатуру».

Во второй телеграмме, ссылаясь на первую как на юридическое обоснование новых требований, Корнилов указывал: так как Черемисов назначен без согласования с ним, он требует от военного министра «отменить сделанное назначение», ибо иначе он «не признает возможным принять на себя Верховного командования». 20 июля Корнилов послал телеграмму Савинкову: «До получения категорического ответа на мои телеграммы я в Ставку не выеду». И действительно Корнилов продолжал находиться в Бердичеве до 24 июля, пять дней самовольно не приступал к исполнению своих служебных обязанностей, хотя для фронта было опасно промедление и одного часа.

Такой поворот событий буквально шокировал Керенского. Оп предложил Временному правительству немедленно уволить от должности Корнилова, «если хотим восстановить дисциплину в армии», и предать его «суду по законам военного времени». Но другие министры с этим не согласились. А Корнилов и его окружение, по мнению Керенского, расцепили «эту снисходительность власти как ясное доказательство ее бессилия». И это было очень близко к истине. Хотя Деникин при этом не отрицал права правительства «заставлять всех уважать власть». Но, указывал он, «у военных вождей не было других способов остановить развал армии, идущий свыше; и если бы правительство поистине обладало властью и во всеоружии права и силы могло и умело проявлять ее, то не было бы ультиматумов ни от совета, ни от военных вождей. Больше того, тогда было бы ненужным 27-е августа и невозможным 25-е октября».

Корнилов упорно стоял на своем, пока в Бердичев не приехал Верховный комиссар Филопепко и не сообщил, что все его требования приняты правительством, Черемисов назначен в распоряжение военмина, а временным главнокомандующим Юго-Западного фронта назначен генерал П. С. Балуев. 24 июля Корнилов вступил в должность Верховного главнокомандующего с чувством одержанной победы над правительством.

Призрак «генерала на белом коне», возникший в июне, к концу июля получил, по определению Деникина, «все более и более реальные очертания». Вокруг него сплачивались томившиеся, страдавшие от безумия и позора, в волнах которого захлебывалась русская жизнь. Шли и честные, и бесчестные, и искренние, и интриганы, и политики, и воины, и авантюристы. Но все в один голос говорили ему: «Спаси!» «А он, — резюмировал Антон Иванович, ставший Корнилову ближайшим соратником, — суровый, честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, неискушенный в политике и плохо разбиравшийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — он искренне уверовал в провиденциальность своего назначения. С этой верой жил и боролся, с нею же умер на высоком берегу Кубани.

Корнилов стал знаменем. Для одних — контрреволюции, для других — спасения Родины.

И вокруг этого знамени началась борьба за влияние и власть людей, которые сами, без него, не могли бы достигнуть этой власти…».

Одним из главнейших направлений стала борьба с большевистской пропагандой и лояльным отношением к ней Временного правительства. В Ставке, а потом и в штабе Западного фронта, ее возглавил А. И. Деникин, считавший эту деятельность большевиков самой серьезной угрозой для фронта. Под его руководством тогда было установлено, что центры большевистской пропаганды и солидаризировавшихся с ней других левых, экстремистских, националистических организаций возникли по всей Европе при финансовой помощи Германии еще в 1915 г. В частности, с тех пор активно действовали в Гааге «Комитет революционной пропаганды», в Австрии — «Союз освобождения Украины», в Дании — «Копенгагенский институт» Парвуса; в Швейцарии — «Комитет интеллектуальной помощи русским военнопленным в Германии и Австрии»; издавался целый ряд газет: в Женеве — «Социал-демократ» (Ленин), «На чужбине» (Чернов и Кац), «Русский вестник», «Родиая речь», «Неделя», в Париже — «Наше слово» (Троцкий) и другие.

С победой революции, по словам Деникина, в Россию хлынули не только боровшиеся за народное благо, но и вся «революционная плесень, которая впитала в себя элементы «охранки», интернационального шпионажа и бунта». Между тем Временное правительство, больше всего боясь обвинений в недостаточности демократизма, говоря словами Милюкова, не раз заявляло, что оно «признает безусловно возможным возвращение в Россию всех эмигрантов, без различия их взглядов на войну и независимо от нахождения их в международных контрольных списках». Исходя из этого, министр иностранных дел потребовал от англичан пропустить задержанных ими Троцкого и других революционеров. По возвращении в Россию, согласно списку из 159 лиц, опубликованному В. Л. Бурцевым (1862–1942), известным публицистом, издателем журнала «Былое», разоблачителем провокаторов царской охранки Е. Ф. Азефа, Р. В. Малиновского и других, все эти революционеры, «вольные или невольные агенты Вильгельма», вышли на большую политическую арену. В. И. Ленин, IO.O. Мартов, Г. Е. Зиновьев, А. В. Луначарский, М. А. Натансон, Д. Б. Рязанов заняли главенствующее положение в большевистской партии, в советах и разных комитетах. 3–5 июля 1917 г. они организовали в Петрограде вооруженное противоправительственное восстание.

Деникин, как и Алексеев, не раз направлял Временному правительству материалы, уличавшие в шпионаже революционера Х. Г. Раковского, украинского националиста А. Скоропись-Колтуховского и других. Особенно важным было сообщение от 16 мая о прапорщике Д. С. Ермоленко, якобы бежавшем из германского плена, но на допросе он показал, что заброшен немцами для агитации в пользу сепаратного мира с Германией. Более того, выяснилось, что это поручение Ермоленко получил от офицеров германского Генштаба Шидицкого и Любаря, которые тогда ему рассказали, что такой же работой в России уже занимаются их агенты — А. Скоропись-Колтуховский и В. И. Ленин. Последнему поручено подрывать доверие русского народа к Временному правительству и отпущены на это деньги через некоего Свендсона, служащего германского посольства в Стокгольме.

Однако правительство усомнилось в достоверности данной информации. И в самом деле, было совсем не понятно, для чего немцам вдруг потребовалось сообщать Ермоленко столь конфиденциальные сведения о таких важных своих агентах, которые совершенно не требовались для выполнения поручавшегося ему задания. Просто для того, чтобы вдохновить его? Но подозревать служащих такой серьезной разведки, как немецкая, в подобном примитивизме не было никаких оснований. Поэтому Керенский продолжал публично дискутировать с Лениным по вопросам политики, в том числе и об отношении к войне и армии, считая, что «свобода мнений для него священна, откуда бы она не исходила». А лидер меньшевиков И. Г. Церетели прямо заступался за Ленина: «Лениным, с его агитацией я не согласен. Но то, что говорит депутат Шульгин, есть клевета на Ленина. Никогда Ленин не призывал к выступлениям, нарушающим ход революции. Ленин ведет идейную пропаганду». Деникину такой подход представлялся легкомысленным.

Но после июльского восстания в Петрограде министр юстиции П. Н. Переверзев предал гласности через печать письмо Деникина военному министру от 16 мая и заявление социалистов-провокаторов Г. А. Алексинского и В. С. Панкратова, обличавшие Ленина в предательстве Родины. Однако против таких свидетельств с гневом высказались вожди меньшевиков Н. С. Чхеидзе, И. Г. Церетели и министры Н. В. Некрасов, М. И. Терещенко и др. Правительство запретило публиковать в печати непроверенные сведения, порочащие Ленина, и осудило чины судебного ведомства. Исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов 5 июля заявил о неприкосновенности большевистских лидеров и предложил средствам массовой информации «воздержаться от распространения позорящих обвинений» против Ленина и других политических деятелей впредь до завершения расследования дела особой комиссией. Исполкомы Всероссийского и Петроградского советов 8 июля осудили попытку анархо-большевистских элементов свергнуть правительство, но выразили опасение, что «неизбежные меры, к которым должны были прибегнуть правительство и военные власти… создают почву для демагогической агитации контрреволюционеров, выступающих пока под флагом установления революционного порядка, по могущих проложить дорогу к военной диктатуре».

Однако 7 июля Временное правительство издало постановление об аресте Ленина и других видных большевиков. В тот же день Ленин заявил, что он подчинится ему, если его подтвердит ЦИК советов рабочих и солдатских депутатов. Но вечером совещание большевистских лидеров решило: Ленин не должен являться на суд. Ленин, Зиновьев и Каменев, пользуясь «гостеприимством» редакции еженедельной газеты «Новая жизнь», группы меньшевиков-интернационалистов, попросили опубликовать их письмо, разоблачавшее показания Ермоленко и заявление Алексинского и призывавшее партии эсеров и меньшевиков предотвратить «юридическое убийство» заведомых кандидатов в Учредительное собрание. Руководители большевиков перешли на нелегальное положение, Ленин и Зиновьев вскоре укрылись в шалаше на берегу Финского залива под Сестрорецком. И июля «Новая жизнь» опубликовала письмо Ленина и других. 13 июля объединенное заседание ЦИК советов рабочих и солдатских депутатов и ВЦИК советов крестьянских депутатов заявило о недопустимости уклонения Ленина от суда.

В ответ расширенное совещание в ЦК РСДРП (б) 13–14 июля вновь подтвердило прежнее решение о неявке Ленина на суд. 15 июля газета «Пролетарское дело» поместила письмо Ленина и Зиновьева, сообщавшее, что они «переменили свое намерение подчиниться указу Временного правительства», поскольку «никаких гарантий правосудия в России в данный момент пет… обвинения нас в «заговоре» и в «моральном» «подстрекательстве» к мятежу… являются простым эпизодом в гражданской войне… ни один русский революционер не может питать более конституционных иллюзий. Происходит решающая схватка между революцией и контрреволюцией».

Деникин резко осуждал нерешительность Временного правительства. Тем более что Переверзев, начавший борьбу, под давлением Петроградского совета ушел в отставку, а сменивший его на посту министра юстиции А. С. Зарудный начал выпускать арестованных большевиков. Преемник последнего В. Н. Малянтович вскоре заявил, что в деяниях большевиков вообще не усматривается «злого умысла». Говоря об этом, Антон Иванович подчеркивал: «Попустительство, проявленное в отношении большевиков — самая темная страница в истории деятельности Временного правительства. Ни связь большевиков с враждебными державами, ни открытая беззастенчивая, разлагающая проповедь, ни явная подготовка восстания и участие в нем, ничто не могло превозмочь суеверного страха правительства перед обвинением его в реакционности, ничто не могло вывести правительство из рабского подчинения совету, покровительствовавшему большевикам». Состоявшийся в конце июля — начале августа VI съезд большевиков в знак «благодарности» за терпимость к ним объявил меньшевиков и эсеров предателями революции и взял курс на вооруженное восстание.

В конце июля Ставка предложила Деникину занять пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом. В переговорах с начальником штаба Верховною главнокомандующего генерал-лейтенантом А. С. Лукомским (1868–1939), сказав, что приказание исполнит, Деникин спросил о мотивах перемещения, предупредив, если политические, то он просит не трогать его с места. Лукомский заверил, что это связано со стратегическими замыслами Корнилова, которыми Юго-Западному фронту отводится главная роль. Снова забрав с собой Маркова, Деникин отправился из Минска в Бердичев. По пути заехал в Могилев.

В Ставке царило оживление. На совещании начальников ее отделов обсуждалась «корниловская программа» восстановления армии, в основе которой лежали уже известные меры, в том числе по совещанию от 16 июля. Правда, чтобы сделать дисциплинарную власть более приемлемой для революционной демократии, в ней предлагалась курьезно подробная шкала соответствия проступков наказаниям. По окончании совещания, оставшись наедине, Корнилов почти шепотом сказал Деникину: «Нужно бороться, иначе страна погибнет. Ко мне на фронт приезжал N. Оп все носится со своей идеей переворота и возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича;…и предложил совместную работу. Я ему заявил категорически, что ни на какую авантюру с Романовыми не пойду. В правительстве сами понимают, что совершенно бессильны что-либо сделать. Они предлагают мне войти в состав правительства… Ну, нет! Эти господа слишком связаны с советами и ни на что решиться не могут. Я им говорю: предоставьте мне власть, тогда я поведу решительную борьбу. Нам нужно довести Россию до Учредительного собрания, а там — пусть делают, что хотят: я устранюсь и ничему препятствовать не буду. Так вот, Антон Иванович, могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?

— В полной мере».

По прибытии к новому месту назначения, Деникин получил письмо М. В. Алексеева, находившегося на положении причисленного к Временному правительству, или его советника. «Мыслью моей, — писал его бывший начальник, — сопутствую Вам в новом назначении. Расцениваю его так, что Вас отправляют на подвиг. Говорилось так много, по, по-видимому, делалось мало. Ничего не сделано и после 16 июля главным болтуном России… Власть начальников все сокращают… Если бы Вам в чем-нибудь оказалась нужною моя помощь, мой труд, я готов приехать в Бердичев, готов ехать в войска, к тому или другому командующему… Храни Вас Бог!»

Но вместо подготовки к свершению чего-то героического, Деникину пришлось целиком погрузиться в сумятицу стремительно обострявшегося армейского бедлама. В частях фронта царил беспорядок. Революционные организации, воспользовавшись попустительством его предшественников — Брусилова, Гутора, Балуева — превратились в полновластных хозяев, переставших считаться с начальниками. Комиссар фронта Н. И. Иорданский отдавал приказы войскам фронта. Митинги, проходившие в Бердичеве, по сообщениям местной газеты «Свободная мысль», угрожали офицерам Варфоломеевской ночью. Все помнили потрясшую всех зверскую расправу с генералами Г. М. Гиршфельдом, К. А. Стефановичем, комиссаром Ф. Ф. Линде.

В первых числах августа в Бердичев стали просачиваться ободряющие слухи, что Корнилов начинает активизироваться. Любому сколько-нибудь внимательному наблюдателю было видно, что в Ставке уже сложилась атмосфера антиправительственных настроений. В частности, это сразу заметил по прибытии в нее М. М. Филоненко и немедленно сообщил Савинкову. Но к тому времени последний, используя и Филоненко, уже приступил к реализации своего плана по захвату власти. Этот отчаянный авантюрист отводил в нем соответствующее место и Корнилову. Позднее А. И. Деникин писал о Савинкове: «Сильный, жестокий, чуждый каких бы то ни было сдерживающих начал «условной морали», презиравший и Временное правительство, и Керенского; в интересах своих целей поддерживающий правительство, но готовый каждую минуту смести его. В Корнилове он видел лишь орудие борьбы для достижения сильной революционной власти, в которой ему должно было принадлежать первенствующее значение».

Поэтому Савинков передал Керенскому сообщение лишь в самом общем плане: Филоненко что-то раскрыл и требует немедленного увольнения Лукомского. Интригуя, Савинков повел линию на сталкивание лбами Корнилова и Керенского. На 3 августа он и Филоненко вызвали Корнилова в столицу. Узнав об этом, Керенский послал телеграмму уже находившемуся в пути Корнилову с указанием, что правительство не давало такого распоряжения. Но Корнилов прибыл, чтобы, по его объяснению, внести на рассмотрение вечернего заседания правительства записку, согласованную уже между военным министром и Верховным главнокомандующим. Тут же выяснилось, что ее еще никто не видел — ни сам Корнилов, ни Керенский. Возник конфликт. Чтобы как-то сгладить его, Керенский устроил генералу маленькое чествование, о чем на следующий день сообщила вся пресса.

Генерал получил удовлетворение. Сделав доклад на заседании правительства о стратегии, уехал в Могилев. Но 7 августа Деникин получил указание двинуть на север Кавказскую туземную дивизию («Дикую»). Цель такой передвижки не объяснялась. Но ее можно было истолковать двояко: либо на помощь Северному фронту, где в направлении Риги немцы создали угрозу, либо на случай необходимости усмирения Петрограда. В тот же день Корнилов телеграфировал Керенскому о своем намерении приехать в столицу для подписания записки, подготовленной Савинковым и Филоненко. Но, в связи с обострением обстановки под Ригой, 9 августа Керенский телеграфировал Корнилову, чтобы тот отложил свой приезд в Петроград. Утром 10 августа Корнилов согласился с этим.

Но в 6 часов вечера того же дня Верховный вдруг решил подписать записку, составленную Савинковым и Филоненко, которая на рассмотрение Керенского до этого не представлялась, а 8 августа премьер предупреждал Савинкова, что предполагающиеся в ней меры он никогда не одобрит. И к тому были веские основания. В записке предусматривались требования и законопроекты по принципиальным вопросам, частично уже декларировавшиеся Корниловым на протяжении почти всего июля. Помимо законопроектов о комитетах и комиссарах, военно-революционных судах и введении казни в тылу, восстановлении дисциплинарной власти начальников, выдвигались также требования милитаризации железных дорог и оборонных предприятий. В ответ Савинков тогда заявил Керенскому: «…В таком случае докладную записку во Временное правительство представит ген. Корнилов, а я подам в отставку».

Дальнейшее развитие событий происходило по сценарию Савинкова. Вечером 10 августа он и Филоненко встретили Корнилова на вокзале, где и вручили ему уже подписанную ими записку Временному правительству. Взяв ее, Верховный в сопровождении многочисленной охраны, вооруженной пулеметами, прибыл во дворец к Керенскому, вызвав немалый там переполох. Премьер тотчас вызвал к себе в кабинет наиболее близких ему министров М. И. Терещенко и Н. В. Некрасова. В их присутствии Корнилов и изложил записку. Первым делом Керенский обратил внимание докладчика на нарушение формальной стороны дела, ибо записку, в которой должна стоять подпись военного министра, не мог подписывать Савинков, его сотрудник, знающий, что его начальник возражает против ряда положений документа. Корнилов согласился, что это — грубейшее нарушение дисциплины. Он также признал, что записку нельзя представлять в правительство, пока ее не рассмотрит военный министр. В этот момент беседы секретарь доложил Керенскому, что прибыл Савинков. По всей видимости, он рассчитывал на «мягкость» Керенского, который при посторонних не решится отказать в приеме. Но тот проявил твердость, считая, что Савинков уже находится в отставке.

В сценарии Савинкова произошел первый сбой. Но он еще продолжал действовать. Утром 11 августа к Керенскому прибыл Ф. Ф. Кокошкин (1871–1918), видный деятель кадетов, государственный контролер Временного правительства, с требованием сегодня же принять программу Корнилова, иначе он подаст в отставку. Это создало для Керенского большую угрозу, за ним могли последовать и другие члены правительства, разделявшие действия Корнилова, что сразу бы разрушило с трудом сложившееся в правительстве национальное и политическое равновесие, поставило бы перед необходимостью формирования гибельной «однородной власти». В свою очередь, этим могли бы воспользоваться на приближавшемся Государственном совещании в Москве и правые силы, добивавшиеся создания «сильной власти».

Керенскому удалось предотвратить назревший взрыв, но успокоить общественность он не смог. Страхи нагнетались со всех сторон. Газета «Русское слово», например, писала: «Настроение в Ставке в связи с отъездом ген. Корнилова было весьма нервное, особенно усилившееся в связи с неопределенными слухами, шедшими из Петрограда о готовящемся будто бы покушении на Верх(овного) главнокоманд(ующего). Этим объясняется, что во время поездки геи. Корнилова были приняты меры предосторожности… Ближе к Петрограду тревожное настроение охраны усилилось, хотя никаких видимых причин к этому не было».

Ничего этого А. И. Деникин тогда не знал. Но он чувствовал, что обстановка накаляется с каждым днем. 12 августа поступило новое указание — отправить в том же северном направлении 3-й конный корпус генерал-лейтенанта А М. Крымова (1871–1917), находившийся в резерве Юго-Западного фронта, и Корниловский ударный полк. Самого Крымова Ставка вызвала для исполнения особого поручения. При следовании в Могилев генерал заехал к Деникину. Он не имел определенных указаний. Но ни Деникин, ни Крымов не сомневались, что поручение тесно связано с ожидавшимся поворотом военной политики. В дополнение ко всему было приказано выделить офицера на должность генерал-квартирмейстера формировавшейся отдельной Петроградской армии. Приблизительно 13–14 августа Деникин пригласил к себе командующих армиям генералов И. Г. Эрдели, В. И. Селивачева, Ф. С. Рерберга и Г. М. Ванновского. Весь день обсуждали возможные последствия при объявлении «программы Корнилова», меры по ее выполнению. Безрадостно констатировали отсутствие надежных сил для противодействия выступлениям против командования. Даже штаб главнокомандующего охранялся полубольшевистской ротой и эскадроном ординарцев из числа бывших жандармов, которые стремились теперь всячески подчеркнуть свою «революционность». Единственной надеждой был 1-й Оренбургский казачий полк, который Марков успел перевести в Бердичевский гарнизон.

Будоражили слухи о происходивших тогда событиях в Могилеве и Петрограде, которые нередко обретали характер сплетен. Особенно большой интерес вызвало состоявшееся 14 августа в Москве первое Государственное совещание. Но в Бердичев и о нем не поступало обстоятельной информации. Хотя говорили, что Корнилов представил на нем развернутый план по оздоровлению страны и армии. В штаб Юго-Западного фронта доходили лишь обрывочные сведения. Антон Иванович до боли в глазах перечитывал скудные газетные заметки, чтобы составить общую картину. Обобщая и анализируя всю доступную, весьма разнородную и разноречивую, информацию, он в общем-то сумел уловить ее смысл. Оп понял, что в правящих и руководящих верхах идет ожесточенная борьба за власть. Каждая сторона говорит о социальных потрясениях, подрыве всех сторон экономической жизни народа и уличает другую в служении частным классовым, своекорыстным интересам. Призывы старого вождя русской социал-демократии Г. В. Плеханова (1856–1918) к примирению были гласом вопиющего в пустыне.

Милюков, перечисляя прегрешения правительства, обвинял его в капитуляции перед социалистами, утопическими требованиями пролетариев и национальностями, разрушающими Россию. Каледин, атаман донских казаков, от имени тринадцати казачьих войск, требовал положить конец расхищению государственной власти центральными и местными советами и разными комитетами. «Армия, — рубил генерал, — должна быть вне политики. Полное запрещение митингов и собраний с партийной борьбой и распрями. Все советы и комитеты должны быть упразднены. Декларация прав солдата должна быть пересмотрена. Дисциплина должна быть поднята в армии и в тылу, дисциплинарные права начальников восстановлены. Вождям армии — полная мощь!..» В. В. Шульгин (1878–1976): «Я хочу, чтобы власть Временного правительства была сильной, хотя знаю, что сильная власть очень легко переходит в деспотизм, который скорее обрушится на меня, чем на вас — друзей этой власти». Генерал Алексеев рассказал, как в армию, дошедшую до «светлых дней революции», но показавшуюся опасной для нее, «влили смертельный яд» революционизации.

Представители левых сил стояли на своем. Чхеидзе: «Только благодаря революционным организациям сохранился творческий дух революции, спасающий страну от распада и анархии». Церетели: «Нет власти выше власти Временного правительства. Ибо источник этой власти — суверенный парод — непосредственно через все те органы, какими он располагает, делегировал эту власть Временному правительству». Кучин, председатель фронтовых и армейских комитетов: «Комитеты явились проявлением инстинкта самосохранения… как органы защиты прав солдата, ибо раньше было только одно угнетение… они внесли в солдатские массы свет и знание… Потом наступил второй период — разложения и дезорганизации… выступила на сцепу «тыловая сознательность», не сумевшая переварить всей той массы вопросов, которую в их мозг, в их жизнь выкинула революция. Теперь репрессии необходимы, по они должны сочетаться «с определенной работой армейских организаций». Теперь армию воодушевляет не стремление к победе над врагом, а «отказ от империалистических целей и стремление к скорейшему достижению всеобщего мира на демократических началах… командному составу — полная самостоятельность в области оперативной деятельности и… строевой и боевой подготовки». «Комиссары должны быть проводниками…единой революционной политики Временного правительства, армейские комитеты — руководителями общественно-политической жизни солдатских масс. Восстановление дисциплинарной власти начальников недопустимо».

А Корнилов, торжественно встреченный правыми силами как триумфатор, еще раз, теперь перед всей Россией, твердо провозгласил свою программу. «Я ни одной минуты не сомневаюсь, — заключал он, — что (мои) меры будут проведены безотлагательно…Невозможно допустить, чтобы решимость проведения в жизнь этих мер каждый раз проявлялась под давлением поражений и уступок отечественной территории. Если решительные меры для поднятия дисциплины на фронте последовали как результат Тарнопольского разгрома и потери Галиции и Буковины, то нельзя допустить, чтобы порядок в тылу был последствием потери нами Риги и чтобы порядок на железных дорогах был восстановлен ценою уступки противнику Молдавии и Бессарабии». Касаясь отношений с общественными организациями, Корнилов заявил: «Я не являюсь противником комитетов, я с ними работал как командующий 8-й армии и как главнокомандующий Юго-Западным фронтом. Но я требую, чтобы деятельность их протекала в круге интересов хозяйственного и внутреннего быта армии в пределах, которые должны быть точно указаны законом, без всякого вмешательства в область вопросов оперативных, боевых и выборов начальников. Я признаю комиссариат как меру, необходимую в настоящее время, по гарантия действенности этой меры — это личный состав комиссариата из людей, демократизм политического мышления которых соответствует также энергии и отсутствию страха ответственности».

Пытаясь ввести в берега разгоревшиеся страсти и показать в чьих руках находятся бразды правления, А. Ф. Керенский с пафосом говорил: «Пусть знает каждый, кто раз уже попытался поднять вооруженную руку на власть народную (большевики в начале июля. — А.К.), что эта попытка будет прекращена железом и кровью… Пусть еще больше остерегаются те посягатели, которые думают, что настало время, опираясь на штыки, свергнуть революционную власть».

Московское государственное совещание не оправдало возлагавшихся на него надежд. Керенский, инициатор его созыва, все же полагал, что совещание сыграло некоторую стабилизирующую роль, ибо, казалось ему, его участники поняли, что «борьба с Временным правительством на такой почве невозможна». Исходя из этого, он уговорил Савинкова (точнее — Савинков сумел дать уговорить себя) не уходить в отставку. Принятие мер по «программе Корнилова», в основном одобряя ее, пока все-таки отложил в ожидании более подходящего момента. Однако события, все более вырываясь из-под контроля, замелькали как в калейдоскопе, обретая зловещий характер.

19 августа германские войска перешли в наступление против Северного фронта, сразу же создав опасность русским войскам оказаться в окружении. 12-я армия оставила Ригу и отошла на 60–70 верст от нее, потеряв 9 000 пленными, 81 орудие, 200 пулеметов и т. д., а самое главное — богатый промышленный центр. Это поставило под угрозу все направление на Петроград и вызвало еще большее озлобление революционной демократии против высшего командования и офицерского состава, хотя в это же время дезорганизованные солдатские массы, объятые паникой, потоком отступали, куда глаза глядят. А комиссары и комитеты дезориентируя правительство, рапортовали в столицу, что «войска честно исполняют все приказы командного состава… случаев бегства и предательства войсковых частей не было». От полного разгрома спасло только то, что немецкие планы не предусматривали дальнейшее наступление.

Левая печать обрушилась с критикой на Ставку и все командование. Газета «Известия», орган советов, обвинила высшее военное командование в том, что оно запугивает грозными событиями Временное правительство и, терроризируя, пытается «заставить его принять ряд мер, направленных прямо и косвенно против революционной демократии и ее организаций». Черновское «Дело народа» развивало мысль о том, что командование перекладывает свои ошибки и свою неспособность организовать дело как следует «па плечи погибающего тысячами мужественного и доблестного солдата». В печати замелькали сообщения о предстоящем удалении Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. Это незамедлительно вызвало ответную бурную реакцию со стороны его приверженцев. Союз казачьих войск, Главный Комитет офицерского союза, Военная лига, Союз георгиевских кавалеров, Совет общественных деятелей и множество других организаций разразились шквалом резолюций, сходных с той, что принял казачий орган: Совет «снимает с себя всякую ответственность за казачьи войска на фронте и в тылу при удалении Корнилова». Однако даже среди казаков не было единства. Правление казаков Юго-Западного фронта, находившееся под влиянием революционной демократии, заявило в ответ: «Если… против воли правительства будут давления на него… казачество всеми силами поддержит Временное правительство во всех его начинаниях и стремлениях, направленных к спасению отечества и завоеванных свобод».

В 20-х числах августа прибывший от Корнилова с личным письмом офицер устно доложил Деникину, что в конце августа в Петрограде произойдет большевистское восстание, к этому времени туда подойдет 3-й корпус во главе с Крымовым, который объявит в Петрограде военное положение, заодно покончит и с восстанием, и с советами; одновременно будут объявлены законы в соответствии с «корниловской программой», и что Деникину надлежит отправить надежных офицеров для включения их в столичный отряд. Одновременно офицер сообщил о различных новостях Ставки. В частности, о предстоящих перестановках и назначениях командующих войсками в Киеве, Одессе, Москве, предполагающихся изменениях во Временном правительстве. Тогда же, по свидетельству А. Ф. Керенского, на него усилилось давление Ставки по поводу перевода Петрограда на военное положение и передачи войск его округа в распоряжение Верховного главнокомандующего.

Наконец-то для Деникина начала проясняться обстановка в столице и Могилеве. Оп пришел к заключению, что «история русской революции входит в новый фазис». Но ни одного командующего армией он не посвятил в суть полученных им распоряжений Ставки. Только с Марковым они неустанно, со всех сторон, анализировали, пытаясь понять их скрытый смысл, надвигавшиеся события. Им обоим совершенно отчетливо виделась и ими сознавалась фатальная неизбежность кризиса. «Ибо большевистские или полубольшевистские советы — это безразлично — вели Россию к гибели. Столкновение неизбежно».

В гнетущей атмосфере предчувствий протекали день за днем. Вечером 27 августа наконец грянул гром — в Ставку пришла телеграмма за подписью Керенского об отчислении от должности Верховного главнокомандующего генерала Корнилова и временном зачислении на нее генерала Лукомского. Однако распоряжения Керенского были незаконными, так как Верховный подчинялся только всему Временному правительству. Поэтому Корнилов и Лукомский отказались их исполнять и уведомили об этом главнокомандующих фронтами. Лукомский тотчас направил пространный ответ Керенскому. В обстановке, созданной безответственными общественными организациями при попустительстве Временного правительства, указывал Лукомский, армию теперь воссоздать не удастся и, как таковая, она «должна развалиться через два — три месяца», а тогда Россия вынуждена будет заключить позорный сепаратный мир. Требования Корнилова призваны предотвратить такой ход событий — спасти Родину и революцию, что получило одобрение и с вашей стороны. Но ваша сегодняшняя телеграмма толкает к развязыванию гражданской войны. «Ради спасения Родины вам необходимо идти с генералом Корниловым, а не смещать его», ибо это «поведет за собой ужасы, которых Россия еще не переживала. Я лично не могу принять на себя ответственности за армию, хотя бы на короткое время… ибо за этим последует взрыв в армии, который погубит Россию».

Поняв глубинный смысл развернувшихся событий, хотя и давно ожидавшихся, но в другом ключе, Деникин утратил надежды на мирный путь возрождения армии и спасение России. Развеялись и иллюзии на благополучный исход столкновения Корнилова и Керенского. Теплилась надежда лишь на корпус Крымова. Но совершенно не разделяя идеологии Временного правительства и считая его преступным, Антон Иванович всецело поддержал Корнилова. В телеграмме, отправленной в столицу, он выразил свою позицию, снова открыто и прямо, как всегда: «Я солдат и не привык играть в прятки. 16 июня, на совещании с членами Временного правительства я заявил, что целым рядом военных мероприятий оно разрушило, растлило армию и втоптало в грязь наши боевые знамена. Оставление свое на посту главнокомандующего я понял тогда, как сознание Временным правительством своего тяжкого греха перед Родиной и желание исправить содеянное зло. Сегодня получил известия, что генерал Корнилов, предъявивший известные требования, могущие еще спасти страну и армию, смещается с поста Верховного главнокомандующего. Видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны, считаю долгом довести до сведения Временного правительства, что по этому пути я с ним не пойду».

Тогда же Марков, солидаризируясь с Деникиным, тоже послал телеграмму правительству с осуждением действий Керенского. Антон Иванович запросил Ставку чем можно помочь Корнилову и разослал копии своей телеграммы главнокомандующим всех фронтов и командующим армиями своего фронта. Одновременно приказал изолировать Юго-Западный фронт от поступления сведений без ведома штаба о событиях в Ставке и Петрограде в связи с возникшим конфликтом между Корниловым и Керенским. Главнокомандующие других фронтов 28 августа также отправили телеграммы Временному правительству, осуждая отрешение Корнилова от должности.

Штаб Юго-Западного фронта притих в ожидании вестей из Могилева. Марков по вечерам собирал офицеров и докладывал о поступивших сообщениях. Фронтовая революционная демократия переполошилась. Многие ее лидеры попрятались на частных квартирах. Ночь проходит в тревожных ожиданиях и тяжких думах. Бессилие, обидное и угнетающее, действует подавляюще. Но вот прорывается приказ Корнилова. В нем изобличается вымысел Керенского, будто 26 августа член Государственной думы В. Н. Львов передал премьеру требование Верховного о передаче ему Временным правительством всей полноты власти до составления им нового правительства. «Это, — заявлял Корнилов, — сплошная ложь…Не я послал… В. Львова… а он приехал ко мне как посланец министра-председателя… Свершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу Отечества.

Русские люди! Великая родина наша умирает. Близок час ее кончины.

…Я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства советов, действует в полном согласии с планами германского генерального штаба… убивает армию и потрясает страну внутри… мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ — путем победы над врагом — до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад новой государственной жизни… сделать русский народ рабами немцев — я не в силах. И предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли».

В тот же день, 28 августа, комиссар Юго-Западного фронта эсер Иорданский, находившийся в Житомире, принял на себя «военную власть» и выпустил воззвание, в котором рассказывал, как Деникин намеревался «возвратить старый режим и лишить русский народ Земли и Воли». А в Бердичеве сообщалось о контрреволюционной попытке «генерала Деникина свергнуть Временное правительство и восстановить на престоле Николая II». В гарнизоне тыловых частей при штабе фронта на Лысой горе Бердичева возникли волнения. Направленный туда чешский поручик Клецандо для беседы с пленными австрийцами подвергся нападению русских солдат, защищаясь, легко ранил одного из них. Это еще больше подлило масла в огонь. Из окна своего дома Деникин видел, как собралась толпа. После двухчасового митинга образовалась колонна, которая с красными флагами двинулась к штабу. Дежурившая возле него и дома главнокомандующего сотня оренбургских казаков наметом ускакала прочь.

Арест. В Бердичевской и Быховской тюрьмах

Штаб оказался во власти революционной демократии и ее часовых. Фронтовой комитет доложил Временному правительству: «Генерал Деникин и весь его штаб подвергнуты в его ставке личному задержанию. Руководство деятельностью войск в интересах обороны временно оставлено за ними, но строго контролируется делегатами комитетов». Но 29 августа в 4 часа дня Марков пригласил Деникина в приемную. Там находился помощник комиссара Костицын в окружении 10–15 вооруженных комитетчиков. Он зачитал приказ Иорданского о предварительном заключении под арест Деникина, Маркова и генерал-квартирмейстера М. И. Орлова за попытку вооруженного восстания против Временного правительства. Деникин заявил, что сместить его с должности могут только Верховный или Временное правительство, но он вынужден подчиниться насилию. На автомобилях в сопровождении броневиков арестованных доставили на гауптвахту, где толпа встретила их грубой бранью.

Вскоре на гауптвахте, превратившейся в тюрьму, оказались также командующие армиями фронта: Особой — генерал от инфантерии И. Г. Эрдели, 1-й — генерал-лейтенант Г. М. Ванновский, 7-й — генерал-лейтенант В. И. Селивачев; кроме того — главный начальник снабжения фронта генерал-лейтенант Е. Ф. Эльскер, его помощники генерал И. В. Павский и полковник Сергиевский, сухорукий, израненный генерал-майор М. И. Орлов, поручик В. В. Клецапдо, комендант поезда главнокомандующего, штабс-ротмистр кн. Д. А. Кропоткин, в возрасте старше 60 лет, доброволец. Вскоре Селивачева, Павского, Сергиевского и Кропоткина отпустили, но посадили военного чиновника Будиловича, еще совсем юношу, сказавшего гневной толпе, что она не стоит и мизинца арестованных. На третий день ареста Деникин обнаружил в камере подброшенную газету с указом за подписью Керенского и Савинкова об отчислении его от должности главнокомандующего Юго-Западным фронтом с преданием суду за мятеж. В этой же газете были помещены аналогичные указы о генералах Корнилове, Лукомском, Маркове и Кислякове.

Деникина поместили в камеру № 1. Десять квадратных аршин пола. Окошко с железной решеткой. Нары, стол и табурет. Рядом — зловонное место. Тяжело дышать. В двери небольшой глазок. С улицы доносится истеричная отборная ругань. Несутся обвинения: «продался немцам», «хотел открыть фронт», «попил нашей кровушки», «гноил нас в тюрьме, теперь… — сам посиди за решеткой». «Барствовал, — …теперь попробуй полежать на парах… хотел лишить земли и воли». Из озлобленных сердец вырывается столетиями накопленная обида. Но среди охранников находились и те, кто выражал сочувствие, проявлял заботу. «Тяжко на душе. Чувство, — вспоминал потом Деникин, — как-то раздваивается: я ненавижу и презираю толпу — дикую, жестокую, бессмысленную, но к солдату чувствую все же жалость: темный, безграмотный, сбитый с толку человек, способный и на гнусное преступление и на высокий подвиг!..» Но скоро полегчало — на охрану тюрьмы пришли юнкера школы прапорщиков. Порой когда толпа, дико ревела и угрожала самосудом, юнкера выкатывали пулеметы. Для себя Антон Иванович решил: если в камеру ворвется толпа, первому он размозжит голову тяжелым графином с водой, чтобы сразу, без мучений, пасть от рук опьяненных кровью «товарищей». Две недели он не выходил из камеры.

Тем временем с арестованными начала работать следственная комиссия во главе с главным прокурором фронта генералом С. А. Батогом. Деникин сразу же показал: 1) все арестованные с ним ни в каких активных действиях против правительства не участвовали; 2) распоряжения по штабу фронта в связи с выступлением Корнилова отдавались только им; 3) считал и считаю деятельность Временного правительства преступной и губительной для России, но восстания против него не поднимал. Комиссар фронта эсер Иорданский начал форсировать предание арестованных суду и получил на это согласие Временного правительства. Не исключалась, по-видимому, и возможность вмешательства толпы с целью предрешения исхода суда.

Однако такому ходу событий решительно воспрепятствовала Чрезвычайная следственная комиссия по делу генерала Л. Г. Корнилова, созданная Временным правительством. Ее председатель И. С. Шабловский, главный военно-морской прокурор, в прошлом видный адвокат, несмотря на давление Керенского, заявил, опираясь на поддержку всей комиссии, что он видит свой долг не в потакательстве «несознательной и возбужденной массе», а в разъяснении ей необходимости подчиниться закону, что он не согласен на военно-революционный суд в Бердичеве над генералами Юго-Западного фронта. Шабловский потребовал отложить суд над Деникиным до окончания следствия над Корниловым, а арестованных перевести из Бердичева в Быховскую тюрьму под Могилевым, где содержались Корнилов и верные ему генералы. С большим трудом ему удалось склонить Бердичевский совет передать дело о генералах на рассмотрение военного отдела ЦИК Всероссийского совета рабочих и солдатских депутатов, который 14 сентября согласился с предложением Шабловского. Суд в Бердичеве был отменен. Но угроза ликвидации «бердичевской группы генералов» «в порядке народного гнева» продолжала еще сохраняться.

Перевод генералов из Бердичева в Быхов был назначен на 17 часов 27 сентября. Новый начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенант Н. Н. Духонин (1876–1917) предложил штабу Юго-Западного фронта прислать надежные части для их сопровождения. Но штаб от помощи отказался. Генерал Н. Г. Володчепко, сменивший Деникина на посту главнокомандующего, несмотря на угрозу, 26 сентября уехал на фронт. Вокруг перевода генералов была искусственно создана нездоровая обстановка. Фронтовой комитет назначил на 14 часов митинг всего гарнизона. К 17 часам возбужденная митингом огромная толпа переместилась к месту заключения генералов. Неслись призывы к самосуду. С большим трудом удалось уговорить ее пропустить арестованных, при условии, однако, что до вокзала их проведут пешком. Ведшие переговоры с толпой предупредили Деникина: «Но ручаться ни за что нельзя». И спросили его: «Как прикажете?» Оп ответил: «Пойдем». Снял шапку и перекрестился: «Господи, благослови».

Толпа неистовствовала. Надвигалась ночь. Окруженные конвоем, Деникин и другие горемыки двинулись вперед. Иногда тьму разрезали лучи прожектора с броневика. Кругом «двигалась обезумевшая толпа; она росла и катилась как горящая лавина. Воздух наполняли оглушительный рев, истерические крики и смрадные ругательства». Из конвоя прорывался тревожный голос: «Товарищи, слово дали!.. Товарищи, слово дали!..» Деникин обращается к Маркову: «Что, милый профессор, конец?! — По-видимому…» А толпа возрастала. Вели по главным улицам города. С балконов домов женщины махали платками, раздавались возгласы: «Да здравствует свобода!» Наконец достигли вокзала. Но поезд задерживают. Митинг продолжается. Требуют арестантского вагона. Комиссарам угрожают расправой. Подали товарный вагон, загаженный конским пометом. Арестанты начинают посадку. Сквозь плотную и ровную юнкерскую цепь тянутся к ним сотни рук.

22 часа. Поезд рванул. Толпа загудела еще громче. Вдогонку гремят два выстрела.

В пути арестантов перевели из конского вагона в товарный с нарами, на которые они немедленно улеглись и заснули мертвым сном. Проснувшись, увидели новую стражу из юнкеров, которые проявили к ним трогательную заботу и внимание. В Быхове, уездном городишке преимущественно с еврейским населением, их ждал автомобиль и брички польской дивизии. Деникина с двумя генералами привезли к старинному зданию женской гимназии, приспособленной под тюрьму для Корнилова и его соратников. Ее обитатели с радостью встретили их. Деникин сразу отправился к Верховному. Обнимая «гостя», последний спросил его: «Очень сердитесь на меня за то, что я вас так подвел?» Тот ответил: «Полноте, Лавр Георгиевич, в таком деле личные невзгоды ни при чем».

В Быховской тюрьме находилось 23 заключенных, в том числе генералы Корнилов, Деникин, Эрдели, Банковский, Эльснер, Лукомский, Романовский, Кисляков, Марков, Орлов, член первой Государственной думы А. Ф. Аладьин, подполковники Л. Н. Новосильцев, В. М. Пронин и другие офицеры. Большинство — убежденные сторонники корниловского движения, остальные — просто сочувствовавшие, случайно попавшие на положение заключенных. Узники в пределах тюрьмы пользовались полной свободой передвижения. Корнилов оставался для всех Верховным, его приказы исполнялись и заключенными, и стражей. Охрану несли верный Корнилову Текинский полк, состоявший из представителей крупнейшего туркменского племени, и полурота георгиевцев, подверженная влиянию советов. Численно превосходившие текинцы часто на ломанном русском языке говорили георгиевцам: «Вы — керенские, мы — корниловские, резать будем». И георгиевцы вели себя корректно. День начинался в 8 часов утра с чая. Пища готовилась за казенный счет на уровне офицерских собраний. После завтрака шли на прогулку. Пополудни приносили газеты. Вечером собирались в самой большой камере № 6 для общей беседы, прослушивания докладов на самые разные темы. В конце концов, разговоры сводились к русской смуте и способах ее прекращения. Весь день был открыт для посетителей. Жены получили разрешение поселиться в Быхове. Деникина и Маркова разместили в камере И. П. Романовского, бывшего генерал-квартирмейстера Ставки Верховного командования.

В Быхов приехала Ксения Васильевна. Она пыталась это сделать и раньше, по Деникин строго-настрого запретил ей появляться в Бердичеве, чтобы не подвергаться опасности. Она жила в Киеве, в квартире покойной его матери. К защите Деникина привлекла известных юристов, в частности, видного оратора Государственной думы В. А. Маклакова, образовала целую коллегию, держала наготове автомобиль на случай срочной поездки адвокатов. Потом она рассказывала: «Вошла в камеру и… смутилась. Там много пароду, и все на меня смотрят. Улыбается своей милой, смущенной улыбкой мой генерал. А мне хочется целовать его руки и плакать».

В своей неопубликованной рукописи Ксения Васильевна описала камеру и быт заключенных генералов. «Два окна. Между ними единственный столик; на нем маленькая, корявая, закоптелая керосиновая лампа. Два стула. Так что все сидят на своих кроватях. Я сажусь рядом с Антоном Ивановичем на жесткую кровать, прикрытую солдатским одеялом, и мы потихоньку начинаем разговор под шум голосов. С тех пор больше месяца я каждый день по два раза приходила в тюрьму. В сущности, проводила в ней весь день… Познакомилась и присмотрелась ко всем быховцам… Рядом с нашей камерой жил генерал Корнилов… Все генералы собирались всегда в нашей комнате, отчасти потому, что она была больше других и «женский элемент» вносил оживление. Особенно жена генерала Романовского, Елена Михайловна, очень оживленная и остроумная… Сидели на кроватях, на сундучках и чемоданах, выдвинутых из-под кровати. Сергей Леонидович Марков обыкновенно шагал из угла в угол, на ходу споря и разговаривая, или клал пасьянс на колченогом столике… С первого же дня удивительно понравился И. П. Романовский. Фигура у него несколько массивная, широкоплечая, хотя без всякой полноты. Одет как-то изысканнее других. Говорит немного… слушает постоянные споры… я заметила, что он часто знает больше других. И, вступая в разговор, старался так деликатно вести его, чтобы не дать почувствовать, что он сведущее своего собеседника… Удивлял меня немножко А. С. Лукомский своим самоуверенным тоном. Говорил резко, отчетливо, внушительно… Жена его, дочь знаменитого генерала Драгомирова, прямо очаровала меня. Представительная, умная, тактичная, она этим подкупала людей. Подмечала замечательно чутко слабые и чувствительные места и говорила каждому, что ему приятно.

…В первый раз я увидела Корнилова во дворе. Мы возвращались после прогулки с Антоном Ивановичем, и почти у дверей мимо нас прошел небольшого роста генерал, с желтым лицом и немного кривыми ногами, помахивая палкой или хлыстиком. Антон Иванович сжал мне руку и показал глазами ему вслед:

— Корнилов.

— Неужели?!

В этом слове было разочарование. Я себе представляла его совершенно иначе, хотя и видела портреты в газетах и журналах. Ничего величественного, ничего такого героического… В тот же день после обеда Корнилов пришел в нашу камеру. При его входе все встали и вытянулись… он был по-прежнему Верховным… принимал участие в разговоре с большим интересом… Ко мне относился хорошо, по говорил со мной… слегка шутливым… покровительственным тоном, как говорят с детьми… Раз я взбегала быстро по темной лестнице тюрьмы и вынимала по дороге из муфты бутылку водки, которую я почти ежедневно приносила. На площадке натыкаюсь на Корнилова.

— А ну, что это у вас, покажите.

Оп взял бутылку, посмотрел и, улыбаясь, возвратил мне.

— Вот попадетесь когда-нибудь, профессиональная спиртоноша…

Я вообще не особенно робкая, но перед Корниловым всегда как-то робела.

…По субботам местный батюшка приходил служить всенощную в тюрьму… Составили свой хор, и Антон Иванович очень гордился, что пел в нем. Это его старое «ремесло».

В камере Антон Иванович сблизился с Романовским, доверенным лицом Верховного и убежденным корниловцем. Однажды он сказал: «Могут расстрелять Корнилова, отправить на каторгу его соучастников, но «корниловщина» в России не погибнет, так как «корниловщина» — это любовь к Родине, желание спасти Россию, а эти высокие побуждения не забросать никакой грязью, не затоптать никаким ненавистникам России». В камере чаще всего обсуждался вопрос о судьбе революции. Марков как-то сказал Деникину и Романовскому: «Никак не могу решить в уме и сердце вопросы — монархия или республика? Ведь если монархия — лет на десять, а потом новые курбеты, то, пожалуй, не стоит..» В этой связи Деникин замечал, такие настроения вынашивала та часть русского офицерства, которая пыталась определить, «где проходит грань между чувством, атавизмом, разумом и государственной целесообразностью».

Между тем Керенский требовал от Следственной комиссии ускорить окончание дела корниловцев, ограничившись установлением вины лишь главных лиц и не вдаваясь в вопрос о корниловском движении, чтобы правительству не остаться вообще без офицеров. Однако Шабловский, назначенный ее председателем не Керенским, а самим Временным правительством, не придавал его распоряжениям решающего значения и по своему усмотрению определял «меру пресечения» и порядок содержания арестованных. Но обстановка в Быхове стала накаляться. Случалось, солдатские эшелоны, следовавшие через его станцию, предпринимали попытки расправиться с «корниловцами». Трагедию предотвращали расквартированные в городе части польского корпуса. Его командир генерал И. Р. Довбор-Мусницкий, считая свои войска иностранными, приказал им не вмешиваться во «внутренние русские дела», но защищать арестованных генералов, не исключая вооруженного отпора.

Поэтому местная просоветская печать потребовала вывода корниловцев в местечко Чериков, находившееся в 80 километрах от железной дороги, где располагались четыре распропагандированных запасных батальона, и удаления текинцев. Начальник могилевского гарнизона генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат близкого сподвижника Ленина В. Д. Бонч-Бруевича и сам весьма большевизировавшийся, поддержал такие настроения и предложил Керенскому перевести узников в Могилевскую тюрьму. Показательно, что в 1905–1907 гг. через печать М. Бонч-Бруевич призывал к бессудному истреблению мятежных элементов. Быховцы, отыскав книжку, составленную из его статей того времени, направили ее Могилевскому совету с надписью примерно такого содержания: «Дорогому Могилевскому совету от преданного автора». В адрес текинцев поступила инспирированная телеграмма: «Закаспийскую область постиг неурожай, а вашим семьям угрожает голод». Корнилов срочно обратился к Каледину с просьбой незамедлительно оказать помощь хлебом семьям текинцев.

В стране царили хаос и анархия. Власть Временного правительства, по словам горьковской газеты «Новая жизнь», ограничилась пределами Зимнего дворца. Керенский превратился в одинокую трагическую фигуру. Петроградский совет, с сентября возглавлявшийся Л. Д. Троцким, требовал передачи власти пролетариату и беднейшему крестьянству. Ленин вел подготовку вооруженного восстания. Народ жаждал хлеба, земли и мира, все больше склоняясь на сторону тех, кто обещал их громче всех. Разваливалась Россия. Нарастала волна сепаратизма в Туркестане. Финляндия, Украина, Литва, Латвия, Польша выступали за суверенитет. В газетах мелькали зловещие заголовки: Самосуды, Погромы, Анархия, Беспорядки. Ураган социальных страстей особенно свирепо бушевал в прифронтовой полосе. Вот как начальник Кавказской туземной дивизии описал атмосферу тех дней в охранявшейся ею Подольской губернии: «Теперь нет сил дольше бороться с пародом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, по и крестьянские имения… В каждом селе развито винокурение, с которым пет возможности бороться вследствие массы дезертиров. Самая плодородная страна — Подолия — погибает. Скоро останется голая земля». ЦИК советов в октябре отмечал: «В различных местностях России толпы озлобленных, темных, а часто и отуманенных спиртом людей, руководимые и направляемые темными личностями, бывшими городовыми и уголовными преступниками, грабят, совершают бесчинства, насилия и убийства… Может считаться точно установленным, что во всем этом погромном движении участвует смелая и опытная рука черной контрреволюции… Погромная антисемитская агитация и проповедь вражды, насилия и ненависти к инородцам и евреям являются, как показал опыт 1905 года, наилучшей формой для торжества контрреволюционных настроений и идей».

В деревне делили землю, полыхали огнем помещичьи усадьбы, дорезался племенной скот, доламывался инвентарь. В городе социализировались и закрывались заводы и фабрики, стремительно росла безработица, начинался голод. Послы Франции, Англии и Италии потребовали от Керенского отчета о расходах оказывавшейся России материальной помощи для восстановления порядка в стране и воинского духа в армии, подавления большевиков. Государственная экспедиция допечатывала девятнадцатый миллиард бумажных обесценившихся рублей. Погромы банков приостановили вклады, нарушили кредитный оборот и вызвали хроническое состояние денежного голода.

Предельно ослабевшее Временное правительство утратило способность держать власть в своих руках. А у либералов и революционных демократов не оказалось сил, чтобы подхватить ее. Только большевики ловко вытаскивали рыбку из мутной воды, бросая в массы с неизжитой рабской психологией и тотальной неудовлетворенностью существующим положением пленительные лозунги: «Власть — трудящимся», «Заводы и фабрики — пролетариям», «Земля — крестьянам», «Окончание войны и мир — солдатам». Они кружили головы, создавали атмосферу непротивления и паралича. Народ, свершивший демократическую революцию, вся страна подписывали себе приговор. Видный социалист-меньшевик Ф. Ф. Дан (Гурвич) (1871–1947) отразил эти иллюзии тогда четче других: «Предстоящее выступление большевиков, несомненно, поведет страну к катастрофе, по бороться с ними революционная демократия не станет, ибо если большевистское восстание будет потоплено в крови, то кто бы ни победил — Временное правительство или большевики — это будет торжеством третьей силы, которая сметет и большевиков, и Временное правительство, и всю демократию». А левые эсеры и большевики тогда подписали соглашение, обещавшее последним полную поддержку при их революционных выступлениях вне советов.

Большевистский переворот. Зарождение белого движения

25 октября большевики подняли вооруженное восстание. Перед тем Временное правительство издало приказ об отправке на фронт войск Петроградского гарнизона, привыкших к столичной вольнице. Большевистский Военно-революционный комитет (ВРК), руководимый Троцким, издал антиприказ, призвавший солдат не выполнять распоряжение правительства. К ним присоединились матросы Кронштадта и рабочая красная гвардия. Правительство осталось без вооруженной силы. Против большевистской опасности выступили только военные и юнкерские училища. Керенский вызвал части из окрестностей столицы. Но распропагандированные большевиками, они отвергли его призыв. 1-й, 4-й, 14-й Казачьи полки заявили о нейтралитете, выгодном большевикам. Второй Всероссийский съезд советов рабочих и солдатских депутатов 25–26 октября принял декреты о земле и мире, создал свое временное правительство до созыва Учредительного собрания — Совет народных комиссаров (СНК), который тотчас распорядился об аресте «изменников народа и революции». Керенский бросился на фронт. Но встретил поддержку только генерала П. Н. Краснова, которого он тотчас назначил командующим армией из… 700 казачьих сабель и 12 орудий. Находившийся в Петрограде Алексеев тщетно пытался переломить обстановку в пользу антибольшевистских сил. На конспиративной квартире его вдохновлял на борьбу Б. В. Савинков, который с пафосом произнес следующие слова: «…Генерал, я вас призываю исполнить свой долг перед Родиной. Вы должны сейчас же со мной ехать к донским казакам, властно приказать им седлать коней, стать во главе их и идти на выручку Временному правительству. Этого требует от вас Родина». Многие офицеры повели войска против казаков Краснова. Большевики взяли верх.

Польский гарнизон в Быхове получил приказ оставить город. Корнилов выразил Ставке резкий протест: это равносильно выдаче узников на самосуд черни. 29 октября генерал-квартирмейстер Ставки М. К. Дитерихс от имени начальника ее штаба генерала Н. Н. Духонина, фактически являвшегося Верховным главнокомандующим, заверил: «Пока мы здесь с Духониным, этого не будет… Ради Бога, желательно смягчать выражения генерала Корнилова, так как они истолковываются в совершенно определенном смысле. Сегодня в Минске вспышка, т. к. разнесся слух, что генерал Корнилов бежал… невероятно осложнилась обстановка на Западном фронте…».

Перед быховцами неотвратимо стал вопрос: «Что делать?» Продолжать борьбу или закапчивать ее? Еще до большевистского переворота все решили: «Продолжать». Тогда же было выдвинуто предложение о создании Корниловской политической партии. Однако против выступил А. И. Деникин, считавший, что это не соответствует ни времени и месту, ни характеру корниловского движения и их профессиональному призванию. Он считал, что имя Корнилова должно стать знаменем, сплачивающим общественные силы, политические партии, профессиональные организации — словом, всех, кто хочет объединиться в русле широкого национального движения для восстановления русской государственности. Необходимо, настаивал Антон Иванович, стать в стороне от всяких политических течений и объявить строго деловую программу, цель которой должна заключаться не в строительстве нового, а в удержании страны от окончательного падения. Точку зрения Деникина приняло большинство. Небольшая комиссия при его участии в качестве идейного руководителя разработала «Корниловскую программу». Опа включала следующее.

«1) Установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций — впредь до Учредительного собрания.

2) Установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций.

3) Война в полном единении с союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достояние и жизненные интересы России.

4) Создание боеспособной армии и организованного тыла — без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров и с твердой дисциплиной.

5) Обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работ фабрик и заводов; упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством.

6) Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания».

Это была «Программа Быхова». Одпако публикация ее под таким названием могла вызвать новый, чрезвычайно опасный взрыв. Поэтому в печати она, утвержденная Корниловым, появилась под видом программы прошлого его выступления. В действительности она была обращена в будущее и звала всех ее сторонников к объединению для предстоящей борьбы теперь уже с большевизмом. Ради того, чтобы не дискредитировать движение, быховцы решили отказаться от побега и ждать суда с целью полной реабилитации. Возможность побега допускалась лишь при усилении угрозы неминуемого самосуда. На этот случай были заготовлены револьверы, поддельные документы, штатская одежда, по два — три конспиративных адреса, приняты меры к постепенному освобождению арестованных. К началу ноября в тюрьме остались только Корнилов, Деникин, Лукомский, Романовский и Марков. Большое затруднение создавало отсутствие денег. Москва прислала 40 тыс. рублей, по их хватило для удовлетворения лишь самых неотложных нужд. По предложению В. С. Завойко, Корнилов согласился подписать письма к двенадцати крупнейшим финансистам страны с просьбой жертвовать средства для борьбы с большевизмом, в том числе к А. И. Путилову — Русско-Азиатский банк, А. И. Вышиеградскому — Международный банк, Д. Н. Шаховскому — Русский торгово-промышленный банк, А. И. Камипке — Азово-Донской банк, В В. Тариовскому — Сибирский банк и другим. В этих целях образовали «единую центральную кассу в Новочеркасске. Особого комитета и контроля для распоряжения этими (собираемыми) деньгами и наблюдения за их использованием». Но крупная буржуазия, которую считают вдохновительницей антисоветского и антибольшевистского движения, не особепно-то раскошелилась.

При необходимости решено было уходить, естественно, на Доп. Там был атаман Каледин, сам проходивший по делу Корнилова. Главное, по-прежнему внушало доверие казачество. На этом настаивал и совет Союза казачьих войск, непрерывно поддерживавший связь с быховцами, который, как и вся казачья старшина, как оказалось, оторвался от казачьей массы и не имел реальной силы над нею. В отношении казачьих частей пребывала в заблуждении и Ставка, планировавшая с их помощью приостановить поток бегущих с фронта. Лишь Каледин, чутко улавливавший психологический настрой казаков, в письмах предостерегал от иллюзий в отношении них. На прямой вопрос, даст ли Дон быховцам убежище, атаман ответил утвердительно, по с оговорками о сложности своих отношений с Временным правительством и о чрезвычайной и противоречивой обстановке в области.

Узники волновались. Только Корнилов не терял надежды, считая пессимизм Каледина проявлением его субъективной неуверенности. Тем более что уже пробравшийся на Дон неутомимый В. С. Завойко, его поверенный советник, слал оттуда Корнилову весьма оптимистические письма, вселявшие уверенность. Тут, писал он, «…Ваше имя громадно, его двигает вперед уже стихия; за ним стоят не отдельные силы или люди, а в полном смысле слова — стихия». Правда, оговаривался: «Здесь на Дону Ваше имя и значение — бельмо на глазу Богаевского (М. Богаевский — товарищ (помощник) атамана войска Донского. — А.К.); он полностью забрал в свои руки Каледина и в этом направлении влияет на него; здесь политика по отношению к Вам — двуличная и большая личная ревность. Боятся, что Вы будете наверху, боятся, что Вы не позволите пожить на счет других…». В другом письме Завойко слал еще более горячие заверения: «…Помните, что стихия за Вами; ничего, ради Бога, не предпринимайте, сторонитесь всех; Вас выдвинет стихия; Вам не надо друзей, ибо в должный момент все будут Вашими друзьями… За Вами придут — это делаю и я…».

1 ноября Керенский бежал из Гатчины, бросив казаков Краснова, который заключил перемирие с матросом П. Е. Дыбенко. Ставка заняла примиренческие позиции и отказалась от активной борьбы с большевиками. Ведя переговоры с Советом казачьих войск, Довбор-Мусницким и Калединым, 1 ноября Корнилов направил письмо Духонину с призывом покончить с нерешительностью, подчеркивая: «Положение тяжелое, но еще не безвыходное. Но оно станет таковым, если Вы допустите, что Ставка будет захвачена большевиками, или же добровольно признаете их власть». Чтобы этого не случилось, считал Корнилов, необходимо прочно обеспечить Ставку, для чего срочно перевести в Могилев Чешский и Польский полки; занять войсками польского корпуса, усилив их артиллерией казачьих батарей фронта, Оршу, Смоленск, Жлобин, Гомель, перебросить на эту линию Чехословацкий корпус, Корниловский полк, одну — две казачьи дивизии из наиболее надежных; сосредоточить в Могилеве волонтеров из числа офицеров и вооружить их; установить прочную связь с атаманами Донского, Терского и Кубанского казачьих войск. Духонин высказал ряд сомнений по устойчивости войск, но, тем не менее, верховное командование принял на себя. 2 ноября генерал Алексеев прибыл в Новочеркасск. 7 ноября СНК предписал Духонину приостановить военные действия на фронте и начать переговоры с немцами. Поддерживая идею скорейшего заключения мира, Духонин, однако, заявил, что это может сделать только центральная власть при поддержке страны и армии. СНК расцепил это как неповиновение и сместил его с должности Верховного, назначив на нее своего комиссара по военным делам прапорщика Н. В. Крыленко (1885–1938). Духонин, опираясь на Общеармейский комитет, отказался оставить свой пост. Но целые соединения начали переходить на сторону большевиков или объявлять себя «нейтралами». Крыленко на фронте 5-й армии вступил в переговоры с немцами и двинулся с эшелоном матросов в Могилев, где Общеармейский комитет, социалисты В. М. Чернов, М. И. Скобелев, Н. Д. Авксентьев и другие бесплодно спорили о создании нового правительства. Духонин пытался удержать на месте большевизированную армию, чтобы обеспечить его созыв. Первым делом, следовало из воззвания уже смещенного Верховного, правительство провозгласит мир и даст «исстрадавшейся земле Русской… власть всенародную, свободную в своих началах для всех граждан России и чуждую насилия, крови и штыка». Теперь правительство замышлялось как однородное коалиционное из социалистов, включая большевиков, во главе с Черновым. Но в таком виде его не хотели ни захватившие уже власть большевики, ни либералы, ни правые силы.

Быховцам стало ясно, что Ставка не способна стать организующим центром борьбы. Но они, находясь в плену иллюзий, были убеждены, что большевизм, будучи злокачественным нарывом на теле революции, не далее как недели через две вскроется и оздоровит отравленный организм страны. Однако большевистский переворот послужил импульсом к ускорению еще до него наметившихся процессов сепаратизма и федерализации, выяснения пограничных споров, национализма и шовинизма. В территориальных, областных, национальных рамках возникла тенденция отгородиться от большевизированных районов. Произошла перегруппировка политических сил. Образовалось три лагеря: большевистский с примыкающими к нему левыми из других социалистических течений; стан его противников — кадеты, народные социалисты, кооператоры, правые социалисты, большинство профсоюзов; лагерь сторонников соглашения с большевиками.

Обстановка вопреки надеждам быховцев продолжала резко ухудшаться. Корнилов активизировался, проявил стремление вырваться на свободу. Генералы были против. Поручили Деникину переговорить с ним. Лавр Георгиевич пообещал повременить с уходом из Быхова, но подготовку продолжил, намереваясь двинуться на Дон вместе с текинцами. Приступили к сборам и остальные. По предложению Совета казачьих войск, Каледин обратился к Ставке с просьбой отпустить узников на поруки Донского войска, обещая предоставить им станицу Каменскую. Ставка колебалась, но к середине ноября поступили сведения о приближении к Могилеву эшелонов Крыленко. Сторонники быховцев в Ставке назначили на 18 ноября отправку их, текинцев и полуроты георгиевцев специальным поездом на Дон.

Антон Иванович принял меры к отправке Ксении Васильевны в Новочеркасск. Известил об этом Каледина, дал ей письмо к Алексееву. Он просил их оказать его невесте помощь и содействие. Оба генерала отнеслись к Ксении Васильевне трогательно и заботливо. Каледин поселил ее в доме своих друзей.

Однако Духонин отменил отъезд генералов, сказав, что для него это будет смертным приговором. Но утром 19 ноября Духонин передал узникам, что через четыре часа прибывает Крыленко и Ставка будет сдана без боя, и чтобы они немедленно покинули Быхов. Корнилов приказал коменданту тюрьмы тотчас освободить генералов, а текинцам — подготовить к походу на 12 часов ночи. Командиры ударных батальонов предложили Духонину защищать Ставку. Общеармейский комитет, самораспускаясь, запретил это делать. Духонин ответил командирам: «Я не хочу братоубийственной войны. Тысячи наших жизней будут нужны Родине. Настоящего мира большевики России не дадут. Вы призваны защищать Родину от врага и Учредительное собрание от разгона… Я… имею тысячи возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, меня даже расстреляют. Но это смерть солдатская». На другой день озлобленные матросы на глазах у Крыленко растерзали генерала Духонина и жестоко надругались над его трупом.

Тем временем генералы попрощались с Корниловым до встречи в Новочеркасске и под доброе напутствие тюремщиков-георгиевцев — «Дай вам Бог, не поминайте лихом…» — покинули тюрьму и на квартире ее коменданта переоделись, сильно изменив свою внешность. Лукомский преобразился в «немецкого колониста», Марков — в типичного солдата с разнузданными манерами «сознательного товарища», Романовский лишь поменял погоны генерала на прапорщика, а Деникин обрел облик «польского помещика». И все расстались, решив добираться каждый самостоятельно. Антон Иванович отправился в польскую дивизию, где ему выдали удостоверение на имя «помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровского». Случайно к нему присоединился подпоручик Любокопский, который заботился о нем на протяжении почти всего пути. Чувствовал Деникин себя скверно. Оказалось, что он совсем не приспособлен к конспирации. Разговаривая с подпоручиком по-польски, на вопрос солдата: «Вы какой губернии будете?» отвечал машинально по-русски: «Саратовской». Потом сбивчиво объяснял, как это он, поляк, оказался в этой губернии.

Путешествие совершалось без особых осложнений. На остановке читали приказы о бегстве Корнилова и генералов и о необходимости их задержания. Под Сумами поезд остановился в чистом поле, кто-то объяснил причину необходимостью проверки пассажиров — кого-то ищут. Екает сердце, рука в кармане сжимает револьвер, как оказалось потом, изломанный. За Славянском долгое лежание Деникина на верхней полке кому-то показалось подозрительным. Солдаты заговорили: «Полдня лежит, морды не кажет. Может быть, сам Керенский? (следует скверное ругательство). Поверни-ка ему шею!» Дернули за рукав. Повернулся и свесил голову. Солдаты рассмеялись, не установив никакого сходства, но за беспокойство угостили чаем. Никогда Деникин не соприкасался с гущей революционного народа и солдатской толпой так близко, как теперь, когда никто на него не обращал внимания, а он для окружающих был просто «буржуй», которого толкали и ругали — иногда злобно, иногда просто походя. «Теперь, — писал он потом, — я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся».

В «Очерках русской смуты» Антон Иванович проникновенно запечатлел исключительно яркие по выразительности, горькие и печатаные картины драм и трагедий периода революции, о которых советская историография, с ног до головы опутанная идеологизированной методологией, предпочитала ничего не говорить, но его, наблюдавшего их воочию, они потрясли на всю жизнь. «Прежде всего, — писал Деникин, — разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам — признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек. Психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни: царило одно желание — захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая «дважды больше жалованья», «только ручкой вертит», и в развязном споре молодого кубанского казака с каким-то станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того, чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться.

— Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано, или там что — не хуже всякого офицера могу.

И еще одна зарисовка талантливого очевидца и наблюдателя, выдающегося исследователя русской смуты: «Говорили обо всем: о Боге, о политике, о войне, о Корнилове и Керенском, о рабочем положении и, конечно, о земле и воле. Гораздо меньше о большевиках и новом режиме. Трудно облечь в связные формы тот сумбур мыслей, чувств и речи, которые проходили в живом калейдоскопе менявшегося населения поездов и станций. Какая беспросветная тьма! Слово рассудка ударялось как о каменную стену. Когда начинал говорить какой-либо офицер, учитель или кто-нибудь из «буржуев», к их словам заранее относились с враждебным недоверием. А тут же какой-то по разговору полуинтеллигент в солдатской шинели развивал невероятнейшую систему социализации земли и фабрик. Из путанной, обильно снабженной мудреными словами его речи можно было понять, что «народное добро» будет возвращено «за справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их протори (устаревшее: расходы, издержки. — А. К.) и убытки за счет буржуйского состояния и банков. Товарищ Ленин к этому уже приступил. И каждому слову его верили, даже тому, что «па Аральском море водится птица, которая несет яйца в добрый арбуз и оттого там никогда голода не бывает, потому что одного яйца довольно на большую крестьянскую семью». По-видимому, впрочем, этот солдат особенно расположил к себе слушателей кощунственным воспроизведением ектиньи «на революционный манер» и проповеди в сельской церкви:

— Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеня себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.

Толпа гоготала. Оратор ухмылялся — работа была топкая, захватывающая наиболее чувствительные места народной психики».

И следующий сколок. Железнодорожник упрекает солдат за бегство с фронта. Солдат оправдывается:

— Я, товарищ, сам под Бржезанами в июле был, знаю. Разве мы побежали бы? Когда офицеры нас продали — в тылу у нас мосты портили! Это, брат, все знают. Двоих в соседнем полку поймали — прикончили.

Меня передернуло. Любоконский вспыхнул:

— Послушайте, какую вы чушь песете! Зачем же офицеры стали бы портить мосты?

— Да уж мы не знаем, вам виднее…

Отзывается с верхней полки старообразый солдат — «черноземного» типа:

— У вас, у шкурников, всегда один ответ: как даст стрекача, так завсегда офицеры виноваты…

— Послушайте, вы не ругайтесь! Сами-то зачем едете?

— Я?.. На, читай. Грамотный?

Говоривший, порывшись за бортом шипели, сунул молодому солдату засаленный лист бумаги.

— Призыва 1895 года. Уволен вчистую, понял?… Да ты вверх ногами держишь!

Солдаты засмеялись, но не поддержали артиллериста.

— Должно быть «шкура»… (так солдаты называли сверхсрочников. — А.К.), — процедил кто-то сквозь зубы».

А тем временем генерал Корнилов следовал в том же направлении, на Дон, во главе Текинского полка походным порядком, прямиком, проселочными дорогами, целиной, по сугробам и болотам, в мороз. Тысячеверстный путь сокращался медленно. За первую неделю прошли 300–350 верст, без дневок, по двое суток не сходя с седел. Выбились из сил и кони, и люди. Передохнуть негде — повсюду, если не враждебное, то неприязненное отношение. Бесконечные стычки. 26 ноября напоролись на бронепоезд. Под Корниловым убит копь. Настроение всадников падало, стали говорить своим офицерам: «Ах, бояр! Что мы можем делать, когда вся Россия — большевик…». Среди стойких и верных текинцев пошли разговоры о сдаче большевикам. Указание офицеров на то, что тогда расстреляют генерала, не меняло настроений. Тогда к текинцам обратился сам Корнилов: «Я даю вам пять минут на размышление; после чего, если вы все-таки решите сдаваться, вы расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам». Подействовало. Но через день Корнилов решил оставить полк, считая, что без него ему будет легче пробиваться на юг. Переодевшись в штатское платье, он в сопровождении офицера и двух всадников отправился на поезд. Командир полка телеграфировал Крыленко. «Корнилов пропал без вести, полк ожидает распоряжений». А бывший Верховный под видом хромого старика, в старой заношенной одежде и в стоптанных валенках, по паспорту Лариона Иванова, беженца из Румынии, пробивался на юг, к Дону.

Туда же со всех концов страны стекались в это время офицеры, юнкера, кадеты, частично старые солдаты. В одиночку и целыми группами. Из развалившихся воинских частей, бежавшие от большевиков. Пробивались через советские кордоны. Неудачники оказывались в тюрьмах, заложниками красногвардейских отрядов или и вовсе погибали. Но это не останавливало беглецов. Через сплошное большевистское море они рвались на Дон, где вековые традиции казачьей вольницы и громкие имена казачьих вождей, уже 25 октября выступивших против большевистского переворота и поднявших знамя борьбы, служили для них яркими маяками. Добирались оборванные, голодные, измученные, по не павшие духом.

Огромные надежды возлагали на Дон Алексеев и его соратники. Они смотрели на него как на базу с большим экономическим и людским потенциалом, позволяющим развернуть армию, достаточную для возрождения рухнувшего порядка в России. Алексеев уже знал, что казаки, слывшие стойкой структурой российской государственности, теперь заболели самостийностью и сепаратизмом и не хотят идти в центр страны для ее усмирения, но он полагал, что родной донской край они будут защищать от нашествия большевиков. Однако обстановка оказалась куда сложнее. Каледин, ознакомившись с планом и просьбой Алексеева «дать приют русскому офицерству», в принципе согласился, по, исходя из настроений на Дону, посоветовал ему не задерживаться в Новочеркасске более недели и перенести реализацию своих планов за пределы области, например, в Ставрополь или Камышин. Но, невзирая на это, неугомонный Алексеев горячо взялся за дело. В Петроград полетели условные телеграммы о направлении в Новочеркасск добровольцев и денег, один из лазаретов по улице Барочной уже переоборудован для них в общежитие, ставшее колыбелью добровольчества.

Но ни лозунгов, ни целей стекавшихся волонтеров Алексеев не провозглашал. О направленности создававшейся им организации говорило лишь его имя. И повсюду пошли слухи о съезде «контрреволюционных офицеров» в Новочеркасске, вызывая недовольство и опасения, разжигавшиеся большевистской печатью. Заволновались рабочие Ростова и Таганрога. Степенное казачество усмотрело в нем причину, которая спровоцирует большевистское нашествие. А казаки-фронтовики, только что вернувшиеся в родные курени, которым опостылела война, враждебно встретили появление офицеров, боясь быть вовлеченными в «новую бойню». Только старинная казачья формула «С Дона выдачи нет» поддерживала самолюбие казаков и позволяла Каледину оправдывать свое «попустительство». Атаман то и дело просил Алексеева ускорить переезд своей организации и вести свое дело предельно тайным образом. Без средств в такой обстановке становилось все тяжелее. Только Каледин и его жена тайком, в порядке благотворительности «беженцам», оказывали помощь добровольцам. Алексеев выбивался из сил. Положение несколько поправилось, когда 20 ноября атаман решил разоружить два большевистских запасных полка, но поддержки со стороны донских частей не получил, после чего он обратился за помощью к Алексеевской организации, которая незамедлительно оказала ее. И тогда Новочеркасск впервые увидел добровольческий боевой офицерский отряд.

К этому времени Деникин уже приближался к цели своего путешествия. На Харьковском вокзале он случайно встретился с Романовским и Марковым. Пробились в один вагон поезда, следовавшего на Дон. На душе стало спокойнее. Марков, «денщик» Романовского, на короткой ноге с «товарищами», на остановках бегает за кипятком, ведет беседы самоуверенным топом, ежеминутно сбиваясь то на митинговую, то на культурную речь. Какой-то молодой поручик посылает его за папиросами, а потом нерешительно мнет бумажную купюру — дать или не дать ему на чай? Потом расспрашивает Романовского. Последний шепчет Деникину: «Изолгался я до противности».

К вечеру 21 ноября путешественники, наконец, вполне благополучно добрались до Ростова. Марков ушел к родственникам, а Деникин и Романовский двинулись в Новочеркасск. В столицу казачьего войска Донского. Под утро прибыли в гостиницу «Европейскуя». Мест не оказалось. Но в списке проживающих они увидели фамилию полковника Лебедева. Послали к нему заспанного швейцара.

— Как доложить?

— Скажите, что спрашивают генералы Деникин и Романовский.

— Ах, Иван Павлович! Ну и конспираторы же мы с вами!..

После почти трехмесячных злоключений обстановка свободы ударила по нервам. Возникла масса новых впечатлений. В них трудно было разобраться, по одно бросалось в глаза: «Большевизм далеко еще не победил, по вся страна во власти черни. И не видно или почти не видно сильного протеста или действительного сопротивления. Стихия захлестывает, а в ней бессильно барахтаются человеческие особи, не слившиеся с нею». В памяти Антона Ивановича вдруг, но по ассоциации, вспыхивает сцепа: проход вагона забит серыми шинелями, высокий, худой человек в бедном потертом пальто, смертельно уставший от долгого изнурительного стояния в нестерпимой духоте и всевозможных издевательств своих спутников, истерически кричит:

— Проклятье! Ведь я молился на солдата… А теперь вот, если бы мог, собственными руками задушил бы!..

Странно, — недоумевал генерал, — его оставили в покое.

Парадоксы сопровождали повсюду и встречались на каждом шагу. По приезду в Новочеркасск Деникин не застал Алексеева, который находился в Екатеринодаре на заседании правительства перед тем возникшего Союза пародов Юго-Востока России. Антон Иванович, едва отдохнув и приведя себя в порядок, поспешил в атаманский дворец к Каледину. Тот одиноко сидел в своем огромном кабинете, осунувшийся, с бесконечно усталыми глазами. Сначала не узнал, но потом обрадовался. Знакомя с обстановкой на Дону, подчеркнул: ни власти, ни сил пет; казачество заболело; большевики наседают со всех сторон — Крыленко отправил карательную экспедицию, Черноморский флот требует признания власти СПК и его тральщики доставили большой отряд матросов в Ростов, эсминец стоит в Таганроге; ВРК ростовских большевиков призвал к открытой борьбе «с контрреволюционным казачеством»; казаки бороться не хотят, сотни, посланные им в Ростов, отказались входить в город; в ответ на призыв атамана в ходе беседы с батарейцами один казак нагло перебил его: «Да что там слушать, знаем, надоели!», и казаки разошлись. По звонившему телефону Каледин отдает приказания. Положив трубку, замечает: «…Знаю, что почти ничего исполнено не будет. Весь вопрос в казачьей психологии. Опомнятся — хорошо, нет — казачья песня спета». А на вопрос о добровольцах прямо ответил: «На Дону приют вам обеспечен. Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах…

— И Корнилову?

— Да, тем более.

И снова недоумевал Деникин: все услышанное напоминало ему положение общерусской власти, возникшее из-за слабости ее руководителей, но тут-то стоит, несомненно, сильный, мужественный и государственный правитель, а результат один и тот же, в чем же дело?

С этим вопросом, не дававшим ему покоя, Антон Иванович, второпях повидавшись с Ксенией Васильевной и убедившись в ее устроенности, вместе с Марковым отправился на Кубань. Неделю провел в станице Славянской, а потом по паспорту Домбровского перебрался в Екатеринодар. Увиденное там, еще более сложное и противоречивое, чем на Дону, совсем повергло его в недоумение. Но ему бросилось в глаза, что если Дон разорвал государственные связи с центром в ответ на большевистский переворот, то Кубанская казачья рада еще при Временном правительстве объявила Кубанскую область самостоятельной республикой — «равноправным, самоуправляющимся членом федерации пародов России». Но право выбора органов ее управления получили, однако, лишь казаки, горцы и частично коренное крестьянство. Иногородние, почти половина всего населения Кубани, оказались лишенными избирательного права. И это несмотря на то, что большинство рады составляли представители социалистических течений (эсеры, меньшевики и др.).

Против этого выступили казаки-фронтовики, иногородние и коренные крестьяне, последние отказались даже от участия в раде. Эти элементы составляли большинство и обладали буйной натурой, выступали против земельных и политических привилегий казаков. Большевизм упал на благодатную почву. Казачья же фронтовая молодежь не испытывала к нему внутренней тяги, но ее толкали к нему главным образом психологические мотивы: усталость от войны и неприятие вооруженной борьбы в любых ее формах; назойливая и широкая большевистская агитация, угрожавшая казакам расправой в случае их сопротивления и обещавшая им сохранение уклада, землевладения и имущества при их покорности. К концу 1917 г. большевизировалось 25 станиц.

Горские народы с консервативным укладом жизни, внутри которого не было заметно выраженного социального и земельного неравенства, не питали особого интереса к идеям большевизма, по быстро и охотно восприняли его прикладные стороны, в особенности его призывы к насилию и грабежам («грабь награбленное»). Они быстро обрели оружие либо посредством покупки у проходивших через их территории частей развалившегося Кавказского фронта, либо их разоружения. Полки и батареи возвратившегося после неудавшегося корниловского выступления Кавказского Туземного корпуса послужили базой для создания национальных формирований Северного Кавказа.

А. И. Деникину казалось, что наиболее спокойным оставался лишь Дагестан. Но и там вскоре развили бурную деятельность панслависты и турецкие силы влияния. Против большевиков, группировавшихся преимущественно вдоль железной дороги Баку — Порт-Петровск, развернулась партизанская борьба. Но дагестанцы не проявляли враждебности к казакам и служилым русским людям.

Куда более напряженной представлялась Деникину политическая обстановка в Чечне и Ингушетии. В Чечне она была следствием внутренней междоусобицы, возникшей между 50–60 враждующими партиями по числу влиятельных шейхов. Одни из них склонялись к турецкой ориентации, другие — к большевизму. Но все они объединялись в борьбе против русских колонизаторов. Чеченцев поддерживали вайнахи, собратья ингуши. Общая идея чеченцев и ингушей заключалась в том, чтобы отбросить терских казаков и часть осетин за Суижу и Терек, овладеть их землями и, уничтожив чересполосицу, связать прочно в районе Владикавказа горную и плоскогорную Ингушетию с одной стороны и Чечню с Ингушетией — с другой. В конце декабря 1917 г. крупные силы чеченцев обрушились на соседей. Грабили, жгли, разоряли цветущие селения, хутора, экономии особенно в Хасав-Юртовском округе, казачьих станицах, на железнодорожных станциях, в Грозном и на нефтяных промыслах. Организованно действовали и ингуши. Созданный ими сильный вооруженный отряд разорял казаков и осетин. Враждуя с большевиками по большому счету по тактическим соображениям, они одновременно вместе с ними держали в страхе Владикавказ, а в январе 1918 г. захватили его и подвергли жесточайшему разгрому. Чеченцы и ингуши стремились вытеснить старинные казачьи станицы Сунженской линии за ее пределы. Для начала они обложили со всех сторон станицу Фельдмаршальскую, подожгли и разрушили ее.

Осетины, считал А. И. Деникин, в основном выдержали искушение большевизмом, хотя определенная часть местной интеллигенции и склонялась к нему. Но в целом они питали враждебные чувства к ингушам и большевикам. Несмотря на остроту споров с казаками по земельному вопросу, осетины поддерживали казачий антибольшевизм. Кабардинцы, отобрав земли помещиков (узденей), старались держаться нейтралитета и балансировать между враждующими силами. Терские казаки, оказавшись в водовороте межнациональных страстей, раскололись. Чтобы спасти свою жизнь, одни переходили к большевикам, другие вступали в союз с теми или иными горскими объединениями.

К началу декабря 1917 г. в Новочеркасск съехались многие последовательные приверженцы идеи общероссийской государственности. Среди них были известные политики М. В. Родзянко, М. М. Федоров, Н. Н. Львов, В. В. Шульгин. 6 декабря, после тяжелого и опасного странствия, туда добрался и Ларион Иванов — Лавр Георгиевич Корнилов. Над столицей донского казачества взвился флаг общероссийского единства, что послужило дополнительным импульсом к развертыванию объединенческих тенденций на всем разношерстном Юге Европейской России.

На Дону, а вслед за ним и по его примеру в других казачьих областях, на Кубани и Тереке, казачьи верхи начали все явственнее осознавать необходимость поиска путей компромисса между казаками и не казачьим населением. Правда, понимание это пришло к ним с большим опозданием, когда на их порогах уже обозначились силуэты, если не чисто большевистских, но весьма большевизированных армад. Со стороны Харькова и Воронежа к Дону приближались красногвардейские эшелоны В. А. Антонова-Овсеенко, а с юга двинулись войска развалившегося Кавказского фронта, делегаты которого, собравшись 10 декабря в Тифлисе на свой второй съезд, заявили солдатам: «Съезд признал за вами право на оружие при оставлении армии для защиты родины от контрреволюционной буржуазии с ее приспешниками Калединым — Донским атаманом, Дутовым — Оренбургским и Филимоновым — Кубанским. Для руководства продвижения товарищей солдат и для борьбы с контрреволюцией на Северном Кавказе, на Кубани и в Закавказье избран съездом Краевой совет и Военно-революционный комитет… Вы, товарищи, должны все принять участие… в установлении советской власти. Провезти домой оружие вы можете, двигаясь лишь сильными отрядами всех родов оружия, с избранным командным составом… Кто не может (провезти), сдавайте его советам, комитетам в Новороссийске, Туапсе, Сочи, Крымской и т. д., где есть представители советской власти». Всем этим мощным потокам солдатской стихии лишь кое-где, по железным дорогам Туапсе — Армавир, Новороссийск — Екатеринодар, Воронеж — Ростов, Харьков — Таганрог, Моздок — Ростов, пытались безуспешно противостоять только что возникшие и слабо организованные добровольческие офицерские отряды.

На всем густонаселенном Юге Европейской России, где проживало более 10 млн. человек, свыше половины которых, как, наверное, нигде еще в России, по уровню жизни относились или приближались к средним слоям населения, на развалинах старого развернулось интенсивное государственное строительство. На базе общественных структур, возникших там летом и осенью 1917 г., в частности, Союза горцев Северного Кавказа и Юго-Восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных степных пародов, образовались структуры с правительственными функциями. Во Владикавказе богатые горцы Т. Чермоев и П. Коцев возглавили Правительство горских пародов Кавказа, а в Екатеринодаре видный политик В. А. Харламов, представитель Дона, — Объединенное правительство Юго-Восточного союза.

Однако эти новообразования не оказывали сколько-нибудь заметного влияния на ход событий. Правящие органы, созданные на принципах паритетного представительства основных сословных и национальных групп населения, не добавили им сил. Соглашательские по сути, они не обладали необходимой устойчивостью. Национальные советы по-прежнему сохраняли свою самостоятельность. Атаман Терского казачьего войска М. А. Караулов, известный деятель Государственной думы, ведя борьбу с большевиками и линию на примирение с горцами, в начале декабря с большим трудом, но достиг согласия между Терским казачьим правительством, Союзом горцев Кавказа и союзом городов Терской и Дагестанской областей и на его основе создал Временное Терско-Дагестанское правительство, которое взяло на себя всю полноту общей и местной государственной власти «впредь до создания основных законов». Но вскоре, 13 декабря, по указанию Владикавказского совета, большевизированные солдаты на станции Прохладной открыли огонь по вагону Караулова и убили его. Его правительство, не успевшее еще как следует развернуться, будучи обезглавленным, так и не сумело стать на ноги.

Многовластие раздирало огромное поле, еще недавно существовавшее как единое целое. Возникшие объединения искали себе более сильных покровителей, в том числе и за пределами России, что создавало дополнительную угрозу целостности последней. Весь ход событий требовал объединения сил, способных сокрушить большевизм и предотвратить окончательный развал России.

Рождение Добровольческой армии. «Ледяной поход»

Бывшие «быховские» генералы, в том числе А. И. Деникин, возвратились из разведывательной поездки по Северному Кавказу в Новочеркасск к середине декабря 1917 г. Перед их глазами предстала весьма разноречивая обстановка. Каледин, теряя поддержку казаков, теперь видел в алексеевских добровольцах единственную падежную антибольшевистскую опору. А между Алексеевым и Корниловым на почве старых счетов возникла взаимная отчужденность. Кто-то распустил слухи о том, что готовится свержение Каледина, которого Корнилов должен заменить на посту донского атамана. Представители Московского центра от кадетов, совета общественных организаций, торгово-промышленных, буржуазно-либеральных и консервативных кругов (М. М. Федоров, А. С. Беленький, кн. Г. Н. Трубецкой, П. Б. Струве, А. С. Хрипунов и др.) предложили Алексееву рассматривать их как связников между его организацией и Москвой, остальной Россией, а также как помощников в создании рабочего аппарата гражданского управления при будущей армии.

18 декабря состоялось первое большое совещание делегатов Московского центра и генералов. На повестке дня стоял один вопрос — существование, управление и единство «Алексеевской организации». Но его обсуждение свелось к выяснению ролей и взаимоотношений Алексеева и Корнилова, ибо отсутствие любого из них исключало возможность создания армии. Итогом длительной острой дискуссии, сопровождавшейся резкими репликами, стало согласие Корнилова возглавить армию.

Цели и задачи этой армии впервые обнародовал 27 декабря в своем воззвании ее штаб. В нем указывалось, что добровольческое движение должно стать всеобщим, всенародным ополчением против надвигающейся анархии и немецко-большевистского нашествия. Как и в старину, 300 лет назад, Россия встала на защиту своих оскверненных святынь и попранных прав. «Первая непосредственная цель Добровольческой армии, — разъяснялось далее, — противостоять вооруженному нападению на Юг и Юго-Восток России. Рука об руку с доблестным казачеством, по первому призыву его Круга, его правительства и войскового атамана, в союзе с областями и пародами России, восставшими против немецко-большевистского ига, — все русские люди, собравшиеся на Юге со всех концов нашей Родины, будут защищать до последней капли крови самостоятельность областей, давших им приют и являющихся последним оплотом русской независимости, последней надеждой на восстановление Свободной Великой России». Что касается исторической миссии Добровольческой армии, то она должна дать «возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России», «стать на страже гражданской свободы», через выборы в Учредительное собрание проявить «державную волю свою», перед которой «должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения», «беспрекословно подчиниться законной власти», созданной Учредительным собранием. На Рождество командование объявило «секретный» приказ, впервые официально именовавший армию Добровольческой.

На том же совещании 18 декабря определена была и сущность движения. Верховную власть представляли Алексеев, Корнилов и Каледин в форме триумвирата. Подведомственная ему территория не ограничивалась какими-то жесткими рамками, но предполагалась в пределах стратегического влияния Добровольческой армии. Следовательно, в перспективе триумвират рассматривал себя в роли общероссийского противобольшевистского правительства. Согласно проекту «конституции» новой власти, наскоро набросанному А. И. Деникиным и одобренному генералами, в обязанности Алексеева вменялись гражданское управление, внешние сношения и финансы; Корнилова — военная власть; Каледина — управление Донской областью. Специальный пункт документа разъяснял, что триумвират рассматривает и разрешает все вопросы государственного значения, а председательствует на заседаниях тот его член, в чьем ведении находится обсуждаемый вопрос. Деникин был назначен заместителем Корнилова, а Лукомский — начальником штаба Добровольческой армии.

В спорах был создан по инициативе Федорова и Совет движения с задачами организации хозяйственной части армии; установления отношений с иностранцами и возникшими на казачьих землях местными правительствами и русской общественностью; подготовки «аппарата управления по мере продвижения вперед Добровольческой армии». В состав этого Совета вошли Федоров, Белецкий, Трубецкой, Милюков, Н. Е. Парамонов, председатель Донского экономического совещания, и М. А. Богаевский, товарищ донского атамана, а потом, после настойчивых домогательств, Савинков, донской политик Агеев и председатель крестьянского съезда Дона Мазурепко. Деникин отклонил предложение вступить в его состав.

Но развертывание белого движения уперлось в отсутствие денежных средств. С большим трудом в два приема Москва прислала 800 тыс. рублей. По подписке ростовская буржуазия собрала 6,5 млн. рублей, а новочеркасская — около двух, но из этих сумм Добровольческая армия получила не более двух миллионов рублей. По настоянию оказавшихся в Новочеркасске членов Временного правительства и при содействии атамана и правительства Дона, местная казенная палата стала отчислять 25 % всех государственных сборов Донской области на содержание антибольшевистских войск — в равных долях Добровольческой и Донской армиям. Посылка уполномоченных представителей в Екатеринодар и Владикавказ не принесла ни одного рубля. Суровые послания Алексеева и Корнилова Московскому центру, обращение последнего за финансовой помощью к союзным дипломатическим представительствам также не увенчались успехом. Приходилось собирать крохи в ростовских банках по мелким векселям кредитоспособных беженцев.

Добровольческая армия, призванная стать стержнем белого движения, создавалась с очень большим скрипом. На призыв ее организаторов откликнулась лишь совсем небольшая часть офицеров, юнкеров, учащейся молодежи: «городские и земские люди» заняли выжидательную позицию. Казаки, на которых возлагались главные надежды, тоже явно не рвались в бой, предпочитая придерживаться нейтралитета. Как вскоре выяснилось, такие же настроения охватили и съехавшихся на Дон офицеров. Считая затею генеральской, многие из них не верили в ее успех и вовсе не торопились превращаться в волонтеров и снова браться за оружие — подставлять свою голову под пули. Агенты Корнилова по вербовке добровольцев рыскали в безуспешных их поисках по всему Дону и Северному Кавказу. В бюро записи генерала А. Н. Черепова в Ростове и Нахичевани царила полная тишина. За две недели записалось в добровольцы едва 300 офицеров. С рядовым составом дело обстояло еще хуже. Корнилов, заслушав доклад о ходе вербовки, буквально захлебнулся от ярости. «Дайте мне солдат!» — требовал он. Его агитаторы бросились в учебные заведения. В Ростовском коммерческом училище их встретил возмущенный священник: «Вы хотите звать молодежь на убийство?» Еле-еле удалось набрать чуть больше 200 учащихся и студентов. Отдельный студенческий батальон возглавил генерал А. А. Боровский.

Более того, на Дону, особенно в Новочеркасске, с каждым днем нарастало враждебное отношение к добровольцам, которым для появления на улице приходилось переодеваться в штатскую одежду. Корнилов перешел на конспиративное положение. В донских учреждениях его имя официально не упоминалось. Алексеев и Корнилов лишились возможности отдавать приказы о сборе офицеров русской армии на Дону. Вместо них распространялись анонимные воззвания и проспекты Добровольческой армии. Но офицерская психология воспринимает как руководство к действию только властный приказ. Тысячи офицеров собрались в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Минеральных Водах, Тифлисе, Екатеринодаре, Владикавказе, Ростове, Новочеркасске и других городах. Оми слонялись по кафе, ресторанам и панелям, присматривая девочек, но пробивались на Юг, чтобы поступить в Добровольческую армию, только единицы. «Всенародного ополчения», как 300 лет назад, не получалось. Были Пожарские, но не оказалось Мининых. Хотя и с большим трудом, но все-таки формировавшаяся Добровольческая армия была не только малочисленной, но и с самого начала обрела классовый характер, что было хуже всего, ибо народные массы смотрели на нее как на враждебную силу.

Трезво оценивая сложившуюся тогда тяжелую обстановку, А. И. Деникин заключал: «Было ясно, что при таких условиях Добровольческая армия выполнить свои задачи в общероссийском масштабе не может. Но оставалась надежда, что она в состоянии будет сдержать напор неорганизованного пока еще большевизма и тем даст время окрепнуть здоровой общественности и народному самосознанию, что ее крепкое ядро со временем соединит вокруг себя пока еще инертные или даже враждебные народные силы.

Лично для меня было и осталось непререкаемым одно весьма важное положение, вытекавшее из психологии октябрьского переворота.

Если бы в этот трагический момент нашей истории не нашлось среди русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступления большевистской власти и принести свою кровь и жизнь за разрушаемую родину, — это был бы не народ, а навоз для удобрения беспредельных полей старого континента, обреченных на колонизацию пришельцами с Запада и Востока.

К счастью, мы принадлежим к замученному, но великому русскому народу».

К двадцатым числам января 1918 г. в Добровольческую армию вступило, по приблизительным данным (точных подсчетов не имеется), 3–4 тыс. человек. В ее составе сформировались Корниловский ударный полк — командир подполковник М. О. Неженцев; 1, 2, 3-й офицерские батальоны — командиры, соответственно, полковник А. П. Кутепов, подполковники Борисов и Лаврентьев (позднее — полковник А. А. Симановский); юнкерский батальон преимущественно из юнкеров столичных училищ и кадетов — командир штабс-капитан В. Д. Парфенов; Ростовский добровольческий полк, состоявший из учащихся Ростова, — командир генерал-майор А. А. Боровский; два артиллерийских дивизиона — командиры полковники В. С. Гершельман и П. В. Глазенап; две артиллерийские батареи — командиры подполковники Л. М. Ерогии и Миончинский. Кроме того, были созданы мелкие подразделения: морская рота, инженерная рота, чехословацкий батальон, дивизион смерти Кавказской дивизии, несколько партизанских отрядов и т. д. Отличительным знаком добровольца стал угол из лент национальных цветов, нашиваемый на рукав.

Каждый вступивший в армию доброволец давал подписку прослужить в ней четыре месяца при беспрекословном подчинении командирам и нищенском окладе. В ноябре офицеры и солдаты служили только за паек, в декабре офицеры получили по 100 рублей. А солдаты — по 30, в январе, соответственно, 150 и 50, в феврале — 270 и 150 рублей. В офицерских батальонах и отчасти в батареях офицеры несли службу рядовых. Среди офицеров, близко стоявших к генералам, существовало разделение на «корниловцев» и «алексеевцев». Первые считали себя «демократами», вторые — «монархистами». Но рядовое офицерство с уважением относилось и к Алексееву, и к Корнилову, высоко ценя их воинские заслуги, при этом зная, что в бой их поведет все-таки Корнилов.

Между самими вождями армии, однако, непрерывно тлели угли недоверия, эмоции нередко прорывались наружу. Тогда Деникин, Лукомский и Романовский возлагали на себя роль пожарных, сглаживали конфликт и примиряли своих руководителей. Но тут же находились и охотники подливать масло в огонь. Возникали слухи даже о планах покушения, будто бы вынашивавшихся Алексеевым и Корниловым друг против друга. Каждый раз им все же удавалось достигать компромиссного решения, но ревность в отношениях продолжала сохраняться.

Обзаведение хозяйством в армии протекало крайне сложно. На войсковых складах Дона хранились огромные запасы всего необходимого, но добровольцы получали оттуда вооружение, боеприпасы, обозное имущество, кухни, теплые вещи, сапоги и т. д. либо посредством краж, либо подкупов. Казачьи комитеты, утратившие совесть, продавали на сторону все, что угодно. Специальные добровольческие отряды выезжали за оружием и в дальние края. В Ставропольской губернии, в районе Торговой, один из них отбил у солдат расквартировавшейся там 39-й дивизии два орудия. Полковник Тимановский споил личный состав казачьей батареи, прибывшей с фронта, и за 5 тыс. рублей забрал все ее орудия. На станции Тимашевской кубанские казаки, захватив вагон с сорока добровольцами, отправили их в Новороссийск, где они попали в тюрьму.

Характеризуя моральный облик добровольцев, Деникин указывал: «Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть. Социальная терпимость и инстинкт классовой розни». В Новочеркасск, как в Запорожскую сечь, шли хорошие и плохие, сознательные борцы за идею и авантюристы, добрые и жестокие. Четыре года войны и кошмара революции, подчеркивал Антон Иванович, смели с людей покров культуры и «освободили» их «от внешних культурных» одеяний. «Было бы, — объяснял он без тени оправдания мерзостей, — лицемерием со стороны общества, испытавшего небывалое моральное падение, требовать от добровольцев аскетизма и высших добродететей». Но, считал Деникин, при всех теневых сторонах, преобладающим было то, что на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма возносило добровольчество как явление на уровень носителя национальной идеи. Добровольцы, пренебрегая собой, оборванные, голодные и замерзавшие, дрались за свободу, зная, что сотни тысяч здоровых казаков отсиживаются в теплых куренях, а буржуазия отказала им в помощи, что общество проявляет к ним равнодушие, парод — вражду, а социалистическая печать возводит на них клевету. Знали они и то, что большевики перед тем, как убить, подвергают попавших в плен нечеловеческим мучениям. У тех, кто сталкивался с результатами зверств, сердца наливались болью и стремлением отмщения мучителям. Кровавый туман калечил души молодых жизнерадостных и чистых сердцем молодых людей.

А. И. Деникин одним из первых поднял проблему террора в гражданской войне, показал его глубинные истоки. Важнейшим фактором его возникновения он считал ожесточение. И с этим нельзя не согласиться. Но при рассмотрении вопроса «Кто первым начал террор?», он указывал на большевиков, подчеркивая, что они повели борьбу на истребление и тем самым предопределили ее общий характер. Слов нет, в этом заключается немалая доля истины, по только доля ее. Причины возникновения террора лежат гораздо глубже. Конечно, огонь классовой ненависти давно клокотал в сердцах большевиков и толкал их на путь мщения. К этому звали их жгучие куплеты «Интернационала» и уроки, усвоенные ими в тюремно-каторжных «университетах», где они порой подвергались незабываемым жестоким репрессиям. Нельзя сбрасывать со счетов вековую горькую память парода о плетках и розгах, которыми ни за что, ни про что драли его господские слуги на конюшнях. Жажда мщения сладко будоражила сознание пришедшей в смятение толпы, толкала маргинально-люмпенские слои на жестокость. И во времена «былинные», когда и в помине не было еще большевиков, при малейшем обострении обстановки, помещичьи имения, как свечи, вспыхивали в ночной тиши, а Дубровские восстанавливали попранную «справедливость». Кто предопределил истребительский характер борьбы в России — вопрос, подобный вечному о том, кто первым появился на свет — яйцо или курица. Но если быть до конца объективными, то следует признать, что все субъекты гражданской войны ответственны за ее исключительно жестокий характер: большевики и красногвардейцы, вдохновители белого движения и добровольцы.

А. И. Деникин при выяснении первопричины террора акцентировал свое внимание на большевиках. В этой связи он процитировал слова некоего Волынского, представителя красных войск Сиверса, сказанные им в конце января 1918 г. на заседании Ростовского совета рабочих депутатов в ответ на возглас «Убийцы!» из меньшевистского лагеря в свой адрес: «Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что гражданская война — война особая. В битвах пародов сражаются люди — братья, одураченные господствующими классами; в гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны».

Эти леденящие, циничные признания, бесспорно, вызывают отвращение, но они, тем не менее, не перекрывают во множестве известные факты беспощадности противостоявшей большевикам стороны и не могут служить для нее индульгенцией. Одно преступление не может служить оправданием другого преступления. Впрочем, Антон Иванович, с присущим ему стремлением к объективности, и в этом случае оговаривается, что при такой системе войны у сторон не было выбора в средствах противодействия. Но тут же, защищая добровольцев, подчеркивает, что у Добровольческой армии, всегда находившейся в тактическом окружении — без своей территории, без тыла, без баз было только два выхода: или отпускать на волю захваченных большевиков, или «не брать пленных». «Я читал где-то, — писал он, — что приказ в последнем духе отдал Корнилов. Это не верно: без всяких приказов жизнь приводила во многих случаях к тому ужасному способу войны «па истребление», который до известной степени напомнил мрачные страницы русской пугачевщины и французской Вандеи…».

Уже в начале 1918 г. Деникину стало ясно, что завязавшейся борьбе не видно конца. Это побудило его к решению вопроса о свадьбе, откладывавшейся до конца войны. Теперь ждать этого не имело смысла. Венчание состоялось на Рождество Христово. День был пасмурный, холодный, в разных концах Новочеркасска слышалась стрельба. Чтобы избежать огласки, венчание проходило не в соборе, а в одной из городских церквей при тусклом мерцании огоньков восковых свечей. Не было ни приглашенных, ни хора. В качестве свидетелей-шаферов на бракосочетании присутствовали Марков, Тимановский и адъютанты Деникина и Маркова. Каледин намеревался устроить у себя маленький прием в честь молодых, по Антон Иванович с благодарностью отклонил это предложение ввиду тревожной обстановки. Ксения Васильевна и Антон Иванович при таких суровых обстоятельствах наконец-то создали свою семью.

Через несколько дней, в десятых числах января 1918 г., советские войска перешли в наступление на Ростов и Новочеркасск. Власть начала переходить к большевикам: еще 5 января в окружной станице Морозовской, И января — в Усть-Медведицком округе, 16 января — в Хоперском округе. Тогда же в станице Каменской проходил съезд фронтового казачества. Он объявил о низложении войскового правительства, образовал казачий ВРК под председательством Ф. Г. Подтелкова и направил делегацию на III Всероссийский съезд советов в Петроград, которая заявила там о признании казаками советской власти как верховной во всей стране. Рабочие Таганрога подняли восстание и захватили город в свои руки. 18 января забастовали железнодорожники Ростова. Это заставило руководителей Добровольческой армии прекратить ее дальнейшее формирование и двинуть части армии на фронтовые участки, образовавшиеся внутри Донской области преимущественно вдоль железных дорог.

Корнилов выставил офицерский батальон полковника Кутепова и юнкерскую школу в Таганроге, дивизион полковника Ширяева, усиленный Морской ротой, — у Батайска, 2-й офицерский батальон, по просьбе Каледина, отправил на Новочеркасское направление. Штаб армии перевел в Ростов, где он расположился во дворце Парамонова на улице Пушкинской (ныне — Научная библиотека Ростовского государственного университета). Это позволило ему дистанцироваться от Донского правительства и Новочеркасского совета, с которыми генералы вступили в резкую конфронтацию. Неказачьи Ростовский и Таганрогский округа несколько облегчали добровольческому командованию установление отношений с областной властью. Но наличие многочисленного рабочего населения в Ростове и Таганроге, враждебного добровольцам, поглощало много сил на внутреннюю охрану городов.

В Донской области закипела вооруженная борьба. Гражданская война вздыбила города и крупные населенные пункты, шахтерские районы. Полковник Кутепов дважды разбивал отряды Сиверса у Матвеева Кургана, но горстка добровольцев не могла долго противостоять лавинам преимущественно красногвардейских матросов. Кутеповские войска отступили к станции Синявской. Добровольцам удалось поднять казаков Гпиловской станицы, по после неудач под селением Салы донское ополчение рассыпалось. В это время Каледин прилагал все усилия, чтобы изменить ход событий в свою пользу. Он приступил к переформированию казачьих полков, оставляя в них лишь казаков четырех младших возрастов, к мобилизации офицеров, организации партизанских и добровольческих частей из казаков. Но Дон не откликнулся на призыв своего атамана. На защите Новочеркасска остался лишь партизанский отряд из учащейся молодежи есаула В. М. Чернецова. Оп дрался успешно и смело. О нем заговорили и свои, и противники. Но 20 января в бою с казаками войскового старшины С. Н. Голубова, перешедшими к большевикам, Чернецов попал в плен. На другой день Подтелков, предварительно надругавшись над есаулом, зарубил его. Оборона Дона выдохлась. Переговоры Каледина с Подтелковым успеха не принесли.

28 января Каледин обратился к Дону со скорбными словами. «…Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, — извещал он, — подняли мятеж и в союзе со вторгнувшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами напали на отряд полковника Чернецова… и частью его уничтожили, после чего большинство… участников этого подлого и гнусного дела рассеялось по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество…В Усть-Медведицком округе вернувшиеся с фронта полки… произвели полный разгром на линии железной дороги Царицын — Себряково, прекратив всякую возможность снабжения хлебом и продовольствием Хоперского и Усть-Медведицкого округов…В слободе Михайловке, при станции Себряково, произвели избиение офицеров и администрации… погибло… до 80 одних офицеров. Развал строевых частей достиг последнего предела и, например, в некоторых полках Донецкого округа удостоверены факты продажи казаками офицеров большевикам за денежное воз награждение…».

В такой обстановке Корнилов решил увести Добровольческую армию с Дона, где ей не помогают и где ей грозит гибель, на Кубань. Был разработай план захвата станции Тихорецкой и подготовлены поезда. 28 января Алексеев и Корнилов направили телеграммы Каледину с уведомлением о намеченном плане. Они повергли атамана в шок, ибо погибла последняя надежда на добровольцев. На следующий день, 29 января, Каледин собрал свое правительство. Довел до сведения телеграммы членов триумвирата и сообщил, что в атаманском распоряжении осталось всего 147 штыков. «Положение наше, — подвел он итоги, — безнадежное. Население не только нас не поддерживает, по настроено к нам враждебно. Сил у нас нет и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития; предлагаю сложить свои полномочия и передать власть в другие руки. Свои полномочия войскового атамана я с себя слагаю». Ошеломленные члены правительства попытались было что-то сказать. Алексей Максимович прервал их: «Господа, короче говорите. Время не ждет. Ведь от болтовни Россия погибла!»

Его нервное напряжение достигло предела. Оп оставил кабинет и перешел в свою комнату отдыха. Снял ремень и положил его на столик. Из кобуры достал пистолет. Лег на кровать и выстрелил себе прямо в сердце.

Трагическая смерть Каледина потрясла всех. Но Дон остался глухим. Хотя у кое-кого затеплилась надежда — тяжелая искупительная жертва пробудит его. В Парамоповский дворец дошли известия, что Новочеркасск объявил «сполох» и движение уже начинается, Казачий круг избрал атаманом генерала А. М. Назарова и призвал всех казаков от 17 до 55 лет к оружию. Сообщение нового атамана обнадеживающе подействовало на добровольческое командование и всю общественность. Политики Милюков, Струве, Трубецкой, ростовский градоначальник В. Ф. Зеелер и другие активизировали свою деятельность по обеспечению Добровольческой армии. Корнилов тоже вздохнул с облегчением и отложил уход на Кубань, но потребовал передачи Ростовского округа с назначением в нем генерал-губернатора Добровольческой армии и объявить об этом атаманским приказом. Назаров отказался это сделать, и предоставил такое право добровольческому командованию. Но в связи со смертью Каледина как раз встал вопрос о перераспределении обязанностей между оставшимися триумвирами, что сразу вызвало размолвку между ними. Вопрос о генерал-губернаторстве повис в воздухе. Донской круг, надеясь на соглашение с красными, послал свою делегацию в Каменскую. Но заправлявший там Ю. В. Саблин ответил ей: «Казачество, как таковое, должно быть уничтожено с его сословностью и привилегиями». Взволновавшееся было казачество, по преимуществу старших возрастов, помитинговав и побуйствовав, очень скоро остыло и разбрелось по станицам. Запала хватило всего на несколько дней. Никакого «сполоха» не получилось. Фронтовики предпочитали предаваться пьянству и разгулу.

Тем временем силы красных приближались к Ростову со всех сторон. «Невзирая на кажущуюся бессистемность действий большевистских отрядов, — отмечал А. И. Деникин, — в общем направлении их чувствовалась рука старой Ставки и определенный стратегический план». Общее руководство фронтом обеспечивал комиссар В. А. Антонов-Овсеенко, а наступлением «армии» на Ростов командовал Р. Ф. Сиверс, бывший редактор «Окопной правды», издававшейся на Северном фронте. 112-й запасный полк Ставропольского гарнизона с примкнувшими к нему войсками 39-й дивизии 1 февраля ворвались в Батайск. Деникин перекрыл юнкерами все переправы через Дон. К 9 февраля отряд генерала А. Н. Черепова на Таганрогском направлении поочередно сдал селения Морское, Синявскую и Хопры и откатился к Ростову, где его тыл обстреляли казаки Гниловской. Никаких надежд больше не оставалось.

9 (22) февраля Корнилов приказал Добровольческой армии отступать за Дон, к станице Ольгипской. Чипы штаба с винтовками и карабинами, построившись в колонну у Парамоновского дворца, пешком двинулись на соединение с главными силами. Впереди шагал Корнилов. Мерцали огни покидаемого Ростова. Были слышны одиночные выстрелы. «Мы, — вспоминал А. И. Деникин, — шли молча, каждый замкнувшись в свои тяжелые думы. Куда мы идем, что ждет нас впереди?» Алексеев тогда записал строки, адресованные близким: «…Мы уходим в степи. Можем вернуться только, если будет милость Божья. Нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы…».

А Деникина, помимо всего, неотступно преследовали тревожные мысли о судьбе молодой жены. Ксения Васильевна умоляла его взять ее с собой. Но он решительно отказал ей в этом. Расстроенная и со слезами на глазах, она случайно столкнулась с Корниловым. Узнав в чем дело, он пообещал переговорить с Деникиным. Но тот и ему сказал, что присутствие жены в обозе будет мешать его борьбе с противником. Корнилов понял своего соратника. Ксению Васильевну под девичьей фамилией Антон Иванович поселил в меблированной комнате дома богатой армянской семьи. В Ростове она никого не знала, но, к счастью, никто не знал и ее. Однако шагавшего в первой шеренге колонны Деникина терзали тяжелые мысли: как все сложится у Ксении, оставшейся без всякой защиты, не выдаст ли какой негодяй большевикам его сокровище на позор и смерть?

Впереди извивалась змеей пустынная белоснежная дорога. Добровольческая армия двинулась на Кубань. Одни это называли Первым кубанским походом, другие — «Ледяным». Оп длился 80 дней, с 9 (22) февраля по 30 апреля (12 мая) 1918 г. За это время около 4 000 добровольцев покрыли 1 200 километров, петлей обогнули степную равнину Кубанской области, побывали в горных аулах Северного Кавказа, провели в жестоких боях 44 дня, похоронили сотни своих воинов, вывезли около 1 500 раненых, числено выросли до 5 000. Пробивались через сплошное окружение многочисленного противника, лишь изредка останавливались передохнуть на несколько дней. Боеприпасы с бою добывали у красногвардейцев.

Впоследствии Деникин, возвышенно и красочно живописуя этот поход, писал:

«Мы уходили.

За нами следом шло безумие. Оно вторгалось в оставленные города бесшабашным разгулом, ненавистью, грабежами и убийствами. Там остались наши раненые, которых вытаскивали из лазаретов на улицу и убивали. Там брошены наши семьи, обреченные на существование, полное вечного страха перед большевистской расправой, если какой-нибудь непредвиденный случай раскроет их имя…

Мы начинали поход в условиях необычайных: кучка людей, затерянных в широкой донской степи, посреди бушующего моря, затопившего родную землю; среди них два верховных главнокомандующих русской армией, главнокомандующий фронтом, начальники высоких штабов, корпусные командиры, старые полковники… С винтовкой, с вещевым мешком через плечо, заключавшем скудные пожитки, шли они в длинной колонне, утопая в глубоком снегу… Уходили от темной ночи и духовного рабства в безвестные скитания…За синей птицей. Пока есть жизнь, пока есть силы, не все потеряно. Увидят «светоч», слабо мерцающий, услышат голос, зовущий к борьбе, — те, кто пока еще не проснулись…

В этой последней фразе как раз и заключен весь глубокий смысл Первого Кубанского похода. Не стоит подходить с холодной аргументацией политики и стратегии к явлению, в котором все — из области духа и творимого подвига. По привольным степям Дона и Кубани ходила Добровольческая армия — малая числом, оборванная, затравленная, окруженная — как символ гонимой России и русской государственности.

На всем необъятном просторе страны оставалось только одно место, где открыто развевался трехцветный флаг — это ставка Корнилова…».

13 мая Добровольческая армия расположилась в станицах Егорлыкской и Мечетинской Донской области, к юго-востоку от РостоваСимонДону, почти на стыке с Кубанской областью и Ставропольской губернией.

Закончился ее Первый Кубанский («Ледяной») поход, полный драматизма и трагедий.

По сути, по большому счету, тех целей, которые выдвигались организаторами похода в самом начале, он не достиг ни в политическом, ни в стратегическом плане. И в этом нельзя не согласиться с Д. Леховичем. Действительно, вопреки надеждам, он не вызвал широкого антисоветского движения среди казаков. Не удалось добровольцам захватить и Екатеринодар, столицу Кубанского войска, второго по величине среди всех российских казачьих войск, что имело бы для них большое моральное и военно-политическое значение. Более того, не став опорой и базой для дальнейшего развертывания белого движения, этот важный стратегический пункт обернулся для добровольцев первым сокрушительным поражением, едва не ставшим местом их полного краха. Во многом оно было следствием крупных тактических просчетов Л. Г. Корнилова, попытавшегося с ходу, без необходимой предварительной разведки, что называется не зная брода, захватить такой крупный центр, как Екатеринодар, насыщенный значительными силами советских войск. До самого конца он продолжал упорствовать на своем недостаточно взвешенном решении, отвергая все другие варианты выхода из создавшегося положения. Историография белого движения не рискнула отметить здесь совершенно очевидное проявление корниловского авантюризма. Фактический материал, представленный А. И. Деникиным и другими авторами — очевидцами событий, дает немалые основания для такого вывода.

Добровольческая армия избежала полной катастрофы под Екатеринодаром в апреле 1918 г., как совершенно очевидно, только и исключительно благодаря смелому и, пожалуй, единственно верному маневру в создавшейся критической ситуации, предпринятому А. И. Деникиным, новым ее командующим. Он искусно, проявляя военную хитрость и находчивость, вывел ее из-под прямых ударов противника. Уклоняясь от больших схваток, к минимуму свел потери в живой силе, вдохнул в нее подорванную было веру в себя, укрепил моральный дух и поднял боеспособность. Добровольческая армия превратилась в катализатор белого движения на всем Юге России. Как магнит, она притягивала к себе антисоветские силы. Ядро армии, ее костяк составили офицеры — те, кто не смирился с большевизмом, отказался от скрытого выжидания исхода борьбы, как сделали это десятки тысяч других. Добровольцы осознанно выбрали путь бесчисленных лишений, сопряженных с ежеминутным риском для жизни.

Знания, помноженные на опыт войны, мировой и гражданской, позволили в короткий срок пересмотреть традиционные формы ведения боя. Хронический недостаток снарядов и боеприпасов исключал возможность предварительной артподготовки и огневого сопротивления наступающих и поставил перед необходимостью разработки новой тактики организации и ведения боя. Учитывая слабость организации красных войск, добровольцы перешли к атаке их густыми цепями по всему фронту своего наступления при слабой артиллерийской поддержке. Как правило, красные психологически не выдерживали лобовой атаки. Кроме того, их открытые фланги и тыл позволяли добровольцам наносить внезапные удары и добиваться успехов. Основы такой тактики закладывались под руководством Корнилова. Деникин, а также Романовский, Марков, Неженцев, Боровский, Казанович, Богаевский, Кутепов, Тимановский и другие военачальники их развили, дополнили и конкретизировали. Но реализация, оттачивание этой жесткой тактики достигалась дорогой ценой — возраставшими потерями в живой силе.

В память о Первом кубанском («Ледяном») походе добровольцы учредили знак — меч в терновом венце.

А позднее, уже в изгнании, А. И. Деникин выразил уверенность: «Когда над бедной нашей страной почиет мир и всеисцеляющее время обратит кровавую быль в далекое прошлое, вспомнит русский народ тех, кто первыми поднялись на защиту России от красной напасти».

Политика «непредрешения»

Природный талант, данный Богом, помноженный на выработанное им самим высокое трудолюбие, позволил А. И. Деникину в годы войны с Германией запять одно из первых мест в ряду ее выдающихся полководцев. Участвуя во всех российских революциях и гражданской войне, он обрел бесценный политический опыт, раскрывший перед ним целый мир, которого ранее он не знал. Все эти качества находившегося в расцвете сил генерала возвышали его в антибольшевистском лагере над сонмом государственных и политических мужей, несомненно помеченных талантами, мудростью и знаниями.

К лету 1918 г., в годину труднейших испытаний, Антон Иванович стал общепризнанным лидером Добровольческой армии и Белого движения в целом.

Тогда Деникин пришел к выводу, что в сложившейся ситуации внешнеполитическая ориентация обрела роль фактора, определяющего не только место России в международном сообществе, по и ее дальнейшее внутриполитическое и государственное устройство, все ее будущее. Он считал, что ставка на Германию повлечет за собой усиление сил монархизма и в конечном итоге возрождение самодержавия. К таким перспективам Деникин относился отрицательно, считая эту форму государственного устройства в России исторически исчерпавшей себя. Будущее своего Отечества связывалось им с республиканским, парламентским строем по одному из вариантов, уже отработанному, испытанному и апробированному цивилизацией западного типа.

Но ни одному из них Антон Иванович пока не отдавал предпочтения. И в этом заключалось то главное, что предопределяло сущность его внешнеполитического курса — на установление, развитие и расширение отношений со странами Антанты — союзниками России. В их лице он усматривал дополнительную гарантию, облегчавшую выход России на путь прогресса, которым давно уже следовал цивилизованный мир.

Таково было глубокое личное убеждение командующего Добровольческой армии. Вместе с тем, будучи реалистом, он отлично осознавал, что путь к этой цели усеян отнюдь не лепестками роз. Потому что многим из его окружения перспективы России рисовались в ином свете. И не по конъюнктурным соображениям, не под давлением сложившихся обстоятельств, а в силу их менталитета, образа мышления, мировоззрения. Перемены, вылившиеся в катастрофу, рассматривались ими как следствие свержения династии и попыток утвердить либеральную демократию, перевести Россию на рельсы республиканского правления. Сторонники социальных преобразований, независимо от политических окрасок, рассматривались ими лишь в одном черном цвете.

Вопреки стереотипам советской историографии, Белое движение было не монолитным, а разноликим явлением с глубокими внутренними противоречиями. Достаточно указать, что главные его составляющие расходились между собой по коренным вопросам. Одни стояли за реставрацию монархии в России, другие — за развитие в стране либерально-демократических основ. Все это подрывало Белое движение, лишало его внутренней и внешней опоры.

В состоянии смятения пребывали все его слои, не исключая самих «верхов». Интересны в этом отношении письма М. В. Алексеева к П. И. Милюкову. В первой декаде июня 1918 г. он писал: «Общее настроение мыслей и желаний в армии — монархическое, претендуют на то, чтобы этот лозунг объявить во всеобщее сведение». Судя по всему, сам генерал не возражал бы против этого, к чему его призывал и Милюков, но его останавливала негативная реакция союзников, которая, как он был убежден, непременно последует. Такой поворот поставил бы Добровольческую армию в положение, что называется «между молотом и наковальней»: союзники отвернутся от нее, а заключение договора с немцами невозможно, потому что никому не удастся «сломить психологическое настроение и доказать массе» такую необходимость.

Настроение армии стало для генерала тем щитом, которым он отражал натиск Милюкова, развивавшим его в надежде пробить брешь на этом важном участке фронта добровольческого командования, чтобы склонить его на прогерманские позиции. Через три педели Алексеев снова писал Милюкову, подчеркивая: «Как общее явление — глубокое сознание, что немец — враг, с которым счеты не покончены, что он является отцом и творцом большевизма, доведшего нашу Родину до гибели… Армия в лице всех своих офицеров так нервно относится… что малейшее уклонение руководителей в сторону соглашения с немцами поведет за собою фактическое исчезновение основного кадра нашей армии, они разойдутся и будут искать работы там, где не будет участвовать немец… Распыления и самоуничтожения армии, при уклоне к немцам, — избежать невозможно».

При таких настроениях в Добровольческой армии Алексеев не мог не ориентироваться на союзников. Хотя лично у него имелся к ним немалый счет. Прежде всего именно в них усматривал генерал главных виновников учинившейся в России смуты. Эту глубокую обиду он пронес в своей груди, в сущности, до последнего вздоха. С риском для себя и своего дела он выплеснул ее в письмах начальникам военных миссий союзников в России в июне 1918 года. Рассказывая о жизни, боевой работе, целях, задачах, идеологии Добровольческой армии, обходя стороной, однако, промонархические настроения многих ее элементов, он акцентировал внимание на двух ее главных врагах, неразрывно связанных между собой: большевизме и, согласно его терминологии, германизме. При этом Алексеев не смог отказать себе в удовольствии не бросить союзникам открытый упрек в том, что именно они своей политикой способствовали возникновению «обоих зол». Оп обвинял их в том, что в 1917 г. они безответственно сделали ставку в России на левые партии, переоценивая значение последних, хотя всем была видна их беспомощность и неспособность править государством, чем помогли проложить большевизму дорогу к власти, что в конечном итоге привело к исчезновению России как партнера Антанты по коалиции.

Теперь же, разъясняя российскую ситуацию, генерал подчеркивал, что «пока большевистское правительство не сойдет со сцены, невозможно рассчитывать на прекращение гражданской) войны, на восстановление порядка, на возрождение загубленной государственности, на создание способной к борьбе армии». При этом, предостерегал он, советская армия до конца будет оставаться орудием большевизма. Отсюда, резюмировал он, следует вывод: «как для нас, русских, не уклоняющихся к германской ориентации, так и для вас всех наших союзников, большевизм и советское правительство) исконный, опасный и ближайший враг». Более того, без его разгрома невозможно покончить и с германизмом.

Из сказанного генералом следовало, что первоочередная задача в России должна состоять в борьбе с большевизмом. Только после его ликвидации станет возможным, считал он, и разгром его ближайшего союзника, немцев. При этом, ориентировал союзников Алексеев, необходимо иметь в виду, что беда заключается в том, что значительные круги российского общества сейчас склоняются в сторону германизма, особенно на Дону. Потому что, разъяснялось в письмах, именно от «немца» ожидают уже сегодня ликвидации беспорядков, бесправия и гражданской войны, «забывая, что это может привести к немецкому рабству завтра». «И тут, — снова Алексеев пускал критические стрелы, — союзная наша дипломатия упустила время и возможность поддержать наиболее прочные консервативные круги нашего общества, продолжая свою игру с нашими левыми течениями, невзирая на то, что эти течения не выдержали госуд(арственного) экзамена».

Но суровая действительность безжалостно требовала искать поддержки у критикуемых. И генерал, скрепя сердце и смиряя свой норов, заверял военные миссии: «Добровольческая армия стоит твердо на принципе верности союзникам…» Но именно из-за этой верности, подчеркивалось в письмах, чтобы союзники глубже прониклись своим долгом, она многое теряет, так как «постепенно отклоняется от тех рус(ских) кругов, кот(орые) должны поддержать ее материально и обеспечить ее существование». Правда, оговаривался генерал на случай, чтобы не заподозрили его в преднамеренном преувеличении, армия эта, собственно, еще и не армия как таковая, а всего-навсего пока лишь дивизия, но и ту, припугивал он стращая союзнические военные миссии, «придется распустить из-за недостатка средств в ущерб как интересам России, так и всего союзного дела». Хотя, тут же подчеркивал генерал, повышая ее значимость, сейчас она, возросшая численно и нравственно сплоченная, представляет собой «серьезную силу, прилив в которую офицеров и казаков принимает планомерный и усиленный характер». Средства на ее содержание — это в рублях миллионов 15 на два — три ближайших месяца — теперь, указывал Алексеев, могут дать только союзники, для которых эта сумма — сущий пустяк. Что поделаешь — суровая действительность заставляла смирять гордыню и глотать обиды. Ради дела, которому посвятил себя, Алексеев, почти коленопреклоненно, умоляюще заключал: «Я надеюсь, что работа моя, моих сотрудников и соратников принесет пользу не только моей многострадальной, искалеченной родине, по и всему делу союза. Поэтому, скрепя сердце, я протягиваю к Вам руку за помощью».

В Добровольческой армии, состоявшей сплошь из офицеров и генералов, каждый из которых мнил себя стратегом, царила гнетущая обстановка. Все испытывали недовольство, выдвигали претензии на что-то особенное, не отдавая себе отчета в его сущности. Всем хотелось командовать, но командовать было некем и приходилось становиться в строй в качестве рядовых. Полное неудовлетворение положением, неясность перспектив создавали тяжелейшую атмосферу, со всех сторон давившую на командующего. Антону Ивановичу приходилось непрерывно маневрировать и лавировать, прежде чем сделать шаг вперед, требовалось на два шага отступить назад. Даже обнародовать цели и задачи армии, как они понимались им и его ближайшим окружением, было предельно опасно. При яром фанатизме не только в ней, но и во всем антибольшевистском лагере, это могло обернуться всеобщим взрывом, способным «погубить ребенка в колыбели». Чтобы не остаться генералом без армии и вывести ту, которую он возглавлял, к намеченной цели, требовались предельная осторожность и осмотрительность, точно рассчитанная тактика.

Всем ходом событий А. И. Деникин был поставлен перед необходимостью повести за собой Добровольческую армию и вслед за нею и все разнородное Белое движение. Через подводные камни и рифы, что называется между Сциллой и Харибдой. Прежде всего для этого нужна была предельно взвешенная и осторожная политика. В качестве таковой Антон Иванович и его единомышленники избрали тогда только-только обозначившуюся так называемую линию «непредрешения», которая, собственно, не успела еще обрести сколько-нибудь четко выраженные контуры.

Следует заметить, что в научной литературе эта политика не получила достаточно полной и объективной разработки. Хотя российская эмиграция, главным образом конца 20–30-х годов, не раз обращалась к ней. Несколько позднее, уже во втором ее поколении, она подверглась осмыслению как исторический опыт в целях разработки программных установок военно-политических организаций, продолжавших надеяться на крушение большевизма и на свое возвращение в СССР, или в Россию.

Наиболее пристальному рассмотрению непредрешение как политика подверглась деятелями Национально-Трудового Союза Нового Поколения (НТСНП), возникшего в 1930 г. и позднее неоднократно менявшего свое название. Что касается советской историографии, то в ней эта проблема практически не обозначалась. Не принесли заметных перемен в этой области и постсоветские начинания. Лишь в самое последнее время ее коснулся, но тоже, по сути, вскользь, попутно, М. В. Назаров в весьма разностороннем и основательном своем исследовании «Миссия русской эмиграции».

Критически переоценивая опыт старшего эмигрантского поколения, непосредственных проводников непредрешенчества 1918–1920 гг., его повзрослевшие сыновья расценивали в 30-х годах эту политику как тактическое стремление их отцов к объединению сил Белого движения на чисто «отрицательной» платформе: против большевиков, независимо от предпочтения монархии или республики. В этом критики усматривали также и элемент скромности ее носителей, их отказ от навязывания пароду своей воли. Тем более, считалось, такая позиция была оправданной в армии, в которой не место политическим разделениям. В «Курсе национально-политической подготовки» (Часть IV. Белград, 1938.) НТСНП разъяснялось: «Сущность «непредрешенчества», по истолкованию его проповедников, заключается в непредрешении образа правления в Национальной России, каковой будет разрешен самим русским пародом, согласно его чаяниям. Однако, помимо формы правления, «непредрешенчество» оставляет скрытым и целый ряд других, гораздо более важных вопросов: вопрос социального строя, вопрос земельный, вопрос рабочий, национальностей, взаимоотношения труда и капитала и ряд других».

В целом эта характеристика непредрешенчества передает его основное содержание, но не полностью, представляет его в несколько схематизированном, упрощенном виде. Самое главное, она обедняет его природу, не показывает тех, кто стоял за ним, его роль и значение в конкретных исторических условиях набиравшей размах гражданской войны, ребром снова поставившей вопрос, каким путем идти России дальше: возвратиться к монархии или, переведя стрелку, перейти на дорогу, проторенную пародами, создавшими европейскую цивилизацию. Иначе говоря, решить для себя вопрос, неотвязно стоящий перед Россией и совершенно явственно просматривающийся в ее истории со времен Ивана Грозного, над которым также бились Петр Великий и царь-реформатор Александр II и который по наследству достался потомкам XX века, прошедшим через горнило гигантских потрясений, загнавшим страну в тупик, и передающим его, являя бессилие, как эстафету своим наследникам в третье тысячелетие.

На долю Деникина и его сподвижников выпала трудная миссия. На маленьком полустанке всей армейской массой заскочить в потерявший управление поезд, мчащийся по громадным ухабам с гигантской скоростью, чтобы вырвать руль из рук фанатиков, опьяненных призрачным успехом социальных утопий, и, сбивая темп, задать ему нормальное движение, предотвратив тем самым грозящее ему крушение. Исполнению этой исторической миссии и должна была способствовать политика непредрешения.

Главная ее задача состояла в исключении из повестки дня широких, публичных дебатов по вопросам о формах и сущности будущего правления и государственно-политического устройства России, расширение которых с неизбежностью привело бы к расколу их участников, к развалу Добровольческой армии и всего Белого движения. Первой жертвой стали бы силы, ориентировавшиеся на западную цивилизацию, поскольку их социально-политическая платформа не обладала сколько-нибудь широкой и устойчивой базой. Потенциальные ее сторонники сами еще с опаской взирали на неведомые им государственно-общественные ценности и институты. В отношении других слоев населения тем более не приходилось строить иллюзий. В такой ситуации шансы монархических, авторитарных и откровенно диктаторских сил, жаждавших железной руки, оставались более предпочтительными. Механистическое, стихийное развитие процессов скорее всего и привело бы именно к таким последствиям.

Антон Иванович Деникин, осознававший груз своей исторической ответственности за исход Белого движения, это прекрасно понимал. Наседавшим назойливо на него с требованием открыто изложить цели и задачи Добровольческой армии он неизменно напоминал одну простую истину: прежде чем делить шкуру медведя, его сначала надо убить. А в официальном порядке ссылался на то, что форму правления и сущность государственно-политического устройства России полномочно определить лишь Учредительное собрание, которое после разгрома большевизма изберет весь народ.

Такова была позиция главнокомандующего Добровольческой армией. Политику непредрешения в сложившейся обстановке он считал самой честной и не видел ей никакой другой альтернативы. Такая политика позволяла обойти острые углы и притушить политические страсти, раздиравшие Белое движение, которое еще само пребывало в аморфном, зачаточном состоянии, и создать вполне устойчивую почву для образования широкого фронта борьбы с большевизмом — главнейшим его врагом. Все остальные соображения носили подчиненный характер.

Примечательно, что политика непредрешения встретила понимание у союзников и вызвала одобрение с их стороны. Они, вероятно, уже осознали, что менталитет россиян с неизжитыми еще средневековыми традициями, правами, моралью, психологией не в состоянии пока воспринять ценности европейской цивилизации. Больше того, излишняя настойчивость способна оттолкнуть даже наиболее предрасположенных к Западу, как это уже случалось в 1917 году.

Л. Н. Новосильцев, проведший переговоры с представителями союзников по поручению добровольческого командования, касаясь этой стороны дела, очень волновавшей российских деятелей, успокаивал их: «Союзники не ставят себе задачей установление какого-либо строя в России, но, видимо, из политических группировок им наиболее симпатичен Национальный центр, с которым они все время в политическом контакте».

Болезненнее и острее, часто с открытым недовольством, воспринималась политика непредрешения в кругах Добровольческой армии и всего Белого движения. В знак протеста очень многие офицеры, ратующие за возрождение монархии, демонстративно провозглашали монархические лозунги, исполняли царский гимн, носили романовские ордена и медали и проч. Даже поступая на службу советской власти, генералы и офицеры, по заключению Алексеева, часто не теряли надежды на то, что большевизм изживет себя и каким-то чудом, сам по себе, переродится в монархию, но без участия немцев.

Получив письмо М. В. Родзянко с рядом предложений о конструкции будущей власти в России, А. Деникин, даже не вдаваясь в их рассмотрение, ответил ему в конце июня 1918 г., что конкретизация «платформы» Добровольческой армии «несколько преждевременна», неприминув добавить также: «во главе армии стоят два лица, действующие в полном единении и единомыслии». И тут же проинформировал об этом Алексеева. Таким ходом Деникин приобщал старшего генерала к позиции, в подходе к которой он проявлял колебания и непоследовательность, превращал в своего союзника и заручался его поддержкой.

Мучительный и трудный выбор жребия состоялся. Теперь предстояла решительная битва за воплощение поставленных целей, борьба с большевизмом не на жизнь, а на смерть.

Быть или не быть?! Такой вопрос выдвинула сама история. А Деникину предначертала поиск на него ответа, поместив в центр судьбоносных российских событий.

Начало крестного пути

Широкие круги общественности белого стана, особенно Юга России, в середине 1918 г. жаждали похода на Москву, чтоб поскорее покончить с советской властью. Деникин тоже считал, что только там, в сердце России, будет поставлена последняя точка в разыгравшейся трагедии.

Но, в отличие от абсолютного большинства, он понимал, что Добровольческая армия, главная надежда, в данный момент к этому не готова. Опа еще малочисленна, плохо вооружена и материально не оснащена. Но самое главное — у армии нет тыла, способного на устойчивой основе обеспечить ее потребности, которые с началом похода начнут неимоверно возрастать. Такой базой в сложившейся ситуации может быть только Северный Кавказ, его громадные людские и материальные ресурсы. Ключ — Кубань. Хотя и казачья, неустойчивая, с колеблющимся правительством, по очень богатая: русские составляли большинство населения. Более того, впереди — еще Ставропольская и Черноморская губернии, чисто общерусские, составят надежное ядро плацдарма, на котором Добровольческая армия, умножившись и окрепну в, развернет свои боевые порядки.

Приступ — Кубань. Только она. Вопреки сложившемуся мнению. Наперекор суждению даже Михаила Васильевича Алексеева, высшего авторитета. К такому заключению пришел А. И. Деникин. Не из-за фрондерства, противного его природе, а по скрупулезному расчету. Его поддерживали ближайшие и самые верные соратники. О вызревшем решении знали только единицы. Когда точно оно родилось, документальных свидетельств пока не обнаружено. Всего вероятнее — в начале июня. Но еще до окончательного принятия решения командующий приступил к всесторонней подготовке похода.

С середины мая к Краснову потекли от немцев потоки оружия и снаряжения. До конца июня войско Донское получило И 651 трехлинейную винтовку, 46 орудий, 88 пулеметов, около ПО тыс. артиллерийских снарядов и почти 11,6 млн. патронов. Правдами и неправдами Деникин сумел заполучить от общего количества треть снарядов и четверть патронов. На первый случай это уже было кое-что и весьма существенное.

Но на первом плане стояла задача морально-политической и идеологической консолидации Добровольческой армии. Страсти вокруг монархической идеи охватили весь ее офицерский корпус, причем ее сторонники составляли явное большинство. Самые фанатичные покидали ее ряды в поисках новых кумиров. В армии создавались тайные организации. Скандалы сотрясали все ее структуры. Один из них разродился на заседании совета при командующем. По свидетельству Деникина, генерал Марков резко осудил такие настроения. Но это задело Дроздовского. Не выдержав, он вспылил: «Я сам состою в тайной монархической организации. Вы недооцениваете нашей силы и значения».

И, словно в подтверждение тому, вскоре действительно подал голос из Крыма представитель дома Романовых великий князь Николай Николаевич, бывший Верховный главнокомандующий в период войны с немцами, среди офицеров и генералов весьма известная и популярная личность. Князь П. М. Волконский, его представитель, прибывший к Алексееву, в беседе сообщил, что Николая Николаевича грызет и угнетает мысль, будто своей телеграммой в начале марта 1917 г. он подтолкнул царя Николая II к отречению от престола и тем самым невольно способствовал гибели монархии, а теперь ему бы хотелось загладить свой грех — принять участие в боевой работе Добровольческой армии.

Деникин живо представил последствия прибытия великого князя в армию. Дело будет заключаться не только и не столько в том, что своим именем он затмит создателей и руководителей Добровольческой армии, что, разумеется, также крайне опасно, по и неминуемо вызовет разногласия и противоречия в ее верхах, а главное — он, вольно или невольно, по превратится в знамя монархизма. Такая открытая демонстрация приверженности монархии неизбежно усилит прогерманскую ориентацию, испортит отношения с союзниками. Сверх того, и опаснее всего, это оттолкнет антимонархические широкие слои российской демократии, даже казачество, всех сторонников республиканского строя. И в конце концов все это закончится развалом Добровольческой армии и политическим крахом Белого движения в целом.

По решительному настоянию Деникина, просьба великого князя была отклонена. Он же тотчас, без всякого промедления, разработал и собственноручно написал Наказ о целях и задачах Добровольческой армии. Специально выделенные агитаторы распространили его по городам и весям. Новый документ гласил: «I. Добровольческая армия борется за спасение России путем: 1) создания сильной дисциплинированной и патриотической армии; 2) беспощадной борьбы с большевизмом; 3) установления в стране единства государственного и правового порядка. II…Добровольческая армия не может принять партийной окраски…III. Вопрос о формах государственного строя является последующим этапом и станет отражением воли русского народа… IV. Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками. V. Привлечение вооруженных сил славян желательно, но это не должно вести к нарушению единства и целостности русского государства».

Вопреки ожиданиям, Наказ, составленный крайне абстрактно, в духе непредрешенчества, не только не принес успокоения, но, наоборот, усилил недоумение и недовольство. Особенно взволновались промонархисты, не найдя в нем отражения дорогой их сердцу идеи. В армии усилился ропот. Алексеев при встрече со Щербачевым, растолковывая смысл окутанного туманом документа, говорил: «Добровольческая армия не считает возможным теперь же принять определенные политические лозунги ближайшего государственного устройства, признавая, что вопрос этот недостаточно еще назрел в умах всего русского парода, и что преждевременно объявленный лозунг может лишь затруднить выполнение широких государственных задач». Генерал Лукомский, состоявший представителем Добровольческой армии при правителе Украины Скоропадском, забил тревогу, явно стремясь драматизировать ситуацию. Может быть, скрытый соперник Деникина, он надеялся, что на этот раз между автором документа и Алексеевым пробежит черная кошка. Неопределенность, претенциозно говорил он, «многих отшатнет от желания идти в армию или работать с ней рука об руку».

Атмосфера в армии неожиданно начала накаляться. Однако ее командующий продолжал упорно стоять на своем, считая малейшую уступку в этом принципиальном вопросе преддверием катастрофы. Отложив все самые срочные дела, он, скрепя сердце и отдавая дань еще до конца не изжитой митинговщине, провел в станице Егорлыкской широкое армейское собрание с представительством на нем, однако, только одних командиров, хотя и включительно до самого младшего взводного звена. Придавая этому мероприятию большое значение, он добился участия в работе собрания и М. В. Алексеева, который, превозмогая одолевавшую его хворь, покинул обжитой домашний очаг в Новочеркасске и преодолел этот ухабистый долгий путь на конной тачанке.

Руководители армии выступили с публичным разъяснением своей политики. Алексеев предпочел остановиться на проблеме взаимоотношений с немцами. Важной, но вполне определенной и почти всем понятной, вокруг которой накал страстей уже почти спал. Тем не менее прозвучавшее из его авторитетных уст заявление о том, что поскольку Германия все равно проиграет войну, мы должны пока придерживаться линии «ни мира, ни войны», внося определенность при том накале страстей, имело большое значение.

Затем перед полууспокоившейся аудиторией, уже несколько выпустившей наиболее перегретый пар, но еще настороженной и охваченной переживаниями, выступил Деникин. Взвалив на себя тяжелейшую миссию, командующий поднял самые острые вопросы, будоражившие всю армию: идею монархизма и внутренние армейские дела. Четко, откровенно, ясно, без всяких двусмысленностей, отбросив прочь эзоповский язык. «Наша единственная задача, — говорил он, — борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага».

Приостановившись, окинул взглядом слушателей. Стояла гробовая тишина. Было слышно лишь жужжанье летящей мухи. И, мобилизуя все свое ораторское искусство, продолжил речь, ставя прямо в лоб вопрос за вопросом и давая на них нелицеприятные ответы. «Для чего? Чтобы тотчас же разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы те круги, которые (если) и не помогают армии, то ей и не мешают, начали активную борьбу против нас?… Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход — вера в своих руководителей. Кто верит нам — пойдет с нами, кто не верит — оставит армию…Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду». Его поддержали Марков, Романовский и другие, дополняя и разъясняя мысли командующего.

И Дашкина поняли. Не без оговорок, по подавляющее большинство командиров переключилось в русло его мыслей. Эмоции и чувства, терзавшие сердца и души, уступили место здравому смыслу. Тем более, когда штабисты, его приближенные, тут же, разжигая вспыхнувший огонек доверия, распространили в кулуарах подписанный им приказ: Керенского при появлении на территории, подвластной армии, — повесить, а «социалистических опытов» — довольно. Это словно елеем окропило истерзанные души. Лишь фанатичные монархисты продолжали гудеть: «За веру, царя и отечество». Но это уже не играло особой роли. Да и их энтузиазм на глазах ослабевал.

Армия пошла за своим командующим с верой и надеждой, вторя его главную мысль: сначала надо победить большевиков, а все остальное — потом. Это умиротворяло и сплачивало, укрепляло единство, придавало сил.

Не теряя ни минуты, А. И. Деникин завершил разработку оперативного плана. Добровольческой армии в 8–9 тыс. штыков и сабель при 21 орудии и двух броневиках противостояла армия большевиков, по приблизительным данным (точных никто не знал, включая советский генштаб, по информации работавших в нем добровольческих разведчиков) в 80 — 100 тыс. человек, имея свыше 100 орудий, большое количество пулеметов при изрядных запасах снарядов и патронов.

Такое неблагоприятное соотношение сил вселяло тревогу. Тем более что у большевиков осели многие бойцы с хорошей выучкой бывшей Кавказской армии, воевавшей с Турцией, которые не сумели прорваться через Северный Кавказ в Россию и рассеяться там. Но Деникин видел и обнадеживающие факторы. Во-первых, говоря его словами: «Нас было мало… Но за нами — военное искусство… В армии — порыв, сознание правоты своего дела, уверенность в силе и надежда на будущее». Во-вторых, красные войска плохо организованы, а их командный состав поглощен изнуряющей борьбой с собственной партийно-советской бюрократией и между собой. Наконец, его вдохновляла идея знаменитых Каин, досконально изученная им по курсу военного искусства в степах Академии Генштаба и всегда поражавшая его воображение своими классическими чертами. В 216 году до и. э. Ганнибал там окружил римскую армию Теренция Баррона, вдвое превосходившую его армию, и наголову разгромил ее.

План Деникина состоял из четырех составных оперативных частей. Первая предусматривала обеспечение своего тыла со стороны Царицына. Это требовало пересечения железнодорожных сообщений между Центром России и Северным Кавказом в двух узловых пунктах — Торговой и Великокняжеской. По захвату первой она передается Донской армии. Вторая — у станции Великокняжеской Добровольческая армия круто разворачивается на юго-запад и наступает вдоль железной дороги до Тихорецкой (150 километров), к пересечению двух железнодорожных линий: Царицын — Екатеринодар и Ростов — Владикавказ. Третья — захватив Тихорецкую, армия, двигаясь далее по магистрали Ростов — Владикавказ, овладевает станциями Кущевской и Кавказской и поворачивает на Екатеринодар, охраняя свои фланги. Четвертая — фронтальный удар по Екатеринодару и захват кубанской столицы.

Наличные силы Деникин переформировал в пять пехотных и восемь конных полков, на базе которых развернул три пехотные, одну кавалерийскую дивизии и кубанскую казачью бригаду. При них — пять с половиной артиллерийских батарей. Численностью части не соответствовали своему названию. Но Деникин пошел на это сознательно, вкладывая в такую организацию практический смысл: предвидя неизбежность их роста в ходе боев, под огнем противника. Кроме того, при Добровольческой армии состоял отряд донского ополчения в составе 3,5 тыс. человек и 8 орудий. Он возник в ходе майского восстания казаков станиц Нижне-Кундрючевской, Усть-Белокалитвенской, Екатерининской, Владимирской и Ермоловской Донской области, избравших своим командиром полковника И. Ф. Быкадорова (1882–1957), впоследствии генерала и видного историка казачества.

22 июня 1918 г. Добровольческая армия двинулась в поход, названный Вторым кубанским. Используя фактор внезапности, сплоченность, организованность и высокую боевую выучку, она врезалась в киселеобразную армию Кубано-Черноморской советской республики как нож в масло. К исходу пятого дня армия выполнила первую часть своего плана. На станции Тихорецкой захватила штабной поезд местных советских войск. Их командующий Калнин едва избежал пленения, а начальник штаба, бывший полковник, боясь наказания, застрелил жену и покончил с собой.

Однако советские войска, сумев оправиться от первого шока, под командованием бывшего ветфельдшера И. Л. Сорокина, обладавшего военной смекалкой и смелостью, нередко граничащей с авантюризмом, усилили сопротивление. В ожесточенных боях обе стороны несли большие потери, приходя в обоюдную ярость.

Под Белой Глиной дроздовцы обнаружили обезображенных однополчан, попавших в плен будучи ранеными. Их командир в отместку тут же расстрелял пленных красноармейцев. Деникин осудил Дроздова за массовые репрессии, подчеркнув, что они наносят большой вред армии, хотя и знал, что это не отрезвит подчиненных. Позднее он резюмировал: «Нужно было время, нужна была большая внутренняя работа и психологический сдвиг, чтобы побороть звериное начало, овладевшее всеми — и красными, и белыми, и мирными русскими людьми. В Первом походе мы вовсе не брали пленных. Во Втором — брали тысячами. Позднее мы станем брать их десятками тысяч. Это явление будет результатом не только изменения масштаба борьбы, но и эволюции духа».

Продвижение Добровольческой армии резко застопорилось. Выполнение второй части плана завершилось только через две недели. Пройденные с боями 262 версты показали стойкость красных войск. Добровольцы потеряли убитыми и ранеными более четверти своего состава. Тем не менее, численность их армии удвоилась. Пополнения, преимущественно офицеры, постоянно прибывали с Украины, Новороссии, из Центральной России. С вступлением в Кубанскую область и Ставропольскую губернию образовался приток казаков и крестьян. Сходы сел Ставрополья, вкусивших советский режим, выносили решения о мобилизации ряда возрастов. Со смягчением отношения к пленным красноармейцам многие из них также начали вступать в армию.

Деникин предложил кубанскому атаману обеспечить полную мобилизацию сил Кубани для скорейшего ее освобождения, основным кубанским частям и в дальнейшем пребывать в составе Добровольческой армии для выполнения общегосударственных задач, исключить проявление сепаратизма со стороны освобожденного кубанского казачества. Однако Филимонов и его военный министр Савицкий тогда издали приказ, дошедший и до Деникина, с обещанием о скором освобождении кубанских казаков, состоящих на службе в Добровольческой армии, что породило среди последних неразбериху и смятение.

После краткосрочного отдыха войск в Тихорецкой, 16 июля Деникин развернул войска на фронте в 140 километров по трем направлениям: на Кущевскую, чтобы там разбить войска, на Кавказскую и Екатеринодар. Нанося главный удар по Кущевке, добровольцы окружили красных, по Сорокин сумел вывести войска и ударил по тылам дивизии Дроздова, двигавшейся на Екатеринодар. Со стороны Екатеринодара тоже двинулись советские войска. Над добровольцами нависла серьезная угроза оказаться «в клещах». Но боевая выучка брала свое. Добровольцы методично продвигались к Екатеринодару.

Их появление на Кубани и военные успехи активизировали антисоветское движение по всему Северному Кавказу. Полковник А. Г. Шкуро (1887–1946), прославившийся как лихой партизан еще на фронтах против немцев и турок, создал сильный отряд приблизительно из четырех казачьих полков Баталнашинского и Лабинского отделов. Захватил Кисловодск, а затем, оставив его, бросился к Ставрополю. Там он предъявил советским властям ультиматум о выводе их войск, в противном случае угрожая подвергнуть город сокрушительной бомбардировке из орудий, которых у него… не было. Тем не менее, красные командиры, перепуганные отовсюду доходившими вестями о победах Добровольческой армии, 21 июля сдали город без боя. Вскоре перед Деникиным в Тихорецкой предстал молодой, нервный, веселый, бесшабашный удалец-командир партизанского типа. Это был Шкуро. Его партизаны, — а больше всех он сам, — по свидетельству Антона Ивановича, безоглядно предавались кутежам, грабили население, пропивали захваченные трофеи. Пришлось наиболее беспокойных казаков свести в Кубанскую партизанскую отдельную бригаду во главе со Шкуро в составе вновь созданной 2-й Кубанской дивизии под командованием возвратившегося по излечении ран достойнейшего, по оценке Деникина, полковника С. Г. Улагая (1877–1946). Шкуро поставили задачу — действовать на фланге Добровольческой армии и поднять Закубапье.

Тем временем Деникин перегруппировал армию и большую ее часть бросил на Екатеринодар. 27 июля вместе с Романовским он прибыл в станицу Пластуновскую, где находилась центральная группа, уточнил детали наступления и каждой дивизии лично, напутствуя, пожелал первой ворваться в кубанскую столицу, считая важным этот прием боевого соревнования, соответствовавший общему наступательному порыву. Однако Сорокин спутал планы добровольцев. Созданную им группировку в 25–30 тыс. человек, он в тот же день бросил в тыл войскам, развернувшимся на Екатерииодар, чтобы покончить со всей Добровольческой армией. Деникин считал его план показателем большой смелости и искусства, подчеркивая: «Не знаю чьих — Сорокина или его штаба. Но если вообще идейное руководство в стратегии и тактике за время северокавказской войны принадлежало самому Сорокину, то в лице фельдшера-самородка советская Россия потеряла крупного военачальника».

Колонны Казаповича и Дроздовского, составлявшие главную ударную силу на екатеринодарском направлении, вынуждены были отступить от плана и развернуться на станицу Кореновскую, тылом к Екатеринодару. Войска Сорокина отменного боевого качества при численном превосходстве наносили удары один другого сильнее. Неся большие потери, добровольцы отступили к станице Платнировской, преследуемые противником. Переутомленные и раненые люди, отчаявшись, плену предпочитали самострелы, чтобы избежать мук красноармейских издевательств (выкалывания глаз, вырезания половых органов, сжигания заживо на кострах и т. д.). Но и сами пощады не давали, жалости не знали.

Иной раз Деникин хватался за голову, горестно говоря сам себе: «Проклятая русская действительность! Что, если бы вместо того, чтобы уничтожать друг друга, все эти отряды Сорокина, Жлобы, Думенко и других (советских военачальников на Дону и Кубани. — А. К.), войдя в состав единой Добровольческой армии, повернули на север, обрушились на германские войска генерала фон Кнерцера, вторгнувшиеся вглубь России и отделенные тысячами верст от своих баз».

Но поля ожесточенных боев орошались кровью молодых и здоровых людей, составлявших цвет России. Сотнями уходили из жизни добровольцы, ветераны движения. Не стало профессора, генерала Маркова, ближайшего сподвижника, друга и соратника Антона Ивановича. Почти в самом начале похода, 25 июня, начдив получил смертельное ранение осколком снаряда. В Торговой вечером следующего дня состоялось прощание добровольцев с покойником. Над гробом в Вознесенской церкви реял его черный флаг с крестом, под которым он водил в бои свои войска. «После отпевания я, — писал Деникин, — отошел в угол темного храма, подальше от людей, и отдался своему горю». При погребении на военном кладбище в Новочеркасске в присутствии атамана Краснова, матери, жены и детей покойного, Алексеев произнес надгробное слово. Затем встал на колени перед его матерью и отвесил ей, «вскормившей и вспоившей верного сына Родины», земной поклон. Увековечивая его память, Деникин переименовал 1-й офицерский полк, которым первоначально командовал Марков, в «1-й офицерский генерала Маркова полк». Несколько позднее, в боях уже под Ставрополем, скончался от заражения крови раненый генерал Дроздовский. С ним у Деникина были натянутые отношения. Главным образом из-за того, что Дроздовский медленно отходил от тактики ведения боя периода первой мировой войны, неся большие потери, но вспыльчиво реагировал на замечания командующего. Сказывалась и его склонность к сепаратизму. Тем не менее Деникин, отбрасывая личное, воздал должное и его заслугам. 2-й офицерский полк получил наименование Дроздовского.

Тяжелые потери несли обе стороны. Некоторые дивизии Добровольческой армии — до одной трети. С назначением 2 августа Сорокина главнокомандующим Северо-Кавказской советской армией, упорство последней возросло еще больше. На Екатеринодарском фронте, по словам Деникина, для его армии создалось «положение тягостной, томительной неопределенности». Обстановка прояснилась, когда добровольческая флотилия, созданная в Ейске, высадила десант в районе Приморско-Ахтырской, а Покровский захватил с севера Тимашевский железнодорожный узел. Только тогда Деникин вздохнул с облегчением и 6 августа приказал Екатеринодарской группе перейти в общее наступление. Боевая выучка офицеров и генералов брала верх. Но и красные продолжали упорствовать, широко маневрируя. Сорокин с главной массой войск отступал на Екатеринодар и частично на Тимашевскую. В районе Усть-Лабипской сражалась его отдельная группировка в 4–6 тыс. человек с артиллерией и бронепоездами. К 13 августа Екатеринодарская группа добровольцев на расстоянии одного перехода взяла в тесное кольцо Екатеринодар с севера и востока.

14 августа Деникин, находившийся в частях Казановича, приказал войскам перейти в решительное наступление. Совершенно ровную местность покрывали сады, виноградники, обширные поля кукурузы с наливавшимися спелым соком бело-желтыми початками. Атмосферу потрясал непрерывный гул стрельбы. Грохотали орудия, трещали пулеметы… Все поле боя лежало у Деникина как на ладони. Вдали просматривались очертания города. Четыре месяца назад Добровольческая армия, разбитая и потрясенная гибелью вождя, отсюда уходила в неизвестность, теперь она, возродившись, словно птица Феникс из пепла, снова штурмовала его. Завязались тяжелые схватки. Станицу Пашковскую, предместье Екатеринодара, захватили дроздовцы, но вскоре большевики выбили их, создав угрозу и левому флангу Казаповича. Дроздовский подтягивает резервы. Деникин бросает батальон Кубанского стрелкового полка в тыл большевикам. Охваченные смятением, последние откатываются к Екатеринодару. К вечеру 15-го Дроздовский занимает Пашковскую, а Казанович с боем продвинулся к предместью кубанской столицы. В девятом часу вечера Эрдели ворвался в нее.

Взятие Екатеринодара стало делом ближайших часов. На это долгожданное событие весьма своеобразно отреагировало кубанское правительство, находившееся в тот момент в Тихорецкой. Оно обратилось с просьбой к Деникину воздержаться с въездом в город, пока оно не прибудет в него, чтобы, как объяснялось, подготовить ему достойную встречу. Антон Иванович без труда понял амбициозный смысл этой «тонкой политики»: ее творцы не хотели выглядеть прибывшими в добровольческом обозе. Однако, щадя мелкое самолюбие кубанских правителей, он, следуя за штурмующими частями, не вошел в город, а расположил свой штаб в Екатеринодарском вокзале. Утром 16 августа колонны добровольцев, разгоряченных боями, вступили в мистический для них город, приветствуемые теперь ликующими толпами. А Антон Иванович лишь под покровом вечерней темноты незаметно объехал его на автомобиле.

А тем временем волна интриг поднималась все выше. В городе еще кое-где рвались снаряды, ручные гранаты, спонтанно возникали перестрелки, а подчиненные, глубоко возмущаясь, доставили Деникину расклеенное по всему городу воззвание за подписью генерала Букретова, председателя Екатеринодарской тайной военной организации, объявившейся лишь с прибытием добровольцев. Первый его абзац гласил: «Долгожданные хозяева Кубани, казаки и с ними часть иногородцев, неся с собою справедливость и свободу, прибыли в столицу Кубани…». Дальше не стал читать, брезгливо отложил в сторону листок, словно боясь испачкаться грязью. Его покоробило неприкрытое стремление генерала перевернуть взятие города с ног на голову на глазах очевидцев. Но еще больнее резануло уничижительное изображение Добровольческой армии в качестве «части иногородцев!». И когда вскоре, как ни в чем не бывало, Букретов явился представиться, Деникин не принял его. Генерал, выждав момент выхода командующего на перрон вокзала, устремился к нему. Но Антон Иванович, отворачиваясь и отходя от него, жестко бросил: «Вы в своем воззвании отнеслись с таким неуважением к Добровольческой армии, что говорить мне с вами не пристало».

Кубанские правители, охваченные амбициями, тогда, что называется, помешались на вопросе об очередности въезда в Екатеринодар. Как потом оказалось, они обращались за поддержкой и к Алексееву. Позднее Деникин прочитал отчет секретного заседания Кубанской законодательной рады от 12 марта 1919 г., немало подивившись его содержанию. В частности, в докладе Н. С. Рябовола (1883–1919), ее председателя, говорилось: «Когда после взятия Екатеринодара атаман и председатель рады были с визитом у Алексеева (в Тихорецкой), тот определенно заявил, что атаман и правительство должны явиться в город первыми, как истинные хозяева; что всякие выработанные без этого условия церемониалы должны быть отменены. Но, конечно, — глубоко скорбел кубанский деятель, — этого не случилось».

Суета вокруг церемониалов, принявшая болезненные формы, лишний раз проливала свет на существо политики кубанских правителей. Это была не только и даже не столько элементарная интрига, продиктованная простым честолюбием, считал Антон Иванович, сколько одно из очередных проявлений проводимого ими курса с весьма выраженным сепаратистским духом. Общая его линия пролегала между точкой договора, подписанного еще с Корниловым в обстановке Ледяного похода о создании отдельной Кубанской армии, через решительное отрицание требований Алексеева и Деникина о полном подчинении Кубани штабу Добрармии в военных и гражданских делах, о контроле за деятельностью рады.

Поэтому в первые же часы по взятии Екатеринодара Деникин направил кубанскому атаману, полковнику А. П. Филимонову (1870–1948) телеграфное письмо с изложением общих начал отношений Добровольческой армии и Кубани, почти полностью ею освобожденной. При этом командующий полагался на Александра Петровича, разделявшего идею единой, неделимой и великой России и связывавшего ее возрождение с Добровольческой армией, хотя и вынужденного балансировать на грани противостояния обособленческих тенденций, царивших в Кубанской раде, и настойчивых попыток Деникина преодолеть самостийничество и обратить казаков в послушных исполнителей его воли, выражающей общероссийские интересы.

В обстоятельном письме Деникина Филимонову говорилось: «Милостивый государь Александр Петрович! Трудами и кровью воинов Добровольческой армии освобождена почти вся Кубань. Область, с которой нас связывает крепкими узами беспримерный Кубанский поход, смерть вождя и сотни рассеянных по кубанским степям братских могил, где рядом с кубанскими казаками покоятся вечным сном Добровольцы, собравшиеся со всех концов России.

Армия всем сердцем разделяет радость Кубани. Я уверен, что Краевая Рада, которая должна собраться в кратчайший срок, найдет в себе разум, мужество и силы залечить глубокие раны во всех проявлениях народной жизни, нанесенные ей изуверством разнузданной черни. Создаст единоличную твердую власть, состоящую в тесной связи с Добровольческой армией. Не порвет сыновней зависимости от Единой, Великой России. Не станет ломать основное законодательство, подлежащее коренному пересмотру в будущих всероссийских законодательных учреждениях. И не повторит социальные опыты, приведшие народ к взаимной дикой вражде и обнищанию.

Я не сомневаюсь, что на примере Добровольческой армии, где наряду с высокой доблестью одержала верх над «революционной свободой» красных банд воинская дисциплина, воспитаются новые полки Кубанского войска, забыв навсегда комитеты, митинги и все те преступные нововведения, которые погубили их и всю армию.

Несомненно, только казачье и горское население области, ополчившееся против врагов и насильников и выдержавшее вместе с Добровольческой армией всю тяжесть борьбы, имеет право устраивать судьбы родного края. Но пусть при этом не будут обездолены иногородние: суровая кара палачам, милость заблудившимся темным людям и высокая справедливость в отношении массы безобидного населения, страдавшего так же, как и казаки, в темные дни бесправья.

Добровольческая армия не кончила свой крестный путь. Отданная на поругание советской власти Россия ждет избавления. Армия не сомневается, что казаки в рядах ее пойдут на новые подвиги в деле освобождения отчизны, краеугольный камень чему положен на Кубани и в Ставропольской губернии.

Дай Бог счастья Кубанскому Краю, дорогому для всех нас по тем душевным переживаниям — и тяжким и радостным, — которые связаны с безбрежными его степями, гостеприимными станицами и родными могилами. Уважающий Вас А. Деникин».

Трудно судить, подействовало ли проникновенное деникинское письмо на кубанских правителей или их и впрямь охватили чувства благодарности, или в силу долга, а может, что, наверное, вероятнее всего, их жгучее желание явить себя пароду и добровольцам в роли хозяев, гостеприимных и властных, или в силу этих обстоятельств, взятых месте, но 17 августа они устроили в Екатеринодаре большие торжества. Начавшись на вокзале чествованием Добровольческой армии в лице ее командующего, они затем перенеслись на Соборную площадь, где под палящими лучами жгучего южного солнца с участием духовенства, войск и бескрайнего людского моря состоялось благодарственное молебствие. «И были, — по живописному и образному описанию А. И. Деникина, — моления те животворящей росой на испепеленные смутой души, примиряли с перенесенными терзаниями и углубляли веру в будущее — страны многострадальной, измученного народа, самоотверженной армии… Это чувство написано было на лицах, оно поднимало в эти минуты людей над житейскими буднями и объединяло толпу, ряды Добровольцев и собравшихся возле аналоя военачальников и правителей».

Потом по площади прошли офицерские части, кубанская кавалерия, черкесы. Все загорелые, в приподнятом настроении, в заплатанной и изношенной, но в вычищенной одежде. Присутствовавшие их встречали тепло, трогательно, с любовью. В речах — приветственных, застольных, в законодательном собрании — кубанские правители (Филимонов, Рябовой, председатель правительства Л. Л. Быч и др.) превозносили Добрармию и ее вождей, заверяли их в своей преданности национальной идее. Особенно тепло, в назидание присутствовавшим самостийникам, говорил атаман: «Кубань отлично знает, что она может быть счастливой только при условии единства матери — России. Поэтому, закончив борьбу за освобождение Кубани, казаки в рядах Добровольческой армии будут биться и за освобождение и возрождение Великой Единой России».

На следующий день, 18 августа, в Екатеринодар прибыл М. В. Алексеев. И снова повторились все торжества — в его честь. Опять горячие речи воздавали хвалу заслугам добровольцев.

Отвечая на приветствия, Антон Иванович с умиротворением повсюду высказывал пожелания, «чтобы освобожденная Кубань не стала вновь ареной политической борьбы, а приступила как можно скорее к творческой созидательной работе».

Однако обстановка не предрасполагала к долгим торжествам. Да и взятие Екатеринодара, считал А. И. Деникин, не разрешало ни стратегических, ни политических задач Добровольческой армии. К тому же без лее, видел он, кубанское казачество неспособно к самостоятельной борьбе с большевиками. Это ставило добровольцев перед необходимостью очищения Кубани и всего Северного Кавказа и создания широкого плацдарма с падежными естественными рубежами — Черным и Каспийским морями, Кавказским хребтом. Только создание такой базы обеспечивало Добрармии прямые связи с Белым движением Сибири, с англичанами через Эпзели, с закавказскими антисоветскими новообразованиями. Ближайшей задачей своих войск Деникин считал очищение от большевиков западной части Кубани и Черноморской губернии с центром в Новороссийске, защиту Ставропольского района, становящегося базой большевиков. После этого — всеми силами обрушиться на армию Сорокина, зажав ее между рекой Кубань и горами Кавказа. Одновременно выполнение этого плана обеспечивало независимость существования Дону и Грузии, чего их правители, однако, не понимали.

Не давая войскам расслабиться, уже 18 августа, когда в Екатеринодаре еще шумели торжества, А. И. Деникин двинул две колонны против Таманской группировки большевиков: дивизию генерала Покровского правым берегом Кубани и группу полковника Колосовского (1-й конный, 2-й Кубанский стрелковый полки, батарея и два бронепоезда) вдоль железной дороги на Новороссийск.

Сокрушая упорно сражавшуюся большевистскую Таманскую группировку, Покровский захватил Темрюк, но не сумел предотвратить ее прорыв в сторону Черного моря.

Покровский прорвался к Темрюку, но отважно дравшаяся Таманская группировка большевиков выскользнула из полукольца и устремилась к Черному морю. Колосовский двинулся ей наперерез и 26 августа захватил Новороссийск, по хвост колонны таманцев уже успел покинуть город. Огромная масса людей и лошадей, преследуемая слабыми конниками Колосовского, двинулась по Сухумскому шоссе в направлении Туапсе, сметая на своем пути скудные местные запасы продовольствия и фуража. В советской историографии этот переход именовался походом Таманской армии, а с легкой руки писателя А. Серафимовича — Железным потоком. Деникин стремился покончить с таманцами в горных теснинах, но они, проявляя организованность, с боями пробились от Туапсе к станице Белореченской, а оттуда, сминая заслоны белых, — в район станицы Курганной, где соединились с войсками Сорокина. Но Покровскому, войска которого Деникин развернул на восток, к 20 сентября удалось, громя большевиков, захватить Майкоп. После этого, еще раз повернув на восток к реке Лабе, они приступили к окружению армии Сорокина. Крупные силы были брошены на защиту Ставропольского района.

Ближайшая задача, поставленная Деникиным в середине августа, за месяц ожесточенных боев Добровольческой армией была осуществлена. Она овладела западной частью Кубанской области, северными округами — Новороссийским и Туапсинским — Черноморской губернии и, таким образом, выполнила первую часть деникинского плана. В непрерывных боях и стремительных перебросках из одного конца плацдарма в другой она понесла большие потери и тем не менее численно не только не сократилась, по возросла в несколько раз — достигнув 35–40 тыс. штыков и сабель. Как и предвидел Антон Иванович, ее части, символически названные в начале Второго кубанского похода крупными соединениями (дивизиями и бригадами), в действительности превратились в таковые, не требуя, однако, переформирования, всегда болезненного во время боевых действий. За счет поставок Краснова, черпавшего их у немцев, и трофеев, отбитых у большевистских войск, значительно возросло техническое оснащение армии. Теперь на ее вооружении состояло 86 орудий, 256 пулеметов, 5 бронепоездов, 8 бронеавтомобилей, 2 авиаотряда с 7-ю самолетами.

Возросшие масштабы борьбы и увеличение протяженности фронта с десятков до 300–400 километров потребовали от командующего Добровольческой армией пересмотра всей системы управления ею. Теперь, заключил Антон Иванович, сам лично он уже не в состоянии вести армию в бой, больше того, интересы дела требуют сузить сферу его непосредственного влияния на войска, но расширить стратегическую работу их непосредственных начальников. Раньше он водил армию, теперь, по его словам, стал командовать ею.

Укрепившись на отвоеванном плацдарме, Добровольческая армия двинулась в решительное наступление, чтобы покончить с Северо-Кавказской советской республикой и ее армией. Силы противостоявшей ей большевистской Северо-Кавказской армии достигали 93 тыс. человек при 124 орудиях, в основном группируясь между реками Лабой и Кубанью (50 тыс. при 65 орудиях) и в Ставропольском районе (40 тыс. при 59 орудиях). Превосходя Добровольческую армию численно, она, однако, потерпев большие поражения, находилась в состоянии глубокого кризиса. А. И. Деникин располагал тогда на этот счет достоверной информацией, полученной, что называется, из первых рук.

Газета «Окопная правда», орган красноармейских депутатов Доно-Кубанского советского фронта, во второй половине сентября сообщала: «В нашей армии нет дисциплины, организованности… ее разъедают примазавшиеся преступные элементы, которым чужды интересы революции». Бойцы не доверяют комсоставу, а последние — главному — Сорокину. Это, заключала газета, приведет «в конце концов к полному развалу всей революционной армии». Съезд фронтовых делегатов, состоявшийся тогда в Пятигорске, говоря о причинах поражений красных войск, в своей резолюции, тотчас доставленной штабу добровольцев, указал на некомпетентность командиров и неподчинение им частей, грабежи, реквизиции, насилие войск в отношении населения, наличие огромного числа беженцев в армии, впадавших в панику при первом же выстреле. Показателем деморализации красных войск служило и массовое дезертирство не только казаков, по и красноармейцев. Сотни перебежчиков пополняли ряды белых. Сорокин указывал в приказе, ставшем известным деникинцам: «Скверно то, что командиры, начиная с взводных, убегают от бойцов в трудные минуты с криками: «Сорокин продал». «Но, — подчеркивал красный главком, — в бою я с вами — это видели все… А где в это время командиры?.. Лучшие из них с бойцами, а другие… по городу с бабами раскатывают пьяные… Самые лучшие боевые планы рушатся… Я знаю, что про меня болтают (будто) я перебежал… Мне эти разговоры не обидны, но они мешают исполнять святое и тяжелое дело защиты наших прав трудящихся».

Сорокин беспощадно расстреливал клеветников. Но авторитет его был поколеблен. Хотя съезд делегатов выразил ему доверие, но, будучи под сильным влиянием поборников общинной уравниловки, соборности и универсальности коллегиальных форм правления и в армейских условиях, которых было много среди большевиков, признал, что «единоличное командование вносит в ряды армии недоверие и особенно ввиду назначения его сверху». К Сорокину были приставлены два политических комиссара.

Некоторые красные части, в частности, так называемая «Железная дивизия» Д. Жлобы, уклоняясь от ужесточавшихся на фронте боев, воспользовались приказом И. В. Сталина и К. Е. Ворошилова, возглавивших тогда Царицынский фронт против наседавших войск Краснова, самовольно покинули фронт на Северном Кавказе и ушли на берега Волги. Однако последнее лишь оздоровило Северо-Кавказскую армию. Этому способствовало также обострение отношений между кубанскими казаками, пустившимися в дезертирство, и иногородними. Последние, влившись в красные войска, потребовали от командования «прекратить отступление, реорганизовать фронт и затем наступать только вперед… к своим… женам и детям, которые гибнут под гнетом разбоя и взывают к нам о помощи». В Ставропольской губернии население тоже раскололось. Одни села встречали Добровольческую армию как избавительницу, другие — как врага. Добровольческая разведка обстоятельно информировала свое командование о настроениях на плацдарме предстоящих действий.

С переходом добровольцев в наступление ожесточенные бои, нередко с переменным успехом, развернулись, главным образом, в районах Ставрополья, Армавира, Невинномысской, Майкопа. Чтобы разорвать взаимодействие советских войск, Деникин, прибыв 19 сентября в станицу Ново-Екатериновскую, занятую войсками Боровского, приказал им пересечь Владикавказскую железную дорогу. На другой день они взяли станцию Барсуки, а 21-го — Невинномысскую.

Командующий непрерывно объезжал войска. И повсюду видел усталых, по бодрых и жизнерадостных воинов. Не только в моменты побед, но и при неудачах. Он чувствовал, что им нужны были не приподнятые и возбуждающие слова приказов и речей, не обманчивые обещания социальных благ и несбыточных военно-политических комбинаций. И от всего такого он воздерживался, считая, что дух добровольцам поднимает осознание того, что путь их долог, тернист и кровав, что в бой и на смерть они идут, движимые желанием спасти Родину и крепкой верой в конечную победу.

«Враг, — писал Деникин, — был по-прежнему силен, жесток и упорен». Но перелом в пользу добровольцев все же наметился. Из содержания перехваченного 22 сентября приказа Сорокина явствовало, что его армия потеряла надежду на возвращение Кубани и стремится прорваться к Минеральным Водам. На следующий день она перешла в наступление на широком фронте от Курганной до Невинномысской и Беломечетинской, чтобы снова овладеть Владикавказской магистралью. Деникин двинул из Екатеринодара отряд Тимановского на помощь Дроздовскому, приказав последнему взять Армавир. На всей линии фронта развернулись ожесточенные бои. Красные дрались с большим упорством, особенно в Ставропольско-Армавирском районе. Деникин бросил туда все свои резервы.

Обе стороны несли большие потери. Однако Добровольческая армия непрерывно пополнялась свежими силами. 29 сентября радиограмма из Моздока от казачье-крестьянского съезда восставших терцев приветствовала Добровольческую армию «как носительницу идеи Единой, Великой, Неделимой и Свободной России» и обещала «направить все силы для скорейшего соединения с нею». Это поддерживало дух добровольцев, добавляло им сил. В 11-й Северо-Кавказской советской армии, наоборот, усилились разброд и смятение.

Командир Таманской группы И. И. Матвеев на собрании командиров в Армавире под их аплодисменты отказался выполнять приказ Сорокина об отводе подчиненных ему войск в район Невинномысской и заявил о выходе из его подчинения. Вызванный в Пятигорск, он был по приговору военно-революционного суда расстрелян. Этот акт еще сильнее восстановил таманцев против Сорокина. 4 октября ЦИК Северо-Кавказской республики отменил единоличную власть главкома армии и учредил Реввоенсовет под председательством видного кубанского большевика Я. Полуяна (члены — Сорокин, председатель Северо-Кавказского крайкома большевиков В. Крайний, командующий войсками Северо-Восточного фронта Гайчинец, начальник штаба армии Петренко). Штаб Сорокина был распущен. Новый из большевистских деятелей возглавил казачий офицер Одарюк.

В самый разгар боев Добровольческую армию потрясло известие о смерти М. В. Алексеева, последовавшей в Екатеринодаре 7 октября. При всех возникавших иногда недомолвках, Антон Иванович высоко ценил его ум государственного деятеля, широкий кругозор политика, умение облекать свои отношения с инакомыслящими людьми в дипломатические формы. Сам Деникин, будучи человеком самокритичным, осознавал нехватку у себя этих качеств, свою неподготовленность в сфере гражданского управления и сложных государственных вопросах, которые неизбежно вставали при расширении занимавшихся территорий. «В годы великой смуты, — писал Антон Иванович, воздавая должное его памяти, — когда люди меняли с непостижимой легкостью свой нравственный облик, взгляды, ориентации, когда заблудившиеся или не в меру скользкие люди шли окольными, темными путями, он шагал твердой старческой поступью по прямой кремнистой дороге. Его имя было тем знаменем, которое привлекало людей самых разнообразных политических взглядов обаянием разума, честности и патриотизма».

Волею судеб А. И. Деникин принял на свои плечи тяжелую ношу: звание главнокомандующего, обязанного выполнять, с одной стороны, — функции правителя, а с другой — верховного командования армией. Столь широкие полномочия вполне соответствовали его воззрениям и убеждениям. В обстановке гражданской войны, считал Антон Иванович, как и «почивший в Бозе» М. В. Алексеев, успех борьбы с диктатурой большевистской верхушки могла обеспечить только диктатура личности. Но эффективность осуществления всеобъемлющих функций диктатора зависела от наличия института квалифицированных помощников в области управления. Их же хронически не хватало. Поэтому сплошь и рядом приходилось обходиться дилетантами.

Обстановка требовала активных действий. Штаб Добровольческой армии получил разведданные о решении обновленного советского командования оставить Кубань. По настоянию Сорокина и Гайчинца, Северо-Кавказская армия взяла курс на Ставрополь, чтобы, захватив его, воспользоваться Астраханским трактом и установить связь с Царицыном и прикрывавшей его 10-й советской армией. Но созванный тогда Чрезвычайный съезд советов и представителей 11-й армии в Невинномысской, только что отбитой у белых, осудил главкома. Опальный Сорокин решил воспользоваться положением в советских верхах, где, утратив чувство меры и здравый смысл, решающие рычаги управления сосредоточили в своих руках деятели из числа евреев. На Кубани и без того царили юдофобствующие настроения, теперь же они прорывались на каждом шагу. Сорокин расцепил решения съезда происками еврейских большевистских главарей (председателя ЦИК А. А. Рубина, его заместителей Дунаевского и Крайнего, начальника чрезвычайной комиссии Рожанского) и близкого к ним русского члена ЦИК Власова. Обвинив в постоянном вмешательстве в военные дела, срывающем военные операции, он в тот же день расстрелял их под горой Машук.

Однако расчет на оголтелый антисемитизм не сработал. Невинномысский съезд объявил Сорокина вне закона как предателя революции. Из Пятигорска, тоже не найдя поддержки, он бежал в сторону Ставрополя, по был схвачен обозленными на него таманцами. Василенко, командир одного из их полков, следуя духу беззакония, во время допроса Сорокина в ставропольской тюрьме, воздавая месть за Матвеева, в упор застрелил его из нагана.

Кровавый вихрь понесся по югу России, разразившись трагедией в Кавказских Минеральных Водах. Чрезвычайная комиссия, еще летом проведя там повальные аресты среди интеллигенции, объявила узников заложниками, которые будут расстреляны «при попытке контрреволюционного восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата». Первыми жертвами стали шестеро из них, казненные в память «товарища Ильина», командующего Северо-Западным фронтом, скончавшегося от полученных в бою ран. А «в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей» Сорокиным Чрезвычайная комиссия расстреляла по двум спискам 106 заложников. Среди них — известных генералов Рузского и Радко-Дмитриева, которым большевики незадолго перед тем предлагали стать во главе их армии, но они отказались.

Из материалов Особой комиссии по расследованию большевистских злодеяний, созданной в Добровольческой армии: «В одном белье, со связанными руками, повели заложников на городское кладбище, к заранее заготовленной большой яме. Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносили удары шашками… Каждого заложника ударяли раз по пяти, а то и больше… Некоторые стонали, но большинство умирало молча… Всю эту партию красноармейцы свалили в яму… Наутро могильщики засыпали могилы… Вокруг стояли лужи крови… слышались стоны заживо погребенных людей…». Охваченные страхом могильщики, увидев, как из могилы «выглядывал, облокотившись на руки, один недобитый заложник (священник И. Рябухин) и умолял вытащить его… поспешили забросать могилу землей… Стопы затихли». Перед казнью палач спросил Рузского: «Признаете ли вы теперь великую российскую революцию?» Генерал, не дрогнув, ответил: «Я вижу лишь один великий разбой».

23 октября Невинномысская группа советских войск перешла в наступление в двух направлениях: главными силами против добровольцев, двигавшихся к Ставрополю с севера, и вниз по Кубани. А. И. Деникин, находившийся с полевым штабом в районе Армавира, не меняя основного плана, по-прежнему считал, что успех возможен только при настойчивом его выполнении, в особенности в активизации своего западного фронта. В развитие его он приказал генералам Казановичу, Врангелю и Покровскому сбросить левобережную советскую группировку в Кубань и, развязав там себе руки, двинуть все силы на Ставрополь, на направлении которого развернулись долговременные ожесточенные бои. 26 октября Казанович овладел Армавиром. Прижатые к Кубани, войска большевиков дрались с упорством отчаявшихся, во сдержать натиск белых не могли.

31 октября А. И. Деникин встретился в станице Рождественской с офицерами 3-й и 2-й дивизий, перенесших безмерно тяжелые бои. Истомленные, в обтрепанной легкой одежде, не защищавшей их от рано наступившей стужи, они сохранили моральную устойчивость и готовность к новым боям, живо интересовались перспективами своей борьбы. К их удовлетворению, командующий сообщил, что Германия терпит поражение и союзники обретают возможность оказывать помощь Добровольческой армии, если не живой силой, то «материальною частью несомненно и в широком масштабе». Но это дело будущего, а сейчас он привез им немного теплой одежды, несколько сотен пополнения и много патронов.

Теперь командующий перевел свой полевой штаб под Ставрополь, на станцию Рыдзвяную. Туда же перебросил все дивизии, завершившие операцию по левобережью Кубани. Большевики отвечали упорными атаками, истребляя противника. Но белые неуклонно сжимали кольцо вокруг Ставрополя. Поступавшая информация от разведки показывала, что в атмосфере города, забитого тысячами раненых и тифозных больных, носятся настроения о сдаче на милость победителей. В таком духе выносили тайные постановления целые части. Удерживая их, большевики выставляли сзади пулеметы. Только таманцы выражали готовность «драться до последнего». Большевистское командование предпринимало отчаянные усилия к прорыву кольца. Вокруг города кипели ожесточенные бои.

В такой обстановке из Екатеринодара поступило известие, что 9 ноября там открывается Кубанская краевая рада. Деникин попросил Кубанское правительство повременить с этим до окончания Ставропольской операции, чтобы военачальники — кубанцы избранные в раду, смогли принять участие в ее работе. Однако это возмутило депутатов-черноморцев, обвинивших добровольческое командование в саботировании рады. Кубанское правительство отклонило просьбу командующего. Но частное совещание членов рады 8 ноября решило в первые дни обсудить вопросы внутреннего распорядка, а торжественное заседание рады провести в присутствии Деникина 14 ноября. Антону Ивановичу, придававшему важное политическое значение своему обращению к раде в самом начале ее работы, ничего больше не оставалось, как ехать в Екатеринодар хотя бы на несколько часов. В ночь на 14 ноября он покинул фронт.

Но именно тогда — случайно или по расчету — большевики ночью, когда Деникин находился в пути, прорвали окружение. Еще не зная об этом, Главнокомандующий, произнося речь на заседании Кубанской рады, подчеркивал значение единения Кубани и Добровольческой армии, необходимость объединенной армии с единым командованием. Декларируя цели своей армии, он разъяснял: «Ведя борьбу за самое бытие России, не преследует никаких реакционных целей и не предрешает формы будущего образа правления, ни даже тех путей, какими русский народ объявит свою волю… Добровольческая армия признает необходимость и теперь, и в будущем самой широкой автономии составных частей русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта».

Во время речи Антону Ивановичу передали телеграмму следующего содержания: «Бригада 1-й Конной дивизии генерала Н. Г. Бабиева ворвалась в Ставрополь». Немедленное сообщение об этом вызвало бурную радость присутствовавших. Вечером главком отбыл в полевой штаб, в Пелагиади под Ставрополем, где узнал, что Бабиев 14-го занял лишь городской вокзал, а городом сумели овладеть только к полудню 15 ноября. Большевики оставили 2,5 тыс. непогребенных трупов и до 4 тыс. не вывезенных раненых. На дверях лазаретов надписи гласили: «Доверяются чести Добровольческой армии». В этой связи Деникин с горечью замечал: «Они могли рассчитывать на безопасность своих раненых. Мы — почти никогда. Во всяком случае, наши офицеры, попадавшие в руки большевиков, были обречены на мучения и верную смерть».

Отступая и неся огромные потери, большевики, по признанию Антона Ивановича, «проявляли… упорство необыкновенное». Еще четверо суток кипели бои вокруг Ставрополя. Деникин, перегруппировав все силы и бросив свои резервы, окружил советские войска и 20 ноября наголову разбил, обратив их остатки в паническое бегство. В полках Добровольческой армии, пропустивших через свои ряды помногу тысяч людей, в строю осталось по 100–150 штыков. Лишь в кубанских конных дивизиях, пополнявшихся в каждой станице, положение обстояло несколько лучше.

Бесовская вакханалия оборачивалась кровавой тризной. Обезумев, отцы истребляли детей, братья братьев — во имя… счастья. Молох гражданской войны пожинал обильную жатву, требуя все новых и новых жертв. Тысячи околдованных его чарами, не задумываясь о судьбе своей и любимой Родины, с остервенением клали на его алтарь то, что Господь Бог дарует Человеку только единожды, — свою Жизнь. Деникин с бесстрастием летописца философски замечал: «Люди гибли, но оставались традиции, оставалась идея борьбы и непреклонная воля к ее продолжению. Старые, обожженные, обрубленные, но не поваленные стволы обрастали новыми ветвями, покрывались молодой листвой и снова стояли в грозу и бурю».

Вихрь всепожирающих политических страстей разбросал россиян по разным сторонам гигантской баррикады, распоровшей всю страну вдоль и поперек. Одни сгорали за победу белых идей, другие — красных. Подобно дальтоникам, не различали других оттенков в богатом и разнообразном цветовом спектре. И, обезумев от взаимного истребления, не задумывались над тем, что ни одна из идей, зовущая к смерти, не стоит этого. Более того, глубоко уверовали, что, «смертью смерть поправ», несут счастье Родине. Хотя на самом деле, залив Отчизну кровью, обрекали себя и парод свой на долгое страдание. И в том — горький урок, преподанный пращурами потомкам. Кровью добро не создается.

Раздвигая границы плацдарма на юг и восток, Добровольческая армия входила во все большее соприкосновение с германскими войсками, успевшими летом 1918 г. укрепиться на Таманском полуострове Кубанской области и развернувшими проникновение через черноморские порты Поти и Батуми в Грузию, находившуюся под властью социалистов меньшевистского толка, с прицелом на дальнейшее продвижение вглубь Закавказья — к бакинской нефти в Азербайджане, прежде всего, а потом и в Армению.

Понимая неизбежность встреч добровольческих частей с немцами, А. И. Деникин заблаговременно издал краткую инструкцию для своих подчиненных. Последним рекомендовалось не проявлять инициативу, всячески избегать встреч, не вступать в контакты с германцами. Но в случае, если таковые станут неизбежностью, разъяснять, что Добровольческая армия не признает Брест-Литовского договора, ее отношения с Германией может установить только всероссийская центральная власть, которой еще не существует, по предпринимать враждебные действия против немцев она не намерена, если с их стороны не последует таковых. Что касается установления торговых отношений, считать этот вопрос преждевременным из-за неналаженности у добровольцев торгового аппарата, но покупать боеприпасы они уже готовы в обмен на продукцию, имеющуюся на подконтрольных армии территориях. По всем остальным вопросам рекомендовалось военачальникам ссылаться на отсутствие у них инструкций от А. И. Деникина.

Что же касается немцев, то они в отношении Добровольческой армии проводили двойственную политику. С одной стороны, придавая ей позитивное значение, выказывали к ней знаки внимания, давая понять, что для нее их двери открыты. С другой, реагируя на строптивость добровольческого командования, — ставили ее в жесткие рамки. 15 августа на рейде Ейска, только что взятого добровольцами, бросила якоря немецкая флотилия из четырех судов под флагом «командующего германскими морскими силами в Азовском море». Командир ее, демонстрируя доброжелательность, пояснил начальнику гарнизона, что они прибыли с целью наказать большевиков, незадолго перед тем захвативших пароход с австрийскими офицерами, а также пресечь высадку в пунктах Крымского и Азовского побережья тех из них, кто спасается бегством от Добровольческой армии. Германский офицер при этом подчеркнул, что «хотя Германия и заключила официальный договор с Советской Россией, неофициально он может выразить живейшее пожелание в скорейшей и окончательной победе над большевиками в целях умиротворения края и введения в нем законного порядка и твердой власти». Спустя некоторое время командир германского эсминца, прибывшего в Новороссийский порт на другой день после его занятия, поздравил военного губернатора Черноморской губернии полковника Кутепова с победой, выразил восхищение достижениями Добровольческой армии и готовность судов германского флота оказать ей помощь. Следуя деникинской инструкции, Кутепов вежливо отклонил предложение о содействии и не разрешил проезд в Екатеринодар представителям командования Четвертного союза, неоднократно обращавшихся к нему, для ведения переговоров с добровольческим командованием.

Деникин последовательно проводил свою внешнеполитическую линию. Несмотря на исключительные трудности, сохранял верность союзническому долгу и решительно отклонял знаки внимания германского командования, оказывая всяческое противодействие его попыткам закрепиться на какой-либо российской территории. С самого начала яблоком раздора стали Таманский полуостров Кубанской области и Сочинский отдел Черноморской губернии.

Еще весной 1918 г. таманские казаки, восстав против большевиков, пригласили к себе германские войска, возможно, не без интриг с их стороны. Под эгидой немцев Тамань практически отделилась от Кубани. Полковник Перетяткин, провозглашенный атаманом, сколотил свои «вооруженные силы» и отказался подчиняться Кубанскому правительству, создав, по ироническому замечанию А. И. Деникина, «суверенную Тамань в суверенной Кубани», где безраздельно правил командир 10-й ландверной бригады. В Германию рекой потекли сырье и продовольствие. В середине июля Кубанское правительство направило окружным путем через Ростов своих представителей на Тамань, чтобы подчинить ее себе, но немцы арестовали и выслали их. 26 августа войска генерала Покровского, преследуя большевиков, захватили Темрюк, но на левом берегу Кубани у моста столкнулись с немецкой ротой. Река стала демаркационной линией между немцами, кубанцами и добровольцами. Командир ландверной бригады распорядился: «…Приказы Добровольческой армии для казачьих войск Таманского полуострова недействительны… Кубанского краевого правительства — только в соглашении с германским генеральным командованием в Симферополе. Таманский полуостров находится под германской защитой».

Как все происходило в деталях, пока неизвестно, однако, судя по всему, не без участия добровольцев, возможно, и самого Деникина, в конце сентября 1918 г. группа депутатов кубанского «парламента» от Тамани, совершая дипломатический ход, вынесла постановление: «Выразить благодарность германскому командованию за оказанную помощь и теперь же просить оставить таманский полуостров». Показательно, что аналогичное представление высшему германскому представителю в Ростове майору фон Кофенгаузену тогда же сделал и посол Кубанского правительства. Видимо, с учетом обострявшегося положения Германии на Западном фронте, Кофенгаузен, стремясь избежать конфронтации на Юге России с антибольшевистскими государственными образованиями, с одной стороны, проявляя мягкость и уступчивость и одновременно вбивая, как бы между прочим, попутно, клип между кубанцами и добровольцами, согласился с введением в пределах Тамани общекубанской администрации и милиции. С другой стороны, демонстрируя жесткую непреклонность, пояснил: «Очищение края навсегда… это вопрос довольно отдаленного будущего… если дружелюбное отношение (будущей) краевой рады даст нам нужные гарантии».

В это же время немцы высадили десант под Адлером, на юге Черноморской губернии, который сразу же приступил к возведению укрепленной линии, развернутой на север, то есть против добровольцев. Тем самым германцы со всей откровенностью дали попять Деникину, что не потерпят продвижения его войск дальше Туапсе, к границам Грузии. В район Туапсе по их настоянию выдвинулись грузинские войска, сразу же начавшие строить окопы по побережью у Адлера, Сочи и Дагомыса. В районе последнего, как и в Адлере, расположились германские подразделения. Над Новороссийском также нависла угроза. Из Сухуми и Сочи потекли толпы беженцев, подгоняемые разгулявшимся грузинским шовинизмом.

М. В. Алексеев, уже снедаемый неизлечимой болезнью (раком мочевого пузыря), попытался объединить Грузию и Добровольческую армию в единый антибольшевистский союз. В этих целях он пригласил представителей грузинского правительства на переговоры в Екатеринодар. Одновременно распорядился снабдить грузинский отряд генерала Мазпиева, пришедшего на помощь восставшим против большевиков кубанским станицам вдоль железной дороги от Туапсе на Армавир, и дал попять грузинскому правительству, что окажет ему широкую помощь продовольствием, ожидая от него в ответ поставки оружия и боеприпасов из запасов бывшего Кавказского фронта.

Однако грузины, приняв предложение о переговорах, восприняли жесты Алексеева весьма своеобразно. По пути в Екатеринодар министр иностранных дел Гегечкори развернул антидобровольческую пропагандистскую кампанию. На митингах в Сочи, устроенных в его честь местными социалистами, бахвалясь, заверял их участников, что если Добровольческая армия двинется в Сочинский округ, то только «через трупы грузинских красногвардейцев». Генерал Мазниев, сторонник прорусской ориентации, был заменен неразделявшим ее Копиевым.

Естественно, в Екатеринодаре такие выпады не остались незамеченными. Поэтому участники совещания еще до его открытия «зациклились» сразу же на вопросе о судьбе Сочинского округа. До решения других вопросов руки так и не дошли. Два дня, 25–26 сентября, разговоры вращались вокруг только него. Грузинская и добровольческая стороны вступили в открытую конфронтацию. Кубанцы предпочитали отмалчиваться, действовали тихой сапой, по про себя тоже лелеяли мечту прибрать округ к своим рукам.

Алексеев, открывший переговоры, назвал этот вопрос «камнем преткновения». Деникин расцепил отношение к нему «показателем искренности и миролюбия грузинского правительства». Гегечкори, подстрекаемый германцами и в угоду им, категорически заявлял: «Сочинский округ Грузия не оставит». В оправдание ссылался на то, что почти четверть его населения якобы составляют грузины. Деникин счел это утверждение измышлением, указывая, что из 50 селений округа 36 — русские, 13 — со смешанным пришлым населением и только одно — грузинское, но даже и в нем грузины составляют всего 10,8 % от общего числа его жителей. Подчеркивал также, что округ этот «обращен был из дикого пустыря в цветущую, культурную здравницу… миллионами русских народных денег».

Спор обрел, по словам Антона Ивановича, страстный, нелицеприятный характер. Гегечкори, впав в горячку, вопрошая, бросил фразу: «На каком основании Добровольческая армия выступает защитником этого населения?.. Ни вы, ни мы (?) не имеем права решать судьбу каких бы то ни было округов, так как вы представляете не Российское государство, каковое только и могло бы претендовать на это…». В подтверждение заявил далее совсем непереносимое: «Ведь Добровольческая армия — организация частная… При настоящем положении вещей Сочинский округ должен войти в состав Грузии».

Такая бесцеремонность если не взорвала, то явно вывела вождей добровольцев из равновесия. В пику не в меру разбушевавшимся ревнителям идеи «Великой Грузии» они не только отвергли притязания на Сочинский округ как несостоятельные, по и тотчас, словно окатив холодным душем, напомнили им об Абхазии, насильственно присоединенной к Грузии и ожидающей предоставления возможности «иметь суждение о своей судьбе». Кроме того, давая понять, что для них не секрет, откуда ветер дует, они в лоб задали Гегечкори убийственные вопросы: «Не связаны ли вы в вашем решении кем-либо?»; «Что означает совместное вторжение грузин и немцев в Черноморскую губернию?» и «Не участвует ли Грузия в союзе с немцами и большевиками в комбинации окружения Добровольческой армии?» Гегечкори опроверг такие подозрения, по добровольческие руководители ему не поверили.

В ходе жарких споров с представителем Грузии Алексееву и Деникину бросилась в глаза уклончивая позиция Быча, представителя Кубани на совещании. Вскоре, однако, эта загадка прояснилась. Оказалось, Гегечкори и Быч, вступив в сговор, повели совместную интригу против добровольческого командования. Обе стороны надеялись извлечь из нее пользу для себя. Разменной картой стал Сочинский округ. Гегечкори обещал передать его Кубани. Это был нож в спину добровольцам. Но кубанцев, пришедших к власти на их штыках, это вовсе не смущало. Некоторое время спустя, в ноябре, Быч открыто сообщил о своей договоренности заседанию рады, указав на отсутствие между Кубанью и Грузией каких-либо недоразумений. В этой связи Деникин замечал: «Великая Кубань и Великая Грузия нашли общий язык за счет интересов Великой России».

Гегечкори, продолжая лицемерить и не раскрывая карт, заверял добровольцев, что позиция грузин в отношении Сочинского округа носит временный характер. Вместе с тем, отвечая большевикам, обвинившим грузинских социалистических правителей в тесном союзе с Добровольческой армией, и спасая их реноме, он и вовсе поверг в смятение ее представителей своими откровениями: «В действительности же ни в каком союзе (с ней) мы не состоим, а выполняем одну общую работу — борьбу с большевиками. Представлять же нашу работу, носящую случайный характер, в смысле связанности с Добровольческой армией — нельзя».

Алексеев и Деникин поняли, что Грузия не станет их союзником. Нетерпимость грузин, заявил Алексеев, не позволяет продолжать переговоры, и закрыл совещание. Деникин сразу же выдвинул войска южнее Туапсе, не предпринимая военных действий, перекрыл границу и прекратил грузопотоки в Грузию. Грузинская пресса развернула безудержную травлю Добровольческой армии. Ее обвинили в стремлении объединить силы «открытой монархической реставрации для беспощадной борьбы с демократией». Между тем на картах, обозначавших границы Грузии, территория не только Сочинского округа, по и южная часть Туапсинского включалась в ее пределы. «Враги Добровольческой армии, — резюмировал Антон Иванович, — … не сознавали, что, подрывая ее бытие, губят этим и свой парод».

У последней черты

3 — 4 июля 1919 г. Пленум ЦК РКП(б) разработал меры по борьбе с деникинщиной как с ударной силой империалистической Антанты и перебросил против нее большое количество войск и техники. В письме ЦК «Все на борьбу с Деникиным!», написанном В. И. Лениным и опубликованном 9 июля, говорилось: «Наступил… самый критический момент социалистической революции».

Деникин был в числе первых, кто вскоре почувствовал произошедшие изменения на советской стороне фронта. Активное сопротивление Красной Армии обнажило изъяны его «Московской директивы» и, прежде всего, ее главную слабость — распыление войск на огромном пространстве. Поэтому штаб по его указанию вносит в ранее разработанный им план существенные коррективы. Теперь им создается мощный ударный кулак, в который включается 60 % всей подвластной живой силы и 70 % артиллерии. Вся эта громада была нацелена на левый фланг и центр советского Южного фронта. На курском и воронежском направлениях развернулись бои невиданной дотоле ожесточенности. И это не замедлило отразиться на деникинских войсках.

Возникло замешательство среди дрогнувших казачьих частей. Они обнаружили явное нежелание продвигаться вперед, то и дело оглядывались назад, на свои области. Деникин вынужден был совершить еще одну перегруппировку в своих войсках. 12 сентября он приказал поставить Донскую и Кавказскую армии на второстепенных направлениях, отведя им вспомогательную роль. Главная задача возлагалась на Добровольческую армию. К ней присоединялись конные корпуса Шкуро и Мамонтова. В конце сентября — начале октября войска Деникина ворвались в Воронеж, Курск, Орел и подошли к Туле, создав прямую угрозу Москве.

21 и 26 сентября состоялся еще один Пленум ЦК РКП(б), объявивший мобилизацию коммунистов. РВС Республики разделил Южный фронт на два — Южный и Юго-Восточный, а 30 сентября советская печать опубликовала подготовленные его председателем Л. Д. Троцким «Тезисы о работе на Дону», в которых говорилось: «Наша политика — не есть политика мести за прошлое. Мы ничего не забываем, по за прошлое не мстим. Дальнейшие взаимоотношения определяются в зависимости от поведения различных групп самого казачества», от их отношения к Красной Армии. «Мы возьмем под свое решительное покровительство и вооруженную защиту те элементы казачества, которые делом пойдут нам навстречу. Мы дадим возможность оглядеться и разобраться тем слоям и группам казачества, которые настроены выжидательно, не спуская в то же время с них глаз». Но поддерживающие врага и дальше, подчеркивалось в Тезисах, будут строго наказываться.

Такой курс преследовал цель нейтрализации казачества политическими средствами. По словам Троцкого, в общих чертах он выдвинул его еще в конце 1918 г., однако этот план поддержки тогда не встретил. Можно по-разному воспринимать это утверждение, но факт остается фактом — на протяжении всего предшествующего времени Красная Армия действовала в лоб по направлению от Волги к Кубани против казачьих районов и терпела одно поражение за другим, особенно после Вешенского восстания. Теперь председатель РВС Республики, преследуя ту же цель, выдвинул предложение о нанесении главного удара с Волги не на Кубань, а на Харьков и Донбасс через Воронеж. Такой план имел под собой веские основания. На этот раз с учетом обретенного горького опыта он был принят. Его реализация обеспечивала Красной Армии возможность продвижения в полосе с благоприятно настроенным по отношению к ней большинством населения — рабочих и крестьян, отсекала казаков, не затрагивая их, от прорвавшейся к Москве Добровольческой армии.

Круто изменившаяся советская политика не замедлила вызвать резонанс в белом стане. Когда Деникину уже подыскивали белоснежного коня для того, чтобы по-царски торжественно въехать в Кремль, представители казачьих общественных кругов Дона и Кубани обратились к РСФСР с предложением о возможности заключения сепаратного мира. Нарком по иностранным делам РСФСР получил указание правительства вступить с ними в переговоры.

Эти события служили показателем глубокого всеобщего кризиса деникинской «империи» и, прежде всего, в ее решающем, казачьем, звене, на котором она и держалась. Но Деникин продолжал принимать желаемое за действительное, а потому его расчеты не имели под собой оснований. Оп, видимо, не понимал, что верноподданнические внешние проявления со стороны, например, Богаевского, демонстративно, в угоду ему, выбросившего в сентябре над атаманским дворцом вместо донского красно-бело-желтого флага трехцветный общерусский, скорее подрывали, чем укрепляли его дело.

Даже у членов Круга эта мало что дающая атаманская акция вызвала, тем не менее, неприязнь и даже отчуждение. Дело в том, что эти уже вошедшие в роль законодатели усмотрели в ней угрозу собственному благополучию, поскольку переход Дона под начало Деникина означал бы конец их «парламенту». Каждому же из них это депутатство обеспечивало с помощью канцелярии возможность «урвать» ставшие дефицитом муку, сахар, вино, спирт, белье, английское обмундирование и прочие своеобразные «зипуны», с давних пор почитавшиеся у казаков делом естественным и вполне законным. Потому их общежитие напоминало скорее воровской притон, чем место парламентариев. Помимо того, на них сыпались как из рога изобилия и другие удовольствия — незаслуженные чины, почести, банкеты. Разъезжавшиеся по станицам на каникулы, эти «господа члены» везли с собой больше «зипунов», чем даже фронтовики. Избиратели, умирая от зависти, на чем свет стоит крестили не только самих парламентариев, но и всю их законодательную деятельность.

«Донские ведомости», призвав к беспощадному анализу причин неудач на фронте, последовавших после летнего фейерверка побед, усматривали их не только в том, что «красные к августу успели оправиться и приступить к активным действиям», по и в бедах всей «Деникин». «Есть, — писала газета, — язвы белого тыла, которые нужно не укрывать рубищами, а лечить действенными средствами. Первая язва — это грабежи. Вторая — спекуляция. Третья — узкоклассовая пропаганда и агитация. Четвертая — утрата чувства общего в пользу личного, уклонение от долга по корысти и трусости. Пятая — общий упадок производительной энергии, леность, страсть к наслаждениям».

Вспоминая о том тяжком моменте, Деникин признавал, что развал его тыла приобрел грозные формы. Пышно процветавший классовый эгоизм овладел и крестьянином, и помещиком, и пролетарием, и буржуем — все требовали защиты, по мало кто оказывал власти помощь. Имущие отказали в материальной поддержке. Дезертиры с фронта открыто фланировали по улицам или укрывались в правительственных учреждениях. Процветала спекуляция. Таково было следствие расстройства производства, товарооборота, денежной системы, дороговизны Борьба не давала результатов. Введенные расстрелы обрушились на крестьян да на мелкую сошку. Обмундирование, поставляемое союзниками, прямо с военной базы растекалось невидимыми каналами по всему югу. Повсюду царили казнокрадство, хищения, взяточничество. Они стали обычным явлением, поскольку ими занимались целыми корпорациями. Разврат, разгул, пьянки и кутежи процветали под девизом: «Жизни — грош цена, хоть день да мой!» Это был воистину пир во время чумы.

Установившимся деникинским режимом недовольны были все. Корреспондент из Черноморской губернии писал: «Нас упрекают, что мы не желаем участвовать в общегосударственных повинностях. Но мы не желаем участвовать в строительстве такого государственного аппарата, в котором опять будет загон, а мы скот. В плетении кнута для собственной спины мы не желаем принимать участия… Нам уготавливается неслыханное рабство… Речи… генерала Деникина…, его обращения к нам, крестьянам и рабочим… мы расцениваем по тем формам и методам управления, от которых на наших собственных спинах появились уже сиво-багровые полосы. Нас стараются убедить, что все беды от революции, что вот, дескать, в старом все было так хорошо, что Россия и сильна была, и занимала определенное место среди других народов, и нам всем жилось так прекрасно. Мы слушаем это, а сами думаем: «Брешете вы, хлопцы, та щей здорово».

Вихрь внезапных и крутых перемен породил разрушительно-восстановительные процессы, направленные против имущих слоев населения, в том числе и мелкой буржуазии. Будучи по образу своего мышления и психологии носителями авторитарных представлений как об основах миропорядка и его устройства, все они связывали свое благополучие в настоящем и будущем лишь с сильной личностью, внутренне готовые воспринять ее в любом облике — диктатора или теперь, после бед и мытарств, даже монарха. Главное, чтобы гарантировалась сохранность их собственности — большой или малой, но высоко ценимой каждым владельцем. Однако на политическом горизонте такой фигуры не просматривалось. Деникин? Да, но «так себе», рассуждали в верхних эшелонах, наблюдавших его с близкой дистанции. Казачьи атаманы Богаевский или Филимонов? Они представлялись им «полным ничтожеством». А больше вообще никого не было.

В какой-то степени в качестве компенсирующей альтернативы мог выступить бы сильный властный закон. Но такого не было, а действовавший не внушал никакого доверия. Даже проденикинская газета «Великая Россия» тогда откровенно возмущалась: «Надо, чтобы население уважало закон, а для этого необходимо заставить исполнять закон всех подчиненных передатчиков и проводников велений власти. У нас этого нет, потому что… тыл подобен клоаке грязной и зловонной, заглушающей своим ядовитым испарением святое дыхание возрождающейся России». Отсутствие всего этого оказывало на общество белого стана разлагающее воздействие.

В станицах же и хуторах, где хозяйничала своя «демократическая» администрация, безобразия творились почище, чем при царизме. Полиция издевалась над «свободными гражданами» как хотела. Атаман Черкасского округа Янов зафиксировал это в ряде своих приказов. В одном из них, от 9 октября 1919 г., сообщалось, что войсковой старшина Китайский «под угрозой» тяжких репрессий широко и безжалостно пользовался трудом жителей хутора, заставляя их работать у себя на даче, косить свой хлеб, возить ему из шахт уголь, не платя не только за их работу и перевозку угля, но даже не возвращая им крупных сумм, уплаченных за уголь. Согласно другому приказу от 1 ноября, старший стражник 4-го участка Карпушин под видом борьбы с грабежами учинял повальные обыски, а при обнаружении награбленного имущества изымал его в свою пользу. Он терроризировал население и поступал с его имуществом «по своему усмотрению, заявляя, что власть его не ограничена законом, чем до такой степени запугал население, что оно боялось жаловаться; без всякого повода бил местных жителей плетьми». «Донские ведомости» и другие газеты также регулярно информировали своих читателей о подобных случаях, творившихся во всех округах.

Местная администрация не считалась с законами и приказами своих правительств. Атаманы округов и отделов, сплошь и рядом будучи отпетыми монархистами, вели себя как удельные князьки. Люто ненавидя «демократические» нововведения, они всячески им противодействовали. Опорой атаманам служили воспитанные в царской казарме покорные старики. Молодежь же в это время либо грабила центральные районы России под командованием Мамонтова, Шкуро, Покровского и других подобных головорезов, либо «партизанила» дома в шайках зеленых, тоже не гнушаясь разбоем при удобном случае. Вступая в должность атамана станицы Старовеличковской, некий Одарушко, перед тем бежавший с фронта, после молебна, выступая на многолюдном собрании, обрушился на интеллигенцию, как на носительницу демократических тенденций и потому источник бед. «Пусть те, кого касается моя речь, поскорей спасаются из станицы, пока не поздно, — возгласил он. — А ежели кто не будет при встрече со мной ломать шапку, то тоже буду арестовывать». Взвинченная невежественная толпа горячо поддержала своего избранника. Газета сообщала: «Бабы и старики завопили по адресу учителей: «На хронт их! Вот атаман так атаман. Правду казав, що як стану атаман, то телегенцию пидгребу».

Социальные отношения между основными группами казачьих областей накалились до предела. Главный водораздел проходил между казаками и иногородними, особенно на Кубани. Представитель последних Преображенский заявил в Раде: «Комиссия по выработке конституции создает сословную республику со всякими привилегиями для казачества и бесправием для иногородних. Или уравнивайте тех и других в правах, или нечего кичиться демократией». Однако законодатели отвергли подобные притязания: «Требование об уравнении иногородних недемократично. Выполнение его повлечет полное изгнание коренного населения из края теми, кому вздумается придти сюда на жизнь». Его страстно поддержал П. Макаренко: «Обвинение казаков в недемократичности неосновательно. Предоставление известных привилегий коренному населению по сравнению с населением, не имеющим прочной связи с краем, вполне естественно и имеет место во всех демократических государствах».

Корни противоречий уходили в земельные отношения. Выработанный Радой закон отменил собственность на землю, излишки ее сверх установленной нормы подлежали перечислению в казачий фонд, за счет которого предусматривалось первоочередное отведение наделов казакам и горцам, коренным крестьянам, заслужившим в борьбе с большевиками быть принятыми в казаки. Национализации подлежали и излишки земель крупных иногородних владельцев для удовлетворения потребностей казаков. Ушедшие с большевиками — преимущественно иногородние — выселялись: до 200 семей в некоторых станицах (в среднем по 1000–1200 человек).

Взрывоопасная обстановка порождала у собственников опасение за свое имущество. Казаки боялись покидать станицы и хутора. Особенно черноморцы Таманского и частично Ейского отделов на Кубани, где казаки отказывались выступать на фронт, предпочитая дезертирство, размеры которого с весны 1919 г., по словам Филимонова, сказанным им на заседании Рады, «не поддаются описанию». Ни на какие доводы и попытки их убедить они не реагировали. Атаман направил против них карательные отряды. Станица Абинская подверглась полному разгрому. Рада подала запрос: «Известно ли правительству, что в Таманском отделе карательным отрядом производятся расстрелы и повешения без суда и следствия, производятся истязания, грабежи, изнасилования женщин, а также аресты и содержание без предъявления обвинения…». «Вольная Кубань» клеймила черноморцев «апостолами разложения казачества». В правительстве усилилась грызня между ними и линейцами.

Атаманские войска, объявив форменную войну собственному пароду, с боями совершали рейды. Объединяясь, казаки в ответ создавали свои вооруженные группы. У станицы Шапсугской они разбили карателей войскового старшины Щегловского. В плавнях и горах укрывшиеся дезертиры образовали так называемое зеленое движение, в политическом отношении отражавшее поиск третьего пути — между диктатурой пролетариата и белым режимом. Выловленных дезертиров с помощью аэропланов отправляли на фронт «спасать родную Кубань и великую неделимую Россию». Таким способом был сколочен, в частности, Таманский полк численностью около 2 тыс. человек. Вскоре походный атаман генерал Науменко уведомил Раду, что на фронте от него осталось всего 47 шашек преимущественно из жаждавших добыть «зипуны», т. е. обогатиться посредством грабежей.

Рушились казачьи государственные образования, трещала по всем швам деникинская «империя». Повсюду царил вопиющий беспорядок. Верхи в предчувствии надвигающейся катастрофы метались в поисках выхода. Деникин видел его в подчинении Колчаку и еще 2 июня издал соответствующий приказ. Но этим он только подлил масла в огонь бушующих страстей. Сторонники строительства России на принципах буржуазной федерации расценили данный шаг как попытку «заткнуть им глотки». Н. С. Рябовол, сменивший Быча на посту председателя Кубанской рады, произнес тогда громовую речь. «Мы, — сказал он, — накануне больших событий. Момент опасный. И если не изменится политика Добровольческой армии, все может рухнуть. Мы не желаем бороться с пародами… Все рухнет, если будем продвигаться вперед и назначать губернаторов. Можно написать на своем знамени, что угодно, но дать землю и демократическую республику сможет тот, кто приедет в Москву, обладая реальной силой. Кто не захочет… дать этого, если у него будет армия, не даст. Мы не самостийники, мы не сепаратисты, клевещут те, кто так говорит. Нам говорят: принесите жертвы и вам воздастся. Как? — спрашиваем мы. Как при Екатерине: пришлют барабаны?»

Казачьи верхи и казачья буржуазия спешно взяли курс на реанимацию Юго-Восточного союза. Инициативу созыва конференции еще весной 1919 г. взяло на себя Кубанское правительство. Оно вступило в контакты с закавказскими новообразованиями и с подчиненными Добровольческой армии горскими округами Северного Кавказа. Деникин расценил это как демонстрацию центробежных сил. И первоначально ему удалось даже торпедировать саму эту идею. Не без его давления донские и терские правители, заняв на переговорах сходные позиции, поддержали мнение Особого совещания деникинского правительства сначала о неприемлемости состава конференции. Харламов выступал по этому вопросу на закрытом заседании Донского округа. Он заявил, что кубанское правительство и само не верит в конференцию, но обязано исполнять постановление Рады, проведенное черноморцами, что теперь, когда Красная армия угрожает их жизненным интересам, нужна не внутренняя борьба, а крепкое единение. Аналогично к этому отнеслись и терцы. И вопрос о конференции заглох.

Но как только дела на фронте поправились, Донской круг поменял ориентиры и тоже высказался за немедленное создание Юго-Восточного союза в первую очередь в объединении с Тереком и Кубанью «для укрепления экономической мощи края и утверждения кровью добытых автономных прав при дружном боевом содружестве с главным командованием Юга России в деле осуществления общих задач по воссозданию единой, великой Родины — России». 24 июня в Ростове собрались по приглашению председателя Донского круга представители трех казачьих войск на конференцию. Проденикинские круги — общественность и печать — осудили ее как попытку раскола России и создания противовеса общегосударственной власти. Донцы, терцы и наблюдатели от Астраханского казачьего войска, не желая выглядеть в таком свете, пошли на попятную, заявив, что в России федерализм не приемлем. Возникла тупиковая ситуация. Кубанцы остались в меньшинстве.

26 июня состоялось закрытое заседание конференции, на котором неугомонный Рябовол выступил с новыми изобличениями деникинщины. Напомнив, какими насильственными мерами она зарождалась на Кубани и распространялась по другим частям страны, он заключил: «Если желательно иметь единую и неделимую, надо суметь найти общую точку зрения. И в отношении союзников Особое совещание тоже повело неправильную политику. Уже в ноябре нас пугали, что вот-вот придут союзники, они вас не признают. Мы тогда говорили командному составу Добровольческой армии, что спасти Россию могут не союзники и не немцы, а только сами русские. Помощь, если и дадут, то во всяком случае за деньги, а не за прекрасные глаза. Там, где демонстрируется единая Россия, нет тех народов, которые действительно за нее льют кровь. Особому совещанию при таких условиях будут верить менее чем Временному правительству».

Это было уже чересчур. Речь Рябовола обернулась для него трагической развязкой. В 2 часа 30 минут ночи 27 июня, когда возмутитель умов возвращался с дамой в свой номер гостиницы «Палас-Отель», располагавшейся в Ростове на Таганрогском проспекте, в вестибюле его сразили в упор произведенные выстрелы. Кубанская Рада немедленно откликнулась воззванием: «Враги народа устраняют со своего пути борцов за народоправство!» Черноморцы и линейцы, забыв о распрях, сразу объединились. Депутат Белый призвал закрыть все организации, занимающиеся «травлей кубанского казачества и его лучших представителей», «в первую очередь все отделения Освага», деникинского отдела информации. Рада проголосовала единогласно. По станицам Кубани прокатился клич: «Долой добровольцев!» Распропагандированные казаки ответили отказом идти на фронт и призывом к формированию собственной Кубанской армии. Спохватившийся Ос-ваг распространил слухи, будто убийство Рябовола — дело большевиков, которым на руку усиление внутренней борьбы в белом стане. В Ростове заговорили о «романтической подкладке». Пуришкевич в газете «На Москву» (№ 7) опубликовал четверостишье:

В дни борьбы и произвола

Все ж дерутся петухи:

Кто-то кокнул Рябовола

За любовные грехи.

Потом следствие установило, что убийство, совершенное А. Коврижкиным, было актом возмездия взбесившихся добровольческих фанатиков. О созданной ими атмосфере в Ростове И. Макаренко говорил на обеде в память Рябовола: «Там готовится еврейский погром. Готовят его старые, испытанные монархисты, гнездо прочное и крепкое… Офицеры бывшей гвардии даже Деникина считают левым, а Колчака — большевиком. Можете себе представить…» В Ростове неистовствовал «Союз восстановления династии Романовых». «Судить? — возмущались добровольцы. — Да убийце надо дать награду — Рябоволов и Бычей следует стирать с лица земли». И когда в Ростове уже шел суд над убийцей, 14 октября в Екатеринодаре неизвестный явился к председателю Кубанского военного суда В. Я. Лукину, стороннику Деникина, и в отместку выстрелом в лоб уложил его на месте. Прокурор И. Калинин в обвинительной речи на суде по делу Коврижкина говорил: «…Несомненно, что расправа с Рябоволом есть дело тех, кто силится повернуть назад колесо русской истории, вернуть ее к дореволюционному времени… Очень жаль, что те, которые причисляют себя к спасителям Отечества, понять не могут бесполезности террористических актов. Такими методами борьбы не создать великой и неделимой и вообще никуда дальше Дона и Кубами не уйти». Донской военный суд, однако, оправдал убийцу. Его председатель генерал-лейтенант Петров сказал: «Бессмысленно закатывать мелкую рыбешку, когда крупные караси гуляют на свободе».

Но все это было уже позднее. А тогда, в июле, кубанская делегация не возвратилась в Ростов с похорон. Конференция 2 июля постановила: «Признать безотлагательную необходимость организации временной общегосударственной власти на Юге России на основе представительства от государственных образований Юга России и главного командования Вооруженных сил Юга России». Настойчивые уговоры по прямому проводу из Екатеринодара председателя кубанской делегации горского князя Шахим-Гирея и И. Макаренко, пытавшихся убедить конференцию в преждевременности переговоров с Деникиным, не помогли.

3 июля делегация конференции в составе известного Харламова, управляющего отделом внутренних дел Дона Коклюгина и бывшего профессора Военной академии Баскакова встретилась с проезжавшим через Ростов Деникиным. Переговоры закрепили полное единомыслие относительно идеи построения общерусской власти. Верховным правителем России утверждался Колчак, а полномочным представителем его на Юге — Деникин. Казачьи представители признали общее правительство, а Деникин — автономию казачьих войск. В областях и губерниях создавались палаты представителей.

Идею о союзе казаков Деникин сумел не только спустить на тормозах, но и под своей эгидой консолидировать силы Юга России для борьбы с большевиками. В дальнейшем попытки организации союза так и погрязли в трясине бесконечных переговоров, протекавших то в Екатеринодаре, то в Ессентуках, то в Новороссийске. Деникинцы одержали верх. В отношении будущего они не хотели создавать прецедента. Но казаки, наоборот, стремившиеся законодательно закрепить максимум своих прав и привилегий, продолжали искать новые пути. Ослабляя натиск с их стороны, Деникин пошел еще на один компромисс — согласился признать казачьи войска частью общегосударственного аппарата односторонним актом власти верховного правителя через своего представителя на Юге. Казачьи верхи требовали созыва Учредительного съезда и заключения союзного договора. Кроме того, в отношении закрепления статуса Колчака донцы заняли неопределенную позицию, терцы и особенно кубанцы — высказались отрицательно.

Казачьи верхи, ведя переговоры с Деникиным в силу вынужденных обстоятельств, зорко смотрели по сторонам и хватались за любую возможность, укрепляющую их положение, особенно на Западе. Вскоре после убийства Рябовола кубанская делегация опубликовала в Париже меморандум за подписью Быча. «Для того, чтобы теперь же укреплять в России начала демократии и свободы, — говорилось в нем, — нужно федеративные части теперь же признать государственными образованиями. Необходимо, чтобы народы этих будущих государств почувствовали необходимость единения не под давлением вооруженной силы, но при полной самостоятельности, при ясном осознании необходимости политического, а особенно экономического их союза. А потому Кубань, как фактическое суверенное государство, должна быть принята в Лигу наций и иметь своих представителей на мирной конференции.

Казачьи самостийники не унимались. Неизвестно, дошла ли до Деникина информация об их переговорах с РСФСР, но в середине октября он доподлинно узнал о том, что в Париже делегация кубанцев заключила договор о дружбе с представителями самозванного меджлиса республики горцев Кавказа, провозглашенного летом 1918 г. под протекторатом Турции. «Высокие» стороны признали взаимную независимость, заявили о намерении установить между собой границу, не умалять суверенитета друг друга, оказывать вооруженную взаимопомощь.

Договор подписали от кубанцев Л. Быч, Б. Савицкий, А. Калабухов, от горцев — Т. Чермоев, Г. Бамматов, X. Хадзагаров и Гайдаров.

Это возмутило даже линейцев, которых черноморцы предварительно не поставили в известность, а добровольцы объявили федералистов изменниками. Возвратившийся тогда из Парижа Калабухов попытался сбить накал обострившихся страстей, заявив через «Вольную Кубань», что заключен вовсе не договор, а лишь его проект, и что он полностью соответствует постановлению Рады от И ноября 1918 г. об образовании Кубанского государства и ему подобных на территории России. Правда, он тут же добавил, что горы Кавказа теперь обагряются кровью из-за неправильной политики А. Деникина, и потому делегации решили добиться прекращения бессмысленной резни признанием взаимного суверенитета. 30 октября Калабухов, выступая на заседании Рады, подбавил жару: «Кубань не должна допустить, чтобы по ней проехала победная колесница генерал-губернатора. Под влиянием монархических идей… население не верит в земельный закон, так как монархические авантюристы заявляют им: «Пашите, пашите, а собирать-то не будете!»

Рада клокотала. Делегаты метали стрелы в адрес Добровольческой армии и собственного правительства, неспособного создать независимую Кубанскую армию. И. Макаренко, избранный ее председателем вместо Рябовола, воскликнул: «Счастливый Дон! Там много достойного генералитета. А бедная Кубань не могла породить даже двух-трех порядочных генералов». Особое совещание, обличал его председатель Рады, — это «тот коршун, который ждет лишь того времени, когда можно выклевать глаза Кубанскому краю и отнять у него землю и волю». Депутат Омельченко призвал казаков оставить ряды Добровольческой армии — виновницы гражданской войны, ибо, не преследуй она «целей насаждения монархизма, давно можно было бы окончить войну и примириться с большевиками, устроив в России народную республику». В довершение ко всему кубанские правители заключили экономические договоры с меньшевистской Грузией и петлюровской Украиной, их делегаты, выезжавшие на Дон и Терек, выявляли единомышленников по борьбе с главнокомандующим Вооруженных сил Юга России. Петлюра прислал в Екатеринодар тайную делегацию. На границах Кубани выросли пограничные посты с целью пресечения вывоза продовольствия за ее пределы. Стороннику Деникина генералу Науменко Рада выразила недоверие как походному атаману. Пошатнулись позиции Филимонова. Атаман решил созвать чрезвычайную Краевую раду, чтобы обратиться к «голосу казачества».

Отношения с казаками у Деникина не сложились. Но еще хуже обстояли дела на Украине. Вторгшись туда, Деникин допустил непоправимый стратегический просчет. Его приветствовали «землеробы» — крупные землевладельцы и помещики, уставшие от разгула петлюровцев — мелкой буржуазии, части городской и большинства деревенской интеллигенции. Рабочие стояли за Советскую власть, а безбрежная крестьянская масса предпочитала придерживаться нейтралитета. Приход добровольцев вызвал радикальную перегруппировку сил. Возвращение помещиков и введение «третьего снопа» как ветром сдуло нейтралитет с крестьян. Приказ Май-Маевского, запретивший преподавание в школе на украинском языке, породил мощную волну национализма. На арене появился мало кем до этого признававшийся Нестор Махно, мгновенно превратившийся теперь в кумира страждущих и жаждущих защиты от произвола. Левобережье Днепра покрылось посаженными на тачанки отрядами. Они грабили города и крупные населенные пункты, делясь крохами награбленного с жителями деревень. Смелый атаман прослыл предводителем голытьбы, о нем сочинялись легенды. На городских заборах вывешивалось и такое: «Кто вчера на базаре кавуны покупал, тот и батько Махно видал». Провозглашенный Махно лозунг «Смерть деникинцам!» сделал его чуть ли не народным героем. Деревня превратилась в надежное убежище, где махновца не могли сыскать никакие сыщики.

Огнем и мечом прошелся Махно по Екатеринославщине, разрушив коммуникации между Ростовом и Киевом. Живьем топили в Днепре и сжигали на костре без разбора офицеров, коммунистов, интеллигентов под общим лозунгом «Бей белых — пока не покраснеют, красных — пока не побелеют!» Шайки были неистребимы. Как только вдали начинала куриться пыль от «батькиных тачанок», городские притоны превращались в махновские штабы, а громилы — в бойцов. Деникин направил на борьбу с Махно целиком весь корпус генерала Слащева, но тот не справился с поставленной задачей. Требовалась кавалерия. Пришлось снимать части Шкуро с Воронежского направления. Страх охватил богатых. Шкуро со свойственной ему непосредственностью рекомендовал: «Впавшей в панику харьковской буржуазии предлагаю попросту удирать. Более крепкие первыми должны брать винтовки и идти на фронт, а не спекулировать за спинами».

Деникинщина, не имевшая под собой надежного и прочного социального фундамента, на глазах ее архитекторов превращалась в развалину.

Капитан тонущего корабля

Острое недовольство казачьих верхов, хотя и причиняло немало хлопот, все-таки напоминало лишь обычный бунт на корабле. Несмотря на бурю, ломавшую палубные надстройки, корабль продолжал идти намеченным курсом. Капитан, однако, плохо знал его, и тот наталкивался на рифы, получая одну за другой бортовые пробоины.

Такими внезапными подводными камнями для Деникина стали выступления недовольных его социальной политикой рабочих и крестьян. Своей неожиданностью и мощью они потрясли устои его режима. Оккупированная им территория покрылась сетью подпольных организаций, душой которых стали большевики. Повсюду вспыхивали забастовки, стачки, восстания. Остановилась железная дорога. Едва-едва, с надрывом и перебоями, работал Новороссийский порт. Шахтеры Донбасса перестали давать уголь. Пролетарии Харькова, Ростова, Таганрога, Екатеринослава и десятков других городов поднялись на последний и решительный бой. Крестьяне сел, станиц, хуторов и аулов отказывались поставлять продовольствие, укрываясь от мобилизации в горах и плавнях. Зеленое движение обретало красный политический оттенок. Армии народных мстителей взяли под контроль целые ущелья и районы Украины, Причерноморья и Северного Кавказа. 24 октября 1919 г. Ленин с полным основанием указывал: «Украина горит и на Кавказе восстание. Наступает момент, когда Деникину приходится бросать все на карту».

И в это время Красная Армия перешла от активной обороны в решительное контрнаступление, нанося сокрушительные удары по деникинцам. 20 октября передовые колонны Эстонской, Латышской и 9-й стрелковой дивизий 14-й армии (командующий И. П. Уборевич, член РВС Г. К. Орджоникидзе) освободили Орел. Через четыре дня корпус С. М. Буденного во взаимодействии с 8-й армией ворвался в Воронеж, разгромив кавалерию Шкуро и Мамонтова.

Такой крутой поворот событий на фронте судя по всему явился для Деникина полной неожиданностью. Он вызвал у него если не смятение, то глубокую озабоченность и повышенное нервное напряжение. Заявление Филимонова, возлагавшего надежду на здравый «голос казаков», вызвало вспышку ярости. И в этот момент под руками оказался Врангель, прибывший в Таганрог, где располагалась Ставка верховного, который приказал ему немедленно выехать в Екатеринодар и обуздать там потерявших разум бунтарей. В качестве его помощника туда был направлен и начальник отдела законов и пропаганды Особого совещания профессор Соколов. Последний сразу же предложил кубанцам внести поправки в конституцию, преследующие цель усиления власти атамана, упразднение Законодательной и созыв Краевой рады только по усмотрению атамана и не чаще одного раза в год, предотвращая создание собственной армии.

Врангель, приступив к действиям, не обнаружил в частях надлежащей стойкости в случае «разрешения внутренних вопросов оружием». Да и, кроме того, он опасался ответной «бури на Дону». На приглашение выступить на заседании Рады он сказал: «До тех пор, пока у вас заседают изменники, моя нога не переступить вашего порога». К тому же, он никак не мог забыть слова Макаренко о недоброкачественности кубанских генералов, так как был принят в кубанские казаки и с апреля 1918 г. ходил только в черкеске и папахе. В знак своего нерасположения он демонстративно покинул Екатерииодар и уехал в Пятигорск, откуда сообщил Филимонову, что Кубань включена в район действий Кавказской армии и ее командующим назначен Покровский. В письме председателю Особого совещания Лукомскому он писал: «…Обнаглевшие самостийники окончательно закусили удила… Я сделаю все, но ход событий заставляет предвидеть возможность такого порядка вещей, когда отказ от военного вмешательства будет признанием слабости, а это, по моему убеждению, равносильно гибели».

Буря над кубанцами разразилась внезапно. 6 ноября Деникин телеграфировал в Екатеринодар: «В июле текущего года между правительством Кубани и меджлисом горских народов заключен договор, в основу которого положена измена России и передача Кубанским казачьим войском Северного Кавказа в распоряжение меджлиса, чем обрекается на гибель Терское войско. Подписавших договор при появлении их на территории Вооруженных сил Юга России приказываю немедленно предать военно-полевому суду за измену». Рада обязала атамана и правительство разъяснить Верховному, что обсуждение действий делегации подлежит только в правительстве, а существо договора — в Краевой Раде, члены же ее пользуются дипломатической неприкосновенностью, приказ о предании их суду — нарушение прав Кубани, поэтому его надлежит отменить. Деникин не ответил на ту телеграмму. Федералисты забеспокоились. Рада признала распоряжение о включении Кубани в район Кавказской армии не имеющим силы, подчеркнув, что вся власть на Кубани находится в руках только ее и созданного ею правительства.

Тем временем к Екатеринодару подтягивались войска. Покровский перебросил с фронта отряд головорезов, готовых истребить все население города, и объявил приказ о своем вступлении в должность командующего тыловым Кубанским районом Кавказской армии. Комендант Екатеринодара генерал Чумаченко избил члена Рады Якунина. Растерянный Филимонов бегал от Рады к Покровскому и обратно. Он убеждал первую смириться, утвердить закон об управлении краем и разойтись, чтобы своими выпадами не обострять отношений с деникинской армией. Рада отвергла предложение о капитуляции. Покровский предъявил атаману два ультиматума: во-первых, Рада должна выдать Калабухова для предания его суду как изменника в соответствии с приказом Деникина, а во-вторых, прекратить травлю Добровольческой армии. Ответ на них он потребовал дать к 12 часам 19 ноября, предупреждая, что в случае невыполнения данных требований добьется своего силой. Филимонов, доведя ультиматумы до сведения Рады вечером 18 ноября добавил: «Ничего другого не остается, как подчиниться требованиям генерала Покровского».

Как разорвавшаяся бомба, откровенный диктат поверг Раду в шоковое состояние. В перерыве И. Макаренко набросился на Филимонова: «Какой вы атаман, если предлагаете полную капитуляцию! Вы должны сложить свои полномочия. Подайте мне булаву». Глава правительства Курганский попытался защитить Филимонова. Разъяренный Макаренко, теряя самообладание, цыкнул и на него: «Молчать! А то я вас как щенка выкину отсюда». Загнав всех на заседание, он заявил: «Атаман изменил Кубани и продался Добровольческой армии. Ввиду этого вся власть на Кубани принадлежит Краевой раде. Кому атаман должен передать свою булаву?» После невообразимого шума исход голосования по вопросу о доверии атаману решил всего один голос. Макаренко сложил с себя полномочия и покинул театр. Среди делегатов возобладало «покаянное настроение». Филимонов отправился на телеграф для переговоров с Деникиным по прямому проводу. Но его не допустили в аппаратную и не позволили отправить телеграмму. Рада и правительство оказались на положении пленников.

Утром 19 ноября Калабухов отдал себя в руки военных властей. Врангель прислал приказ из Пятигорска: «Прикрываясь именем кубанцев, горсть предателей, засев в тылу, отреклась от матери-России… Заключили преступный договор, передающий в руки врага…Терек, пытались развалить фронт… Покровский во исполнение моего приказа арестовал и предал суду десять изменников… Калабухов, Макаренко, Манжула, Омельченко, Балабас, Ворониной, Феськов, Роговец, Жук и Подтопельный. Пусть запомнят эти имена те, кто попытался бы идти по их стопам!» Покорность федералистов смягчила Деникина. Надобность в большом кровопускании отпала. Чтобы запугать Быча и не допустить его возвращения, вечером того же дня военно-полевой суд приговорил Калабухова к повешению. Утром 20 ноября приговор был исполнен на Крепостной площади, а труп в назидание всем строптивцам был оставлен на целый день.

Делегация от сломленных депутатов Рады во главе с историком Ф. Щербиной отправилась к Деникину, чтобы повиниться и сообщить ему, что парижская делегация кубанцев лишена своих полномочий, а Рада готова вести борьбу с большевиками до победного конца в единении с Добровольческой армией и ради этого согласна на организацию власти при сохранении казачьей автономии. Вместе с тем она высказывала робкую просьбу позволить Раде самой провести следствие и суд над арестованными депутатами, которых надлежит освободить, а командование тылом Кавказской армии передать кубанскому атаману. Деникин не принял делегацию и уехал в Новочеркасск, чтобы предостеречь Донской круг от поддержки Рады, часть депутатов которой обратилась к нему, а также к терцам, поддержать ее в борьбе с посягающими на суверенитет «цитадели народоправства». «Я был бы преступником, — сказал он там, — если бы не отдал приказа об аресте и суждении изменников». Верховный просил депутатов прекратить игру в политику, когда надвигается опасность, и установить в своих областях твердую власть, передав ее атаманам. Перепуганные произошедшим в Екатеринодаре, никто из них не подал голоса в защиту Рады. Последняя срочным образом внесла изменения в конституцию в духе обещаний делегации Щербины. 21 ноября ее заседание по-солдатски стоя встретило Врангеля, который, выступая, подробно перечислил прегрешения федералистов. На следующий день Рада переизбрала своего председателя. Филимонов подал в отставку. Атаманом был избран генерал Н. М. Успенский (1875–1919).

Повинную голову меч не сечет. Деникин, проявляя прямо-таки царское великодушие, через Покровского передал Раде телеграмму: «Твердо верю, что кубанское казачество осудило искренно обманувших доверие выборных людей, ведущих край к гибели. Не желая проливать лишней крови, приказываю помиловать арестованных членов Рады и заменить угрожавшее им по суду наказание высылкой за пределы России». 24 ноября он обратился с просьбой через печать в приказной форме к командармам, казачьим правительствам, атаманам, кругам и Раде помочь ему «суровыми и беспощадными мерами расчистить тыл». Сторонник кубанских федералистов на Дону П. М. Агеев подал в отставку с поста заместителя председателя Круга.

Наконец-таки, Деникин навел «порядок» в неспокойных верхних казачьих кругах, путавших ему карты. Теперь, несмотря на катастрофически осложнявшуюся обстановку на фронте, он счел возможным предать гласности через печать предначертания в области гражданского управления и самоуправления, рабочего и аграрного законодательства, намереваясь с их помощью консолидировать все правые силы. Подконтрольная им территория подразделялась в административном отношении на четыре области: Харьковскую, Киевскую, Новороссийскую и Северокавказскую. Главноначальствующий, губернатор и начальник уезда получили право надзора за деятельностью всех правительственных и местных самоуправлений. Каждый из них, соответственно рангу, имел армейские части и государственную стражу. Деникин представлял эту систему как временную. Революционная демократия рассматривала ее как полицейский произвол и реставрацию царских порядков. Впоследствии Деникин признавал: жизнь перевернула все наши умозаключения, ибо гражданское управление не внесло законности и порядка, носило выраженные признаки реставрации и вызывало большое разочарование у населения.

Проблемы пролетариата решались Особым совещанием и буржуазией без его представителей. Попытки их привлечения были решительно пресечены сразу же после внесения ими резолюции, потребовавшей всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права для рабочего класса и режима демократической республики. Правители немедленно усмотрели в этом «руку Москвы». Деникин подписал законопроект, ограничивающий права рабочих.

Деникин и не смог, опираясь на реакционные силы, разрешить земельный вопрос, т. е. отрегулировать отношения с многомиллионным крестьянством, составлявшим основную массу населения Юга России. В «Очерках русской смуты» он указывал, что проведению в жизнь радикальной аграрной реформы не способствовало прежде всего соотношение сил. He было у него для этого также ни идеологов, ни исполнителей. Ему оставалось лишь придерживаться линии «непредрешения», откладывающей решение вопроса до Народного собрания по окончании гражданской войны.

В Добровольческой армии царило полнейшее беззаконие. За войсками следовали владельцы имений, которые с помощью армейских команд немедленно восстанавливали свои имущественные права, сводили личные счеты, мстили. В середине ноября Деникин приказал опубликовать одобренное им земельное положение. При всем стремлении к оттачиванию юридических формулировок и сглаживанию острых углов, законопроект носил выраженный пропомещичий характер. Добровольные земельные сделки разрешались только в течение двух лет, после чего они подлежали принудительному отчуждению. Частным владельцам сохранялись усадьбы, леса, открытые недра и земля размером от 150 до 400 десяти. Отчужденные земли разрешалось продавать преимущественно местным земледельцам по норме от 9 до 45 десяти.

Однако обнародованный законопроект не только никого не удовлетворил, но и вызвал категорическое неприятие. Правые расценили его пункты как «огульное уничтожение помещичьего землевладения». Н. Н. Чебышев, бывший член Особого совещания, предрекал: «В придачу к Махно мы получили Дубровских». Умеренные социалисты квалифицировали этот документ как «стремление сохранить помещичье землевладение». Только официальные осведомители, угодничая, упорно сообщали: «Мужик хочет «хозяина» и «синюю бумажку» — нотариальный акт на купленную землю».

Однако на самом деле крестьяне, почитав законопроект, пришли к резонному заключению: Деникин их обманет и ничего им не даст. И без того не бог весть какие, по тем не менее существовавшие у них иллюзии рухнули теперь одним разом. Тот самый мужик в солдатской шинели, который будто мечтал о крепостнике, прихватив ружье и немудреный свой скарб, немедленно ударился в бега. Масштабы дезертирства приняли такой огромный размах, что Добровольческая армия, состоявшая в основном из крестьян, начала таять как весенний снег под лучами горячего солнца. Болезнь перекинулась даже на казаков, в том числе и на Донскую армию, слывшую наиболее устойчивой. Казаки вообще не любили воевать зимой, тем более при таких гнетущих обстоятельствах. Из формировавшегося в тылу Мамонтовского корпуса они разъехались по домам, чтобы отвезти добытые в августовско-сентябрском рейде «зипуны», но возвращаться не хотели. В борьбе с дезертирством доходили до курьезов. В Новочеркасске всем тыловикам было приказано нашить на рукава белые углы. Всех остальных задерживали как фронтовиков. Другим приказом всех жителей обязывали запастись припасами и не выходить на улицу три дня — с 22 по 24 ноября. В это время чины комендатуры и стражи обходили дома и вылавливали приезжих с фронта. Результаты были нулевыми. Но зато это вызвало много смеха, а торговцы ловко воспользовавшись ситуацией, повысили цены на 50 процентов.

Деникин и его ведомство старались приукрасить положение и представить его лишь как результат большевистской пропаганды или неустойчивых элементов в собственном лагере. Генерал А. П. Богаевский 12 декабря, когда кругом все уже рушилось, издал бодрящий приказ: «Я буду предавать суду всех, кто сеет лживые слухи о положении на фронте, об угрозе безопасности населению… Распространяют эти слухи большевистские агитаторы, все те, кто верит не официальным сводкам, а разного рода «очевидцам», по большей части дезертирам и трусам, и, к стыду нашему, среди распространителей этих слухов бывают офицеры и генералы».

Удары Красной Армии обнажали пороки деникинской системы, катализировали разрушающее их действие изнутри. Самым наглядным выражением этого стала деморализация армии, вылившаяся в стремительную катастрофу. По данным Деникина, за каких-то 1,5–2 месяца по этой причине она сократилась со 150 до 81 тысячи. Численность Добровольческой армии упала до 10 тыс. человек. Деникин наметил переформировать ее в корпус. Кавказская армия просто развалилась. В ней осталось всего около 8 тысяч. Еще хуже обстояло дело с выходцами из Терской области. В частях казаков насчитывалось лишь 3,5 тыс. человек, а горцев — менее 1 тыс.

Врангель признавал дальнейшее сопротивление в Донбассе невозможным, предложил свернуть Добровольческую армию в корпус и отступить на линию Новочеркасск — Таганрог, начав подготовку армии с помощью союзников к переправе в иностранные пределы. Он отказался от командования Добровольческой армией, чтобы сформировать на Кубани, Тереке и Дону конную армию. Деникин согласился с этим и назначил командиром Отдельного Добровольческого корпуса генерала Кутепова. Врангель, жестко критикуя стратегию и политику Ставки, предложил казачьим генералам Сидорину и Покровскому встретиться для подготовки свержения главнокомандующего. Деникин, получив информацию об этом, запретил встречу командующих.

Положение на Юге России чрезвычайно взволновало Антанту. С контрольными целями туда прибыл английский генерал Бриггс. На обеде, данном донским атаманом в его честь, он откровенно нарисовал поразившую его безрадостную картину и высказал свое отношение к сложившейся ситуации. «…Я, — говорил Бриггс, — весьма огорчен ухудшением вашего экономического положения. Ничем не оправдываемое поднятие цен принимает вид народного бедствия и совершенно непонятно Европе, ибо Европа знает, что Юг России… обладает неисчерпаемыми богатствами. Большая ответственность за последствия такого положения лежит на власти, которая должна принимать меры борьбы со спекуляцией. Если при таких условиях без разумных мер власти падает промышленность, то на это надо смотреть, как на положение, которое знаменует собой приближение полной катастрофы… которая может стать непоправимой. Теперь же необходимы меры, которые должны поднять промышленность. Первая, ближайшая мера — это управление вывозом сырья».

«Спасители Отечества» оказались бездарными политиками и хозяйственниками. Богатейшие районы страны, были доведены нищеты, до казнокрадами, стяжателями и лихоимцами. Бездействовали транспорт, заводы, шахты, нефтепромыслы. В домах цепенели от холода. Прекратилось снабжение фронта. Армия встала на путь «самоснабжения». Стонали от произвола села, станицы, хутора и аулы. Железнодорожники писали Деникину: «Для нас нет другого выхода, Как распродажа своего последнего скарба, а дальше, быть может, голодная смерть для одних или путь… преступления для других». Генералы, отчаявшись, свирепели. Май-Маевский в минуты прозрения, придя в себя от пьяного угара, телеграфировал о царящих злоупотреблениях как главной причине разразившейся катастрофы. Другие заявляли об этом постоянно. Деникин отвечал лаконично: «Вешайте беспощадно!»

Главнокомандующего охватило смятение. В середине декабря он призвал к себе посоветоваться членов Особого совещания Н. Ч. Астрова и Н. В. Савича. Присутствовавший на беседе Соколов рекомендовал «опереться на консервативные круги при условии признания ими факта земельной революции». Но в их глазах даже «узаконенный третий сноп» с урожая считался немыслимой «уступкой домогательствам черни». Сам Деникин стоял за либеральное управление, считая, что Особое совещание страдало от засилия левых и кадетов. Однако и «либералов», как понимал их он, в его окружении не было. Повернуть руль резко вправо он тоже боялся, поскольку это выглядело бы вызовом казачьим областям.

19 декабря Деникин приказал эвакуировать центральные управления из Таганрога и Ростова. Образовалась пробка. Чтобы пробить ее, сенаторы «сунули» взятку в 100 тыс. рублей. Но на Кубани не нашлось места деникинским учреждениям. Там разместилось только военное ведомство. Остальные пришлось отправить в Новороссийск и в Крым. Ставка и правительство разделились. В связи с этим начальники управлений и председатель Особого совещания получили более широкие права.

Деникин адресовал им «Наказ», определявший содержание политического курса в создавшихся условиях. Как и прежде, в нем провозглашались «единая, неделимая великая Россия», борьба с большевизмом до конца, военная диктатура. Предлагалось беспощадно карать противодействие политических партий справа и слева. Указывалось, что «вопрос о форме правления — дело будущего», вместе с тем провозглашалось крайне нежелательным скорейшее соединение с казачеством путем создания южно-русской власти, но без растрачивания общегосударственных начал. Подчеркивался «русский» характер внешней политики, необходимость союза только с Антантой, но без уступки ей за помощь хотя бы пяди земли. «Наказ» требовал мобилизовать все силы на укрепление армии, на борьбу и достижение победы, не рассчитывать при этом только на помощь извне, усилить собственное производство, из состоятельного населения «извлечь обмундирование и снаряжение», а также деньги для армии, но карать «бесплатные реквизиции» и хищения «военной добычи». В области внутренней политики декларировались забота о всем населении, продолжение аграрного и рабочего закона «в духе моей декларации», устранение «классовых привилегий». Ценою смертной казни, введения всевозможных кар вплоть до отрешения не только от должности, но и от имущественных прав, Деникин требовал покончить с бунтами, грабежами, взяточничеством, дезертирством, с насилием и самоуправством местных органов, со сведением счетов с населением. «Оздоровить фронтовой и войсковой тыл работой особо назначенных генералов с большими полномочиями, составом полевого суда и применением крайних репрессий». Они должны были поднять курс рубля, улучшить работу транспорта и совершенствовать производство, ввести «налоговый пресс главным образом для состоятельных», милитаризировать водное сообщение. Пропаганде предлагалось популяризировать идеи власти и разоблачать сущность большевизма. В отношении прессы подчеркивалось: «сопутствующей — помогать, несогласную — терпеть, разрушающую — уничтожать».

Но это были не более чем запоздалые меры. Развязка надвигалась со всей неотвратимостью. К Новому году Красная армия очистила Донбасс, Миллерово, Тарасовку, Глубокую и Каменскую, рассекла на две части Донскую армию, главную надежду Деникина, и нацелилась на Таганрог и Лихую. Партизаны Северного Кавказа парализовали базы в глубоком тылу. Советская зеленая армия Черноморья во главе с П. Моринцом блокировала Новороссийск, заперла там 4 200 вагонов, из них 230 — со снарядами. Деникинский фронт остался без патронов, снарядов и снаряжения. Советское командование вступило в военно-деловые контакты с Петлюрой против Деникина.

Деникинщина билась в сетях как пойманная птица. Буря всеобщего кризиса наконец закружила и ее святую святых — державшееся дольше всех Особое совещание. 29 декабря Астров, Бернацкий, Степанов, Челищев, Юрченко, Федоров, ее левый сектор, по квалификации Деникина, разразились злой филиппикой. Обличая свершенные правительством многообразные ошибки, поданная ими Верховному главнокомандующему записка указывала на главнейшие из них: «…допущение развития дурных нравов в армии и безнаказанность высших попустителей… отсутствие организованного, сильного аппарата центральной власти, объединенного в своем составе единым пониманием задач, стоящих перед властью, единством методов действий и полная изолированность от жизни и населения того органа, который являет собой весьма несовершенный суррогат власти». Составители записки требовали «немедленных решительных и ярких действий». В качестве таковых они предлагали роспуск правительства и реконструкцию всей центральной власти, создания вместо разросшегося и громоздкого Особого совещания правительства всего из семи лиц, включая троих от казачьих войск, с главой из числа наиболее близких к Деникину по духу и воззрениям. Одновременно правительство должно функционировать как Совет при главнокомандующем.

Но не успел еще Деникин как следует ознакомиться с этой запиской, как на его стол в тот же день лег доклад встревоженного председателя Особого совещания генерала Лукомского. В дни неудач, говорилось в нем, все ищут виновника: одни его видят в лице Ставки, другие — в «правизне». Отводя от них удар, составители доклада указывали, что причина катастрофы заключается вовсе не в политике, а в неустройстве тыла, ограбленного войсками, государственной стражей и контрразведкой. Перемена политического курса, подчеркивалось в докладе, породит еще более тяжелое положение. Лукомский выступил против реорганизации Особого совещания, прежде всего потому, что не верил в возможность «сговориться с казаками», которые считали, что пришла пора рассчитаться за все причиненные им ранее обиды. Харламов, в частности, говорил ему: «Когда Добровольческая армия занимала Орел, то с нами не церемонились и говорили очень твердым языком; теперь пора и нам заговорить другим языком».

Главнокомандующий выбрал среднюю линию. Он реорганизовал Особое совещание, но лишь внешне. Главой переехавшего в Новороссийск правительства остался Лукомский. Эти приказы, признавался впоследствии Деникин, означали невозможность опереться на либералов, нежелание передать власть всецело в руки правых, политический тупик и личную драму правителя, в широком плане — кризис российского либерализма.

Корабль белогвардейской государственности, получая одну пробоину за другой, накренился до смертельно опасного уровня. А удары Красной армии все продолжали нарастать. 2 января 1920 г. она взяла важнейшую железнодорожную станцию Лихую, 3 — Царицын, 6 — Таганрог, 7 — Новочеркасск. Тогда же вспыхнуло вооруженное восстание в осажденном Ростове, который был взят к исходу 10 января. За 2,5 месяца непрерывного отступления деникинцы откатились более чем на 740 км — от Орла и Среднего Поволжья до берегов Каспийского и Азовского морей: советские войска рассекли их армию на три части. Одна из них взяла курс на Крым, другая — на Одессу, третья — на Северный Кавказ. Южному фронту Красной армии 40 тысяч деникинцев сдались в плен; ей достались 750 орудий, 1 130 пулеметов, 23 бронепоезда, И танков, 400 паровозов, 1 220 вагонов и много другой техники и имущества.

Теперь даже самым рьяным фанатикам становилось ясно, что в «королевстве не все спокойно». Поклонение кумиру сменялось ненавистью к нему. Тучи отравленных стрел понеслись в сторону Деникина и его ближайшего окружения. Среди офицеров открыто велись совсем небывалые до того разговоры. «Во имя чего и кого воевать? Чтобы Шкуро в 30 лет дослужился до чина фельдмаршала? Чтобы Деникин прославился как Александр Македонский? Для блага спекулянтов? Казачьи политики кричат о защите древних казачьих вольностей, а кому они нужны, эти допотопные вольности? Казакам нужно лишь закрепить за собой свои земельные наделы. Так ведь они двадцать раз могли бы сами договориться с большевиками, не вмешайся в станичную потасовку разные Бычи и всякая прочая отрыжка керенщины. Этим нужна была казачья государственность, чтобы тешить свое самолюбие». Напоминания об ужасах советского режима белогвардейский офицер парировал: «Этих критиков, подлинно, хоть отбавляй! А знают ли, хотят ли здесь знать Совдепию? Кто из здешних мудрецов занялся всерьез изучением советского законодательства? Анекдотики преподносят на целый год господа журналисты… Как знать, а вдруг у нас не только не лучше, а хуже, чем у них?»

Белый стаи охватили сомнения, колебания, тяжелое прозрение. Гражданская война воспринималась уже как братоубийственная и начала вызывать отвращение.

Агония

Верхи негодовали, но не видели радикальных средств спасения, а низы исчерпали все ресурсы долготерпения. Кризис и фронта, и тыла стал всеохватывающим. Обуреваемый честолюбием, Врангель повел атаку на главнокомандующего с целью его свержения. Своим первым союзником он избрал Шкуро, стремясь использовать в своих целях его авантюризм. Склоняя к путчу, барон заверял его в начале января, что в Деникине изверились общественность и армия, осталось лишь заставить его сдать дела другому лицу. По словам Врангеля, выходило, что этого жаждут почти все казачьи атаманы, правительства, многие видные члены кругов и Рады, и Ставки. Дело будто остается лишь за поддержкой его, Шкуро, и терского атамана генерала Вдовенко.

Однако тароватый авантюрист на этот раз проявил осторожность и решил прежде, чем соглашаться, предварительно переговорить с Вдовенко. Тот же расценил сообщение Шкуро как провокацию, заявив, что «подобная генеральская революция преступна и нас всех погубит». Терский атаман тотчас информировал об этом через нарочного Деникина и Богаевского. Врангель и генерал Шатилов, писал он, предлагают реорганизовать государственную власть, которая мыслится ими как казачья во главе с Врангелем, по их словам, признаваемого уже вождем Дона и Кубани. А в это время Тверской, бывший помощник Врангеля, провел в Кисловодске совещание общественных деятелей, агитируя их поддержать антиденикинскую акцию. Вопреки ожиданиям, такой готовности у них он не обнаружил. Не поддержали Врангеля и на Кубани.

Безусловно, возникшая заминка отрезвляюще подействовала на барона. Но дело заключалось, по-видимому, не столько в этом, как склонен был объяснять сам Деникин, сколько во внешнеполитическом факторе. Приблизительно тогда же на Юг прибыл член английского парламента Мак-Киндер с миссией от своего правительства. В Новороссийске его встречал Лукомский. 12 января высокий гость на заседании правительства выступил с анализом военного положения и событий в казачьих областях и внес предложение о признании самостоятельности существовавших окраинных правительств и установлении будущих отношений общерусского правительства с ними на договорной основе с допущением возможности их сотрудничества со странами Антанты. Хотя такая постановка вопроса противоречила общей линии Деникина, она, тем не менее, была принята, поскольку в создавшейся ситуации несколько укрепила его позиции, а главное деваться от этого было некуда. По настоянию Мак-Киндера, пришлось признать также и установленные Версальской конференцией границы с Польшей и Румынией, выговорив, правда, одно немаловажное условие — если Польша во главе с Пилсудским немедленно двинет хотя бы частично живую силу на большевиков и отвлечет их силы на себя, а в дальнейшем развернет против них широкомасштабные операции. Так уже в январе 1920 г. были заложены основы плана новой борьбы против Республики советов, развернувшейся позднее, весной 1920 г. Одновременно Англия выговорила себе и право на концессии в Черноморской губернии и в Крыму.

Деникин, отсутствовавший на заседании, эти постановления утвердил, но внес поправку в пункт, касающийся Польши: вопрос ее восточной границы, по его мнению, должен быть «решен договором общерусского и польского правительств на этнографических основах». Мак-Киндер выразил недовольство и просил пересмотреть возражение, настоятельно советуя согласиться и на присоединение Бессарабии к Румынии. Соколов заявил, что заключенный договор существенно поколебал «догмат о единстве России». Деникин не согласился с такой оценкой, выставив спорный аргумент: признание правительств окраин не равносильно признанию государств и не исключает окончательных санкций Всероссийского учредительного собрания, но устраняет ненужный и вредный ригоризм.

Вероятно, произошедшее не было тайной для Врангеля. В записке, поданной Деникину, барон сообщал, что в связи с неудачами на фронте среди казачества, при особой позиции терского, ярко обозначились недоверие к высшему командованию и стремление к созданию общеказачьей власти, опирающейся на казачьи армии, для чего 15 января в Екатеринодаре собирается казачья дума. Некоторые казаки связывали новую власть с возможностью достигнуть соглашение с большевиками. Казаки, писал Врангель, вторично не пойдут вглубь России под знаменем «великой, единой, неделимой России». Они могут подняться только под флагом «права и вольности казачества», но, вероятно, и в этом случае ограничатся лишь очищением своих земель. Далее он предлагал перенести борьбу в западные районы страны, где планировал сосредоточить свои главные силы и заключить соглашение с Польшей, что позволило бы образовать фронт от Балтийского до Черного моря при гарантии прочного тыла и обеспеченного снабжения, удержать в своих руках Юг Новороссии, главную базу перенести из Новороссийска в Одессу. Записка свидетельствовала о крутой переориентации ее автора. Из претендента на роль вождя казачества Врангель превратился в ярого пропагандиста разрыва отношений с ним.

После отступления армии за Дон Деникин все больше терял контроль над событиями, хотя не оставлял надежды превратить Северный Кавказ в плацдарм, где можно было бы отсидеться до весны и тогда снова двинуться походом на север. Но уже мало кто обращал внимания на него самого. Никто не хотел подчиняться. Белое движение захлестывали стихия и хаос. Красная армия не давала опомниться, прочно удерживала инициативу в своих руках. Ее Южный фронт, реорганизовавшись в Юго-Западный, развернулся в сторону Крыма и Правобережной Украины, чтобы докончить там противника и прикрыть Киевский район от возможного наступления белополяков. Юго-Восточный фронт, переименованный 16 января в Кавказский, упорно ломал на 400-километровом рубеже сопротивление деникинцев, которые дрались на выгодных оборонительных рубежах вдоль Дона и Маныча с упорством обреченных.

18 января 1920 г. в Екатеринодаре собрался Верховный казачий круг (по 50 членов от Донского, Кубанского и Терского войск) под председательством председателя Кубанской рады Тимошенко. Собрание сразу же приступило к «установлению независимого союзного государства», объявив себя верховной властью по общим делам Дона, Кубани и Терека. «Вольная Кубань» 10 января писала: «В тылу жизнь приняла уродливую форму, власть Верховного круга сможет создать новые армии, снабдить их необходимым, прокормить и устроить жизнь в тылу при ближайшем участии и поддержке всего населения».

На Круге выступил Богаевский с целью урезонить присутствующих, чтобы не порывали с Деникиным. «Не забудьте того, — говорил он, — что союзники обещали свою материальную помощь только генералу Деникину. Не забудьте, что Деникин при прорыве фронта Буденным приказал Добровольческой армии идти на соединение с Донской, Добровольческая армия выполнила тяжелый фланговый отход. «Если же теперь, — сказал мне Деникин, — казачество не пожелает идти рука об руку со мной, что делать… У меня есть Крым, Польша… Но России я не изменю». И, господа, Деникин своему слову не изменяет. Пусть вы порвете с генералом Деникиным, — его армия уйдет. Уверены ли вы, что Ваши части устоят? Я предлагаю не выбрасывать лучшего работника на благо России. От ваших решений зависит — быть или не быть России, быть или не быть казачеству». Кубанский атаман Букретов тотчас уличил Богаевского: «Генерал Хольман, глава английской миссии, любезно обещал дать все нужное для Кубанской армии».

С первого дня работы на Круге обозначились три главных течения. Первое — часть донцов и почти все терцы во главе с Богаевским и Сидориным стояли за продолжение борьбы в единении с главнокомандующим Деникиным, предрекая военную катастрофу в случае ухода добровольцев. Второе — большинство кубанцев, оба крайних сомкнувшихся фланга — «левых» и «правых» — донцов (Агеев, Гнилорыбов, Янов) и несколько терцев с «левого» фланга реакционного Круга — настаивало на полном разрыве с Деникиным и установлении союза с Петлюрой, уверяло в возможности получения живой силы из Грузии и Азербайджана, поддержки со стороны кубанских «зеленых» Пелюка, Крикуна, братьев Рябоволов и др. Кубанский атаман Букретов вступил от их имени в переговоры с английским и французским представителями, но англичанин Хольман охладил их, заявив в газетах, что это возможно, но только через главнокомандующего. Третье — левые фланги донцов и кубанцев предпочитали открытым выступлениям тайные сходки, ибо склонялись к прекращению борьбы с большевиками. Кроме того, донцы и терцы единодушно обвиняли кубанцев в потворствовании частям, оставляющим фронт. Внутри делегаций тоже шла борьба. Так, в донской велась кампания против Богаевского и Харламова, в кубанской — по-прежнему ломали копья линейцы и черноморцы. Набирал силу общий призыв — «защита только родных краев».

Но все были едины в одном — в беспощадной критике Деникина и его Добровольческой армии. Встреченный громом аплодисментов, Мамонтов говорил депутатам Круга: «Высокий идеал, провозглашенный Деникиным, «за великую, единую и неделимую» нам оказался не по плечу. Ни для кого не секрет, что Деникиным были допущены ошибки. При нем не было казаков, его советчиками были люди, чуждые казачеству. Они губили народное дело. Мы продвигались вперед, а за армией ехали губернаторы и везли с собой становых приставов и помещиков. Мне самому говорили русские мужики: «Вы нас обманули. Мы вас ждали, а вы отдали нас в рабство помещикам, предложив два дня работать на себя, а третий на помещика». Неужели при генерале Деникине не нашлось ни одного умного человека, который сказал бы: если нужен армии хлеб, возьми третий сноп и отдай интендантству, но не устанавливайте барщины». Мамонтова поддержал сотник Филимонов, племянник бывшего атамана, заявивший: «Наша борьба должна быть ограничена рамками наших краев. Дальше мы не пойдем, не имеем права этого делать. Казаки шли недавно освобождать… а вышло, что мы шли устанавливать старые порядки. Наш поход оказался действительно походом контрреволюции».

Деникина сильно обеспокоили эти действия. Он не на шутку встревожился, как бы они не вызвали разрыва с казаками и не послужили катализатором настроений среди них в пользу примирения с большевиками, что вызвало бы немедленную катастрофу всего его дела. Потому ему пришлось маневрировать и делать уступки казачьим верхам. Ради этого он принес в жертву ближайшего своего сподвижника, но особенно одиозного в их глазах, Лукомского. Он освободил его от обязанностей главы правительства и назначил главнокомандующим войсками, сосредоточившимся в Черноморской губернии и на юге Кубани. Правительство теперь возглавил Богаевской, в нем также были введены должности по делам казачьих войск — Донского, Кубанского и Терского. Наконец, Деникин согласился и с созданием Кубанской армии, назначив ее командующим Шкуро, а не рвавшегося на эту должность Врангеля. Разрушив честолюбивые помыслы последнего, он отправил его заниматься всего лишь организацией обороны Новороссийска и Таманского полуострова от наседавших там партизан.

Отношения с новым соперником на роль российского диктатора Деникин испортил окончательно. Между тем Врангель превратился в знамя отъявленных мракобесов из самых крайних реакционеров. На Деникина такие смотрели с подозрением и потому развернули активную борьбу за движение Врангеля. И сам он, оказавшись в Новороссийске, не сидел сложа руки, стал источником широко циркулировавших слухов по дискредитации Деникина. Вскоре барон запросился в Одессу, чтобы устранить там руководителя группы войск генерала Шиллинга, а также для формирования там конницы и подготовки новых операций. В начале 20-х чисел бывшее Особое совещание командировало к Деникину делегацию в составе Н. И. Астрова, Н. В. Мавича, В. Н. Челищева с рядом предложений: образовать собственное правительство, независимое от казачества, и перенести центр действия в Крым и Новороссию — на собственную территорию, как они именовали ее в отличие от казачьих областей. Астров, как бы между прочим, предложил перевести Врангеля в Одессу для «привлечения его к делу». Деникин же понял, что речь идет о подготовке ему замены. Но он не мог просто игнорировать это предложение, отражавшее позицию стоявших за ним сил. Поэтому Деникин, якобы демонстрируя согласие, несколько повременив, назначил Врангеля, вопреки его амбициям и честолюбию, всего лишь чтобы воздействовать на Верховный круг, помощником Шиллинга по военной части, когда судьба Одессы уже висела на волоске. Но Красная армия, освободив город, «сняла проблему».

25 января Деникин вызвал в Ставку, находившуюся в Тихорецкой, атаманов, правителей, командующих и потребовал от них немедленного подтверждения готовности и дальше бороться за единство России и армии. Совещание в целом осудило течения, возобладавшие на Верховном круге. Но кубанский атаман Букретов тут же обвинил «добровольцев» в бегстве и нежелании защищать Кубань. Это вызвало взрыв негодования. В ответ Богаевский заявил, что, наоборот, кубанцы всаживают нож в спину «добровольцев». Ширящиеся разговоры о мире и борьбе только за собственный казачий очаг Харламов назвал заразой, охватившей слабых людей. Донцы, заверял он, свободны от этой болезни. Председатель Донского Круга подчеркивал, что победа возможна только на путях государственности, а для этого необходимо российское единство, ибо демократические лозунги погубят казачество. В таком же духе говорили представители Терека — председатель Круга П. Д. Губарев и глава правительства Абрамов. Первый обратил внимание на то, что на Верховном круге не произносится даже слово «Россия», а вопрос о борьбе с большевиками проходит очень тяжело. Кубанцы расценили такие обвинения как оскорбление и непонимание элементарных вещей. Атаман Букретов разъяснял: то, что сейчас происходит, «это не смута, а движение народа, которому нужно пойти навстречу и удовлетворить массу. Надо, быть может, посчитаться с личностями (это — выпад против меня, заметил Деникин. — А. К.). Нужны уступки, чтобы идти скорее в наступление». Председатель Рады Тимошенко, не отказываясь от повиновения верховному главнокомандующему в вопросах стратегии, указал, что центр тяжести гражданской войны лежит в политической жизни, в чем и должен участвовать Круг. Он призвал понять причины нынешнего настроения масс, убеждая, что единство России необходимо, но нельзя звать казачество к походу на Москву. В общей свалке, в конце концов, выяснилось также, что горские пароды Северного Кавказа не признают власти Верховного круга, а офицеры, как и все «добровольчество», за благополучие одного казачества класть головы не будут. Заверения совещания о единстве носили декларативный характер. Оно наглядно показало, что реальной власти у Деникина осталось совсем немного. Ему уже пришлось признать, что остатки Добровольческой армии не подчиняются местной власти.

Белое движение повисло на волоске и держалось только на поддержке Антанты, откуда исправно продолжала поступать помощь подчеркнуто в адрес Деникина. В январе — феврале Англия, Франция и США доставили 6631 вагон военных грузов. Но фронт получил едва треть — 2328. Объясняется это тем, говорилось в одной докладной записке, что «рабочие под влиянием большевистской агитации… уклоняются под всевозможными предлогами от работ по выгрузке военных грузов». На юго-востоке Черноморской губернии развернулось так называемое Крестьянское ополчение, в котором большевики, действуя нелегально, заняли ключевые посты (Е. С. Казанский, И. Б. Шевцов и др.). За неделю, с 28 января, оно изгнало деникинцев с побережья от Адлера до Сочи. Клокотали Дагестан и Терек. Партизаны получали прямую помощь от советской власти. Группа повстанческих сил во главе с Н. Гикало, отряды X. Псациева, Д. Тогаева, А. Хорошева, А. Шерипова также превратились в реальную военную силу. Удары с тыла разрушали белогвардейскую «империю» как карточный домик.

Тимошенко обратился к Деникину с настоятельной просьбой посетить заседание Верховного казачьего круга. Умеряя честолюбие под тяжестью внутренних и внешних обстоятельств, главнокомандующий приехал в Екатеринодар. Хлынувшие посетители умоляли его пойти на дальнейшие уступки казачьим лидерам и предотвратить разрыв с ними. На том же настаивали представители английской и французской миссий. С текстом заготовленной речи он предварительно ознакомил генералов Сидорина и Кутепова, а в полдень 29 января произнес ее на заседании Круга, подведя итоги прошедшему и начертав контуры предстоящей политики критического периода, ставшего заключительным актом и всей драмы гражданской войны на Юге России и личной его карьеры как военного и политика.

«Теперь, — сказал Деникин, — все ищут, но не обнаруживают причин наших неудач. Правые видят их в слабости при проведении программы, левые — в реакционности правительства; одни — в нетерпимости к новым государственным образованиям, другие — в главном командовании; и все — в грабежах и бесчинствах войск». Стремясь вдохновить и мобилизовать присутствующих, он подчеркивал, что не все еще потеряно, спасение — в укреплении фронта. Причину своего поражения в Харьковско-Воронежской операции он объяснил превосходством сил Красной Армии, а под Ростовом и Новочеркасском, где соотношение войск, наоборот, было на стороне его войск, — подорванностью их духа, что явилось следствием отступления и безудержной пропаганды по подрыву авторитета командования и затемнением целей борьбы. Теперь, заверял оратор, рисуя радужную картину, фронт поправился, численный перевес большевиков сейчас невелик, а конница их либо разбита, либо существенно потрепана, силы их выдохлись. И поэтому не страшно стало даже отступление.

Показ столь благостной картины потребовался Деникину для того, чтобы выставить кубанцев, которых на фронте всего 8,5 тыс., главными виновниками катастрофы. Призвав к напряжению всех сил и к воодушевлению борцов, он обвинил затем Екатеринодар в том, что он устранил Россию и создает казачье государство, готовится к принятию всей полноты власти, но одного не принимает во внимание, что Добровольческая армия и ее главнокомандующий служат России, а не Верховному Кругу, речи в котором породили неуверенность на фронте, разрушают идею борьбы, ее стратегию, основывавшуюся на единстве. Далее Деникин пустил в ход угрозы — самое сильное из всего, что осталось в его арсенале. Если, говорил он, этот круг откажется от общерусской власти и поставит своей армии задачу только самозащиты, то Добровольческая армия уйдет на поиск других путей спасения России, а вместе с нею уйдут и технические части казачьих войск, укомплектованные русскими офицерами. И тогда, предупреждал он, рухнет фронт, а большевики не дадут вам пощады. Через 2–3 месяца ограбленные казаки вновь восстанут, но тогда уже они проклянут вас за то, что сейчас вы сбиваете их с толку. В качестве первого шага он требовал немедленной отправки кубанцев на фронт, указывая, что только это спасет его.

Далее после разъяснения смысла своей борьбы — не за власть, а за Россию, что, однако, подчеркивал он, невозможно без полноты власти главнокомандующего, — Деникин изложил позитивную часть программы конкретных действий. Ее основы уложились в девять пунктов. На первое место выдвигались главные лозунги в прежнем виде: «Единая, великая, неделимая Россия»; «борьба до конца с большевиками»; «Всероссийское учредительное собрание, устанавливающее форму правления в стране», «Донская и Кубанская армии, управляемые одними законами и единой властью». Но теперь декларировались автономия окраины и казачьих войск, широкое самоуправление губерний и областей. Провозглашалась готовность создания правительства из лиц, не принадлежащих к крайним воззрениям, с вхождением в него казачьих представителей, и законосовещательного представительного учреждения. Спасительная роль отводилась двум туманным по смыслу пунктам: «Земля крестьянам и трудовому казачеству» и «широкое обеспечение профессиональных интересов рабочих». В заключение Деникин снова подчеркивал то главное, что составляло весь смысл его устремлений: вопрос о форме правления России решит сам народ, а он готов честно служить и монархии, и республике.

Тимошенко немедленно парировал выпады Деникина, обнажив то, что старательно им маскировалось. «В борьбе с большевиками мы подошли к Москве, но наши войска во главе с блестящими полководцами, — язвил он, — были отброшены вахмистрами Буденным и Думенко. В выяснении причин не будем слушать ни правых, ни левых, но надо исходить из того, что победа возможна только с народом и через народ, а главнокомандующий, чей стратегический талант мы ценим, должен учитывать и политическую сторону гражданской войны, смысл которой заключается в борьбе «за формы правления». Победителем в ней станет лишь тот, кто выставит близкие и понятные народу лозунги. Что касается лозунгов «Земля — трудовому народу и казачеству», и «Учредительного собрания», то их следовало бы выставлять с самого начала борьбы, ибо «диктатурой Россию не победить». И в том, что мало кубанцев на фронте, повинны не они, а насильники, изъявшие два месяца назад вождей Кубани. Мы не мыслим себя отдельными от России и за нее пойдем сражаться, но не как рабы, а как свободные граждане, которые не подчинятся диктатуре, как бы не был велик диктатор. Существующие разногласия с главкомом необходимо устранить, в противном случае они помогут Троцкому осуществить его мечты «о единой, великой и неделимой Совдепии».

По заключению Деникина, сделанному позднее Тимошенко фальшивил, а его единомышленники не хотели бороться ни в роли рабов, ни свободных граждан, они печалились о судьбе трудового народа России, но обездолили своих иногородних. В доказательство тому он указывал на переход к большевикам в последующем и самого Тимошенко, и Гнилорыбова, и Агеева.

К середине февраля обе стороны пришли к соглашению под давлением обстановки — без особой радости и без больших надежд. Деникин заверял о своем стремлении к осуществлению народного представительства, но считал, что в борьбе с коммунистической диктатурой успех могла обеспечить только военная диктатура. Итогом явилось провозглашение южнорусской власти, установленной соглашением между главным командованием Вооруженных сил Юга России и Всероссийского учредительного собрания. Первым ее главой был назван Деникин. Учреждалась законодательная палата, обеспечивающая преемственность власти главы государства и законодательную власть. Функции исполнительной власти передавались главнокомандующему и ответственному перед Законодательной палатой Совету министров, кроме министров военного и путей сообщения. Глава южнорусской власти наделялся широчайшими полномочиями распускать Законодательную палату, назначать председателя Совета министров, накладывать вето, разрешающее вторичное рассмотрение закона не ранее, чем через 4 месяца.

Деникин рассматривал это нововведение как переход от диктатуры к конституционным формам правления, хотя неограниченная власть главнокомандующего да еще при существовавших нравах на практике если и не сводили его к нулю, то существенно обесценивали. Во всяком случае, Верховный круг сразу же отказался от требования законодательных функций до созыва Палаты. Казачьи верхи снова проиграли. Богаевский был освобожден от обязанностей главы правительства. На пост председателя Совета министров донцы и терцы выдвинули кадета Н. Н. Мельникова, кубанцы — Тимошенко. Деникин, естественно, предпочел первого. Он вообще не пригласил в правительство ни одного кубанского самостийника, что вызвало у них новый приступ негодования и лишило его поддержки с их стороны. Новое правительство Верховный круг встретил недоброжелательно, Кубанское правительство Иваниса — отказом признавать его компетенцию на территории Кубани, общероссийская буржуазная общественность — подозрительно. Эсеры при участии Тимошенко и Аргунова обсуждали возможность переворота, меньшевики осудили его и потребовали соглашения с большевиками. Поддержанное лишь кадетами, которые сами к тому времени в глазах общественного мнения растеряли весь свой кредит доверия, правительство оказалось в вакууме, собственно так и не сумев развернуть своей работы.

Врангель и его сторонники активизировались. Чтобы вырваться из-под жесткой опеки Деникина, барон подал рапорт об отставке, сообщив о своем намерении уехать в Крым «на покой». 17 февраля Лукомский своей властью удовлетворил его просьбу. Еще до прибытия Врангеля в Севастополь его сторонники потребовали от Шиллинга, обвинившего его в сдаче Одессы, передать власть Врангелю, не спрашивая разрешения Деникина. Лукомский, оказавшийся там в связи со смертью его матери, тоже перешел на сторону Врангеля. Генерал Слащев, командовавший корпусом, заявил, что он будет подчиняться только Деникину и Шиллингу. Узнав об этом, главнокомандующий отказался заменить Шиллинга Врангелем. Группа деятелей из Ялты телеграфировала Деникину: «События неминуемо поведут к гибели дело обороны Крыма, если во главе власти в Крыму не будет безотлагательно поставлен барон Врангель». Шиллинг запросил разрешения сдать власть. Ночью, 21 февраля в 1 час 15 минут, Деникин срочно ответил телеграммой: «Совершенно не допускаю участия генерала Врангеля. Уверен, что Вы положите предел разрухе». Через два часа Шиллинг приказал Врангелю немедленно покинуть пределы Крыма. В тот же день был уволен в отставку и Лукомский. Врангель не подчинился. Спустя некоторое время, генерал Хольман от своего имени подтвердил приказ.

Врангель уехал в Константинополь. Но перед тем он отправил письмо-памфлет Деникину, разошедшееся потом в тысячах экземпляров в Крыму, в армии и за границей. «Вы, — говорилось в нем, — отравленный ядом честолюбия, вкусивший власть и окруженный бесчестными льстецами, уже не думаете о спасении Отечества и цепляетесь за власть, кругом ищите крамолу и мятеж. Армия, воспитанная на произволе, грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращающими войска, — такая армия не могла создать Россию! Русское общество стало прозревать… Во мне увидели человека, способного дать то, что жаждали все…» Деникин ответил кратко: «Для подрыва власти и развала Вы делаете, что можете. Когда-то, во время тяжелой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает вас за непомерное честолюбие… Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло».

Верхи метались в панике. Низы вообще вышли из повиновения. Деникин потом вспоминал: «Если и раньше наш тыл представлял из себя в широком масштабе настоящий вертеп, то в начале 1920 г., перед нависшей и ожидаемой катастрофой, извращение всех сторон жизни, всех сторон общественной морали достигло размеров исключительных». Началось бегство за море. Чтобы разрядить обстановку, он издал 3 февраля директиву об эвакуации из Одессы, Севастополя и Новороссийска на английских кораблях в Салоники, славянские страны Балканского полуострова, на Кипр, Принцевы острова. В первую очередь отправлялись больные и раненые, семьи фронтовиков, военных и гражданских служащих, во вторую — прочие, если позволяли время и место, в последнюю — начальники. Но так было в идеале. Главными же регуляторами очередности на деле являлись протекционизм и взяточничество. Официальную правительственную помощь получили 40 тыс., неофициально выехало еще больше. Деникин обратился к Антанте «решительно и незамедлительно принять меры к охране флотом Черноморской губернии».

Главнокомандующий нервничал. Но действия его не утратили четкости и логики. Теперь вообще многое держалось только на нем. Как никогда еще ему нужен был хоть самый маленький, но успех на фронте. С ним он связывал все свои последние надежды. И он создал крупный кулак из казачьей кавалерии. Генерал Павлов, возглавивший группу в 12 тыс. сабель, тотчас отправился в рейд вдоль южного берега Маны-ча, чтобы сокрушить с фланга советские 1-ю Конную и 10-ю армии. Ему удалось оттеснить их за Маныч и ринутся на Торговую, но там он натолкнулся на ударную группу М. Д. Великанова из 10 армии, на помощь которой устремились конники Буденного. Завязались ожесточенные бои. Чтобы отвлечь части Красной армии от Павлова. Деникин прямо на Ростов бросил Добровольческий корпус, который, воспользовавшись внезапностью, 21 февраля ворвался в город. У главкома заликовало сердце, а пропаганда уже начала свою кампанию.

Но радость оказалась преждевременной. Натиск группы Павлова захлебнулся. Вытесненная на леденящий ветер в степь, покрытую глубоким снегом, она только замерзшими потеряла около 5 тыс. казаков и свыше 2 тыс. коней. Преследуя Павлова, 1 Конная очистила Средний Егорлык, а группа Великанова — Песчанокопскую. У Горькой Балки советские конники наголову разбили 1 Кубанский корпус, пленив 4,5 тыс. человек.

Тем временем советские войска 8-ой армии, перегруппировавшись, 23 февраля выбросили деникинцев из Ростова за Дон. Деникин в срочном порядке перевел свою Ставку из Тихорецкой в Екатеринодар. 25 февраля в районе Среднего Егорлыка разыгрался встречный бой больших кавалерийских масс. Казачья конница понесла большие потери и не выдержала натиска. Бросив 29 орудий, 120 пулеметов, около тысячи повозок, множество пленных и лошадей, она обратилась в бегство. Через несколько дней, 29 февраля, деникинцы потеряли Ставрополь. Кавказский фронт Красной армии наседал со всех сторон. Партизанская Красная армия Черноморья освободила Туапсе, а Советская зеленая армия во главе с П. Моринцом, возникшая там в конце 1919 — начале 1920 г., обложила с двух сторон Новороссийск, из тюрьмы которого подпольщики сумели увести около 500 обреченных на смерть политических заключенных.

Надежды Деникина рухнули. Поступившие сообщения об активизации подготовлений Польши к нападению на Советскую Республику ничего изменить уже не могли. Он понимал неотвратимость развязки и главную свою задачу видел теперь в том, чтобы продержаться лишний день и перебросить побольше войск в Крым. Там он надеялся отсидеться и оправиться от поражения, чтобы еще раз попытать счастье в схватке с большевиками. Никакой опоры больше не осталось, никто ничем не управлял. Пилюк поднял восстание в двух станицах под Екатеринодаром. Букретов подавил его с предельной жестокостью — многих перевешал и устроил почти поголовную публичную порку плетьми. В Верховном круге, сцепившись, донцы требовали от кубанцев усилить борьбу с большевиками. На этот раз кубанцы пошли на уступки «старшим братьям», согласившись послать карательные отряды для принуждения станичников к выходу на фронт. В результате Донская дивизия немедленно «навела железный порядок» в нескольких станицах. Букретов приступил к подготовке замены южнорусской власти директорией из трех атаманов. Черноморцы, не доверяя кубанским генералам, собирались поставить во главе военного переворота Сидорина или Кельчевского. Разочаровавшись в Букретове, они заговорили о его замене Бычем, Иванисом или Макаренко и объявлении кубанского атамана единственной верховной властью. Казаки в большинстве своем не хотели воевать ни за деникинскую Россию, ни за Кубань, ни против Советов и охотно прислушивались к речам: «Большевики теперь уже совсем не те, что были. Они оставят нам казачий уклад и не тронут нашего добра».

На фронте сражались только более или менее сохранившие стойкость донские казаки, отступившие на юг, наученные горьким опытом расказачивания и боявшиеся нового возмездия, да еле сохранившиеся офицерские части поредевшего Добровольческого корпуса. Первые рвались в бой, не утратив еще надежды на возвращение в родные станицы, до которых было рукой подать, вторые — ослепленные классовой ненавистью к повергшим их большевикам. Деникинский фронт еще как-то держался, но не столько благодаря стойкости его войск, сколько из-за малочисленности наступавших советских. По признанию тогдашнего Главкома Красной армии С. С. Каменева, некомплект частей Кавказского фронта был «очень велик». Боевой состав стрелковых дивизий в среднем не превышал 2,5 тыс. штыков, кавалерийских — 1,7 тыс. сабель. Командование с нетерпением ожидало открытия навигации на реках, чтобы подбросить туда пополнения из Уральского военного округа, где мобилизацией руководил в то время предреввоенсовета Республики Л. Д. Троцкий, предложивший, чтобы переломить политические настроения крестьян в пользу Советской власти, отменить продразверстку и установить твердое обложение налогом. К тому же тогда в связи с приготовлениями Польши к нападению на Советскую Россию главком Каменев, согласно указаниям В. И. Ленина «подготовиться к войне с Польшей», приказал перебросить с Кавказского фронта на Западный шесть дивизий — три стрелковых и три кавалерийских из 1 Конной армии. И, несмотря на все эти благоприятные обстоятельства, деникинцы не выдерживали натиска красных. На главном Тихорецком направлении их конница временами в два раза превосходила советскую, но пораженная душевным недугом и лишенная воли из-за неверия в собственные силы, она избегала серьезного боя и в конце концов слилась с общей толпой беженцев. Под давлением советских частей с фронта и партизанских с тыла белогвардейцы 14 марта оставили Минеральные Воды, 15 марта — Пятигорск и Геленджик, 17 марта — Грозный.

Батальоны Красной армии Черноморья, перевалив через горы, вышли на Кубань по линии Абадзехская — Курджинская — Ширванская — Апшеронская — Хадыженская — Кабардинская — Линейная — Горячий Ключ.

Чтобы выиграть время для организации переправ через Кубань, Деникин приказал войскам прикрыть Екатеринодарское и Туапсинское направления, а правому крылу Донской армии перейти в наступление. Но донские корпуса не выполнили поставленной перед ними задачи. И к 18 марта в двух переходах от Екатеринодара сбились в кучу Добровольческий корпус, Донская и частично Кубанская армии. Ставка покинула Екатеринодар и перебралась в Новороссийск, поближе к пароходам. Главнокомандующий в тот день заверил подчиненных, что линия рек Кубань — Лаба, в крайности Белая, явятся последним оплотом, за которым легко можно и необходимо оказать упорное сопротивление и изменить ход операции в свою пользу. Но деморализованные войска, разлагаясь каждодневно, уже не были способны на это. Теперь болезнь перекинулась и на офицерский состав. Деникин перестал доверять казачьей массе, а последняя ему. Тяжелые удары судьбы вызвали глубокую подавленность. Озлобленность и отчаяние толкали на поиск виновников. Донцы низвергли неказака Павлова с поста командира конной группы и поставила на него своего — генерала Секретева. И хотя это самоуправство являлось грозным симптомом развала на верхах военной иерархии, Сидорин уже ничего не мог с этим поделать.

Более или менее продолжал держаться лишь Добровольческий корпус. Но именно потому от него отшатнулись казаки. Между ними и добровольцами стремительно нарастали отчуждение и рознь. В смятении Сидорин предложил покинуть Кубань, оголить тылы и двинуться на север. Деникин отверг это предложение, резонно квалифицировав его как заведомую авантюру. Но сам он сохранял видимость веры в возможность перелома, связывая его с изменением в настроениях казаков и пытаясь вселить эти свои надежды и во всех окружающих. При этом даже перед союзниками приходилось кривить душой. На их просьбу высказаться о перспективах, он дал ответ в следующий: «Оборонительный рубеж — Кубань. Подымится казачество — наступление на север. Нет — эвакуация в Крым». Сам же он прекрасно сознавал, что всякие его планы давно разбиваются о неуправляемую стихию, что психология армейской массы, превращавшейся в толпу, переросла в фактор, всецело довлеющий над людьми и событиями.

В обстановке развернувшихся боев под Екатеринодаром Верховный Казачий круг аннулировал соглашение с Деникиным об организации южнорусской власти, вывел казачьи войска Дона, Кубани и Терека из оперативного ему подчинения, постановил приступить к организации обороны казачьих областей и создать общеказачью власть. После этого Круг прекратил свое существование. Кубанская часть его депутатов взяла курс на Сочи и далее в Грузию к своим союзникам; донские и часть терских отправились в Новороссийск, в чем сразу же раскаялись, и, объявив решения Круга недействительными, эвакуировались в Крым. От командира Добровольческого корпуса Кутепова поступила телеграмма, сообщавшая, что на длительность сопротивления казачьих частей рассчитывать нельзя. Генерал предлагал приступить к немедленной эвакуации своих подчиненных, чтобы сохранить кадры до того времени, когда снова понадобятся надежные люди.

Под воздействием этого решения Деникин решил бесповоротно оставить свой пост — после того, как устроит свою армию в Крыму, на что и дал согласие Кутепову. Войска уже утратили всякую боеспособность. 17 марта они сдали Екатеринодар, 21 марта — Майкоп, 23 марта — Анапу, 25 марта — Дербент, оставили естественные рубежи вдоль рек Белой, Курги, Кубани и в беспорядке отступали на Новороссийск, Туапсе, Баку и в Крым. Стало окончательно ясно, что катастрофа неизбежна и неотвратима. Обезумевшее офицерство усмотрело виновника в деникинском начальнике штаба генерале Романовском и составило заговор с целью его убийства. По просьбе Деникина главнокомандующий войсками Антанты на Востоке генерал Мильп прислал в Новороссийск свою эскадру и весь наличный транспортный флот. Сидорин потребовал корабли для донцов. Деникин предложил ему три варианта: продержаться на подступах к Новороссийску еще два дня или вести свои войска в Туапсе, где их транспорт и заберет, или положиться на волю судьбы. Сидорин предпочел третий.

Вечером 25 марта штабы главнокомандующего и Донской армии, донской атаман начали погрузку на пароход «Цесаревич Георгий». Деникин и Романовский устроились на миноносце «Капитан Сакен». Ставшее ненужным многотысячное, безуспешно штурмовавшее корабли, бесновалось на берегу. 15 тыс. обезумевших от страха людей, преимущественно донцов бросились на Туапсе, но перед Геленджиком попало в клещи частей Красной армии и черноморских партизан.

…На рассвете 27 марта 1920 г. корабль с Деникиным на борту покинул Цемесскую бухту. В тот же день Новороссийск стал советским. В Крыму главнокомандующий сформировал 35 — 40-тысячную армию при 100 орудиях и до 500 пулеметах, сведенную в три корпуса: Крымский, Добровольческий и Донской. Вскоре он передал ее Врангелю, возвратившемуся в Крым, а сам навсегда покинул Россию.

Человек без национальности

Так называла Антона Ивановича Деникина его дочь — Марина Грей.

Сразу ставший никому не нужным и забытым, Деникин навсегда покинул Россию на борту английского дредноута «Мальборо» вместе с семьей и детьми Корнилова. С молодой женой Ксенией и крошечной дочерью Мариной он долго колесил по Европе в поисках пристанища, но никогда и нигде не прося гражданства. В 1926 г. Антон Иванович наконец осел во Франции. Выбор предопределился, по-видимому, главным образом соображениями более низкого прожиточного минимума. Для него тогда это было важнее всего, ибо ни вкладов, ни иных каких-то богатств за душой у него не было, а накопить чего-то на «черный день» за всю свою жизнь он так и не сумел.

Главным источником существования и смыслом жизни Деникина стал научно-литературный труд. К тому предрасполагали и талант, и генштабистская основательная подготовка, и несомненная склонность к научной работе, и охватившая его жажда осмысления гигантского социального потрясения, перевернувшего старую Россию и поразившего весь остальной мир, активным субъектом которого он был и сам, и, наконец, наличие увезенного им самим и переданного ему Врангелем громадного и бесценного архива.

Самой плодотворной для него стала первая половина 20-х годов, когда Деникин создал главный свой труд — «Очерки русской смуты», пятитомник из шести больших книг. Потом он написал еще много статей и брошюр, но этот труд среди них стоит особняком, как, впрочем, и во всей большой библиотеке белогвардейской историографии по гражданской войне. Отличительная черта пятитомника — фундаментальность, насыщенность документально-достоверным материалом, глубина, объективность и правдивость в анализе военных операций. Деникин иногда тенденциозен и предвзят по отношению к своим недругам, но только не в освещении военных событий. Тут он профессионально точен и досконален. Иными предстают в «Очерках» идейно-политические сюжеты, преимущественно субъективные и пристрастные, но тем не менее небезынтересные для понимания колорита эпохи.

Наверное, не будет большим преувеличением, если сказать, что «Очерки русской смуты» — в известной мере энциклопедия белого движения и, следовательно, всей гражданской войны. Они содержат убедительные ответы на вопросы, как и почему борьба в России в 1917–1920 гг. вылилась в столь крайние и ожесточенные формы, показывают, как силы, свергнутые большевистским переворотом, пытались удержать власть и собственность.

Ю. A. Поляков, глубоко и всесторонне проанализировавший «Очерки», — кстати, впервые в отечественной историографии, — справедливо отмечает, что это крупное произведение далеко выходит за чисто мемуарные рамки, «написано человеком незаурядным, умным, знающим, способным к анализу минувшего. Человеком, безусловно, предвзятым, пристрастным — иначе и быть не могло, — по по-своему честным, преданным интересам России, как он их понимал, человеком, пережившим огромную трагедию. Трагедию, в которой личное неразрывно переплелось с общественным, общегосударственным, когда крушение личных планов, надежд человека неотделимо от крушения всего привычного жизненного уклада, крушения дела, им возглавленного».

Свыше четверти века, изо дня в день, кропотливо собирал Деникин факт за фактом, переосмысливал прошлое, чтобы понять настоящее и будущее своего народа. С думой о его судьбах писал он строку за строкой, еле-еле сводя концы с концами свой бюджет. Мизерных гонораров едва хватало, хотя в его руках находились бесценные архивы, оценивавшиеся значительными денежными суммами. Вместе с ним безропотно несли свой крест жена и дочь. Богатые покупатели обивали пороги его скромной квартиры предлагая высокую цену. А он неизменно им отвечал: «Это русское — для русских. Когда Россия будет свободна, я все отдам ей».

Человек большой культуры и больших знаний, Деникин, беззаветно любя Родину, был ярым противником шовинизма, считая его низким и недостойным для подлинно русского. Он гневно осуждал это поветрие, охватившее многих в эмигрантских кругах первой волны. Не умея объяснить причин российских бед и потрясений, в силу своей ограниченности, они свели их к проискам «жидомасонов», которые предстают у них в качестве всесильных и главных организаторов февральских и октябрьских событий 1917 года. Показывая несостоятельность столь примитивных суждений, Деникин поэтому отвел в своих «Очерках» немало страниц еврейскому вопросу, проявив и в этой области широкую эрудицию и глубокие научные познания.

Блестящий русский генерал, прославившийся еще в первой мировой войне, Деникин всегда оставался самим собой и не боялся сказать нелицеприятное своим бывшим соратникам. Перед нападением фашистской Германии на СССР, когда многие из них переметнулись на ее сторону, чтобы возвратиться на Родину в обозе ее армии, перед которой, по их мнению, Красная армия не устоит и побежит, он решительно осудил такие суждения. «Нет, — публично заявил Деникин, — (Красная армия. — А. К.) не побежит. Храбро отстоит русскую землю…» Он верил в свой народ, но полагал, что, разгромив фашистскую Германию, победители затем повернут «штыки против большевиков!».

В отличие от Краснова, Шкуро и других, Деникин не допускал мысли об освобождении России от большевиков руками иноземцев, подчеркивая, что это внутреннее дело россиян, которое могут решить только они сами. В гитлеровском стане, зная об авторитете Деникина, намеревались сыграть на его обиде и непримиримости к большевикам. В начале войны, когда судьба России висела на волоске и победа Германии казалась предрешенной, фашисты предложили ему сотрудничество, уготовив, вероятно, роль, исполненную потом Власовым. С риском для себя и своей семьи, он решительно ответил: «Нет!». И после этого переехал подальше от немцев на юг Франции.

Это вовсе не означало перемен в позиции Деникина относительно большевиков, хотя кто-то начал распространять слухи на этот счет. В 1945 г. он почувствовал, что вокруг него началась какая-то непонятная ему возня. Умудренный опытом и зная о вероломстве наследников «чека», Антон Иванович усмотрел в том происки Сталина, всесилие которого на волне победы над фашистской Германией взметнулось тогда с небывалой силой. От греха подальше, дабы не искушать судьбы, из Франции Деникин уехал за океан, где и обосновался в США.

Сначала он с семьей поселился в деревне, а потом нашли маленькую квартирку в окрестностях Нью-Йорка. Несмотря на преклонный возраст и болезнь сердца, Антон Иванович целыми днями работал в Нью-Йоркской публичной библиотеке на 42-й улице, в ее славянском отделе на втором этаже. На столе его лежали книги, тетради, газеты, приготовленный Ксенией Васильевной скромный сэндвич, съедая который он делал себе единственный перерыв. Он одновременно работал над материалами первой и второй мировых войн, собирая необходимые сведения для задуманных новых книг. Одна создавалась как автобиографическая, а другая предполагалась как широкое полотно — «Вторая мировая война, Россия и зарубежье». Тогда же закончил он ответ на книгу генерала Н. Н. Головина «Российская контрреволюция» под названием «Навет на белое движение». Кроме того, в свободное время он редактировал дневники жены. В обстановке усиливавшейся «холодной войны» Деникину не давала покоя мысль о судьбе России. 14 июня 1946 г. он обратился к правящим кругам Вашингтона и Лондона с запиской «Русский вопрос», в которой изложил свой взгляд на стратегию борьбы с советским коммунизмом в новых условиях. В ней подчеркивалась недопустимость смешения большевизма и «великой, единой, неделимой России». Деникин считал, что из-за тяжелого внутреннего положения СССР советское правительство в данный момент воздержится вести дело к третьей мировой войне, но как поборник идеи всемирного торжества коммунизма будет все делать для разжигания мировой революции, для подрыва мира изнутри в других странах. Наиболее легкой добычей, опасался он, могут стать Франция, Италия и Испания, поскольку громадные потрясения, перенесенные ими, создали в них почву для коммунистических соблазнов.

Но если западным демократиям все же придется давать отпор большевизму, они должны, подчеркивал Деникин, исключить повторения капитальнейшей ошибки Гитлера. «Война, — говорилось в записке, — должна вестись не против России, а исключительно для свержения большевизма. Нельзя смешивать СССР с Россией, советскую власть с русским народом, палача с жертвой. Если война начнется против России, для ее раздела и балканизации (Украина, Кавказ) или для отторжения русских земель, то русский народ воспримет такую войну опять как войну Отечественную. Если война будет вестись не против России и ее суверенности, если будет признана неприкосновенность исторических рубежей России и прав ее, обеспечивающих жизненные интересы империи, то вполне возможно падение большевизма при помощи народного восстания или внутреннего переворота».

Судя по стратегии борьбы с коммунизмом, проводившейся Западом на протяжении многих десятилетий, советы многоопытного борца с большевизмом не остались незамеченными. Однако сам Антон Иванович, кажется, не предпринимал действий к их дополнительному развитию. И прежде всего из-за резкого ухудшения здоровья. Сердечные боли не давали ему покоя.

По приглашению друга, летом 1947 г. Деникин с семьей поселился на его ферме в штате Мичиган, чтобы избежать нью-йоркской жары. Жизненные ресурсы Антона Ивановича находились уже на пределе. С 20 июля начались, усиливаясь, сердечные приступы. Его поместили в больницу Мичиганского университета. В предчувствии развязки он сказал Ксении Васильевне: «Вот не увижу, как Россия спасется». 7 августа 1947 г. сердце его остановилось. Деникина хоронили с воинскими почестями как главнокомандующего союзной армии по первой мировой войне. Потом его прах перенесли на русское кладбище Святого Владимира в местечке Джексон (штат Нью-Джерси).

Ксения Васильевна передала незаконченные рукописи мужа на хранение в научные учреждения, в частности, книги «Вторая мировая война. Россия и зарубежье» — в Русский архив Колумбийского университета. Мемуары ею были доработаны и в 1953 г. изданы в Нью-Йорке под названием «Путь русского офицера» на русском языке. Теперь с книгой, переизданной рядом издательств, в частности, «Современником» в Москве (1991 г.), познакомились и соотечественники Деникина. Воспоминания его, исполненные рукой опытного писателя с большой эрудицией, развертываются на широком фоне общероссийских событий, участником и нередко активным творцом которых был их автор, проложивший глубокую борозду в истории бурного ХХ-го столетия.

В последние годы в России сложилась и литература о Деникине. Переиздана, в частности, первая более или менее научная его биография, созданная Д. В. Леховичем, которому довелось сражаться под его знаменами и работать по материалам, хранящимся в США, в том числе и принадлежавшим непосредственно самому генералу. По словам Леховича, последнее желание Антона Ивановича заключалось в переносе его останков в Россию, когда она освободится от засилья большевистской диктатуры.

Это отвечало бы стремлению подвести черту под гражданской войной и способствовать тем самым умиротворению в обществе, возродить традиции российской культуры.

Такое время уже наступило…

Ю. Финкельштейн

СИМОН ПЕТЛЮРА

Введение

Среди известных политических вождей в истории немало таких деятелей, которые прославились как государственники, чуть ли не отцы нации, и, одновременно, как свирепые палачи. Имена «двуликих янусов» у всех на слуху: Иван Грозный, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун, Гитлер, Чаушеску… В этот ряд можно поставить и Симона Петлюру — одного из идеологов украинской социал-демократии, организатора украинской независимой государственности, крупного военного деятеля и одного из самых кровавых террористов-антисемитов. В последнем пункте, это был своего рода предшественник Гитлера. В этой книге проанализирована загадка Симона Петлюры, прошедшего противоречивый, можно сказать парадоксальный, путь от студента-богослова до социал-демократа, от социалиста до украинского шовиниста, от борьбы с большевиками — к антисемитским погромам. Соответственно Петлюра рассматривается на Украине современными националистами из РУХа как основоположник украинской государственности, коммунистами — как националист и контрреволюционер, либералами — как антисемит фашистского толка. Итак рассмотрим основные вехи политической, партийной, социал-демократической биографии Симона Петлюры в контексте истории Украины.

Будущий украинский державник и главный атаман Симон Петлюра родился 10 мая 1879 г. в старинном небольшом восточноукраинском городке Полтаве в семье мелкого предпринимателя-извозчика. Помимо Симона у отца имелось еще восемь детей, что создавало соответствующую атмосферу в семье и, естественно, низкий материальный достаток. О родителях Петлюры ничего не известно, хотя можно предположить, что отец многодетной семьи был озабочен не воспитанием подростков, а их элементарным продовольственным обеспечением по принципу: «не до жиру — быть бы живу». Обыкновенная мелкобуржуазная семья, в какой-то мере люмпенизированная и маргинальная, проживающая на национальной окраине России, подвергающейся в известной степени принудительной русификации, — такова была среда, в которой рос будущий украинский националист.

В этом регионе, в отличие от Донбасса, было мало крупных предприятий. Характерной особенностью Украины было то, что промышленный центр не совпадал с политическим, каким был Киев. Во всей правобережной Украине и примыкавшей к ней по характеру производства Полтавской губернии преобладало крестьянское население, которое испытывало сильное воздействие со стороны национальных партий и движений, имевших, в отличие от большевиков, политическое все-украинское руководство. Несмотря на культурную близость к России, общность исторических судеб, конфессиональное единство, значительный процент русского населения в Харьковской и Екатеринославской промышленных губерниях и т. д., Украина оставалась полуколониальной окраиной Российской империи. Украинский народ, который насчитывал свыше 17 миллионов из 35 миллионов населения на территории, занимающей более 600 тыс. кв. километров, не имел своей государственности, его национальная культура и язык принижались, национальная гордость была ущемлена. Все это создавало сильный стимул для развития украинского национализма в среде мелких предпринимателей, зажиточных крестьян, ремесленников, кустарей-одиночек, к которой принадлежал по рождению и Симон Петлюра.

Родители сделали все возможное, чтобы дать детям образование и своевременно определили отличавшегося способностями Симона в полтавское духовное училище, что, бесспорно, делает им честь. Но вряд ли они мечтали увидеть своего сына просто священником…

Духовные учебные заведения были практически единственным выходом из положения для небогатых семей, которые в результате известного царского указа «о кухаркиных детях» были лишены возможности отдавать детей в гимназии даже при наличии средств. Так поступил, кстати, и сапожник Джугашвили, отдав маленького Иосифа — будущего Сталина — в духовное училище. Сын извозчика, украинец Симон Петлюра и его одногодок, сын сапожника, грузин Иосиф Джугашвили долгое время шли похожими путями, имели сходные просчеты и успехи, впоследствии оба стали даже военачальниками и взошли на вершины власти в ходе гражданской войны. Но если Петлюра пытался создать украинскую государственность, то Джугашвили забыл о грузинской государственной идее и возродил в новом качестве Российскую империю. Их роднило необъяснимое, нарастающее негативное отношение к еврейскому народу, заведшее обоих в болото антисемитизма. Если один устраивал еврейские погромы, по другой в конце своей жизни проводил зловещие кампании борьбы с «безродным космополитизмом». Вот уж воистину неисповедимы пути Господни — такие разные политические деятели, как Петлюра и Сталин, оказались в чем-то ближе друг другу, чем можно было бы предположить.

Духовная школа конца XIX века представляла из себя государственное учреждение, которое давало очень приличное образование. В семинарии изучались священное писание, литература, математика, история, греческий и латинский языки. Но изучение этих нужных и полезных предметов шло, во-первых, монотонно и догматически, во-вторых, — с русификаторских позиций. На занятиях вменялось в обязанность говорить только по-русски, всячески ограничивалось изучение национальной литературы. Однако ученики, выходцы из семей украинского духовенства и крестьянства, тяготели к своей родной «мови» и в знак протеста стремились между собой разговаривать исключительно на украинском, пробуждая в себе национальные чувства. Но запретный плод сладок, и «Кобзарь» и другие книги на украинском языке были любимым, хотя и запрещенным, чтением учащихся. Известно, что в бурсах и семинариях действовала система доносов и слежки за инакомыслящими. Такие порядки только распаляли недовольство учащихся, неслучайно, что в последствии, многие выходцы из российских семинарий стали революционерами. Свое обязательное знание русского языка они использовали для знакомства с русской революционной литературой — марксисткой, народнической или национально-просветительской. Способный подросток Симон Петлюра, как губка, впитывал социалистические и националистические настроения и взгляды, которые и легли в основу его личности, образовав сложный, но, как выяснилось, непродуктивный симбиоз. Он вступил в Революционную Украинскую партию (РУП), провозгласившую борьбу за украинскую «незалежность» — независимость. РУП была создана в 1900 г. такими известными деятелями Украины, как Д. Антонович, Леся Украинка, И. М. Стешенко, П. П. Каневец, Б. Ярошевский. Впоследствии она была преобразована в УСДРП — Украинскую социал-демократическую рабочую партию, во главе которой стали В. К. Винниченко, И. П. Мазепа, В. М. Чеховской, А. М. Левицкий, а позднее к ним присоединился и сам Симон Петлюра. Эта партия была странным сочетанием социалистической и националистической партий. Дело в том, что украинское движение на этом этапе было занятием в основном группы интеллектуалов — литераторов, священников, преподавателей всех уровней, и было направлено против русской бюрократии и самодержавия. Как выразился один губернатор, они носили в одном кармане стихи Шевченко, а в другом — труды Маркса.

Помимо социал-демократических и националистических симпатий, Симон был известен среди семинаристов своей образованностью, любовью к литературе, конечно, украинской, к искусству, особенно музыке, что придавало ему особое обаяние. Музыкальные способности у Петлюры были совершенно очевидными: он играл на скрипке, руководил музыкальным кружком. Кстати, способности к искусству были и у грузинского семинариста Иосифа Джугашвили, писавшего неплохие лирические стихи, которые обратили на себя внимание профессиональных литераторов.

С музыкальной деятельностью был связан крупный поли-тико-культурный конфликт Петлюры с начальством. В качестве руководителя и дирижера оркестра он разучил с семинаристами кантату известного украинского композитора М. Лысенко «Бьют пороты». Во время пребывания Лысенко в Полтаве Петлюра с гордостью пригласил его прослушать это сочинение. Подобный поступок вызвал резкое недовольство руководителей семинарии. Ректор, архиерей Илларион, вызвал к себе Петлюру и попытался наставить его на путь истинный. Однако разуверившийся к тому времени в религии и начитавшийся националистической литературы Петлюра не воспринял увещеваний, повел себя дерзко и отказался дать обещание отныне слушаться и вести себя пристойно. Естественно, что после этого упрямец был немедленно исключен из семинарии. Исключение из богословского класса было в данном полтавском учебном заведении большой редкостью, но в принципе это не было чем-то невиданным в России, вспомним хотя бы, что в это же самое время был исключен из тифлисской семинарии начавший революционную деятельность семинарист Иосиф Джугашвили.

Симон Петлюра стал зарабатывать на хлеб репетиторством, давая уроки детям богатых соотечественников и попутно распространяя среди них националистические взгляды. Одновременно он продолжал заниматься самообразованием и готовился к сдаче экзаменов экстерном за весь гимназический курс. В это время на Украине начинаются революционные волнения, однако молодой национал-патриот не счел нужным активно включиться в этот процесс и уехал на Кубань. Революционность Петлюры была весьма относительной и неустойчивой.

Он попытался заняться учительством, но эта работа его не увлекла. Симон попадает в кубанский архив и работает под началом крупного кубанского историка Ф. А. Щербины. В это время член-корреспондент Академии наук России Щербина писал историю кубанского казачьего войска, и Петлюра стал ему в этом активно помогать. На нем лежала обязанность просмотра архивных документов и их первичного анализа. Петлюра делал это с особым увлечением и рвением, что объяснялось не научно-исследовательскими задатками неудавшегося священника, в котором проснулся вдруг талант и призвание историка. Дело в том, что Кубанское казачье войско имело своим предшественником Запорожское казачье войско, переселенное в XVIII веке в Северо-Кавказский регион по указу Екатерины II. Петлюра с исключительным рвением искал и систематизировал доказательства того, что кубанцы есть в основе своей украинцы, что означало не просто духовную общность населения украинского и кубанского регионов России, а возможное в будущем политическое воссоединение территорий с украинским населением. Кроме того, Петлюра рассматривал казачью Запорожскую Сечь как прообраз независимой украинской государственности. Впоследствии он стремился самым активным образом использовать атрибутику украинского казачества в оформлении петлюровской государственности и армии Украины.

По мнению академика Ф. Щербины, Петлюра оказался лучшим его помощником, несмотря на свою молодость.

Одновременно Петлюра на новом месте пытается вести политическую деятельность. При этом он проявляет уже явные лидерские качества. Симон организует в Екатеринодаре кубанское отделение партии РУП под названием «Чорноморска вильна громада». Эта организация разворачивает на Кубани национально-культурную и революционную работу. Он опирается на ссыльных полтавчан и пытается совместить призывы революционного характера с националистическими. В результате Петлюра был арестован, но выпущен на поруки до суда. Воспользовавшись моментом, он срочно покидает Кубань и приезжает в Киев.

Пробыв два года в Екатеринодаре, Петлюра возвратился на Украину уже политически и профессионально сложившимся двадцатипятилетним человеком. Он проявил себя как честолюбивая личность, стремящаяся реализовать себя в общественно-политической сфере. Его физический облик так рисует бывший товарищ по семинарии В. Королев-Старый: «Среднего роста, сухощавый, иногда просто костлявый с бледным желтоватым лицом и синяками под глазами, в топких губах, на которых часто играла скептическая усмешка, всегда держал папиросу. Его светло-серые глаза отдавали голубизной, ажиотажем, в который он легко впадал, они ярко блестели. Движения были порывистыми, позы неспокойными». Темпераментный, импульсивный, нервный, предприимчивый, образованный, честолюбивый, зацикленный на украинской национальной идее с примесью социальных идеалов — таков был начинающий политик, деятель украинской социал-демократии.

В этот период он хочет серьезно заняться политикой. Понимая, что нужно учиться влиять на массы, чтобы вести их за собой, он начинает овладевать искусством воздействия на слушателей. По мнению современников, Петлюра не был силен в логических доказательствах, а брал за живое эмоциональностью, яркостью, образностью своих речей. Он изучил литературу по ораторскому искусству и в известной мере им овладел. Кроме того, он активно сотрудничает с редакциями журналов «Громадьска думка» и «Рада», оттачивая свое перо публициста.

На интересного публициста и фанатично преданного «украинской идее» начинающего политика-социалиста закономерно обращают внимание в центральном руководстве РУПа. До них давно дошли отзвуки екатеринодарских «подвигов» Петлюры. Лидер РУПа Н. В. Порш активно сотрудничает с Петлюрой и во избежание ареста последнего помогает ему временно перебраться за границу — во Львов. Выехав в Австрию, Петлюра взял себе псевдоним Святослав Тагена и под этим именем вошел в местный комитет РУПа. Вскоре он столкнулся с тем, что большая часть его членов не были столь уж ярыми националистами, а стремились к активному сотрудничеству с русскими революционерами и в целом с Россией. Хотя Петлюра в это время еще не сторонник отделения Украины от России, но он уже против идеи слияния двух государств, даже во имя победы социализма. Здесь же Петлюра знакомится и начинает активно сотрудничать с крупным апологетом националистического движения на Украине, известным писателем-демократом В. К. Винниченко, с которым в дальнейшем будет много работать. На состоявшейся конференции РУПа во Львове Петлюра и Винниченко в ходе громких дискуссий одержали верх над сторонниками слияния с Россией и вынудили их покинуть конференцию. Более того, Петлюра проявил и организационный талант — изъял финансовые средства у этой группы. Надо сказать, что формирующийся лидер националистов всегда проявлял интерес к денежным средствам и своего отнюдь не упускал.

В январе 1905 года был созван II съезд РУП, на котором эта организация была переименована в Украинскую социал-демократическую рабочую партию. Симон Петлюра вошел в состав ЦК этой партии вместе с Н. В. Поршем, В. Д. Ковалем, Я. Михурой и В. В. Садовским. В программе партии содержались принципы социалистического характера, по вместе с тем уже вводились требования широкой автономии Украины с отдельным сеймом. Для Петлюры это было главным. Социалистические идеи для него всегда были второстепенны и служили прикрытием его националистических устремлений. Кроме того, нельзя забывать, что в это время социалистическая идеология находилась на подъеме, за ней в начале XX века была историческая инициатива. Поэтому большинство националистических партий царской России использовали эти идеи для подкрепления своих национально-освободительных программ. Достаточно вспомнить БУНД — еврейский рабочий союз или социал-демократию Польши и Литвы.

После съезда УСДРП Петлюра выехал в Петербург, где немедля взялся за редактирование украинского ежемесячника «Вильпа Украина», стремясь превратить его в активного пропагандиста идеи украинского национализма. Однако начавшиеся провалы среди украинских революционеров-националистов привели к скорому отъезду Петлюры из столицы.

Вернувшись в Киев, он активно занимается журналистикой, редактирует газету «Рада», журнал «Слово». Однако средств получаемых от издания газеты и журнала не хватало на жизнь, и один из лидеров украинских националистов был вынужден работать скромным бухгалтером в «Восточном Транспортном товариществе».

Когда закончилась первая русская революция 1905–1907 гг. и наступил период столыпинской реакции, Петлюра вместе с Поршем и Антоновичем, помимо националистических, стал пропагандировать еще и ликвидаторские взгляды, то есть встал на позиции отрицания любой нелегальной революционной работы. Петлюра, как типичный меньшевик, боялся революции и предпочитал реформирование страны, хотя и понимал, что украинская история станет «драмой революционных конфликтов». Он исходил из того, что экономически Украина была полуколонией России, ее население не обладало развитым политическим сознанием. Слабость украинской буржуазии, размытость украинского пролетариата делает, по его мнению, затруднительной рабоче-крестьянскую революцию, а поэтому надо делать акцент на движении к украинской автономии. (См. подробно: История национальных политических партий России. Материалы международной конференции. М., 1997.) Лидер большевиков В. И. Ульянов (Ленин) в гневе даже охарактеризовал украинских социал-демократов как представителей «самого низкопробного, тупого и реакционного национализма», которые изменяют «интересам не только демократии вообще, но и своей родины Украины». Эта оценка приведена во всех советских энциклопедиях в справках о Петлюре и вызывает двойственное отношение. Налицо категоричность и ригоризм этого суждения, характерного для лидера большевизма. Применительно к конкретным позициям Петлюры этого периода это было явное и безусловное преувеличение, но если вспомнить, чем этот предприимчивый авантюрист закончил свою политическую деятельность, то нельзя не признать принципиальную правоту Ленина.

Петлюра вновь выехал в Петербург. Украинская колония столицы тепло встретила молодого и перспективного лидера националистов, но из-за дождливого климата Петлюра был вынужден перебраться в Москву. Здесь его ждало семейное счастье. Он женится на Ольге Афанасьевне Бельской и оседает надолго. Вскоре появляется дочь Леся, что способствует оседлому образу жизни Симона. Он сотрудничает с националистическими кружками «Кобзарь» и «Громада». Молодой революционер-публицист занимает видное место среди украинского землячества в Москве и входит в окружение академика Ф. Е. Корша.

Этот выдающийся ученый-филолог доказывал право украинского языка и литературы на самостоятельное существование, а украинского народа — на независимость. В качестве председателя комиссии по делам Украины при Российской Академии наук он принял активное участие в написании записки «Об отмене стеснения печатного малорусского слога». Корш печатал много статей по украинской литературе и языку, чем, бесспорно, способствовал развитию украинского национального движения.

Начиная с 1912 г., Петлюра самостоятельно редактирует газету «Украинская жизнь», которая активно публикует Корша и других украинофильских авторов. Но следует подчеркнуть, что Петлюра и в целом руководство УСДРП придерживались интернационалистских позиций. Партия вела активную борьбу с антисемитизмом и украинским шовинизмом.

Эта проблема была весьма острой, так как на территории Украины и Белоруссии в так называемой «черте оседлости», где было разрешено проживание евреев, жило несколько миллионов граждан, исповедовавших иудаизм и подвергавшихся гонениям. Религиозный признак был принципиальным, так как в империи отсутствовала графа «национальность», а существовала графа «вероисповедание». Евреи подвергались значительной дискриминации во многих сферах жизнедеятельности, но самое ужасное заключалось в кровавых погромах. Первая волна погромов прокатилась по России после убийства Александра II в 1881 г. В 1903 г. в Кишиневе был организован погром, потрясший всю Россию. Вслед за ним последовали погромы в Белостоке, Одессе, Ростове-на-Дону и еще в двухстах населенных пунктах. Началась массовая эмиграция евреев в Америку, крепло сионистское движение. В 1911 г. на Украине прогремело судебное «дело Бейлиса», по обвинению Менахема Бейлиса в ритуальном убийстве мальчика Андрея Ющинского. Хотя суд присяжных оправдал Бейлиса, юдофобская кампания не прекратилась. Более того, по слухам, император Николай II лично сочинял антисемитские листовки, поощрял «концепции» о причастности евреев к поражению в русско-японской войне и о стремлении евреев достигнуть «мирового господства».

В принципе так называемый еврейский вопрос не был теоретической проблемой для социал-демократии России и Украины. В социал-демократии в целом было принято считать понятие «интернационализм» — прогрессивным явлением, а «национализм» — понятием, не имеющим нравственного начала. Петлюра, как один из лидеров УСДРП, писал тогда, кстати, совершенно справедливо, что евреи и все народы Украины — это нации, «культурному развитию которых мы не имеем никакого права делать преград и запретов». Петлюра отмечал, что страдания евреев в России вызывают глубокое сочувствие у каждого, кто и не принадлежит к этой нации, которой «суждено нести тяжкий крест насилия, ибо всех страдальцев… капиталистического строя золотой струной солидарности объединяет одна судьба, одна надежда». Есть целый ряд и других высказываний Петлюры аналогичного плана. В этот период Петлюра был пока еще интернационалистом.

Московский период жизни Петлюры имел особое значение в становлении его как украинского националиста. Когда началась первая мировая война, украинские газеты и журналы были закрыты по указу государя, деятельность украинских общественных организаций была запрещена.

Петлюра пишет множество жалоб в адрес кадетской партии, упрекая ее в том, что она не защищает права украинцев. Тем не менее, он занимает оборонческие пророссийские позиции, игнорируя большевистскую оценку войны как империалистической и грабительской. Он выступил против львовской группы социал-демократов (Союз освобождения Украины), которая ратовала за победу более «прогрессивной» Австро-Венгрии и за поражение России. Петлюра подчеркивал: «Мы отдали и отдадим государству все, что требуют обстоятельства и потребности бури, которая поднялась и не стихает: своих сыновей, братьев, свою жизнь… украинцы сделают все, чтобы выйти из испытания, они защищают Россию, «сражаясь в рядах войска и действительно проливая кровь за единство государства». Но не следует считать Петлюру патриотом России. Просто он выбрал для себя, как украинского политика, меньшее зло в войне — защиту России.

Но на фронт Петлюра не попадает. Он начинает работать во вспомогательной фронтовой организации «Союз земств и городов». Вскоре он становится председателем главной контрольной комиссии этого союза по западному фронту.

Вероятно, здесь впервые пробудились военные наклонности Петлюры. После февральской революции он возглавил как «фронтовик» Украинский фронтовой комитет и в этом качестве вошел в руководство националистического движения на Украине.

Затяжная империалистическая война, и особенно февральская революция, активизировали все революционные, а на национальных окраинах — националистические тенденции. На Украине развивалось массовое национальное движение. Поскольку Украина занимала большую территорию и имела многочисленное население, то движение национально-освободительного характера стало проблемой для общероссийских правительств — сначала Временного, а затем ленинско-большевистского.

4 марта 1917 г. в Киеве была создана на базе всех социалистических партий и организаций Центральная Рада в составе 815 человек. Рада не была легитимно избранным парламентом, но по своим функциям приближалась к нему. Председателем Рады стал известный профессор истории, один из руководителей украинских эсеров М. С. Грушевский, заместителями и — крупный писатель-демократ В. К. Винниченко и С. А. Ефремов, иностранными делами заведовал известный шовинист В. Шульгин, секретарем генерального секретариата по военным делам назначили рвущегося к диктаторской власти Петлюра. Социалисты стали главной силой новых органов, в то время как буржуазные партии отходили на второй план. Винниченко так объяснял это явление: «Мы все, руководящие украинские партии, были не социалистами, а только демократами, республиканцами. Но массы верили больше всего социалистам, а вследствие этого люди, всю жизнь прожившие как добрые и спокойные буржуа, которые никогда не допускали никакой революции ни в какой области буржуазной жизни, вынуждены были назвать себя социалистами, поскольку они хотели принимать активное участие в политической и национальной революции, иначе массы и их слушать не стали бы».

Став военным министром Украины, Петлюра начинает пропагандистскую работу по формированию украинской армии и приступает к созданию отрядов гайдамаков и «вольных казаков». Призванное в российскую армию украинское крестьянство, естественно, стало благодатной почвой для пропаганды украинского национализма, чем и воспользовались петлюровцы. К осени было сформировано при поддержке командующего Юго-Западным фронтом Володченко около 10 дивизий, так называемых «украинизированных» частей.

Петлюра не был мастером глубоких теоретических дискуссий. Его коньком был митинг. Он полностью самовыражался именно в публичном эмоциональном выступлении. Это был украинский Керенский. Он умел зажигать массы своими демагогическими и популистскими заявлениями и призывами, наполненными, надо признать, искренним националистическим чувством. Он активно использует образы национально-освободительной борьбы времен Богдана Хмельницкого, опыт действий запорожского казачества. 2 мая 1917 года в Киеве был созван I Украинский воинский съезд. На этом съезде Петлюра своими речами «а-ля Керенский» произвел неизгладимое впечатление и стал душой съезда. По настоянию Петлюры, делегаты приняли резолюцию о немедленном введении автономии Украины, о создании украинской армии, но они оказалась нелегитимными и не были учтены российским Временным правительством, которое было слишком занято кризисом власти в Петрограде. Максимум на что шло Временное правительство — это культурно-национальная автономия.

В июне 1917 года состоялся II съезд, который выдвинул требования Временному правительству, названные «1 универсал» и «2 универсал». В них говорилось о самостоятельности Украины и содержались исторические ссылки на государственные акты XVII века — золотой век гетманской украинской государственности. Естественно, что Центральное правительство в Петрограде их отвергло. С целью урегулирования конфликта в июне в Киев прибыли министры Церетели, Терещенко, Некрасов, которые на месте все-таки признали Генеральный секретариат Центральной Рады руководящим органом в системе власти Временного правительства, без указания на автономию.

Идеи федерализма настойчиво пробивали себе дорогу, и Петлюра становится их сторонником. Выступая на съезде народов и областей России в Киеве в сентябре 1917 г., он требует от Временного правительства объявления России федеративной республикой. Взгляды Петлюры становятся все радикальнее, все националистичнее. В то же время Петлюра дает согласие на использование солдат чехословацкого и польского корпусов для подавления революционных выступлений крестьянства, что выглядит довольно странно на фоне лозунгов о самоопределении Украины.

Петлюра ведет активную политическую деятельность по подготовке к провозглашению независимости Украины. Надо сказать, что на Украине в это время УСДРП пользовалась преобладающим влиянием, ее представители входили во все советы и Центральную Раду. На выборах в учредительное собрание на Украине за представителей УСДРП проголосовало свыше 50 %, в то время как большевики получили только 10 %. Вождь большевиков Ленин вынужден был подчеркнуть, что «игнорировать значение национального вопроса на Украине, чем часто грешат великороссы… значит совершать глубокую и опасную ошибку».

24 сентября Генеральный секретарит Центральной Рады объявил о вступлении в прямое управление краем, что вызвало резкое недовольство правительства, которое даже решило привлечь Раду к уголовной ответственности. Но само Временное правительство на глазах слабело и 25 октября 1917 года было свергнуто в результате большевистского переворота, положившего начало социалистической революции в масштабе всей России. Этим немедленно воспользовался Петлюра. К описываемому времени он с разрешения Ставки Духонина сформировал так называемые украинизированные воинские части. Хотя Центральную Раду и ее секретаря по военным вопросам Петлюру поддержало не более 25 % личного состава Юго-Западного фронта, это позволило начать реализацию его идеи-фикс — создания независимого украинского государства. В обращении к армии он указал, что воззвания новых петроградских властей исполнению не подлежат. 7 (20) ноября был провозглашен «3 универсал». В этом документе Центральная Рада провозгласила Украинскую Народную республику, повторив дословно идеи декретов советской власти о мире, о земле, о контроле над производством и распределением, но смягчила формулировки и не указала источников, откуда эти идеи были заимствованы.

На Украине создается чисто украинская армия под желто-голубыми знаменами, с казачьими названиями и символами, в чем принимает участие и Петлюра. Он уже ощущает себя полководцем. Центральная Рада вступила в активную борьбу против советской власти под лозунгами «самостийности и незалежности». 29 октября 1917 г. по призыву большевиков началось вооруженное восстание против Временного правительства, которое закончилось победой, однако в этот момент Центральная Рада силами петлюровцев взяла под свой контроль ситуацию на Украине. При этом она сохранила аппарат, созданный при царизме и Временном правительстве.

Проведенное на Украине разоружение ряда красногвардейских и других революционных частей вызвало обострение отношений с Россией. Большевистский вождь В. И. Ленин в начале декабря 1917 г. от имени Совнаркома Советской России обратился с манифестом к украинскому народу и с ультимативными требованиями к Украинской Раде. Он заявил о безусловном признании Украинской республики и ее законного права отделиться от России. Однако, приведя факт разоружения красногвардейских частей, Ленин указал, что будет считать Раду в состоянии открытой войны против советской власти, если не получит удовлетворительного ответа на поставленные вопросы. Ленин, конечно, лукавил, так как красногвардейские части были ориентированы на свершение соответствующих политических преобразований и естественного присоединения Украины к советской России. Понимая это, Винниченко и Петлюра дали ответ 4 декабря, в котором заявили, что Советское правительство на самом деле покушается на право наций на самоопределение, навязывает Украине Советы, которые принесли России анархию и всеобщий развал. По этой причине они и отправили в Россию «анархически настроенных великорусских солдат». Далее петлюровцы заявили, что не будут пропускать советские войска для борьбы с Калединым и т. д. На Всеукраинском съезде Советов Петлюра и его сторонники развернули шовинистическую пропаганду в духе этого ответа Ленину. Стремясь лишить Раду возможности спекулировать национальной идеей, большевистское правительство воспользовалось посредничеством эсеров для завоевания симпатий украинского населения. На Украину выехала делегация II Всероссийского крестьянского съезда во главе с Прошьяиом, который провел с петлюровцами переговоры. Согласовав условия мирного договора, Прошьян настоял на принятии их СНК. Однако Рада отказалась продолжить переговоры на выработанных условиях.

И (24) января 1918 г., сразу после разгона большевиками Учредительного собрания в Петрограде, Центральная Рада провозгласила в своем «четвертом универсале» полную независимость Украины. Это решение было, может быть, самым главным в жизни Петлюры и определило всю его дальнейшую политическую деятельность. Надо заметить, что это решение не было выражением всеобщего мнения нации. Большей части украинского народа был чужд оголтелый сепаратизм. Как неоднократно говорил сам Винниченко, народ мстительно глумился над секретарями Центральной Рады, иной раз даже подсмеивался над кампанией «украинизации» и в целом всегда ощущал свою непосредственную близость и естественное родство с русским народом. Не случайно и Центральная Рада не спешила с требованием полного отделения в своих предшествующих обращениях и «универсалах» и на протяжении всего 1917 года провозглашала только автономию края. Несомненно, что создание в Москве политического большевистского режима, ведшего всеми правдами и неправдами борьбу за включение в революционный процесс населения Украины, подтолкнуло украинских лидеров на решительные действия по части национального самоопределения.

В противовес Центральной Раде в Харькове было создано пророссийское Советское правительство Украины, которое стало направлять борьбу пролетарских масс промышленного района против петлюровской Центральной Рады. В январе начались восстания в ряде городов Украины, в том числе и в Киеве. Петлюра отличился в разгроме восстания в Киеве. Он лично руководил расстрелом рабочих завода «Арсенал» и других предприятий. Однако уже 5 января началось наступление советских войск. 26 января после поражения сил Рады под Крутами на левом берегу Днепра и упорных боев на улицах города красные войска вошли в Киев. Казалось, все кончено. Однако ситуация радикально изменилась в связи с окончанием переговоров представителей Советской России и Германии в Брест-Литовске. Центральная Рада заключила с немцами собственный сепаратный договор, по которому Украина отторгалась от России и просила вооруженной помощи у немцев для борьбы с большевизмом. Э. Карр пишет, что «ни благодарственные молебны, организованные Петлюрой, ни красноречие Грушевского, который вернулся в Киев президентом Рады, не смогли скрыть, как признался Винниченко, «горькой правды», состоявшей в том, что Рада была обязана своим возвращением «германским тяжелым орудиям». (Карр Э. История советской России.).

Германия начала оккупацию Украины, однако вскоре убедилась, что Центральная Рада не в состоянии оказать ей нужную помощь при подавлении революционных выступлений. Немцы разогнали Раду и поставили у власти генерал-лейтенанта Павла Скоропадского. Еще в октябре 1917 г. он был назначен командующим военными формированиями Центральной Рады. На организованном 29 апреля немцами в здании киевского цирка «съезде хлеборобов» Украины Скоропадский был избран гетманом «Украинской державы». Единственное государство, которое признало это новообразование, было такое же марионеточное прогерманское «Всевеликое Войско Донское» во главе с атаманом — генералом Петром Красновым. Гетман в специальной «грамоте» восстановил все дореволюционные социальные порядки, ввел военно-полевые суды, возродил деятельность охранки и полиции и, конечно же, начал яростное преследование оппозиции. В период гетманщины Петлюра не сгинул. Он стал председателем киевского губернского земства и Всеукраинского союза земств.

Пронемецкий режим гетманщины столкнулся с сопротивлением широких масс украинского населения как коммунистического, так и националистического характера. В так называемой «нейтральной зоне», установленной между немецкими войсками и Красной Армией, началось формирование революционных частей, в том числе знаменитых Таращанского полка во главе с Василием Боженко и Богунского полка во главе с легендарным Николаем Щорсом.

Кратковременно проявил свое недовольство немецкой оккупацией и Петлюра, который даже был арестован, но вскоре освобожден по просьбе Винниченко. Однако Петлюра успел зарекомендовать себя в глазах народа как смелый, патриотический и, якобы, антигерманский деятель.

В мае 1918 г. по инициативе Петлюры и Винниченко был создан Украинский Национальный союз (Национальный державный союз), который объединил все националистические партии — эсеров, социал-демократов, социал-федералистов, трудовиков, демократов. Союз стал выпускать на деньги немцев газету «Возрождение».

Началось противостояние двух политических сил — гетманцев и петлюровцев с участием немногочисленных отрядов деникинцев. Однако петлюровцы успешно скрывали свою соглашательскую ориентацию и в официальных декларациях выступали с самыми радикальными программами, вызывавшими интерес крестьянских слоев населения.

Когда в ноябре в Германии свершилась демократическая революция и начался отвод немецких войск, эти части начали освобождение украинской территории от интервентов. Гетманское военное командование в этих условиях отказалось от поддержки лозунга «самостийности и незалежности» Украины и заявило о единой России и готовности вместе с Донской и Добровольческой армиями бороться против большевизма. К этому времени гетманцы потеряли остатки политического авторитета в народе. В этих условиях гетман Скоропадский пошел на переговоры с бывшими деятелями Центральной Рады — руководителями «Украинского Национального союза» Винниченко и Петлюрой. Вскоре все же украинские националисты осознали, что они и сами могут захватить власть. Они располагали почти 40 тысячами бойцов и заявили о восстановлении национальной автономии Украины. 13 ноября 1918 г. на заседании президиума «Украинского Национального союза» была создана Украинская директория в составе пяти деятелей: Винниченко — председателя, Макаренко — от партии социал-демократов, Швеца — от эсеров, Андриевского — от социалистов-самостийников и, конечно же, Петлюры, занимавшего пост главнокомандующего войсками, что делало его фактически первым лицом. Винниченко был умнее, честнее, порядочнее, талантливее Петлюры во всех отношениях, кроме организаторского. А в условиях гражданской войны именно это качество становилось главным.

Директория Винниченко — Петлюры призвала к восстанию против власти гетмана. 18 ноября 5 000 солдат Директории выступили в поход на Киев. Надо признать, что массы действительно поддержали национально-освободительные призывы Винниченко и Петлюры. Всеобщая поддержка, а также внешне социалистическая окраска Директории первоначально вызвали подозрение англо-французских интервентов, которые также ориентировались на гетмана, однако их основные сомнения развеялись. К тому же Директория, благодаря организационным талантам Петлюры, реально имела в своем распоряжении многочисленные вооруженные отряды. Петлюра не только получил звание «главного атамана» войск Украинской Народной республики, он был воинствующим идеологом и рупором националистов. Наконец, он явно тяготел к авторитаризму и полицейщине. Не случайно же режим Директории получил название «петлюровщины». Ядром его армии были сформированные в городке Белая Церковь полки сичевых стрельцов, состоявших из галицийских крестьян, до того служивших в австро-германской армии и предназначенных для охраны помещичьих имений. Командиром сичевиков был печально известный палач-юдофоб Е. Коновалец, ставший правой рукой Петлюры. Наряду с ним Петлюру поддержали атаманы Григорьев, Зеленый, Оскило и другие.

Петлюра обещал населению Украины уничтожить гетманский режим, разогнать помещичьи карательные отряды, передать крестьянам земли помещиков, возвратить взысканные с них контрибуции, подчинить рабочему контролю фабрики и заводы, установить демократические порядки. В начале крестьяне поверили Петлюре, активно снабжали его войско продовольствием, пополняли армию. Под давлением народа Петлюра начал поход на Киев, не дожидаясь окончания переговоров представителей Директории с интервентами в Яссах. Германское командование дало согласие на замену Скоропадского Петлюрой и занятие Киева, предоставило оружие и боеприпасы, отвело войска с пути следования петлюровцев. В меняющейся тактике немцев, которые сначала поддерживали Скоропадского, затем провозгласили нейтралитет в борьбе гетманцев и петлюровцев и, наконец, заключили союз с Директорией, прослеживалось желание не только обеспечить тыл для эвакуации, но и найти более сильного союзника в борьбе с Россией. Аналогичной политикой занялись и страны Антанты. После понятных колебаний представители Антанты дали согласие на самостоятельность Украины под началом новой власти — петлюровской Директории. Зависимость нового режима от интервентов хорошо просматривалась невооруженным взглядом и прослеживалась по документам.

Интересно привести точку зрения бывшего коллеги Петлюры по семинарскому «цеху» и социал-демократии Иосифа Джугашвили, получившего известность под псевдонимом Сталин. Он в годы гражданской войны оказался одним из руководителей большевизма и активно участвовал в организации военных действий. В статье «Дела идут» он писал: «Бегство Скоропадского, разыгранное как по нотам, и признание Директории Винниченко Антантой демонстрируют новую картину «работ» дипломатии Антанты. Очевидно, вчера еще бряцающий мечом «самостийности» г. Петлюра сегодня склоняется в пользу «идущих» к нему на помощь войск Антанты, т. е. Краснова и Деникина. Главным врагом Украины объявлены повстанческие войска и Советы. Главным другом — «желанный» гость Антанта и ее друзья, красновско-деникинские белогвардейцы, уже оккупировавшие Донецкий бассейн. Раз продавший немцам Украину г. Петлюра теперь ее заново продает английским империалистам».

Сталин, в общем, верно оценил ситуацию, хотя справедливости ради важно отметить, что Петлюра, конечно, не отказался от идеи «самостийности и незалежности», бесспорно ставшей смыслом его жизни. Он хотел временно пожертвовать сиюминутными интересами ради возрождения в будущем украинской государственности. Авантюрист Петлюра явно рассчитывал перехитрить представителей Антанты, подобно тому, как Ленин использовал немцев при переезде в апреле 1917 г. в Петроград или при заключении Брестского мира. Но, увы, практика показала, что до Ленина и даже до Сталина Петлюре было очень далеко. Все его «коварные» договоры с интервентами — немцами, французами и англичанами, а позднее с поляками, не только ничего не дали украинскому государству, но, наоборот, усугубили ситуацию, продлили гражданскую войну, многократно увеличили число жертв войны и погромов. В условиях социально-классовой гражданской войны националистической идеи оказалось недостаточно для противостояния коммунистической России, провозгласившей лозунг интернационализма. Но это стало окончательно ясно только через два года.

А пока, 14 декабря 1918 г., после переговоров с интервентами, петлюровцы вошли в Киев. Они обязались обеспечить продвижение немецких эшелонов по железным дорогам, поддерживать германские экономические интересы. Войскам Директории удалось не допустить вооруженного восстания киевских рабочих против немецких интервентов и Петлюры. Вскоре Директория сформировала правительство во главе с Чеховским и стало осуществлять петлюровскую политику «самостийности и незалежности». О роли Петлюры Винниченко говорил в показаниях на суде в 1920 г.: «Два лица, глава Директории и председатель Совета министров, я и Чеховский, которые по иронии судьбы представляли из себя высшую власть, фактически никакой власти не имели. Власть фактически принадлежала войсковой организации, предводителем которой был Симон Петлюра». Все демократы, входящие в Директорию, служили фактически в основном прикрытием или камуфляжем военного режима Петлюры.

Возглавив властные структуры в Киеве, петлюровская Директория продолжала на словах декларировать социальные преобразования, но на деле по-прежнему вела аграрную политику гетманщины. Крестьянам не только не были возвращены контрибуции, но было предложено уплатить недоимки по налогам прошлого года. Петлюровцы приняли меры по недопущению конфискации помещичьих земель и даже дали указания о принудительном привлечении рабочей силы для обмолота хлеба в помещичьих имениях. В законе о земле в Украинской Народной республике земля была закреплена в кулацко-помещичьей собственности, что вызвало нарастающее возмущение крестьянства. На селе началось сопротивление петлюровской политике, Петлюра в свою очередь издал приказ, по которому запрещалась агитация против Директории, вводилась строжайшая цензура, запрещались все съезды и собрания, вражеские агитаторы подвергались расстрелу без следствия и суда. Для борьбы с коммунистами был создан мощный карательный аппарат, в который вошла доставшаяся в наследство от гетманщины «державная варта», большинство петлюровских комендантов и комиссаров, она состояла, по признанию Винниченко, из черносотенцев и гетманцев. По приказу Петлюры сечевики Коновальца разгромили профсоюзы, начались массовые расстрелы коммунистов. Петлюровцы вынуждены были считаться со склонностью населения создавать Советы депутатов, но они стремились оставить за ним только экономические функции. Председатель Директории Винниченко даже предложил новую форму советов — так называемые «Трудовые советы». Петлюра вынужден был согласиться с нововведением. Директория созвала «трудовой конгресс», призванный обеспечить народную поддержку режиму. На первом же заседании этого органа было заявлено об объединении с Западно-Украинской Народной республикой, куда входили Галиция и Буковина. Этот акт дал возможность Петлюре активно использовать галицийские воинские части, в целом Западная Украина стала опорным пунктом Петлюры, а впоследствии — главным убежищем для остатков петлюровских войск. Петлюра объявил себя собирателем отечества, создателем «великой соборной Украины», которая простирается от моря и до моря, включая Дон, Кубань, Бессарабию и даже Воронеж и Курск.

В петлюровской печати была развернута оголтелая пропаганда превосходства украинской нации. Украинским парням официально рекомендовалось брать жен только из своей украинской среды в целях спасения казацкой нации от вырождения. Массовым потоком пошли публикации не только ан-тиеврейского характера, по и антирусского. Преподавание русского языка было запрещено; в ряде городов Украины началась насильственная украинизация. Систематическая травля русских и евреев естественным образом приводила к массовым расстрелам, грабежам и погромам. Шовинистическо-великоукраинская (или «нацистская») политика режима петлюровщины базировалась на антисемитизме и русофобии. В начале января 1919 г. разница в преследовании заключалась в том, что русских расстреливали под классовыми и идеологическими лозунгами, а евреев — под национальными, антисемитскими. Русских, в отличие от евреев, было слишком много на Украине, чтобы их преследовать как нацию и организовывать массовые репрессии. Еврейские погромы всегда были связаны в той или иной степени с подавлением антипетлюровских восстаний, движений сопротивления в той или иной форме. Петлюровцы прямо заявляли, что евреи суть скрытые большевики, поскольку московский режим — еврейский режим во главе с Троцким, Зиновьевым, Каменевым, Бела Куном, Карлом Радеком и др. Известно было и то, что среди командиров и комиссаров Красной армии было немало евреев. А среди петлюровцев их не было. В октябре 1919 г. во время еврейского погрома известный монархист-антисемит В. Шульгин написал и опубликовал в газете «Киевлянин» целое эссе в оправдание резни. В частности, в нем говорилось: «По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь, среди мертвой тишины вдруг раздается душераздирающий вопль. Это кричат жиды. Кричат от страха… Это подлинный непритворный ужас — настоящая пытка, которой подвержено все еврейское население. Русское население, прислушиваясь к ужасным воплям, вырывающимся под влиянием этой «пытки страхом», думает вот о чем: научатся ли евреи чему-нибудь в эти ужасные ночи? Поймут ли они, что значит разрушать государства, которые они не создавали? Поймут ли они, что значит по рецепту «великого учителя Карла Маркса» натравливать один класс против другого? Поймут ли, что такое социализм, из лона которого вышли большевики?»

Если этот страшный текст написал один из самых известных и образованных политиков России, что же говорить о простых людях — рядовых националистах, поверивших Петлюре, вкусивших наркотика вседозволенности, реализовавших нее низменные, животные, примитивные, самые постыдные позывы человеческой души, точнее, тела? Политики сказали: можно убивать, насиловать и грабить евреев, ибо они виноваты в гибели государства, в гражданской войне, во всем российском и украинском хаосе… И полуграмотные крестьяне в условиях беспредела решили, — а почему бы и нет? Их позиция была проста, в конце концов, «евреи — иудеи, а не православные, продали Христа и до сих пор не признали его как Спасителя, и вообще чужаки, а значит, смерть им, нехристям, и вся недолга».

Кстати, раввин Москвы Яков Мазех сказал по поводу того, что Троцкий отказывается помогать своему народу: «Троцкие делают революцию, а бронштейны платят по счетам». В этом было некое преувеличение, так как известно, что среди большевиков-евреев нет и не было ни одного деятеля, который бы играл видную роль среди еврейства. Большевики еврейского происхождения отошли от еврейской культурной жизни, религии и даже стыдились своего происхождения. Они были коммунистическими интернационалистами, апологетами мировой революции и, в известном смысле, гражданами мира — то есть космополитами. Рядовые, провинциальные, малограмотные местечковые евреи, подвергавшиеся насилию в ходе погромов, вряд ли знали книги Маркса и его учение, и если шли в политику, то, как правило, через Бунд или эсеровскую партию. Однако именно они стали жертвами политической мести петлюровцев и других озверевших националистов.

Но, разумеется, политические мотивы не были единственными. Более того, они были зачастую лишь прикрытием самых низменных инстинктов, аполитичности и человеконенавистничества. Все погромы имели грабительскую и садистскую подоплеку и сопровождались грабежами, изнасилованиями, всевозможными надругательствами, избиениями. Ю. Гаврилов высказал интересную точку зрения о том, что погромы на Украине были не похожи на царские погромы ни по характеру, ни по размаху. Массовое уничтожение евреев было частью стратегической программы инициаторов резни, о чем свидетельствуют документы. И далее Гаврилов пишет: «Так как прежняя цель погромов — запугивание еврейского населения и разжигание национальной розни — полностью потеряла свой смысл: евреи были приведены в состояние столбняка и в большинстве случаев потеряли способность к самозащите и массовому исходу, а население либо осуждало погромы и пыталось спасти несчастные жертвы, либо примыкало к грабежу, то становится ясно — перед нами первая в истории попытка окончательного решения еврейского вопроса (терминология Гитлера) на ограниченной территории. Можно предположить, что евреев на Украине в 1918–1921 гг. спасло от полного истребления лишь отсутствие у расистов общего плана единого руководства, их междоусобная борьба, что, в частности, привело к отсутствию единой методики уничтожения беззащитных людей». Соглашаясь в принципе с данным положением, добавим, что все-таки этому помешало главным образом кратковременность петлюровского политического режима и разгром его Красной Армией.

Петлюровская армия на востоке Украины терпела поражение за поражением. В январе 1919 г. красные овладели Черниговом, Киевом и в начале февраля взяли под контроль все левобережье Украины. Петлюра лично руководил дивизией «синежупанников» в бою под селом Димерки в 25 км от Киева и был разбит, причем одна из рот его лучшей дивизии полностью сдалась в плен. Затем последовали поражения под Броварами и Дарницей. 16 января Петлюра объявил войну Советской России. Петлюровский режим вымещал свою злобу на мирном населении.

В начале января 1919 г. прошли чудовищные погромы в Житомире и Бердичеве, где рабочие и часть солдат пытались восстановить Советы, начальник оперативного штаба армии полковник Капустянский в своем секретном докладе сообщал, что большая часть украинского населения перестала воспринимать петлюровские лозунги «самостийности и незалежности» и желает сотрудничества с Великороссией на равных условиях. Кроме того, среди населения зреют симпатии к большевикам и Советам. В Проскурове и Фастове произошло восстание, подавление которого плавно переросло в дикую резню евреев и русских. Во время проскуровской акции были уничтожены все рабочие и профессиональные организации. Бюро украинской печати сообщало следующие подробности: «Погром, устроенный двумя полками запорожских пластунов, продолжался два дня. 17 февраля были вырезаны поголовно улицы Александровская и Аптекарская, причем не щадили женщин и детей, некоторые из запорожцев забавлялись резней, заставляя еврейских мальчиков бежать под угрозой смерти, а затем догоняли верхом на лошади и рубили шашкой. Погибло, по словам коменданта города, около 4 тысяч, среди них половина русских». После резни в Проскурове полк запорожцев во главе с атаманом Сесеико начал погром в местечке Фельштине, где также выступили против Директории. Петлюровцы сжигали жителей живьем в зданиях, применяли медленное сжигание на огне, четвертование, вырезание букв и знаков на теле. Согласно официальной сводке УНР, здесь было убито 480 человек, сожжено 120 и ранено 330.

Житомирский погром проходил непосредственно на глазах самого Петлюры, одобрившего действия атаманов Захарчука и Петрова. С одобрения Петлюры действовали атаманы-погромщики Ангел, Ковенко, Палий, Удовиченко. Геноцид осуществлялся официально и изображался как военная победа петлюровцев. Подобные «победы» были одержаны в Овруче, Василькове, Домбровце, Коростеле, Коростышеве, Полтаве, Кобеляках, Лубнах, Ромодане, Тараще, Богуславе, Балте и других селах и местечках Украины. По самым приблизительным подсчетам, в ходе погромов погибло, как минимум, 150 тысяч человек.

Ричард Пайпс приводит данные о том, что на протяжении гражданской войны было совершено 1 236 актов насилия против еврейского населения, из которых 887 являются погромами — т. е. массовыми эксцессами. Из общего числа погромов 40 % было совершено петлюровцами, 25 % — независимыми атаманами, 17 % — деникинцами и 8,5 % — частями Красной армии. (Р. Пайпс. Россия при большевиках. М., 1997). В известном издании «Еврейские погромы 1918–1921» (Издательство акц. об-ва «Школа и книга», М., 1926) сообщается, что всего на Украине было произведено 1 295 массовых погромов, в том числе: деникинцами — 226, петлюровцами — 206, поляками — 29, бандами — 834, большевиками — 0. Следует отметить, что большевики, среди которых были и евреи, действительно не организовывали массовых погромов, хотя ряд актов частного характера, конечно, был. В этой связи можно привести интересный документ — письмо члена ВЧК Г. Мороза (по национальности — еврея) в ЦК РКП(б), в котором он указывает, что в Белоруссии и на Украине общественное настроение проникнуто ядом антисемитизма, что является «следствием векового внедрения антисемитизма со стороны враждебных пролетариату классов и, с другой стороны, последняя ставка этих же классов в борьбе с советской властью… У многих, даже у дружеских элементов, понятие «еврей» связано с понятием «буржуя», «лавочника» или просто «спекулянта»… Не желая распространяться о влиянии революции на экономические устои еврейства, хочу отметить, что за последнее время еврейство представляет из себя деклассированную массу, вынужденную браться за мелкую спекуляцию, мешочничество и пр. и пр.» В связи со вспышками антисемитизма Оргбюро ЦК РКП(б) приняло ряд мер, в том числе создание еврейских воинских частей, привлечение евреев к земледелию, совершенствование интернационалистической агитации и пропаганды среди населения. («Большевистское руководство». Переписка 1912–1927 гг.).

Ничего подобного петлюровцы не делали даже на словах. Винниченко вину за погромы возлагал на Петлюру, что действительно было правдой, но, надо отметить, что Директория не осудила ни одного погрома, более того, сам Винниченко заявил еврейской делегации, что «погромы не могут быть остановлены, пока еврейская молодежь и еврейский рабочий класс поддерживают большевиков».

Позже на суде в 1920 г. Винниченко утверждал, что он регулярно выражал «резкое осуждение» погромов в постановлениях Директории, которые никто не выполнял. Более того, отряды, посланные на места с целью прекратить погромы, в действительности продолжали их устраивать. Когда Коновалец разгромил Центральное бюро профсоюзов в Киеве, Винниченко отдал приказ отпустить арестованных. Но этот приказ не только не был выполнен, а наоборот, — был произведен новый разгром очередного профсоюза. Единственное, что смог сделать этот писатель, попавший в правительство, — это прочитать лекцию сечевикам о пользе профсоюзного движения. Аналогичным образом дело обстояло и с другими преступными действиями петлюровцев.

В то же время следует с удивлением отметить непоследовательность столичной еврейской интеллигенции, которая продолжала заигрывать с националистическим режимом петлюровцев. Директорию поддерживали партии «Поалей Циоп» и Бунд (Объединенная еврейская социалистическая партия). Вождь сионистов Жаботинский предлагал Петлюре создать еврейские отряды для участия в борьбе против большевиков. Министры по еврейским делам в петлюровском правительстве занимались только регистрацией местечек, подвергшихся уничтожению. Лидер партии «Поалей Цион» Ревуцкий публично восторгался национальной политикой петлюровцев, за что получил пост министра по еврейским делам. Представитель правительства Петлюры на мирной конференции в Париже Марголин не только выгораживал своих хозяев, но обвинял большевиков в организации погромов с целью дискредитации Директории в глазах Запада. Русские меньшевики также требовали преследования только большевиков.

Некоторое время петлюровский режим активно поддерживался англо-французскими представителями. Петлюра завязал близкие отношения с Западом через массонские ложи. Он мечтал о признании Западом законного правительства Украины. Не дожидаясь официального признания, Директория направила посольства, используя дипломатов Скоропадского. В Берлине миссию возглавил бывший друг Петлюры Порш. Для того, чтобы быстрее получить военную помощь, Директория решила даже отказаться от призрачной «самостийности» и неожиданно стала соглашаться на федерацию с Деникиным, предполагавшимся правителем «единой и неделимой России». Директория попыталась создать Черноморско-Балтийский союз в составе всех окружающих Украину стран, включая Финляндию и Кавказ, Дон и Кубань. Но все эти планы оказались несбыточными. Страны Антанты стали сомневаться в способности Директории противостоять коммунизму и предложили Винниченко и Петлюре оставить свои посты. Возмущенный Петлюра в телеграмме послу в Галиции Голубовичу указывал, что принудительные изменения в составе украинской верховной власти имели бы последствием ужасающую разруху в государстве, «страшный беспорядок на фронте военных действий и вообще остановку нормальной деятельности в стране. Это имело бы трагические последствия как для государств Антанты, так и для всего украинского народа и заставило бы его броситься в объятия российских большевиков». Предупреждение Петлюры сработало, и представители Антанты согласились сотрудничать с режимом. Но Винниченко был вынужден передать свой пост Петлюре, который срочно вышел из социал-демократической партии. Из правительства УНР ушел Чеховский, из Директории — Андриевский. И Петлюра стал практически единоличным правителем Украины… С этого момента лицо этого бывшего социалиста, ставшего «нацистом местного разлива», стало символом политического режима независимой УНР.

Любопытная судьба ждала покинувшего Украину сподвижника Петлюры В. К. Винниченко. Он разочаровался в своем бывшем коллеге — Петлюре и стал именовать его «балериной», вертлявым, никчемным, смешным и шкодливым человечком. Время атаманщины стало для него потерянным этапом. В 1920 г. он организовал за границей Украинскую коммунистическую партию, издавал от ее имени газету «Новая пора». Летом 1920 г. приезжал в Москву и на Украину и вел переговоры на предмет вхождения в состав Советского правительства Украины и в Политбюро ЦК большевистской партии Украины. Он был даже назначен заместителем председателя Совнаркома УССР. Однако вскоре он разочаровался и в большевистском режиме, уехал за границу и не вернулся. В общем, это и понятно — интеллигент-писатель оказался неприспособлен к политической, весьма грязной деятельности, когда приходилось за слишком многое платить кровью. Винниченко стерпел еврейский геноцид Петлюры, но почему-то не вытерпел классового подхода большевиков, хотя, возможно, он просто устал. Умер Винниченко в 1951 году.

13 февраля 1919 г. в Виннице был созван новый кабинет министров во главе с Остапенко. Поскольку целый ряд крупных деятелей отказался сотрудничать с Директорией, положение петлюровского режима становилось катастрофическим. Украинские красные повстанческие войска заняли всю левобережную Украину. Петлюра в очередной раз запросил помощь у Франции, которая была согласна ее предоставить, но на условиях превращения Украины фактически в свой протекторат типа Алжира. И все же Петлюра ответил на требования Антанты специальной нотой, в которой согласился на все условия. Был подготовлен специальный договор, в котором были определены все конкретные условия и обязательства сторон. Директория должна была отдать под контроль Западу всю свою экономику, создать трехсот тысячную армию для борьбы с Россией и взамен получала военное имущество и кредит от США в размере И млн долларов. Однако договор не был введен в силу ввиду стремительного развития событий и внезапного падения режима.

В советском фундаментальном издании «Гражданская война в СССР» так оценивается позиция Франции в отношении Петлюры: «Определенная роль в сохранении французского влияния на Украину отводилась и марионеточным буржуазно-националистическим правительствам украинских «самостийников» — С. В. Петлюре и Е. Петрушевичу, окопавшимся в июле в Каменец-Подольском. Эта компания политических авантюристов, опиравшаяся на кулацкую прослойку украинского крестьянства и националистическую буржуазию, беззастенчиво торговала интересами украинского народа и шла в услужение к любому, кто материально мог поддержать их существование. Никто не принимал их всерьез в европейских правительственных салонах, но они были нужны, так как играли специфическую роль буфера, сдерживающего наступление Красной Армии в Подолии и на Волыни. Надо сказать, французские империалисты в это время весьма удачно подыгрывали честолюбивым мечтам украинских буржуазных националистов, поощряя их открытую «гордую национальную оппозицию» режиму деникинщины и блокирование с Румынией и Польшей». Если отбросить известный идеологический налет, типа «империалисты» и т. п., то это суждение выглядит вполне правдоподобным.

Петлюра с помощью сечевиков Коновальца зверски подавил восстания в Подолии и на Волыни и попытался организовать сопротивление красным войскам. Но все было тщетно. Фронт развалился. Началось повальное бегство с фронта и дезертирство. Петлюра начал массовые чистки командного и рядового состава таявшей армии от «неукраинцев». В его распоряжении остались в основном галицийские полки численностью около 30 тысяч человек.

В марте Директория обосновалась в Проскурове, но жители этого многострадального города, неоднократно подвергавшегося погромам, подняли восстание против «самостийников» Петлюры. Не имея времени и сил подавить это восстание, Петлюра двинулся дальше на запад. Очередной столицей «Петлюрии» стал Каменец-Подольский. Это квазигосударственное образование включало в себя часть местечек Волыни и Подолья и западные участки железных дорог. Эти пути сообщения были чрезвычайно важны, так как Петлюра ждал наступления белых на юге России, чтобы развернуть свои силы. В конце марта под ударами Красной Армии правобережный фронт петлюровцев в целом был смят. В. П. Затонский в своих воспоминаниях писал, что победа над Петлюрой далась большевикам «чрезвычайно легко», это было второе триумфальное шествие Советской власти. («Этапы большого пути». М., 1962). Вскоре западная армия УНР прекратила свое существование, однако Петлюра и его приближенные прорвались в Галицию. Новой резиденцией УНР стал город Ровно. Не имея больше территории и армии, петлюровское правительство занялось организацией кулацких мятежей в советском тылу и подавлением восстаний в Волыни. Самую большую опасность представляли отряды соратника Петлюры атамана Зеленого в районе Триполья, которые были уничтожены в мае. Второй очаг петлюровщины находился в радомысльском уезде, где действовали банды Соколовского и Струка. Третьим очагом был район Звенигорода, где оперировала банда Тютюника, но в мае 1919 г. Красная Армия разгромила петлюровцев. Петлюра скрылся в Галиции.

Известный военный специалист, полковник царской армии Н. Е. Какурин, принимавший участие в гражданской войне на Западной Украине в составе галицийской армии, в своем исследовании, выпущенном в свет в 1925 г., писал: «По мере продвижения советских войск Директория, принужденная скитаться с места на место и выжатая наконец в пределы Галиции, все более теряла признак территориальности, а вместе с ним и самостоятельное политическое значение, при этом продолжалось ее перерождение в подобие военной диктатуры. Но мелкомещанская стихия и здесь осталась верна себе: она выдвинула такую же мелкую военную диктатуру в лице Петлюры, которая представлялась для Антанты слишком малозаметной величиной, чтобы заняться ею серьезно, и слишком беспомощной сама по себе, чтобы держаться самостоятельно, — она вынуждена была скатиться в сферу польского влияния. Этот новый сателлит панской Польши некоторое время пытался выступать еще на горизонте гражданской войны, пока силы красного Севера были целиком заняты борьбой с белым Югом, но окончательная победа красных автоматически выкинула Петлюру как самостоятельный фактор с арены политической борьбы». (Какурин Н. Е. Как защищалась революция. Т. 1: 1917–1918. Изд.2, уточн. М., 1990).

Летом 1919 г. поляки разгромили галицийскую армию Западно-Украинской Народной республики, созданной на территории бывшей Австро-Венгрии. После оккупации поляками Восточной Галиции уцелевшие галицийские военные части численностью около 11 тысяч штыков и сабель перешли на Украину и стали активно сотрудничать с петлюровцами.

Окрыленный военной поддержкой галицийцев Петлюра начинает строить новые планы. Благодаря наступлению Деникина на Украину осенью 1919 г. Петлюра предпринял новую попытку овладеть ситуацией. Войска Петлюры совместно с галицийским корпусом вошли в Киев и предприимчивый авантюрист уже мечтал о власти. Однако лозунг единой и неделимой России Деникина противоречил петлюровской идее «самостийности», а сам Деникин открыто презирал вождя самостийников. Поскольку сила была за Деникиным, Петлюра был, по одним источникам, вытеснен, по другим — с позором изгнан из Киева. Более того, галицийский корпус покинул петлюровцев и перешел на сторону Деникина (а позднее — Красной Армии). Для последовательной борьбы с Петлюрой Деникин даже выделил 10 тысяч штыков и сабель в разгар борьбы с большевизмом, что было на руку Советской России, находившейся в сложном военном положении.

В современной литературе отдельные авторы упрекают Деникина за отказ от сотрудничества с Петлюрой, видя в этом причину поражения всего белого движения. Такая постановка вопроса в принципе некорректна. Надо отметить, что для Деникина было абсолютно неприемлемо разрушение России. Он был стопроцентный российский государственник и воевал во имя российской державы, а не только ради того, чтобы сокрушить большевизм. Именно поэтому и в годы эмиграции, несмотря на известное отношение к большевизму, он поддерживал СССР в Великой Отечественной войне, в отличие от украинских националистов, сформировавших дивизию СС «Галичина».

Убедившись в «антисамостийной» позиции Деникина, Петлюра в ярости созвал совещание с участием представителей галицийского правительства, своей Директории и военачальников, на котором было решено искать любых союзов, хоть с Лениным или Польшей, лишь бы сохранить «самостийность» Украины. В свою очередь, ЦК РКП (б), учитывая ситуацию, дал указание об установлении «военно-делового контакта с Петлюрой против Деникина». Большевики не забыли «социалистическое» прошлое Петлюры и пытались извлечь из этого какие-то дивиденды. В частности, им удалось через посредство Красного Креста заключить краткое перемирие с петлюровцами и поляками, что дало возможность перебросить червоноказачью бригаду и пластунскую группу для создания ударной группы войск, которая сыграла огромную роль в октябрьско-ноябрьских боях с деникинцами. («Этапы большого пути»). Однако долговременный тактический союз большевизма и петлюровцев не состоялся и, как говорится, слава Богу!

Во время разгрома Красной Армией деникинцев Петлюра попытался повторить фокус 1918 г., когда в момент разгрома гетманщины ему удалось перехватить власть. В глубь Украины были направлены отряды Омельяновича-Павленко, которые, ведя партизанскую войну с деникинцами, должны были в нужный момент захватить контроль над освобожденными территориями. Для этого неутомимым Петлюрой был создан специальный орган — Всеукраинский Центральный Повстанческий комитет («Цупком»). Однако вклад петлюровцев в разгром Деникина оказался настолько мизерным, что не могло быть и речи о захвате власти. Петлюра был вынужден признать поражение. По мнению Винниченко, причины поражения Петлюры заключались в недооценке им социального компонента борьбы и переоценке национального. Писатель говорил большевикам, что и дальше надо усилить социальный характер войны. «Должна вестись не борьба украинцев и поляков против русских за освобождение Украины, на чем настаивает петлюровщина, то есть не национальная борьба, а социальная.» Писатель советовал сменить руководителя правительства Украинской советской республики Раковского, бывшего по национальности болгарином и неважно говорившего даже на русском языке, на украинца, что усилит социальный характер войны: «Пусть Петлюра воюет не против иностранца Раковского, а против украинца».

В своих речах Петлюра стал заявлять, что главный итог его деятельности заключается в том, что в течение двухлетней борьбы он заставил Европу считаться с существованием Украины как самостоятельного государства, однако армия истощена и борьбу временно придется прекратить. Затем Петлюра уехал в Варшаву, где начал переговоры с диктатором Польши, кстати, бывшим социалистом, а ныне польским шовинистом, Юзефом Пилсудским. Польский предводитель не случайно главную ставку сделал на Петлюру. Будучи ярым польским националистом, Пилсудский осознал, что ни Деникин, ни Москва не желают выхода Украины из России, в то время как Петлюра соглашался стать в будущем главой украинского квазинезависимого режима, то есть ставленником «великой Польши» в ее составе.

21 апреля 1920 г. Петлюра цинично заключил с Пилсудским предательское соглашение, по которому Директория в обмен на его признание верховным правителем Украины соглашалась на присоединение к Польше Восточной Галиции, Западной Волыни и части Полесья — всего свыше 162 тыс. кв. км. Директория обязывалась оберегать собственность польских землевладельцев, войска ее подчинялись Варшаве. Директория также обязывалась снабжать оккупационные польские войска продовольствием и транспортом. В Польше Петлюра с помощью Ю. Пилсудского сформировал две дивизии — 3-ю «железную» и 6-ю «сичевую», которые должны были принять участие в походе польских войск на Киев.

Бежавшая с Украины Директория еще раз — третий по счету — получила возможность утвердиться у власти, когда белополяки 8 мая 1920 г. захватили Киев. Однако вскоре выяснилось, что польские генералы меньше всего жаждут реального возрождения Украины, которую они видели лишь своей провинцией. Поляки даже принялись ограничивать преподавание в школах на украинском языке, вводить всевозможные ограничения для украинской культурной жизни и т. п. Но зато они вместе с петлюровцами организовали серию массовых еврейских погромов. Уж тут-то они обнаружили родство душ. Только в местечке Тетиеве около Винницы было зарезано 4 тысячи евреев. В этих условиях Петлюра продолжал поддерживать поляков, он со своим штабом пребывал не в Киеве, а в Виннице, где находился под полным контролем «родных» оккупантов. В правительство Петлюры был даже введен польский представитель Стемпковский, выполнявший функцию надсмотрщика.

Армия Петлюры пытается действовать отдельно от польских войск, но в целом безуспешно. Петлюровцы провели массовую мобилизацию, но отсутствие реального материального обеспечения не позволило им создать сколько-нибудь боеспособную армию.

Петлюра пытается активизировать повстанческое движение на Украине под новыми лозунгами. Между ним и махновцами давно сложилось своеобразное разделение зон влияния и мятежей: петлюровцы традиционно занимались правобережной Украиной, а махновцы — левобережной. Как и махновцы, петлюровцы, войдя в прямую конфронтацию с советской властью, должны были отказаться от идеи Советов. Кроме того, смены камуфляжной советско-социалистической идеологии требовали известные атаманы петлюровских отрядов Зеленый и Тютюнник. 20 августа они направили Петлюре заявление, в котором объявили о своем отказе от первоначальных повстанческих лозунгов типа «Власть трудовому народу и селянству». Теперь они собирались бороться со всеми врагами украинской «незалежной» государственности без разбора. И действительно петлюровские отряды в период интервенции белополяков отличались деполитизированной разбойной активностью, превращаясь фактически в обыкновенные бандформирования. Наибольшее распространение деятельность петлюровских отрядов получила в Александрийском, Чигринском и Черкасском уездах, где действовала так называемая «Александрийская повстанческая дивизия», насчитывавшая 15 тысяч человек. Цитаделью петлюровского движения стал знаменитый Холодный Яр — труднодоступное лесное и болотистое место. Только осенью 1920 г. здесь удалось разгромить окопавшееся соединение петлюровцев.

Подписание Польшей мирного договора с Советской Россией сорвало последние надежды петлюровцев. Петлюра пытался заключить соглашение с Врангелем о взаимопомощи и взаимопризнании. Согласно документу, петлюровцы должны были ударить в тыл Красной Армии, когда Врангель начнет генеральное наступление. Разгром Врангеля сорвал все эти амбициозные планы. В ноябре 1920 г. Красная Армия разгромила «железную дивизию» — лучшее формирование Петлюры, и взяла город Каменец-Подольский. На железнодорожных путях станции Волочиск был захвачен стоящий под парами правительственный поезд Петлюры. После разгрома белополяков и сил Директории Петлюра бежал прямо в Варшаву, не задерживаясь, как обычно, в Галиции. Одновременно были уничтожены банды Булат-Балаховича, совершавшие налеты на города и местечки Белоруссии. Так на реке Збруч закончилась очередная, но не последняя, авантюра Петлюры.

В Польше собралось несколько десятков тысяч петлюровцев, белорусские националисты Булат-Булаховича, эсеры Савинкова, деятельность которых координировал Пилсудский. Вопреки условиям рижского мирного договора Пилсудский поддержал Петлюру и даже устроил ему пышный прием в Бельведерском дворце. Пилсудский также предоставил своему другу целый район с центром в Тарнове, который получил название «административная область Петлюры», где функционировало его правительство. Петлюра мог почувствовать себя правителем УНР в изгнании и хоть как-то возместить нанесенный ему «моральный» ущерб. Но за оказанные услуги требовалось расплачиваться активной антироссийской политикой и террористической деятельностью на Украине.

Сложная ситуация на Украине благоприятствовала националистическим выступлениям петлюровцев. В. К. Винниченко так описывает положение дел в крае: «Революция на Украине проводится военными силами. Пролетариата почти нет. Тот, что был, расползся по селам, бросился в спекуляцию, ушел на фронт. Вывоз машин с Украины немало способствовал этому. Крестьянство враждебно к Коммунии, видя в ней только реквизиции хлеба, карательные экспедиции «кацапов и жидов» и ничего больше. Из-за этого перманентные восстания… Национализм и скрытая русификаторская политика современного правительства вызывают недоверие села к самому коммунизму, а также отталкивают от коммунизма всю украинскую интеллигенцию».

В городах вблизи границы были созданы петлюровские штабы для сбора информации. Летом 1921 г. Петлюра и Тютюнник создали очередной Всеукраинский повстанком. Они использовали растущее недовольство полностью исчерпавшей себя политикой «военного коммунизма» в среде крестьянства. Вместе с представителями польского генштаба и Савинковым Петлюра разработал план вторжения на Советскую Украину. Они вошел в контакт с румынскими властями, обещавшими ему всемерную поддержку. Румыния обратилась со специальным посланием к Петлюре, в котором выражалось желание видеть его «хозяином Украины». Ликвидация формирований петлюровцев отняла много сил у новой власти. Бригада легендарного Котовского разбила в районе Киева формирование петлюровцев под командованием атамана Гулый-Гуленко. Были уничтожены петлюровские отряды Заболотного, Орлика, Мордалевича, а также соединения небезызвестного батьки Махно. В октябре 1921 г. началось наступление группировки сподвижника Петлюры — Тютюнника, насчитывавшей 1,5 тысячи человек. Дивизия Котовского в ноябре этого же года окружила петлюровцев и уничтожила их, взяв в плен 517 повстанцев, правда, сам Тютюнник сбежал.

21 ноября 1921 г. петлюровцы окончательно ушли в Галичину. Ярый ненавистник России, Петлюра пытается опять навязать Западу политику продолжения войны против «российского империализма», который якобы сохраняется и при новых советских правителях. Монархист-черносотенец A. Шульгин комментирует эти «мудрые» объяснения Петлюры как «одну из самых больших его заслуг». Но Запад не желает больше ни начинать новую войну, ни, тем более, субсидировать петлюровцев, которые своими погромами вызвали брезгливость даже в откровенно антисоветских кругах.

В эмиграции Петлюра живет под именем Степан Могила сначала в Польше, затем в Венгрии, в Австрии и других странах Европы. Он и «Центральный штаб» пытаются руководить антисоветским петлюровским подпольем на Украине. Там действуют различные организации — остатки «Цупкома», «Казачья рада правобережной Украины», «8-й повстанческий район», «2-я группа повстанческих войск УНР», «УНРовская подпольная контрразведка города Киева», «Повстанческий комитет крестьянской мести», «ПВА» и целый ряд других. Несмотря на все усилия, петлюровцам не удалось вновь поднять массы на выступления против власти. Этому в решающей степени помешала новая экономическая политика, которая внесла успокоение в крестьянские массы, а также объявленная всеобщая амнистия повстанцам. Даже лидеры петлюровского движения, такие, как И. С. Мартынюк, B. К. Винниченко, А. Гулый-Гуленко и сам Тютюнник, убедились в том, что на Советской Украине все-таки украинская власть, которая не стремится к русификации, и эмиграции здесь ничего не светит. Генерал-хорунжий Юрий Тютюнник, бывший председатель Центральной Рады, профессор М. С. Грушевской, председатель Директории, писатель В. К. Винниченко были амнистированы и привлечены к советской работе.

Следует, однако, отметить, что долговременного сотрудничества практически не получилось, так как подходы к решению актуальных политических проблем на Украине у бывших противников оказались слишком разными.

Большевики в начале 1920-х исходили из того, что эти деятели были когда-то социалистами и революционерами и могли стать полезными социалистической власти. По мере формирования режима личной власти Сталина эта точка зрения радикально изменилась. Хотя можно предположить, что и в начале 1920 г. большевики просто вели свою политическую игру, заранее зная ее возможный результат. Как бы то ни было, известный петлюровец Хмара публично обратился с Петлюре с призывом вернуться на родину и прекратить борьбу по примеру Ю. Тютюнника. Но Петлюра был реалистом и понимал, что его ждет в случае возвращения в страну, где он «благословил» массовый террор. Под впечатлением целого ряда неудач Петлюра переехал в «Мекку» российских эмигрантов — Францию, где начал работу по единению украинской эмиграции. Он редактирует еженедельник «Тризуб», вокруг которого пытается объединить украинские эмигрантские группы. За два дня до своего убийства этот украинский шовинист, пытаясь оправдать свое предательство по отношению к Западной Украине, писал: «Я верю и уверен, что Украина как государство будет, и думаю, что путь к украинской государственности лежит через Киев, а не через Львов. Только когда украинская государственность закрепится на горах Днепра и около Черного моря, только тогда можно реально думать о собирании украинских земель, захваченных соседями. Другая политика — мечты, нереальные комбинации, ведущие к тому, что никакой Украины не будет».

Кровавый авантюрист и антисемит Симон Петлюра был заслуженно убит 25 мая 1926 г. Шоломом Шварцбардом, отомстившим за своих родственников и за тысячи погубленных евреев в ходе петлюровских страшных погромов. В мае 1938 г. его соратник, такой же ярый националист, садист-антисемит Коновалец был убит чекистом П. Судоплатовым. Пусть незаконным путем, но Петлюра и его подельник понесли вполне заслуженное наказание…

Такова политическая биография Симона Петлюры. По большому счету эта книга — не биография Петлюры, а историко-философское эссе на тему «Петлюра и антисемитизм» (предложенное введение исторического характера, надеемся, восполнит некоторую нехватку биографического и историко-политического материала). Нет сомнения, что книга будет полезна демократическому и плюралистическому обществу, нужна русским, украинцам, евреям — всем честным людям, желающим что-то понять в этой жизни. Думается, что главный урок, который можно было бы извлечь из этой трагической истории, заключается в том, что, независимо от самых принципиальных партийных, геополитических, экономических, социальных и иных разногласий, люди не должны опускаться до примитивного, низменного, грязного начала в межнациональных отношениях.

Загадки Симона Петлюры,

или Парадокс антисемитизма

Я хотел бы быть заодно только с правдой, но в этой стране и правые и левые сговорились, будто есть «наша правда» и «чужая», и дружно закрывают глаза на то, что правда — истина, далекая от их разногласий и пугающая обе стороны, — общая и ничья.

А. Воронель. «Трепет иудейских забот»

* * *

Стоит заговорить о еврейских делах, как немедленно возникает слово «антисемитизм», чтобы не исчезнуть уже до конца разговора. Кто не знает, что отношение к евреям является важной частью самосознания многих людей и целых народов?

Почему не к англичанам, немцам, американцам, французам или даже русским?

Почему слово «семит» кажется академическим, малознакомым без приставки «анти-»?

Почему с приставкой оно ориентировано только на евреев, а не на арабов, которые ведь тоже семиты?

Почему каждое шовинистическое движение спешит проявить себя в ненависти к евреям, как будто пет иного способа засвидетельствовать свою преданность родному народу?

Почему?

Право на любовь и ненависть неотъемлемо и неоспоримо, как Первая поправка к Конституции США. Личное дело каждого — кого любить и кого ненавидеть. Однако право на нелюбовь отнюдь не предусматривает права на ограбление и убийство. Это кажется очевидным, пока речь идет об отношении к русским и итальянцам, украинцам и японцам, французам или папуасам. И это совершенно не очевидно, когда речь идет о евреях. Для них делается исключение: они — «избранный народ»!

В годы гражданской войны в России (1918–1921) погромы совершались везде, где находилось для этого достаточно евреев. Однако нигде они не имели такого размаха, не были столь кровопролитны и неотвратимы, как в Украине. Погромы унесли много десятков тысяч жизней, обескровили еврейские общины, подорвали экономику и, что тоже исключительно важно, растлили, изуродовали души тех, кто к ним приложил руку. Безнаказанность грабежа и убийства пьянила погромщиков, они чувствовали себя гигантами, «сверхчеловеками», которым дано право распоряжаться чужими жизнями. Именно в этом влекущая, сводящая с ума сила погрома, его наркотическое свойство.

Веками евреи не имели права сопротивляться насилию, как это делали другие: им запрещалось носить оружие, строить крепости, организовывать самооборону. Еврейская незащищенность была важным элементом государственной жизни, безотказным клапаном для регулирования социальных и политических страстей. Такова была участь евреев, «обыкновенных евреев для погромов, оклеветания и прочих государственных надобностей» (М. Горький).

Ранняя инфицироваиность антисемитизмом — явление вполне заурядное. Оно и понятно: детская душа восприимчива, и дух семьи да улицы, подкрепленный авторитетом не лучших носителей национально-религиозных традиций и предрассудков, беспрепятственно проникает в ее глубины. Последующие культурные влияния, адресованные скорее разуму, чем чувству, могут купировать инфекцию, как говорят врачи, но лишь в редких случаях подавить ее полностью. Она незримо тлеет и ждет своего часа. В отличие от многих дурных привычек, антисемитизм, увы, не осложняет, а облегчает жизнь его носителя, и нужна немалая нравственная сила, чтобы отказаться от предлагаемых им выгод.

История знает случаи, когда юдофобией «вдруг» заболевали люди талантливые, незаурядные. Сейчас речь пойдет о человеке, с именем которого связаны кровавые еврейские погромы в Украине в годы гражданской войны, ставшие репетицией Холокоста. Способный журналист и оратор, наделенный большим организаторским даром и немалым честолюбием, стойкий в часы испытаний, Симон Петлюра стал символом борьбы за «самостийную», т. е. независимую, Украину — в глазах одних, символом жестокого, варварского антисемитизма — в глазах других.

В революционную эпоху, как ни в какую иную, ощущается жаркое, хмельное, порою смрадное дыхание истории, призвавшей для исполнения своего очередного акта внуков и правнуков тех, кто лег костьми на этой же сцепе в предыдущие века. Теперь их тени с горьким недоумением наблюдают, как потомки, начав с отважной попытки выйти на светлый, нехоженый путь, скатываются в старую, разбитую колею, пропитанную кровью их пращуров.

Насколько мне известно, ни современники, ни последователи С. Петлюры не создали его жизнеописания. Конечно, это не случайно. Я не задаюсь целью восполнить досадный пробел. Цель данной работы и шире, и скромнее: на основании архивных материалов, воспоминаний и исторических исследований предпринята попытка выяснить истинное отношение С. Петлюры к евреям и меру его вины в их зверском истреблении. Но это лишь часть проблемы.

Почему без избиения евреев не обошлось ни одно освободительное движение в Украине? Каковы плоды этих «героических» акций? Все ли шли этой проторенной дорогой? Что мог сделать и что реально сделал С. Петлюра — вот основные вопросы, нас занимавшие. Параллельно исследовался вопрос, возможно, не менее важный, и удалось, как мне кажется, выявить существенную, но пока не исследованную причину антисемитизма как такового.

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

МОИХ РОДИТЕЛЕЙ

Интродукция

«І не встануть з праведними

Злиі з домовини.

Діла добрьіх обновляться,

Діла злих загинуть».

Тарас Шевченко.

«Давидові псалми»

Симон Петлюра был застрелен Шоломом Шварцбардом (Шулимом Шварцбурдом — согласно документам Балтской городской управы от 3 декабря 1891 г.) в полдень 25 мая 1926 г. в центре Парижа, на улице Расин.

Осенью следующего года суд присяжных в Париже объявил Ш. Шварцбарда невиновным в убийстве, тем самым признав совершенное им не уголовным преступлением, а актом исторического возмездия.

Споры о законности и справедливости такого решения не затихают до сих пор. Защитники С. Петлюры упорно доказывают, что Верховный атаман совершенно не повинен или повинен лишь косвенно в погромах, так как сам он антисемитом не был. Этическая и юридическая несостоятельность подобной позиции так очевидна, что она едва ли достойна внимания. Тем не менее, нужно понять ее скрытый смысл: господам защитникам кажется, что невозможно уличить в антисемитизме С. Петлюру, человека довольно образованного и способного, немало говорившего и писавшего о своих симпатиях к евреям. А если так — по логике их рассуждений, — то виноват он в погромах лишь постольку-поскольку. Следовательно, убийство его Шварцбардом — страшное преступление, а оправдательный приговор — грубая судебная ошибка, если не хуже. Такова «логика» рассуждения, основанного на заведомо ложной посылке.

Хотя субъективное отношение С. Петлюры к евреям (любое!) не имеет ни малейшего отношения к объективной оценке его роли в погромной эпопее и ее последствиях, важно разобраться в этом частном случае ради выяснения некоторых общих закономерностей.

Теперь я считаю себя вправе утверждать, что С. Петлюра антисемитом не был. Думаю, это устроит его защитников. Однако вынужден тут же их огорчить: С. Петлюра антисемитом стал. Показать, как и почему это произошло, — одна из главных задач данной работы.

Еще одно предварительное замечание. Вскоре после убийства С. Петлюры, когда шло следствие, «украинская сторона» всячески старалась убедить «еврейскую сторону» в нежелательности для евреев же объяснять выстрелы Шварцбарда его стремлением отомстить за пролитую еврейскую кровь. «Отмежуйтесь от Шварцбарда! Согласитесь, что он агент ГПУ или умалишенный, — и дело с концом! В любом случае не нужно заострять еврейский вопрос: это может привести к новой вспышке антисемитизма!» — таковы были аргументы умеренного крыла украинской партии, к которому принадлежал Александр Шульгин — министр иностранных дел правительства УНР в эмиграции. Вот что он писал своему недавнему коллеге Арнольду Марголину: «Поймите, украинская интеллигенция делает все возможное, чтобы прекратить антисемитскую пропаганду в связи с убийством. Но сейчас не черносотенцы, не антисемиты, а сами евреи говорят: «Мы убили погромщика Петлюру». Это страшная ошибка части евреев и, если они не изменят решительно своей позиции, могут быть, я опасаюсь, самые печальные последствия. Хорошо еще если обойдется «антисемитскими чувствами». Возможно и гораздо худшее: могут начаться ужасные погромы! Опять прольется кровь невинных людей. Страшно даже подумать, что может произойти!» Если учесть, что оба корреспондента находились далеко за пределами советской Украины, то о каких погромах и где идет речь — во Франции, в США, Канаде, Украине? Вероятно, «иностранный министр» свято верил в магическую силу самой угрозы погромов и в безотказность такого «аргумента».

Итак, мысль ясна: во избежание новых погромов забудьте о погромах прежних. Обсуждать погромную тему в связи с убийством С. Петлюры, — а это неизбежно приведет к оглашению документов, заслушиванию свидетелей и жертв кровавых злодейств, демонстрации фотографий на глазах у всего мира и при несомненном внимании прессы, — защитникам «самостийности» Украины было крайне нежелательно, вне зависимости от степени вины С. Петлюры и исхода процесса. Куда спокойнее, если судить будут умалишенного или тайного агента ГПУ.

К чести еврейской стороны, «мирные предложения» украинцев были отвергнуты. Процесс должен был пролить свет на злодеяния недавнего прошлого и предупредить о грядущих опасностях, на которые закрывали глаза.

К сожалению, разбудить совесть и сознание цивилизованного мира не удалось, и Большой Холокост, эта часть мировой катастрофы, состоялся.

Без некоторого знакомства с историей Украины нам не понять кровавых событий эпохи гражданской войны и той роли, которую в них сыграл Симон Васильевич Петлюра (чтобы не походить на русских, «независимые» украинцы отчества, как правило, не используют). Итак, постараемся разглядеть черты и путь нашего героя, не забывая о той почве, которая его породила.

* * *

Рассказывая о С. Петлюре, его современники и биографы с грустью отмечают полное отсутствие чего-либо яркого, достойного публичного внимания в жизни будущего «национального героя» до момента Февральской революции. И тем не менее, кое-что найти удалось. Сын небогатого возчика, он учился в полтавской бурсе и семинарии, откуда был исключен за слишком бурное выражение симпатий в адрес украинского композитора Н. Лысенко (предположительно). После странствий по южным губерниям он добрался до Москвы и Петербурга, где служил конторщиком и бухгалтером, одновременно занимаясь журналистикой, С. Петлюра входил в национальные кружки: «Союз Автономистов», «Товарищество славянской культуры», «Кобзарь», объединявшие в Москве украинскую интеллигентно. Одно время он вместе с А. Соликовским издавал на русском языке журнал «Украинская жизнь». Его успехи достаточно скромны, да и вообще пока что Петлюра малозаметен и не рвется в лидеры.

Среди немногочисленных отзывов о нем, относящихся к той поре, особняком стоят слова видного языковеда, академика Корша, которому С. Петлюра одно время помогал в литературной работе. Сообщены они вдовою академика упомянутому выше А. Соликовскому, тем, в свою очередь, — Максиму Славинскому, коим и включены в статью «Симон Петлюра». Цепочка сложная, а потому нам остается точно воспроизвести этот отзыв, не опровергая и не утверждая его подлинность.

«Петлюра — из породы вождей, человек из того теста, что когда-то в старину основывали династии, а в наше демократическое время становятся национальными героями. Если условия изменятся, будет он вождем украинского народа. Такова его судьба».

А. Соликовский признался, что не очень-то поверил пророчеству старого ученого, к тому же дошедшему из вторых рук. Однако, кто знает, если это пророчество не было тайной для С. Петлюры, не сыграло ли оно в его жизни ту же роль, что и встреча шекспировского Макбета с тремя ведьмами в грозовую ночь? Пророчества не только предрекают события, но и провоцируют их, гонят людей навстречу судьбе.

А как же насчет антисемитизма в ту предреволюционную пору? Мне встретились три свидетельства отсутствия такового у С. Петлюры.

По словам Ивана Рудичева, одноклассника С. Петлюры, в семинарские годы его называли «еврейским батьком», так как он заступался за евреев.

Профессор Федор Щербина, который взял к себе на работу С. Петлюру после изгнания его из семинарии, говорил, что Симон всегда симпатизировал евреям.

В 1907 г. эти же чувства С. Петлюра выразил в предисловии к драме Е. Чирикова «Евреи». Вот, что он писал:

«Страдания Нахмана из «Евреев» Чирикова вызовут глубокое сочувствие у каждого, кто не принадлежит к этому народу, которому по воле исторической судьбы выпало нести тяжкий крест притеснений и насилий». И далее: «Большое значение имеет то, что эта пьеса… пробуждает в сердцах зрителей глубокую любовь к угнетенному народу, вызывает искреннее сочувствие к страдальцу; а к строю, при котором возможно такое зверское издевательство над невинными жертвами, зажигает гнев и ненависть».

Драма Чирикова с предисловием С. Петлюры была опубликована в Киеве в 1907 году, последнем году первой революции. Отсюда и тон, и мысли, причем пет никаких оснований сомневаться в искренности автора. Тогда он думал именно так. Не мне первому хотелось добраться до истоков будущих злодеяний: многих исследователей волновал этот вопрос, но ни один не обнаружил в словах и делах С. Петлюры предреволюционной поры ни тени антисемитизма. Вывод очевиден: в указанный период — до разворота кровавых событий в Украине — Симон Петлюра исповедовал не анти-, а филосемитизм, характерный для лучшей части русской и украинской интеллигенции. Не знаю, что он чувствовал в глубине души (это его дело!). Пишу о том, что он выражал.

Что же случилось потом? Едва ли мы найдем правильный ответ, не заглянув в прошлое, не вспомнив о кровавых событиях XVII–XVIII веков.

Сквозь багровый туман истории

«Їхали козаки із Дону до дому.

Підманули Галю, забрали з собою…

Загадка этой народной песни тревожила меня много лет. Я знал ее начало, знал конец или, точнее, середину:

«Везли, везли Галю темними лісами,

Прив'язали Галю до сосни косами.

Разбрелись по лісу, назбирали хмизу, (хвороста)

Підпалили сосну від гори до низу».

Я не мог найти ответа на вопрос: за что? За что лихие казаки решили изжарить на медленном огне несчастную Галю? Что она наделала? Но не знал я большую часть песни, не знал и ее конца — и ни у кого узнать не мог, а в толстенных сборниках украинских народных песен ее почему-то не было. Помнится, казаки обещали: «Краще тобі буде, ніж у рідній мами…» Подманили, увезли, привязали и сожгли… Зачем, за что?

Наконец, мои поиски увенчались успехом: специалист по украинскому фольклору композитор Д. нашел в старинном песеннике полный текст этого загадочного произведения. Что же я узнал? Ровным счетом ничего! Все было лишено смысла: и увоз, и жестокая расправа, да и сама песня не имеет конца, и мы так и не знаем, успел ли «пахарь-козаченько», услыхавший Галины призывы, подоспеть на помощь. Правда, есть в песне мораль:

«Хто дочок має, нехай научає.

Темноі ночі гулять не пускає».

Вот и все. И осталось в сердце тоскливое чувство, как после ночного кошмара. Уже много веков длится этот тяжкий сон, и пробуждение не приносит ни радости, ни облегчения.

Да что там Галя… Вспомните «Тараса Бульбу»! Не только выкрученного, неистребимого, предельно угнетенного, но так и не сломленного Янкеля, который приходит на память чаще других персонажей. От него, быть может, пошли гениальные шахматисты и математики: вывели-таки породу! Вспомните всю надрывно-прекрасную в своей кровавой нелепости повесть! Вспомните, как Тарас сковырнул неугодного ему кошевого атамана, не желавшего нарушить мирный договор с султаном, когда война была остро необходима: «Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не были на войне, а ты говоришь не имеем права… растолкуй ты мне, на что мы живем?»

Война, убийство, грабеж как образ благородной, достойной жизни! Готовность убить и быть убитым ни за понюшку табака. Гениальный Н. Гоголь, болезненно честный в описании жизни и души человеческой, не стал выдумывать высокие мотивы для описанного им рокового похода, в котором Тарас потерял обоих своих сыновей. Поход был «учебным», повод высосан из пальца, вот только кровь, своя и чужая, была настоящей. Разве что своя была перемешана с вином, а чужая — со слезами. «Казалось, больше пировали они, чем совершали поход свой. Дыбом воздвигнулись бы ныне волосы от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы. Избитые младенцы, отрезанные груди у женщин, содранные кожи с ног по колени у выпущенных на свободу…» (гл. V). Это уже в походе, а до похода, для разгона и разогрева, перебили, утопили в Днепре почти всех «своих жидов», разграбили их лавки, сожгли и уничтожили, чего взять не смогли. Это была не месть, а святая традиция: платить торговцу и кредитору не своей, а его же кровью. Никаких нравственных мучений или жалости, унижающей душу казацкую, не было и в помине. Но ощущения греха, преступности совершаемого ведь не могло не быть, обязано было быть! Его можно временно утопить в вине, но, куда вернее, совесть свою, грех свой топить в ненависти и презрении к избиваемым и убиваемым. Ложь, клевета всегда придут на подмогу: «Теперь у жидов они (церкви) на аренде… Жидовки шьют себе юбки из поповских риз… Перевешать всю жидову! — раздалось из толпы».

Вы помните, что было дальше? В школьных хрестоматиях все эти «неаппетитные» места пропущены, а после школы немногие, увы, берут Гоголя в руки, и «хрестоматийный глянец» мешает видеть нам естество и плоть его гениальных творений, горьких, беспощадных, неистово правдивых, а потому, при всех натуралистических и мнимо-издевательских деталях, будящих не злые, а добрые чувства к тем, кого топчут, топят, режут и жгут. Мне кажется совершенно несущественным, что именно говорили или писали своим знакомым о евреях такие писатели, как Н. Гоголь, А. Чехов, Л. Толстой, которые в силу своей искренней человечности, своей изумительной способности пробуждать добрые чувства были естественными борцами против любой формы дискриминации, в том числе и против антисемитизма. К сожалению, этого нельзя сказать о Ф. Достоевском, чья канонизированная человечность была частью его философии, но не души. Так называемый антисемитизм Гоголя (и Шевченко!), мне кажется, можно понимать как своеобразную стилизацию, имитацию народного антисемитизма, который они сами воспринимали как национальную болезнь, им далеко не чуждую. Хочу добавить, что лишь в конце XIX — начале XX века отношение к евреям стало одним из критериев в оценке морального уровня человеческой личности. В ту пору настоящие интеллигенты считали для себя зазорным подать руку антисемитам любого ранга.

После Октября еврейский вопрос из разряда этических перешел в разряд политических, иначе говоря, был отдан на откуп государству и в значительной мере утратил то глубокое гуманистическое содержание, которым наделила его предыдущая эпоха.

Пушкин, Гоголь, Шевченко жили до того, как бурное общественное движение послереформенной поры, а затем погромы в России и дело Дрейфуса во Франции сделали гуманное, справедливое отношение к евреям непреложным законом цивилизованной жизни. Нарушение его грозило нравственной обструкцией. Но ведь законы, в том числе и этические, обратной силы не имеют. Не станем же мы судить царя Соломона за многоженство!

Ссылка на «Тараса Бульбу» освобождает меня от необходимости экскурса в эпоху Богдана Хмельницкого. Достаточно сказать, что Великое восстание обошлось евреям (по минимальным подсчетам украинских историков) в 120–150 тысяч жизней, а движение Гайдамаков (Колийвщина) унесло 30–40 тысяч. Еврейское население Правобережья было дважды почти начисто выкошено. Много написано о социальных, религиозных, чисто экономических корнях ненависти украинцев к евреям, которая тлела постоянно, то и дело превращаясь в истребительный пожар, на время деморализуя, уродуя психологию, «расплющивая душу» оставшихся в живых. Евреев любить было трудно: может ли покупатель любить продавца, должник — кредитора, крестьянин — арендатора, у которого приходится работать? Однако «не любить» и «убивать» — понятия совершенно различные. Дело же в том, что евреев не столько не любили, сколько убивали.

Пригретые маврами, ограбленные и гонимые испанцами, преследуемые лютеранами и кальвинистами, евреи докатились до польско-литовских земель и осели там навсегда, как они навсегда оседали в любом месте, куда их выносила штормовая волна. В отличие от цыган, они стремились к оседлости (такова наша национальная черта — черта оседлости); они не ютились в шатрах, а строили дома, лавки, мельницы, маслобойки. Не имея своих светских университетов, они были (единственные в мире!) издревле почти поголовно грамотны. С ходу перенимая чужие языки, они сохраняли и свой, древний язык, что давало им возможность почти свободного общения — через границы, через моря и континенты, через века и эпохи. Он же помог создать ту финансовую структуру, без которой не смогла бы развиваться экономика европейских стран в эпоху Средневековья и в Новое время. Еврейская забота о себе, как правило, шла на пользу другим народам. Евреи были жизненно заинтересованы в стабильности и мире: они знали, что любая смута, любые освободительные и завоевательные войны идут под аккомпанемент погромов, истребляющих жизни и имущество. Нередко они сами зарабатывали на войне: давали деньги европейским монархам, когда те в очередной раз собирались в поход; снабжали всем необходимым воюющие армии, кормили их и поили. Вспомните нелепого, верткого, неистребимого Янкеля, готового и льстить «родным братьям запорожцам», и отречься от «тех жидов, что арендаторствуют на Украине», которые и вообще-то «не жиды, а черт знает что», уцелевшего благодаря своей жизненной цепкости, верткости и заступничеству Тараса. Того Янкеля, который, потеряв, казалось, все, пристроил-таки свой воз между казацкими возами, чтобы в походе продавать казакам все необходимое «по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал». Да и не станут торговаться да мелочиться «широкодушные» казаки, коли повезет им вернуться из боя с богатым трофеем: кошелем золотых дукатов, драгоценным оружием и перстнями, снятыми с неостывших пальцев поверженных врагов. А коли нечем будет расплатиться с жидом, коли очередной королевский, или казачий, поход завершится не викторией, а позорной конфузией, тогда, вспомнив все обиды, начиная с «Христового распятия» до недавнего заклада, можно, не опасаясь возмездия, рубануть кривою саблей по гонкой жидовской шее, вспороть беременное брюхо его поганой Хайке, поднять на вострые пики верещащих по-поросячьи детей, да и забрать все, что поднакопил и припрятал проклятый жид. В те глухие времена еще не стояла задача «окончательного решения еврейского вопроса»: это придет на более высокой ступени цивилизации, когда появится достаточно «национальных кадров», чтобы заполнить бреши в науке, промышленности, финансах, да и в культуре, что менее существенно. А в те дикие времена, подивившись живучести «иудина племени», ему давали подняться из пепла, восстановить хоть отчасти свое «поголовье», опять наладить хозяйство и поднакопить деньжат — и так до новой резни.

Нет ничего удивительного в погромах: они естественны как град, как мор и как чума. Удивительно другое: что мы все-таки выжили и не стали ни глупее, ни слабее. Скорее наоборот: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат…» (А. Пушкин). Это ставит в тупик антисемитов и распаляет их душу: многие «приличные народы» уже давно исчезли с лица Земли, а это вот, сатанинское племя, живет и процветает.

Низкий поклон Н. В. Гоголю за то, что он, как истинно великий художник, показал естество и плоть народного антисемитизма, при этом не пожалев красок ни для своих, ни для чужих. Его самого захлестывала неудержимая, как икота, истерия антисемитизма. Уверен, что в такие минуты отвращение к самому себе не было ему чуждо. Оно могло стать одной из причин безумия гениального художника.

Исповедь больной совести продолжил Тарас Шевченко, особенно в поэме «Гайдамаки». Автора душит ненависть, темная, хмельная ярость от сознания абсурдности и неразрешимости жизненного конфликта, в наше время окрещенного словом «беспредел».

«Чтобы не было раздора между вольными людьми», Стенька Разин утопил ни в чем, кроме красы своей, не повинную персидскую княжну. Гайдамак Гонта идет дальше: согласно поэтической легенде, он убивает своих сыновей — не за измену Отчизне, как Тарас Бульба, а за то, что их мать-католичка отдала маленьких сынов своих в учение иезуитам.

Все темно и невнятно в этой кровавой истории. Сам Гонта был сотником в охране Стефана Потоцкого, и благодаря его измене сюзерену Максим Железняк сумел взять Умань, где учинил бойню, в ходе которой Гонта будто бы и зарезал своих сыновей, чтобы продемонстрировать верность (в который уже раз!) украинскому народу и православию. Залил же он свое горе реками крови — польской и еврейской. Страшна история Колийвщины. Спровоцированная в определенной мере Россией, она охватила Киевщину, Брацлавщину, Подолию, Волынь и грозила перекинуться на Левобережье, т. е. в зону непосредственно российских интересов. Тогда Екатерина II приказала своему генералу Михаилу Кречетникову «протянуть руку братской помощи» Польше, где королем в это время был ее любовник Станислав Понятовский. Генерал Кречетников пригласил Железняка, Гонту и других атаманов на банкет, предательски захватил их и выдал полякам. После нечеловеческих пыток Гонта был изжарен и изрублен в куски.

Кровь, грязь, предательство, пьяный разгул и похмельная одурь — такова атмосфера той «романтической» эпохи. Я не говорю о простых крестьянах-хлеборобах, о духовенстве, в этом чаду пытавшемся насадить и вырастить что-то доброе и разумное, — не они творили историю, не они правили пир. Казацкая старшина, много лет сражавшаяся с польской короной за расширение «реестра», т. е. за право быть на платной службе (со всеми «бенефитами») у польского короля, теперь стремилась, подобно своим родичам и бывшим единоверцам, а ныне ополяченным украинцам и злейшим врагам вольного казачества — Вишневецким, Збарским, Корецким, — стать владетельными князьями у себя дома и драть шкуру с холопов без оглядки на Варшаву или Москву. У лих под рукой были тысячи вольных казаков, «хлопцив», не знавших иного труда, кроме труда ратного. Они искали войну, жили войной, а в момент особого обострения событий увлекали за собой и молодую часть вполне мирного крестьянства, которое тоже было не прочь «вдохнуть воздух свободы», погулять в условиях вседозволенности, а заодно прихватить трофеев. Казацкие возы, если уж возвращались из похода, то не пустыми. Часто не возвращались, как и их хозяева. Что ж, такова профессия.

Романтика казацкой жизни, кровавой и хмельной, лишенной стержня и перспективы, имела своеобразную, сдвинутую шкалу ценностей и требовала безостановочного, бездумного действия. Остановиться, задуматься — умереть.

«Все йде, все минає — і краю немое.

Куди ж вот ділось? Відкіля взялось?

І дурень, і мудрий нічого не знає,

Живе… умирає».

А рядом, здесь же вот — рукой можно достать — совершенно другой мир, другие, непонятные люди. Они не разрушают дома, а до бесконечности, с нелепым упорством восстанавливают их после очередного погрома, будто он последний. Детей своих учат не воевать, а торговать да ремеслам всяким. А главное — читать да писать учат всех подряд, как тех бурсаков да монахов. Горилку, как надо, не пьют. Жен не колотят, не «учат». Деньги копят, а не раскидывают по сторонам широкою рукой. Куда там!

«Жидюга дрижить, ізгнувиїись

Над каганцем. Лічить гроші

Коло ліжка, клятий…

Чортова кишеня».

Прекрасно передал Т. Шевченко это чувство черной, лишенной логики и смысла, а потому непобедимой и непримиримой злобы, передал так ярко, что характер его личного отношения едва ли вызывает сомнение. Истинный сын своего народа, он был рупором его чувств — во всем их разнообразии. Тем не менее, будучи образованным, исключительно одаренным человеком, 011 сумел подняться над морем народных страстей и дать им достаточно объективную оценку: «Бандит (злодій), разбойник или гайдамак — такими остались гайдамаки после Колийвщины. Такими и помнят их до сих пор».

После разгрома восстания:

«Розійшлися гайдамаки,

Куди який знає:

Хто до дому, хто в діброву,

З ножем у холяві,

Жидів кінчать. Така й досі

Осталася слава».

Не стоит полностью отождествлять народ и народного поэта: ему удалось, хотя и с трудом великим, вырваться из цепких объятий прошлого и призвать к единению вчерашних непримиримых врагов: «Сердце болит, а рассказывать нужно: пусть видят сыновья и внуки, что отцы их ошибались, пусть же братаются опять со своими врагами. Пусть рожью-пшеницей, как золотом, покрыта, не размежеванною останется навеки от моря и до моря славянская земля». (Т. Шевченко. «Предисловие к поэме «Гайдамаки», написанное postfactum», «Кобзарь»).

Итак, да будет мир между народами-братьями — русскими, украинцами, поляками. Веками они беспощадно резали друг друга, заключая и нарушая союзы, призывая на помощь то турок, то татар, то шведов, то немцев. Пора бы и помириться. Но как быть с евреями, с жидами то есть? Как быть с теми, кто во всей этой многовековой вакханалии всегда был жертвой и никогда — палачом? Если внутриславянские счеты худо-бедно свести как-то можно (кровь за кровь, смерть за смерть), то расчеты с евреями неизбежно заводят в позорный, преступный тупик, из которого за тысячелетия, кроме физического истребления, был найден только один спасительный, «идеологический» выход — АНТИСЕМИТИЗМ.

* * *

Поражает невероятная жестокость многих «освободительных» войн, в ходе которых зверски уничтожались сотни тысяч людей, никоим образом к этой борьбе не причастных. Гайдамаки резали, вешали, жгли и поляков, и своих единокровных братьев-украинцев, принявших католицизм (униатов), и, конечно же, евреев. Поляки сажали на кол, резали и жгли гайдамаков, мирных православных крестьян и, опять-таки, евреев. Для многих целью войны была сама война как форма существования вне жестких рамок обыденности.

Кровавая вакханалия не вела к победе и не завершалась ею, так как победой обычно называют достижение определенной цели, а такой существенной цели, соизмеримой с огромностью потерь, как правило, не было.

Ведомые беспредельным стремлением к беспределу, полки сходились в чистом поле, чтобы в кровавой сече добыть право пустить на поток и разграбление города, села, местечки и барские усадьбы. Пока были силы, победа над общим врагом перерастала в схватку между вчерашними союзниками и единомышленниками. Вероломство и бессмысленная жестокость — верные спутники «гайдамацких» движений во всех уголках Земли и во все времена.

Война живет войною и кормится войной. Она естественно затухает не после победы одной из сторон, а в результате полного истощения бойцов и превращения в пепелище арены раздоров. На это уходило сто лет, тридцать, семь, иногда и меньше. Кончался порох в пороховницах, не хватало кровавого вина, выпадали зазубренные мечи из онемевших рук победителей и побежденных, и они, смутно понимая, чем же завершилась сеча, покорно просовывали головы свои в спасительное ярмо повседневности. До поры…

Три «гайдамацких периода» знала украинская история: хмельничина, колийивщина и петлюровщина. Второй от третьего отделен полутора веками тревожной для еврейского населения жизни, которую прорезали погромы, хотя и тяжкие, но несопоставимые с гайдамацкими. Болотный огонь антисемитизма то тлел, то разгорался, выкуривая за кордон еврейские семьи и целые общины. Тем не менее, к началу гражданской войны оставалось в Украине, особенно правобережной, достаточно евреев для Большого Погрома.

По минному полю

«Если не хватает великих людей в бурные исторические эпохи, их выдвигают обстоятельства».

Ельвеций

Революционная весна 1917 года застает С. Петлюру в Киеве. Он вместе с Владимиром Винниченко возглавляет в Центральной Раде украинских социал-демократов. По воспоминаниям современников, Петлюра не был силен в ведении дискуссий, но охотно выступал на митингах, где нужно было не доказывать, а зажигать сердца яркими лозунгами. Он был подвижен, энергичен, умел расположить к себе. Безусловно, он хотел добра своему народу, мечтал о свободной, процветающей Украине и всячески способствовал культурной революции, которая успешно началась после февраля и прогрессировала при Центральной Раде и даже при Скоропадском.

В. Королев, сподвижник С. Петлюры, так характеризовал своего шефа: «Действительно, чем объясняется безграничное моральное воздействие С. Петлюры? Без сомнения, это его огромная энергия, его фанатическая любовь к стране, его искренний демократизм и его глубокая вера в силу нации, не говоря уже о его честности и бескорыстности, признанных даже его врагами» («Pogromchik» р.41).

Аналогичную характеристику мы встречаем у Арнольда Марголина и ряда других современников, сотрудников и соратников С. Петлюры. От них отличаются оценки Вл. Винниченко, но это отчасти можно объяснить их острым соперничеством в высших эшелонах власти. Об антисемитизме пока ни слова.

Трудно сказать, что Петлюра, перефразируя формулу К. Станиславского, любил больше: «себя в революции» или «революцию в себе». Вероятно, он и сам того не знал. Его гипнотизировали образы знаменитых народных лидеров, а в стремлении войти в историю этаким украинским Гарибальди или Боливаром нет ничего предосудительного. Может быть, его манили лавры Наполеона, и потому «к решающим и сложным политическим вопросам он всегда подходил с точки зрения интересов армии». 10 ноября 1917 г. он активно участвовал в захвате штаба округа, сохранившего верность Временному правительству, поддержав от имени Центральной Рады инициативу большевиков. Еще раньше, когда начался развал фронта и тысячи солдат кинулись по домам, С. Петлюра всю свою энергию отдал организации национальных воинских частей, которые стали опорой Директории и помогли сбросить власть немецкого ставленника гетмана Павла Скоропадского.

Характерны названия этих формирований, частично доставшихся от гетмана: это Сичевые стрельцы во главе с Е. Коноваль-цем и А. Мельником, Серожупанная дивизия, бригада Запорожских казаков. Воскрешается память о славных и кровавых годах Богдана Хмельницкого, гайдамаках Железняка и Гонты. Желто-голубые знамена, такие же длинные «языки» на папахах, широкие шаровары, старые казацкие песни — все бралось на вооружение и должно было вдохновить новых гайдамаков, как они себя нередко называли. Становится все заметнее, что С. Петлюра, человек совершенно штатский, всей душой тянется к делам военным, а в политических дебатах, которых в ту революционную пору хватало, чувствует себя крайне неуютно.

Все больше у него замечаются диктаторские замашки. Так, Вл. Винниченко возмущен, что С. Петлюра призвал войска гетмана перейти на его, Петлюры, сторону, а не сторону Директории, назначившей его своим Верховным атаманом. 1918 год, первый год украинской автономии, заканчивался в атмосфере все нарастающего хаоса. Две силы напирали на УНР (Украинскую Народную республику), чтобы вернуть ее в лоно «единой и неделимой»: с севера — большевики, с юга — деникинцы. Немалая угроза нарастала и с запада, где обретшие независимость старые «друзья» — поляки были готовы использовать смутное время для нового передела Украины. Недолго длился период, о котором Вл. Винниченко потом с грустью вспоминал: «Воистину, мы в это время были богами, которые брались из ничего сотворить новый мир». «Из ничего» собирались сотворить новый мир и большевики, но они хоть в общих чертах представляли себе программу действий и те силы, на которые можно опереться.

Стоило только захватить власть и отпраздновать победу, как тут же начался раскол в лагере победителей: Вл. Винниченко хотел создать разновидность советской системы, чтобы лишить Москву притягательной для пролетариев силы, ее «грома и молнии», как он выражался. С. Петлюра был сторонником парламентской демократии с ярко выраженным национальным уклоном.

Шесть армий практически одновременно сражались в Украине: петлюровская, большевистская, белая, Антанты, польская и махновская. Временные блоки создавались и распадались, солдаты перебегали из лагеря в лагерь, темные страсти все грознее и отчетливее вырывались на поверхность и совладать с ними многие из участников побоища не умели или не хотели. Нужны были чрезвычайные меры, чтобы в таких условиях обуздать разбушевавшуюся стихию, а не оказаться щепкой в мутном потоке.

В петлюровской армии, плохо организованной и недисциплинированной, часто не знавшей, кого и что она защищает, было лишь две силы, удерживавшие ее от полного развала и самоликвидации: авторитет Головного атамана и возможность пограбить. Идейных, национальных мотивов хватило ненадолго. В воздухе пахло Большим Погромом, а малые уже шли повсеместно. Под давлением Красной Армии Директория 2 февраля покинула Киев и перебралась в Винницу. Вскоре Вл. Винниченко подал в отставку, и С. Петлюра фактически сосредоточил в своих руках всю гражданскую и военную власть. Теперь он отвечал за все и управлял, насколько это было возможно, всем.

Чтобы внушать другим свои взгляды, надо их иметь в достаточно конкретном, ясно сформулированном виде. Убежденный националист, С. Петлюра мечтал о национальном единстве всех социальных групп, стараясь не замечать острейших противоречий между крестьянами и крупными землевладельцами, у которых землю то отбирали и делили (сразу после Февраля), то почти всю вернули, отобрав у только что получивших ее крестьян (при П. Скоропадском). Теперь начинался «третий передел» — многовато для двух лет свободы. В городах заметная часть населения ориентировалась на большевиков с их привлекательными в своей простоте лозунгами. С. Петлюра рассчитывал на помощь Антанты, однако Антанта решила поддержать белое движение, боровшееся за «единую и неделимую» и видевшее в национал-сепаратисте Петлюре своего злейшего врага.

Давно замечено, что нет ничего слаще борьбы за высокие идеалы (в том числе и национальные) и нет ничего горше, чем выйти победителем в этой борьбе. Оказавшись на вершине, ты должен решать проблемы, не решенные твоими предшественниками, почему они и рухнули; ты вынужден отвечать за все, подвергаясь нападкам и ударам со всех сторон.

Ты вдруг лишаешься многих соратников, так как они поспешили незаметно «слинять», убоявшись ответственности или чувствуя свою несостоятельность. Так исчез весной 1919 г. Вл. Винниченко.

Опытные политики знают, что сама борьба приносит куда больше дивидендов, чем решительная победа. Можно у той системы, против которой борешься, выторговать уступки, добиться льгот, частичного, а иногда и полного удовлетворения самых разнообразных требований. Но не нужно рушить эту систему, пока она не изжила себя полностью и, главное, пока ее нечем заменить.

С. Петлюра не был серьезным политиком, но отличался смелостью и склонностью к романтике. Ведь так все хорошо начиналось: и «рiдна мова» зазвучала повсеместно, откуда-то появились кобзари и бандуристы, войско одеждой своей, усами и прическами стало напоминать Богданово воинство. Не хотелось обижать и другие народы: создали специальный Секретариат по делам национальностей, в котором вице-секретарем по еврейским делам был Моисей Зильберфарб — это еще при Раде и гетмане. При Директории появилось целое Министерство по еврейским делам во главе с Абрахамом Ревуцким, которое занимало одну комнату в отеле (декабрь 18-го — февраль 19-го). Он пытался что-то сделать для прекращения погромов, но не добился ничего. Ему на смену пришел Пинхас Красный, исполнявший роль не министра, а лакея при Петлюре. Потом и он сбежал к большевикам.

Поначалу удалось добиться существенных успехов на культурном фронте, а также издания циркуляров и указов, ломавших национальные ограничения практически во всех областях. Более двухсот евреев приняли участие в работе высоких государственных органов, среди них — Арнольд Марголин, осуществлявший функции главного представителя Директории в странах Антанты. Нет оснований сомневаться в искреннем желании С. Петлюры установить в Украине, очищенной от большевиков и русских монархистов (те и другие — «за единую и неделимую», только разных цветов), социальный и национальный рай с приоритетом, само собой, и под покровительством украинской нации. Но как далеки мечты от реальности!

Не было в истории Европы, а может, и мира другого клочка земли, где одновременно действовало бы столько антагонистов, где бы власть так часто (иногда ежедневно) переходила из рук в руки, где невозможно было предвидеть события на день вперед, где жизнь человеческая стоила бы так дешево, а возможность мгновенного обогащения путем грабежа была столь безгранична. Хаос и погром шли рука об руку.

Еврейское население в городах и местечках, не очень разбираясь в политических программах, на опыте последнего десятилетия больше рассчитывало на защиту со стороны рабочих дружин (события 1905–1907 годов в промышленных городах), чем на покровительство хмельных и разудалых хлопцев, чей вид и повадки будили давние и не очень давние воспоминания: погромы Украину никогда надолго не покидали, а в конце XIX и начале XX века стали особенно регулярны. Уход заметной части еврейской молодежи в ряды большевиков был исторически закономерен, как до этого стремительный рост «еврейского присутствия» в Народной воле, у эсеров и социал-демократов.

Пока что Украина стала местом одного Большого Погрома, к которому руку приложили все участники грандиозного побоища. Все — это не значит в равной мере, с одинаковыми результатами.

* * *

По свидетельству многих историков и современников, самыми жестокими и беспощадными были белогвардейские, деникинские погромы. Организованные и руководимые «сверху», они совершались и при наступлении, и при отступлении. «Мы воюем не с большевиками, а с еврейством», — заявляли энтузиасты этого движения. Заступничество отдельных офицеров за евреев и попытки остановить резню встречали резкий отпор начальства и приводили к их удалению из армии. Все это не помешало А. Деникину в его фундаментальном труде «Белая армия» назвать погромы Директории «особенно свирепыми и кровопролитными» (А. Деникин. «Белая армия»). Мир потрясло опубликованное в 20-е годы письмо Степана, одного из штабных офицеров генерала Шкуро, своему другу Косте с предложением поразвлечься вечерком, наблюдая, как их общий друг Денис будет сжимать череп маленького жиденка, которого он прозвал «комиссаром», при помощи этакой короны и бамбуковой палочки, пока череп не треснет. Обещали присутствовать дамы — Ирина Петровна и Анна Николаевна. Я пересказал текст, а не процитировал его, чтобы избежать ряда деталей. По моим сведениям, проверка этого документа доказала его подлинность (полностью — в книге «Pogromchik»).

Безусловно, не все в армии Деникина были подобны автору этого письма и его другу Косте. Но и редким исключением они не являлись. Нравственный уровень многих участников белого движения оставлял желать лучшего; это в значительной мере облегчило победу большевикам. Как там поется: «Четвертые сутки пылает станица…»? Пожары в еврейских местечках, где понятия не имели ни о большевиках, ни о меньшевиках, не затухали месяцами. А потом затухали сами собой: выгорело все дотла. Хочу верить, что «поручик Голицын и корнет Оболенский» не были к этому причастны.

Осторожно, господа! Мы идем по минному полю нашей истории.

По этому полю своими ногами прошел не одну сотню верст убежденный монархист и антисемит, в недавнем прошлом депутат Государственной Думы и редактор реакционной газеты «Киевлянин» Василий Витальевич Шульгин. Один из зачинателей добровольческого движения, он отличался не только большой личной смелостью, но и ее редкой разновидностью — «талантом искренности», что заставляет с особым доверием воспринимать его автобиографические записки, в частности, о гражданской войне.

«Белое дело» погибло, — с горечью констатировал он. — Начатое «почти святыми», оно попало в руки «почти бандитов».

«Почти бандиты» потому не крали, что были богаты, а как обеднели, то сразу узнали дорогу к сундукам «благодарного населения».

Если бы только грабили… Исполняя карательные функции, батарея расстреливает весь боезапас: дальше везти не на чем, мулы падают. «Трехдюймовки работают точно, отчетливо… Чью хату зажгло? Чьих сирот сделало навеки непримиримыми, жаждущими мщения… «бандитами»?… для облегчения мулов. По всей деревне. По русскому народу, за который мы же умираем…»

Но и это еще не предел. Вы еще не забыли письмо Степана милому другу Косте? — Тогда продолжим. Цитата дается без купюр:

«В одной хате за руки подвесили… «комиссара»… Под ним разложили костер. И медленно жарили… человека…

А кругом пьяная банда «монархистов«…выла «Боже, царя храни».

Если это правда, если они есть еще на свете, если рука Немезиды не поразила их достойной смертью, пусть совершится над ними страшное проклятие, которое мы творим им, им и таким, как они, — растлителям белой армии… предателям белого дела…убийцам белой мечты…».

Напомню еще раз: мною не изменен ни один знак.

Еще совсем недавно со страниц «Киевлянина» В. Шульгин метал громы и молнии на головы большевиков, комиссаров, евреев. Обычно все три категории объединялись в одно понятие — жиды, хотя, в отличие от многих коллег, В. Шульгин употреблял и слово «евреи». Радуясь тому постоянному страху, в котором жили евреи при Деникине, он, тем не менее, погромов не одобрял: «Погромы опаснее для русских, чем для евреев… потому, что они нас развращают…»; «Тот, кто ограбит еврейскую квартиру… сделает вред русскому делу».

Проблема «чистых рук» постоянно волновала В. Шульгина, и главную причину крушения добровольческого движения он видел в его нравственном крахе. «Увы, орлы не удержались на «орлиной» высоте. И коршунами летят они на юг, вслед за неизмеримыми обозами с добром, взятым… у «благодарного населения».

«Надо отдать им должное», «приходится признать», «к чести тов. надо сказать»… — все чаще и чаще встречается на страницах повести по мере того, как автор, с болью в сердце, рисует неумолимый рост преимущества красных над погрязшей в грабежах и погромах, потерявшей цель и идею белой армией. «Мне иногда кажется, что нужно расстрелять половину армии, чтобы спасти остальную…» — это слова белого генерала А. М. Драгомирова, с которым солидаризируется В. Шульгин. «Белые» в краденых кожухах — это уже не белые. Юный белогвардеец с винтовкой в руках бегает среди развалин, чтобы пристрелить «жида», только в том и виноватого, что он жид, — это признает сам молодой человек, с «явно кокаиновым» лицом, на котором все пороки».

— Где же «белые»? — горестно вопрошает автор.

На таком фоне «красные» выглядели даже респектабельно.

«…Сравнение (а его делали местные жители) было бы не в пользу «белых»; судя по рассказам, наши части, которые стояли здесь раньше, производили обычный для этой эпохи дебош. А дивизия Котовского никогда не обижала — это нужно засвидетельствовать — ни еврейского, ни христианского населения… Может быть, в такой дивизии Котовского гораздо больше близкого и родного, чем мы это думаем. Да, они пока не обирали, не расстреливали, не грабили».

Личность командира? — В партизанских или полупартизанских войсках она играла роль куда большую, чем в частях регулярных. Об этом нужно хорошо помнить, говоря о Петлюре и его сподвижниках.

«Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он (Котовский) собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза».

— Надо отдать справедливость и врагам, — заключает В. Шульгин.

Многого не договаривает рассказчик, и не потому, что он скрывает правду, а потому, что сама правда настолько противоречива и неоднозначна, что любое упрощение наносит ей непоправимый вред. Почему «красный командир большевистской формации» вызывает у В. Шульгина явное доверие? Даже об одесской Чрезвычайке, покончившей с бандитизмом, он говорит с уважением! А для родных грабителей и погромщиков не находит слов жалости и оправдания: они измарали и погубили «белое движение», сбили с курса «лебединую стаю», тогда как «красные, начав почти что разбойниками, с некоторого времени стремятся к святости».

Если писатель действительно честен, он неизбежно время от времени противоречит самому себе. Вот так и с В. Шульгиным. Взять хотя бы вопрос о допустимости или недопустимости самосуда, которого он не раз касался, выступая с думской трибуны. Тогда, поддерживая Столыпина, В. Шульгин осуждал террористов и оправдывал деятельность военно-полевых судов, выносивших им смертные приговоры. Как же теперь, в условиях гражданской войны?

В Одессе деникинскими офицерами был убит начальник деникинской же контрразведки полковник Кирпичников. Офицерский патруль расстрелял его ночью на улице — отнюдь не по ошибке. Шульгин намекает, что был этот полковник личностью мерзкой. Тем не менее, он безоговорочно осуждает самосуд: «… производить самосуд — значит отрицать суд. Отрицать суд — значит отрицать власть. Отрицать власть — значит отрицать самих себя… белые пошли против белых понятий». Но ведь пятью страницами раньше В. Шульгин призывал «деву Немезиду» обрушить свой меч на головы изуверов, жаривших «комиссара» и распевавших при этом «Боже, царя храни»! Вспоминается пушкинское: «Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона…» — и прославление карающего кинжала в руках той же богини мести — девы Немезиды. Что это, как не призыв к самосуду? Вообще-то нельзя, но иногда можно? После беспощадного осуждения «губителей белого движения», «грязных» — призыв не спешить с расстрелом комиссаров:

«Это я пишу для тех, кто обуян жаждой расстреливать комиссаров. Смотрите, не расстреляйте в припадке святой мести тех, кто, ежедневно рискуя головой, спасал жизнь вашим близким и друзьям».

А после такого гуманного призыва — рассказ о своей готовности прикончить кое-кого, причем отнюдь не комиссарского звания: «Если бы его как-нибудь выманить из вагона и пойти с ним в черную ночь, то я бы его не мучил, но застрелил бы как собаку: «Хай злое не живе на свити».

Вот и попробуйте тут свести концы с концами… Все это я припомнил не случайно. Меня интересует такой вопрос: как бы поступил антисемит В. В. Шульгин (напомню, дядя А. Шульгина — петлюровского министра), будь он членом жюри присяжных на процессе Шварцбарда? Осудил бы его как «черного мстителя», поправшего закон, или оправдал, как посланца «девы Немезиды», действовавшего по принципу: «Пусть злое не живет на свете»?

Антисемитизм был широко распространен в белой армии. Он поддерживался и пропагандировался «сверху», что подтверждают воспоминания бывших корниловцев, дроздовцев, марковцев. Заглянем в двухтомный фолиант, составленный полковником Марковского пехотного полка В. Е. Павловым из двух сотен устных и письменных свидетельств его однополчан, а также из мемуаров лидеров Добрармии и штабных документов.

Чувствуется демократизм, либеральная ориентация ряда офицеров, пытавшихся осмыслить пройденный путь, попять причину горького поражения. Особенно это заметно в главах II тома — «Белая идея и жизнь», «Кризис белой идеи». Вот отрывок, касающийся деятельности Освага (Осведомительного Агенства), совмещавшего функции Политпросвета и Смерша:

«Перед Армавиром он (солдат-ставрополец) был ранен, и потом из госпиталя его забрали в Осваг для подготовки из него низового пропагандиста… Он поделился со мною тем, чем его напичкали. Оказалось, что все сводилось к масонскому наговору и «Сионским протоколам», и это он должен был внушать мужикам и рабочим для того, чтобы объяснить задачи и цели Добрармии. Меня поразила бессмысленность этой пропаганды. Направлять крестьян и рабочих против масонов высоких степеней и сионских мудрецов, сидящих за границей, казалось форменным абсурдом. Те были вне нашей досягаемости, а вот этим (крестьянам и рабочим. — Ю. Ф.), которые стояли на распутье — кому помогать, — вся эта чепуха была безразлична в высшей степени».

Интересен этот фрагмент не только потому, что в нем четко определено главное направление белогвардейской пропаганды, но и потому, что сам офицер-рассказчик, столь критически оценивший деятельность Освага, искренне и наивно признался в своем антисемитизме. Он ничуть не сомневался в реальности «сионских мудрецов» и прочих исчадий ада. Его лишь смущала их отдаленность и недосягаемость, «заграничность». Стоит «недосягаемых» заменить вполне досягаемыми «жидами», которые совсем рядом, в городах и местечках, — и пропаганда станет конкретной и действенной, произойдет то, что произошло в местах проживания евреев и деятельности белогвардейцев. По количеству организованных погромов деникинцы превзошли всех, уступив по общему количеству лишь петлюровским атаманам.

Когда в конце 19-го и начале 20-го года казаки и солдаты белой армии стали тысячами разбегаться по домам или переходить на сторону красных, многие поняли, что большевики переиграли белых в значительной мере за счет несопоставимо лучшей организации пропагандистской работы: «…у большевиков они (пропаганда и агитация) сыграли роль огромную, и нечто подобное должно было быть и в Добрармии. Об этом говорил и генерал Деникин, но когда армия уже отходила».

Перестраиваться, в том числе отказываться от антисемитизма, в 20-м году было уже поздно. Оказалась несостоятельной попытка заменить решение кардинальных политических и экономических проблем кликушеским заклинанием: «Бей жидов — спасай Россию!». Антисемитизм сыграл с белым движением, как и с рядом других, злую шутку, отравив и развратив души участников.

«Грабежи, спекуляция, нахальство и бесстыдство разложили дух армии. Грабящая армия — не армия. Она — банда. Она не может не прийти к развалу и поражению». Эти беспощадные слова принадлежат не красному комиссару, а духовному наставнику деникинской армии, последнему протопресвитеру Русской армии и флота о. Георгию Шавельскому». А теперь говорит начальник штаба Добрармии генерал И. П. Романовский: «Грабежи — единственный стимул для движения казаков вперед: запретите грабежи, и их никто не заставит идти вперед».

По свидетельству о. Шавельского, пример «нижним чипам» подавали их прославленные вожди: «… грабежи, с молчаливого попустительства Главного командования, развивались все больше… Кубанский герой-генерал Шкуро и донской — генерал Мамонтов — сами показывали пример». Стоит ли удивляться, что казаки этих «вождей» в делах погромов не знали себе равных!

Поминая недобрым словом продразверстку и ревтрибуналы, не будем забывать и о другой стороне, где правили кровавый пир отнюдь не ангелы. «Вслед за вождями грабили офицеры, казаки, солдаты. За частями тянулись обозы с награбленным добром… Тыл в свою очередь не отставал от фронта». «Общее развращение дошло до бесстыдства. У большинства как будто мозги перевернулись».

В унисон с В. В. Шульгиным, монархистом и антисемитом, духовный пастырь Добрармии называет главной причиной краха всего белого движения его политический и духовный распад, а в результате — грабежи, погромы, зверства. Как бы еврейское население ни относилось к лозунгам большевиков, казацкие шашки и добровольческие штыки гнали его в лагерь коммунистов, где расформировывались погромные полки (например, 6-й и 9-й в Украине) и довольно исправно расстреливались виновники бесчинств.

Вторая погромная сила — махновцы. «Материал» в армии по сути тот же, что и у С. Петлюры, — украинское крестьянство, но политические установки, идущие от «батьки» и его ближайшего окружения, совершенно иные. Нестор Махно — убежденный анархист-интернационалист, ученик Прудона, Бакунина и Кропоткина — считал, что хорошей власти не бывает. Он видел свою задачу в том, чтобы дать возможность трудовому народу — рабочим и крестьянам — самим решать свою судьбу и организовывать трудовую жизнь. Цель армии — создать и защитить такую возможность. Махно круто обходился с буржуазией и помещиками любой национальности, включая евреев, но беспощадно карал тех, кто обижал бедный люд.

В его окружении было немало евреев, и это не марионетки, как у С. Петлюры, которые должны были создать привлекательный для Антанты антураж. Помощником председателя Гуляй-Польского ВРС (Военно-революционного совета) был Коган (зарублен деникинцами). Начальником контрразведки — Л. Задов (Зиньковский). В культпросвет отделе — Елена Келлер, Иосиф Эмигрант (Гетман), Я. Алый (Суховольский). Список может быть продолжен. Что привлекло этих людей в ряды махновцев и годами удерживало их там? — Подлинное, а не декларативное равенство.

Суровому испытанию интернационализм батьки Махно подвергся уже на заре повстанческого движения — весной 1918 года, когда после подписания Брестского мира на юг Украины двинулись немецкие (точнее, австро-венгерские) войска вместе с отрядами Центральной Рады. По инициативе Ревкома был создан вольный Гуляйпольский батальон с еврейской («центральной», как ее называли) ротой. Всеми уважаемый старый доктор Абрам Исакович Лось организовал санитарный отряд и лазарет. Оружие и боеприпасы получили от красных. Пока что анархо-коммунистов на периферии большевики привечали, хотя именно в это время их подвергли разгрому в Москве.

Тем временем местные украинцы-шовинисты готовили переворот, чтобы вместе с «братьями-немцами» и посланцами Рады «вызволить Украину от ига кацапив». Воспользовавшись отсутствием Н. Махно, они разгромили Ревком, арестовали соратников «батьки», причем, как сообщил Нестору его друг Б. Веретельник, «подлые негодяи обманным образом заставили еврейскую роту исполнить гнусное дело». К чести Н. Махно, он разгадал смысл провокации, целью которой был захват власти руками евреев, чтобы потом над ними же учинить расправу. Прием не новый и почти всегда безотказный.

Только в августе сумел Н. Махно пробраться в родные места. До этого он побывал в Москве, где встречался и дискутировал с В. Лениным и Я. Свердловым. Общение с еще не добитыми анархистами особой радости ему не принесло. И вот теперь он узнал о гибели старшего брата Емельяна, расстреле немцами многих его товарищей, сожжении родного дома. Заметил Н. Махно рост антисемитизма и той «злобы, которой Гуляй-Поле еще не переживало. Я собирался с силами, — писал он в своих воспоминаниях, — чтобы преодолеть эту заразу, привитую преступлением одних и глупостью других, самих же евреев».

Овладев Гуляй-Полем, он расправился со своими врагами. Вместе с украинцами-националистами были осуждены на смерть взводный командир еврейской роты Леймонский и «анархист-двурушник Лева Шнейдер, но он сбежал в Харьков. По-видимому, убили и командира еврейской роты Тарановского, хотя сам Н. Махно был против его казни, так как тот активного участия в перевороте не принимал. Н. Махно старался убедить товарищей, что «еврей здесь ни при чем; что неевреев, игравших гнусную роль в перевороте (Закарлюк, Соплии, Коростелев, Волох и пр.), было несравненно больше… Но убедить их не мог». Нужно обладать большим душевным здоровьем и мужеством, чтобы, находясь в подобном положении и окружении, не стать антисемитом. Не потому ли «щири», т. е. настоящие, подлинные украинцы из петлюровского лагеря, относились к «малороссу» Н. Махно с глубоким раздражением?

У нас существует совершенно превратное представление о махновском движении и его участниках. Во многом это вина А. Н. Толстого и его столь же талантливого, сколь порою и лживого романа «Хождение по мукам». В «пьяной» махновской, армии пьянство было объявлено вне закона, и преступлением считалось «показаться повстанцу революционной армии в нетрезвом виде на улице» (из воззвания, выпущенного весной 1919 г., когда в связи с деникинским наступлением участились случаи проявления антисемитизма). Конечно, нарушался этот приказ достаточно часто.

Когда в феврале 1919 г. повсеместно в Украине начались кровавые погромы, вызванные общей дестабилизацией поло-/копия, Н. Махно предложил всем еврейским колониям в зоне по деятельности (юг Украины, Приазовье) организовать самооборону и выдал им оружие. В мае того же года за убийство 20 евреев-колонистов в Александровском уезде были расстреляны семеро крестьян села Успеновка. Тогда же на станции Верхний Токмак был расстрелян парень, вывесивший плакат: «Бей жидов, спасай революцию, да здравствует батьки Махно!» Наконец, он собственноручно пристрелил ярого антисемита и садиста, в прошлом армейского офицера, затем петлюровца и, наконец, разбойного атамана Матвея Григорьева, который предложил махновцам перейти на сторону А. Деникина, чтобы вместе бить жидов и коммунистов. Часть отряда Григорьева (штаб его тоже был перебит) влилась в армию Н. Махно, но затем все они были изгнаны из рядов повстанцев как непригодные для революционного дела, а некоторых вскоре поймали и расстреляли за погромы.

Вот почему так доблестно сражались евреи-махновцы из особой еврейской батареи под командованием Абрама Шнейдера, обороняя в июне 1919 года Гуляй-Поле, столицу движения, от наступавших деникинцев. Они сражались до последнего снаряда, еврейская же полурота прикрытия — до последнего патрона, и все как один погибли.

А как же красный комиссар Иосиф Коган, герой любимой нами в юности поэмы Багрицкого «Дума про Опапаса»? Он что — тоже ложь, тоже фикция, как Лева Задов у А. Толстого? Нет, не ложь и не фикция. И не одного И. Когана, а многих комиссаров порешил Н. Махно, но не за то, что коганы, а за то, что комиссары Красной Армии. Эту армию он не раз выручал из беды — и летом 19-го года, круша тылы деникинской армии, рвавшейся к Москве, и тогда, когда посылал в голодную Москву эшелоны хлеба. В ноябре 1920 г. махновцы Семена Каретника (того самого, который стрелял первым в Матвея Григорьева) перешли вброд Сиваш и обеспечили успешный штурм Перекопа. Так вот, большевики, коганы и некоганы, использовав то, что сделал «мавр», тут же стремились его «привести к общему знаменателю». Имелись для этого веские причины. Дело в том, что Деникин представлял для большевиков лишь военную, но не морально-политическую опасность: попытки реставрировать помещичье землевладение, репрессии по отношению к крестьянам-экспроприаторам не могли привлечь народные сердца. Политика белого движения отличалась удивительным консерватизмом, упрямством, негибкостью, что было исключительно выгодно большевикам и чем они умело пользовались. Частью этой ущербной политики являлись варварски жестокие погромы.

Наивный в политическом отношении, но последовательный анархист и демократ Н. Махно искренне хотел дать свободную жизнь народным низам, освободив их от любого экономического и политического гнета. Это была честная, а не лицемерная утопия, что и пугало, и приводило в бешенство большевиков, куда менее романтичных. На фоне махновского движения «военный коммунизм» большевиков с его продразверсткой, продотрядами и трибуналами выглядел особенно неприглядно. В отличие от деникинцев, махновцы пользовались безусловной поддержкой простого народа. Однако в жестокой борьбе верх берут циники и прагматики. Но чем оборачивается их победа?

В советской историографии и художественной литературе многое подвергалось искажению и фальсификации. В огромной мере от этого пострадало наше представление о Несторе Ивановиче Махно — человеке, с которым, по некоторым сведениям, встречался и беседовал Шолом Шварцбард перед тем, как в упор, не таясь и не прячась, расстрелять Симона Петлюру.

Когда речь идет о погромах Красной Армии, то обычно упоминаются «богунцы» и «таращанцы», погром в Киеве, учиненный армией Муравьева и события 1920 г., когда герои-конники Семена Буденного шли крушить С. Петлюру и «польских панов». Здесь на помощь приходит «Конармия» И. Бабеля, особенно глава «Берестечко», где в тоне эпического повествования рассказывается о том, как несколько казаков «расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой». Дело не шло, так как старик «взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись». Красный казак сделал свою работу сноровисто и не торопясь, как и подобает крестьянскому сыну, немало переколовшему овец да баранов.

Эта сцена настолько поразительна, что кочует из статьи в статью, когда речь идет о большевистских погромах.

Кровавые погромы учинили именно буденновцы, а не, скажем, мироновцы из Второй конной армии, которой командовал бывший станичный атаман (казачий подполковник) Миронов, описанный Ю. Трифоновым в повести «Старик» под именем Сергея Мигулина. В конце концов он был расстрелян по приказу Троцкого за слишком буквальное понимание того, что есть «свобода, равенство и братство». Такая судьба наверняка бы постигла и Нестора Махно, не окажись он осторожнее и удачливей. Имя Миронова, бравшего Перекоп, было вымарано из советской истории и только недавно возвращено ей.

Но вернемся к нашей «погромной» теме. В Красной Армии погромы были категорически запрещены и карались беспощадно: интернациональная карта разыгрывалась последовательно и неукоснительно. Для очень многих это была не «карта», а подлинный символ веры, за который шли в бой и отдавали жизнь. Сейчас мы находимся на очередном витке искажения истории, и никакое раскрытие архивов и рассекречивание документов не помешает «заинтересованным лицам» нарисовать ту картину, которая им более нравится. Под эту картину обязательно будут найдены самые неопровержимые документы. Приходится рассчитывать на добросовестность исследователей, но ведь и она понятие относительное: «Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет» (Б. Окуджава). Отрешиться от своего дыхания, от своего взгляда на вещи свыше человеческих сил.

Особенно трудно «не стараться угодить» тому мнению, которое доминирует в данный момент.

Зимой 1919–1920 гг. деникинские войска были прижаты к Черному морю в районе Новороссийска, частично бежали за границу, частично капитулировали. Трагедия великого исхода, начала первой русской эмиграции достаточно правдиво изображена М. Шолоховым в романе «Тихий Дои». Там же рассказано о вступлении тысяч донских и кубанских казаков в полонившую их Красную Армию, которая очень нуждалась в пополнениях после кровавой бойни 1919 года. Среди вступивших в Первую Конную армию был главный герой шолоховского романа Григорий Мелехов и многие его сотоварищи. Красная Конармия заметно «побелела». И до этого не чуждая антисемитских настроений, она после вливания «свежей крови» стала отчетливо антисемитской, о чем и рассказал И. Бабель в своей «Конармии» к великому неудовольствию Семена Буденного и Клима Ворошилова. Буденный не смог удержаться и откликнулся статьей «Бабизм Бабеля из «Красной нови», причем тогда, когда журнал опубликовал лишь несколько рассказов из «конармейского» цикла. Шел 1924 год. Свежи были раны, трудно было обмануть память, но, когда спустя десять лет стали поголовно вырубать носителей памяти, дело пошло веселее, и на смену И. Бабелю пришли «былин-ники речистые», многие тоже еврейского происхождения, и история стала приобретать облик стопроцентно героический.

Вести о бесчинствах красных казаков донесли до Москвы не только почта и телеграф; с юга потянулись еврейские депутации с мечтой пробиться к «самому» Троцкому, главе вооруженных сил, второму после Ленина лицу в государстве, к тому же еврею. История сохранила ответ Троцкого, потрясший членов одной из делегаций:

«Возвращайтесь домой к вашим евреям и передайте им, что я не еврей и мне нет дела до евреев и до того, что с ними происходит».

При всей дикости этого заявления в нем есть «рациональное зерно», которое нельзя упускать из виду: большевики, нацеленные на мировую революцию, не только объявили себя людьми вне национальности, но и достаточно успешно вросли в эту роль. Один из идеологов сионизма профессор Симон Дубнов писал: «Они (коммунисты-евреи) выступают под русскими псевдонимами, потому что стыдятся своего еврейского происхождения. Но правильнее сказать, что их еврейские имена являются псевдонимами; у них нет корней в нашем пароде» (пер. с англ.). По-моему, Симон Дубнов не совсем прав: эти люди сумели заставить себя забыть о национальных корнях, как это удалось многим русским, полякам, грузинам, украин-нам и другим ортодоксам, которые, подобно шолоховскому Макару Нагульнову, были «нацелены на мировую революцию». Они не считали себя вправе покровительствовать «своим». Потом, когда выяснилось, используя слова А. Блока, что их «обманула та мечта, как всякая мечта», когда жизнь (рукою руссифицированного грузина) их «хлестнула грубою веревкою кнута», они, вероятно, вспомнили и свои корни и многое другое. А тогда… Тогда Лев Троцкий отдал-таки приказ беспощадно карать погромщиков, но не как врагов еврейского народа, а как врагов мировой революции. Что ж, и на том спасибо. Факт остается фактом: в короткий срок было расстреляно более четырехсот человек, в армии зачитали громовой приказ, комиссары провели соответствующие беседы, и погромы сошли на нет.

Все познается в сравнении, и об этом пишет в своем капитальном труде Соломон Бекон: «По сравнению с этими двумя группами (деникинцы и петлюровцы) Красная Армия выглядела почти как спасительница. Правда… она была также повинна в пролитии еврейской крови. В Украине ею было совершено по меньшей мере 106 погромов, но большинство из них — дело рук прежних членов украинских и деникинских банд, которые перешли на сторону коммунистов».

Любопытным подтверждением этой мысли явился небольшой очерк из киевской газеты «Громадське слово» за 4 июня 1920 года (Архив Чериковера, YIVO, лист 54136). Называется он «Буденновцы» (подпись — Эмигрант) и посвящен проходу конармейцев через город Екатеринослав (Днепропетровск), когда их с Дона перебрасывали на Юго-Западный фронт воевать с Петлюрой и поляками. Свидетелем этого был автор очерка.

«В связи с последними известиями с фронта о развале конницы Буденного, очень интересно разобраться, кем же именно был этот «красный» казак и то «красное» казачество, на которое столько пустых надежд возлагали коммунисты». Начало очерка не выглядит пробольшевистским, не так ли? Дальше следует рассказ о подготовке города к приему «красных героев», о стройности их рядов, в которых преобладали донцы, но было немного кубанцев и чеченцев. С чем же пришло воинство?

«Таилось что-то чужое в этой «красной» кавалерии, чувствовалось, что пришла она с чем-то своим. И все это «свое» решительно и сразу вылезло на поверхность. Когда еще в первый день вступления в город волна за волною шли «красные» казаки, смотришь, кое-кто из толпы узнавал среди буденновцев недавних деникинцев, которые бесчинствовали в Екатеринославе. Мои знакомые своими ушами слышали, как некоторые казаки говорили с усмешкой: «Вот эту крамны-цю (лавку) мы растащили», «А тут я двух жидов положил». Сами евреи в Екатеринославе сидели тихо по домам, и я слышал не от одного из них: «Ох, как бы эта красная кавалерия не начала погрома!»

На следующий день для казаков устроили митинг- гуляние, который завершился скандалом: «Когда оркестр заиграл «Интернационал», казаки, как один, заревели: «Долой! Не хотим!» Оркестр замолк, а кубанцы стали выкрикивать: «Играй украинские песни!», а донцы в свой черед: «Шкварь вальс!»… Всем стало ясно, чем дышит эта «красная кавалерия». Это не секрет и для самого Буденного, откровенно заявившего, что его кавалерия, как редиска: красная сверху и белая внутри. Может, это и анекдот, — продолжает автор, — но его популярность ярко свидетельствует о том, какое мнение сложилось в народе о буденновцах. — Они не будут драться с Петлюрой. Они предадут коммунистов, — таково глубокое убеждение екатеринославцев».

Совершенно напрасно Эмигрант (автор очерка) назвал самого Семена Михайловича «недавним деникинцем»: чего не было, того не было. В отличие от Григорьева, Тютюнника, Зеленого и Махно, он не метался из стороны в сторону. Впрочем, Нестор Махно всегда оставался на своей стороне, даже когда вступил во временный союз с большевиками. Но возвратимся к нашим лихим героям.

«За Екатеринославом «красная» кавалерия уже начала еврейские погромы; так, в Верхнеднепровском и Новомосковском, везде, куда они приходят, слышен глас народный: «Это же те самые деникинцы, только чуть перекрашенные!» На станции Бобринская был такой инцидент. Кто-то спросил донца: «А под каким лозунгом вы идете? За коммуну или против?» — «Наш лозунг один, — ответил тот: — «Бей жидов — спасай Россию!» Это услышал комиссар и хотел арестовать донца. Но казаки схватились за шашки, и комиссара как ветром сдуло. Не раз мне приходилось слышать, как казаки хвастали: «Вот побьем хохлов, собьем спеси полякам, а потом возьмемся за жидов и покажем им коммуну». Но горячая казацкая душа не терпит, не ждет — и погромы уже идут. Когда я, направляясь пешком в Киев, пришел в Канев, тамошние евреи рассказали мне, что буденновцы учинили в г. Корсуне большой погром. Все разграблено, сожжено, убиты сотни стариков и детей. Вот такая эта «красная» кавалерия, что состоит из недобитых деникинцев и спасает единую, неделимую и могучую Россию».

Только ли буденновцы совершали погромы? — Нет и нет! Грешили этим и таращанцы, и богунцы, и муравьевцы — список можно продолжить. Но повторю еще раз: это противоречило большевистской установке на мировую революцию, на построение бесклассового и безнационального общества. Идея оказалась утопичной и нежизнеспособной, но соблазн ее на том историческом этапе был велик не только для люмпенов, как сейчас модно говорить, но и для миллионов самых обыкновенных рабочих и крестьян. Если же эти «рядовые люди» вдобавок оказывались евреями, то привлекательность коммунизма для них многократно возрастала — и в этом «заслуга» как петлюровцев, так и деникинцев, практика которых показала, что истребление евреев без различия пола и возраста, классов и сословий их вдохновляло гораздо больше, чем расплывчатые политические лозунги «самостийности» или неделимости.

Евреи во все времена поддерживали законную, легитимную власть куда энергичнее, чем разрушали ее. Да и вступала в борьбу с властью, как правило, самая молодая, не обремененная службой, имуществом и семейными обязанностями часть еврейства, причем вступала тогда, когда становилась очевидной гнилость власти, ее неумение и нежелание идти в ногу со временем. Сильная власть казалась евреям менее опасной, чем анархическая вольница, как бы ни были красивы ее лозунги. Вот по этой причине многие евреи ничего не имели против прихода в Украину немцев в 1918 г. Там, где стояли немцы, был относительный порядок и не было погромов. Не грабят, не жгут, не стреляют без толку, не напиваются до полусмерти. Сами приказы исполняют и того же требуют от других. Одним словом, культурные, приличные люди.

Немало евреев спустя двадцать с лишним лет не спешили уходить на восток, бросая дома и имущество, так как воспоминаниям эпохи гражданской войны доверяли больше, чем разговорам о фашистском перерождении «приличной нации». За что и поплатились. «Приличная нация», взявшая на вооружение лозунг «бей жидов!» и поднявшая его до уровня «окончательного решения еврейского вопроса», стала нацией «неприличной». Во многом это произошло потому, что уроки гражданской войны, реки еврейской крови, пролитые в Украине белыми и красными, махновцами и поляками, вольными атаманами и борцами за украинскую «самостийнисть» — петлюровцами, ничему не научили просвещенную публику и политиков Европы и Америки. Им казалось, что все эти безобразия происходят на краю света, в диких славянских степях и к цивилизованному миру отношения не имеют. Примерно такою же была позиция большинства западноевропейских и американских еврейских организаций и общественных деятелей. Почти три года из Украины доносились призывы вмешаться, прислать хотя бы авторитетную комиссию, сделать что-нибудь для прекращения погромов — никакого результата. Евреи Украины просили хотя бы о совете — и не получали его. Погромы прекратились лишь тогда, когда гражданская война завершилась изгнанием за пределы новообразованного государства всех тех, кто боролся против большевиков. На том этапе большевики в массе своей были (или стремились быть) чужды национализму и шовинизму, что, безусловно, отражалось и на отношении к евреям. Антисемитизм в течение двух десятилетий приравнивался к контрреволюции и достаточно строго преследовался.

Велик соблазн объяснять это явление не большевистскими принципами, а обилием евреев в коммунистической партии, ее руководящих и карательных органах. Он столь велик, этот соблазн, что даже авторы, стремящиеся к объективному изображению истории, не могут против него устоять. Примером может служить Андрей Дикий, автор «Неизвращенной истории Украины-Руси».

Он настойчиво проводит мысль, что между политическими лозунгами и программой Киевского правительства (петлюровское движение) и «Харьковским» большевизмом не было существенных различий (отрицание частной собственности на землю и т. д.), а националистические лозунги одних, интернациональные лозунги других служили знаменами, под которыми собирались близкие по классовому и национальному составу армии ради борьбы за власть, с чем трудно не согласиться: «Только тот, кто хочет искажать историческую правду и извращать историю, может утверждать о «завоевании большевиками-великороссами» Украины и об «антибольшевизме» украинцев, как это теперь делают сепаратисты. Коротко и ясно об этом «антибольшевизме» говорит тот же украинский премьер И. Мазепа: «Внутри, в народной массе говорилось: мы все большевики».

Когда вспоминаешь о волнах украинизации и деукраинизации, попеременно накатывавшихся на Украину в предвоенные и послевоенные годы, когда при этом ясно видишь, что эти явления сопровождались сначала малозаметным, а затем неуклонным и стремительным ростом антисемитизма, ставшего в 40-50-е годы частью государственной политики, — когда все это вспоминаешь, то и задумаешься невольно: чем же закончилась эта «заварушка» (как сказано в одном анекдоте о гражданской войне)? Кто же все-таки победил? Этот вопрос достоин специального рассмотрения. А пока о «слабостях», которых не избежал противник украинского сепаратизма, но отнюдь не друг большевиков А. Дикий.

Прежде всего, он пытается сиять обвинение в кровавом антисемитизме с белого движения: «Добровольческая армия… относилась к еврейскому населению вообще с известной настороженностью и недоверием, а в отдельных случаях на этой почве бывало и немало эксцессов со стороны отдельных лиц или групп добровольцев. Эксцессы эти вовсе не были кровавыми погромами, как это делали петлюровцы, по все же отдельные выходки, от которых страдало имущество (а не жизнь) евреев, были». Не правда ли, заметна некоторая проденикинская тенденция? Не повторяя сказанного раньше, хочу добавить, что белогвардейцы совершали еврейские погромы при каждом удобном случае. Даже на Урале, в Екатеринбурге, семипалатинские казаки атамана Анненкова, подчиненные Колчаку, вырезали три тысячи евреев, о чем весьма смущенно американский посол Моррис докладывал в Вашингтон своему руководству, поддерживавшему Колчака в его борьбе против Советов.

Огонь по своим

Подробнейше рассматривая все этапы борьбы за «самостийнисть», обличая авантюризм и беспринципность С. Петлюры и его соратников, доказывая, что не русскими, а украинскими большевиками были побиты сепаратисты, А. Дикий очень немногословен, когда речь заходит о еврейских погромах: он упоминает только о проскуровской резне — и ни о чем больше. Называет во много раз заниженное суммарное количество жертв — 25 тысяч.

А. Дикий, хотя и стремился быть трезвым и беспристрастным исследователем, не устоял перед соблазном традиционного объяснения антисемитского террора высоким процентом евреев в рядах большевиков, в руководящих органах и ЧК. С одной стороны, он признает такую «высокую концентрацию» вполне закономерной:

«Погромы, естественно, вызвали у евреев Украины вообще резкое отталкивание не только от Директории и ее сторонников, но и от всех «украииствующих», а отождествление их с антисемитами-погромщиками и толкнуло украинское еврейство, даже противников большевиков, на путь, если не активной поддержки, то, во всяком случае, на путь известных пробольшевистских симпатий. В Украине тогда действовали две силы: украинские шовинисты-социалисты с их склонностью к погромам и (украинские же) большевики, погромных тенденций не проявлявшие и с погромами боровшиеся. Неудивительно, что евреи выбрали последних, тем более, что в рядах большевистского возглавления было много их единоплеменников».

По-моему, все тут правильно: и констатация фактов, и их объяснение. Да, евреи шли к большевикам: их просто гнали в их объятия и белые «заединщики», и «жовтоблакытни» петлюровцы. Поголовно грамотные и весьма активные, они быстро поднимались на верхние этажи власти, причем, склонность многих из них к фанатическому служению идее сыграла здесь не последнюю роль. Немало евреев оказалось и в аппарате ЧК — это бесспорно! Целиком соглашаясь с А. Диким в этой части его рассуждений, я отнюдь не считаю справедливым и соответствующим истине следующее заявление: «Расстрелы эти (совершаемые ЧК — Ю. Ф.), за редкими исключениями, не коснулись евреев, не только «бундовцев» и сочувствующих большевикам, но и евреев вообще. Это, конечно, не осталось незамеченным нееврейским населением Украины, и среди украинцев, не отличавшихся любовью к евреям и прежде, начали расти и крепнуть антиеврейские настроения».

Прежде всего обратим внимание на слова «начали расти и крепнуть». Итак, до этой поры — второй половины 19-го года — антисемитизм не был достаточно «выросшим и окрепшим»? Многие сотни погромов и десятки тысяч убитых в 1918 и первой половине 1919 года — разве это не доказательство зверского антисемитизма, значительно опередившего в своем проявлении зверства ЧК?

А. Дикий ссылается на материалы, опубликованные «авторитетной комиссией» Добровольческой армии. Как мы уже отмечали, он «не заметил» кровавых деникинских погромов, сочтя их досадными недоразумениями. Читаем дальше: «Во всех других городах Украины (о Киеве уже сказано — Ю. Ф.) было то же самое: почти исключительно еврейский состав Чека и почти полное отсутствие евреев среди установленных жертв Чека».

Не сомневаюсь, что автор добросовестно использовал деникинские материалы, и эти «почти исключительно» и «почти полное отсутствие» соответствуют тому, что зафиксировано в этих материалах. Кроме того, и сами материалы не особенно грешили против истины. Объектом террора в названный период в Украине являлись бывшие царские офицеры и высокопоставленные чиновники, представители дворянства и духовенства, т. е. те, кого большевики не без основания считали своими активными или потенциальными врагами и в рядах которых, что совершенно очевидно, евреи редко попадались. Соответственно, они редко фигурировали в «расстрельных списках». Но проходит несколько месяцев, и картина совершенно меняется, хотя в ЧК евреев не стало меньше, скорее наоборот. Однако «расстрельные списки» приобретают характер, который при желании можно было бы назвать отчетливо антисемитским. Я этого не делаю, так как понимаю, что национальный признак как раньше, так и теперь не играл никакой роли. Просто бредень пошел шире и стал захватывать слои, где евреев было куда больше, чем среди сенаторов и предводителей дворянства.

Итак, год 1920-й. Газета «Известия» Киевского Губкома № 14 от 6 января 1920 г. (Архив Чериковера, лист 54116. Раздел «Погромы Красной Армии»):

«От Киевского ГубЧК

Постановлением ГубЧК расстреляны взятые во время облавы 5 января с.г. за спекуляцию денежной валютой, продовольствием и другими предметами первой необходимости следующие лица:

1) Еланзон Залман

2) Бухман Арон

3) Зингер Меер

4) Брыскин Нохим

5) Вербиян Милах

6) Щалей Израиль

7) Френкель Хиль

8) Бунимович Хаим

9) Персиц Лазарь

10) Глузман Авраам

И) Лившиц Исаак

12) Прохоров Александр

13) Данелианц Карапет

14) Рабинович Давид

15) Кацнельсон Арон»

Список окончен. Надеюсь, с фамилиями и их незадачливыми носителями все ясно? Далее следует предупреждение: «если эта мера не окажет должного воздействия… виновные будут беспощадно расстреливаться и имущество конфисковываться».

Подписи:

Председатель Губревкома В. Иванов

Председатель Губпарткома И. Клименко

Председатель Губчека В. Балицкий

Члены коллегии Губчека: Я. Лившиц,

С. Шварц, П. Вальтер.

Добавим, что облавой на спекулянтов и валютчиков руководили лично товарищи Балицкий, Шварц и Лившиц. Приговор приведен в исполнение.

Может быть, это исключительный, нетипичный случай? Продолжим наше знакомство с «расстрельными» списками, не выловленными из сверхсекретных архивов, а опубликованными для всеобщего сведения 75 лет назад. Те же «Известия» Киевского Губревкома от 15 января 1920 г. (Архив Чериковера, лист 54118). «… Коллегия Киевской Губчека, рассмотрев дело захваченных на месте преступления фальшивомонетчиков, постановила всех их расстрелять и приговор привести в исполнение в 24 часа. Расстреляны:…». Далее следует список из 13 фамилий, шесть из которых (Дубовик Мошко-Хаим, Шейфер Лазарь, Баран Гершон, Ицкович Эля-Бер, Будницкий Марк Шмулевич, Ашкииази Лев) сомнений не вызывают. Состав трибунала не указан. Просто — Киевская Губчека.

И еще одно сообщение, вернее, часть его: кусок газетной информации, оказавшийся в архиве. «Коммунист» № 170, Киев, 8 сентября 1920 г. (лист 54139). Опять-таки «валютное дело», если считать валютой керенки, романовские и советские деньги, а также кроны и марки. В списке 14 фамилий (вырезка из газеты начинается с шестой фамилии). Невыясненной можно считать национальность Бурганского Сергея Яковлевича, «у кого при обыске взяты печать и штампы Реввоенсовета 12-й армии». Вот остальные 13 фамилий, которые сомнений не вызывают:

Кушнир Мендель

Вакся Яков

Рабин Арон

Брисснер Иосиф

Бриксмап Шахно

Эйдерман Авраам

Альтер Иона

Паптурин Шлема

Пантурина Зина (жена?)

Брик Ревекка

Госко Илья

Брандендлер Наум

Гительман Лев

Не будем говорить о справедливости или несправедливости жестоких приговоров, их вынужденности или целенаправленном расчете — не об этом речь, не это является предметом данной работы. На основании конкретных и неопровержимых фактов можно утверждать, что обилие евреев в рядах большевиков, значительная роль, которую они играли в карательных органах, — все это не причина, а следствие антисемитизма, толкавшего евреев в большевистские ряды, а утверждение, что свои посты и полномочия евреи использовали на благо своему народу и во вред народам другим, — злостная, ни на чем не основанная ложь, которая является еще одним гнуснейшим проявлением антисемитизма. Понимая, что никакие мои аргументы настоящего антисемита не убедят, я адресую их нормальным людям любой национальности или же антисемитам по недоразумению — ведь есть же и такие! При этом я никого не уговариваю любить евреев, ничего не говорю о превосходстве евреев в чем бы то ни было перед кем бы то ни было, считая такой разговор — со стороны еврея — бессмысленным и недостойным. Мой предмет — антисемитизм, и меня интересует природа заразы, особенности ее носителей и возбудителей, а не достоинства или недостатки тех, кто является объектом антисемитизма: у каждого народа есть свои негодяи и свои праведники.

Утверждение, что ЧК (или ГПУ) было оружием в руках евреев, есть продолжение или одна из сторон той очевидной для немногих, но хитро замаскированной для большинства лжи, которая, как угорь, выскальзывает из рук, когда ее пытаются ухватить. Она нашла свое выражение в следующих привычных для уха словах:

Евреев убивали потому, что они сочувствовали большевикам. Евреев преследовали за то, что они были космополитами. Евреям не верят потому, что они сионисты. Все это — ложь. Подавляющему большинству тех, кто убивал, преследовал, травил, грабил евреев, в высшей степени было наплевать на большевиков, на космополитов (это слово до 1949 г. знал один из тысячи), а до сионизма вообще никому не было дела, пока официальные органы не расстарались в этом направлении, сами смутно представляя о чем же, собственно, идет речь. Евреев били и бьют не за сионизм и космополитизм (вещи, кстати, противоположные), не за большевизм и прочие «преступления». Евреев бьют только и исключительно за то, что они евреи. То, что евреев нужно бить, — это и дураку ясно, а потому стоит политического, экономического, идеологического противника или просто нежелательное лицо объявить евреем (жидом, абрашкой или хаимом), как немедленно включается истребительная психо-физическая программа, отработанная веками. И никаких проблем!

Старый-престарый анекдот:

«А: — Бей жидов и почтальонов! Б: — Простите, а почтальонов за что?» О евреях вопрос не возникает.

Избегая широких обобщений (евреи, как и все, бывают разные), стоит познакомиться со взглядами Льва Троцкого — «еврея № 1» — на роль еврейского присутствия в высших эшелонах власти революционной поры.

Уже 25 октября 1917 года он возражал против предложения Ленина назначить его наркомом внутренних дел. Троцкий считал, что «нельзя давать такого козыря в руки нашим врагам… будет гораздо лучше, если в первом революционном советском правительстве не будет ни одного еврея», поскольку контрреволюционные силы смогут играть на самых темных предрассудках масс, изображая Октябрьскую революцию «еврейской революцией».

По тем же мотивам Л. Троцкий возражал против назначения его на пост наркома иностранных дел и наркома по военным и морским делам. Впоследствии он напоминал, «как пользовались в своей агитации наши враги, что во главе Красной Армии стоит еврей… Я с полной уверенностью могу сказать, что я был прав». Из тех же соображений он отказывался стать первым заместителем Ленина как председателя Совнаркома и согласился только тогда, когда Сталин стал генсеком, — чтобы противостоять ему.

Оглядываясь назад, без всякой натяжки можно сказать, что «еврейское присутствие» в партийном, военном и государственном руководстве было прямо пропорционально опасностям и трудностям, с которыми нахождение в первых рядах атакующих было связано. Трудно перечислить все имена погибших евреев-командиров и комиссаров, ставших прототипами персонажей из произведений А. Фадеева, М. Шолохова, Э. Багрицкого, Н. Островского, И. Бабеля и многих других. Соответственно, уменьшение прямой опасности погибнуть в борьбе (о сталинском терроре мы не говорим) и рост преимуществ, выпавших на долю победителей, впрямую связаны с плавным вначале, а затем и стремительным сокращением пресловутого «присутствия». Это произошло отнюдь не потому, что евреи так уж любили опасности и чурались жизненных благ: их попросту оттеснили представители «коренных национальностей», сначала объявив иудами и предателями святого дела революции, а затем, в эпоху ревизии исторических ценностей, взвалив на них же ответственность за все революционные катаклизмы. Как и предсказывал Лев Давыдович Троцкий!

Впрочем, до «признания революционных заслуг» никто из евреев-первопроходцев, по разным причинам, не дожил.

Но вернемся в интересующую нас эпоху, которая была лишь одной из многих истребительных для племени иудейского эпох. В этот период ненависть к большевикам, политическим соперникам и военным противникам в борьбе за власть в Украине, возбуждалась и всячески подогревалась бесконечными и раздирающими слух воплями о том, что большевики — это жиды, которых всенепременно надо бить. Вспомним, что Петлюра не раз вступал в переговоры с большевиками (миссия Платтена, друга Ленина, летом 1919 г. — пример наиболее наглядный), что его социально-политическая программа во многом походила на программу большевиков, ведь был он, как и многие его соратники, социалистом, по с национальным уклоном. Возбудить страсти своего воинства политическими лозунгами он никак не мог: это большевики отобрали у помещиков землю и отдали крестьянам, они же заявили «Грабь награбленное!» Иначе говоря, основные лозунги были общими, а потому не могли «вдохновить бойцов на битву». Верхушка деникинской армии исповедовала другую политическую веру, по ведь и она кормила свои «низы» не столько идеей монархизма и неделимости, сколько тем же безотказным «Бей жидов!» При равенстве (или близости) политических программ, петлюровцы должны были в борьбе за власть особенно нажимать на самую чувствительную, самую действенную национальную педаль — на привычную, доставшуюся от предков ненависть к евреям.

17 июля 1919 г. представители еврейских рабочих в Каменец-Подольском говорили С. Петлюре, что, действительно, есть много евреев-коммунистов: «Но ведь по правде есть даже больше коммунистов-украинцев, которые воюют против независимости своего собственного народа. Тем не менее, пленных красноармейцев-евреев расстреливают, но не украинцев, им даже доверяют высокие посты». Когда петлюровцы заняли Сквиру (в конце июня 1919 г.), только коммунисты-евреи и вообще евреи были убиты; даже видные коммунисты не пострадали, если они не были евреями, — таковы свидетельства Гольдельмана и Чериковера. Хорошо известно, что для миллионов крестьян различия между эсдеками и эсерами, меньшевиками и большевиками были, как говорится, филькиной грамотой. Полная неразбериха в этом вопросе иногда приводила к трагикомическим эпизодам. Так, И. Чериковер сообщает, что за несколько дней до того, как С. Петлюра приказал оставить город Елизаветград, весь украинский гарнизон перешел на сторону большевиков. Совершив это, вчерашние петлюровцы потребовали, чтобы евреи были изгнаны из местных Советов. Когда большевики отвергли их требование, они стали грабить еврейские дома, заявляя, что «евреи помешали им стать коммунистами». Местные еврейские и нееврейские отряды самообороны, понеся немалые потери, вынудили «оборотней» покинуть город. Такая «диффузия» происходила в Украине достаточно часто.

Безусловно, противоречия между большевиками и петлюровцами выходили за рамки «еврейского вопроса». Огромную роль играла «великодержавность» большевиков и сепаратизм их противников; неодинаково относились они к частной собственности и ее владельцам. «Диктатура пролетариата» городского большевизма никак не устраивала деревенское в своей основе петлюровское движение. На эти различия мало внимания обращают как Андрей Дикий, так и Зоеа Шайковский. Но в чем сходятся буквально все добросовестные исследователи: зверское избиение и истребление евреев никак не укладывалось в рамки политического противоборства.

Трудно не разглядеть лицемерный, провокационный характер заявлений петлюровского руководства, что погромы прекратятся, как только украинские евреи станут воевать против большевиков. Иначе говоря, если в рядах пропитанной антисемитизмом армии евреи будут бороться против тех, кто немало сделал для их же освобождения, они заслужат «прощение» антисемитов. Понимал ли сам Петлюра провокационный смысл таких требований? — Понял бы, если бы хотел и осмелился понять: ума у него хватало.

К слову сказать, продолжением той же линии в еврейском вопросе являлись требования, которые совпартийное руководство десятилетиями предъявляло партийным и беспартийным евреям: они должны были публично клясть «космополитов» (т. е. тех же евреев), «агентов Джойнта» и «врачей-убийц» (опять-таки евреев), клеймить сионизм и «предателей», решивших покинуть «страну победившего социализма». Эта всесоюзная кампания, чуть меняя вывески, не затухала сорок лет, но с особым азартом и рвением она проводилась в Украине, хотя инспирировалась и направлялась Москвой. Во главе этих кампаний стояли доблестные коммунисты, чьи предшественники, условно говоря, одолели Симона Петлюру и вытеснили за кордон остатки его войска.

И вновь с горестным недоумением мы задаем себе «анекдотический» вопрос:

— Так кто же все-таки победил в этой «заварушке»?

В ложное положение ставят себя историки, которые, обличая антисемитизм, всячески открещиваются и от коммунистов, не желая видеть страшных перемен, постигших партию после и в результате ее «окончательной и бесповоротной победы».

А теперь вновь обратимся к Симону Петлюре, чтобы выяснить, какие метаморфозы произошли с ним в ту «лихую годину».

Звездный час

Уже в течение ряда месяцев С. Петлюра был единственным человеком в Директории, державшим связь с войсками и решавшим военные проблемы. По неспособности, неумению или нежеланию остальные интеллигенты, включая Вл. Винниченко, старались быть подальше от разгоряченной, плохо организованной, своевольной и непредсказуемой массы, часть которой за военные годы отвыкла от иного труда и иной жизни. Другая часть бросила свои хаты в надежде «прибарахлиться»; кое-кого, особенно из сельских интеллигентов, увлекала идея национального возрождения. И живописная одежда, и новые воинские звания (куренной и кошевой атаман и пр.), и лихо распеваемые казацкие песни — про Байду, Сагайдачного, Богдана и Гонту, — все волновало хмельную душу и звало к действию. Моментом высшего духовного подъема был конец 1918 года, когда собравшиеся в Белой Церкви повстанческие отряды объединились вокруг Директории и двинулись на Киев выгонять гетмана П. Скоропадского, лишившегося поддержки потерявших почву под ногами немцев: ведь в ноябре и в Германии произошла революция. Легкая победа опьянила, а невысокая ладная фигура быстрого в движениях, динамичного, открытого простому народу Верховного атамана, научившегося произносить зажигательные речи на красивом, мелодичном, хотя и несколько цветистом украинском языке, крепко запомнилась многим повстанцам. Симон Петлюра стал символом национального подъема и национальных надежд. Он оказался на пьедестале, откуда не хотелось, да и не было возможности спуститься — можно было только упасть.

Однако от речей пора было переходить к делу. По словам канадского историка украинского происхождения Ореста Субтельного, «Украина стала краем, которым легко было завладеть, но невозможно управлять». Все было сдвинуто с места, как перед капитальным ремонтом! Начаты, по не завершены земельные преобразования; не урегулированы отношения между предпринимателями и рабочими; временный, неустоявшийся характер имела вся административная система; партии «тянули одеяло на себя», то входя в Директорию, то ее покидая. Они желали власти и боялись ее. Как грибы после дождя, возникали банды и отряды со своими живописными «батьками» и атаманами. Бой шел повсюду, Киев за год пять раз переходил из рук в руки, и разобраться в этом хаосе Симону Петлюре было не под силу. «В новейшей истории ни одна страна не пережила такой всеобъемлющей анархии, такой ожесточенной гражданской борьбы, такого полного развала власти, как Украина в эту пору» (О. Субтельный).

Был еще один важнейший вопрос, который начали не без успеха решать в эпоху Центральной Рады и гетмана. Это вопрос национальный. Продолжать это дело в условиях наступившего хаоса — примерно то же, что разряжать противотанковую мину в несущемся по булыжной мостовой грузовике. Все эти сложности легли на С. Петлюру, и его действия часто напоминали судорожное барахтанье неважного пловца в поисках дна или берега. Порой он совершал поступки, которые в иной, более спокойной, обстановке, ни за что бы не совершил.

Без функционирующих железных дорог не может жить государство. Именно железные дороги стали тем слабым местом, где прежде всего дали себя знать две важнейшие болезни эпохи: бандитизм и антисемитизм. Зимой 1918–1919 гг. нападение на поезда с «проверкой документов», реквизицией и расстрелом большевиков и евреев, выявленных по документам (фамилиям, именам) или по внешним признакам, стало делом обычным. Началось все это, насколько можно сейчас судить, в районе Чернигов-Бахмач-Прилуки, где прославился атаман Ангел, служивший поначалу в армии гетмана, а затем объявивший войну белым, красным и евреям любого цвета. Эта «война на колесах», с остановками поездов, грабежом и скорой расправой здесь же, на насыпи, в определенной мере была спровоцирована декабрьским 1918 г. циркуляром С. Петлюры, велевшим национальным войскам проверять все бумаги на железнодорожных станциях, чтобы предотвратить саботаж. При этом, если люди (железнодорожные служащие или любые иные — неясно! — Ю. Ф.) «не обладали украинской внешностью, их надлежало отдать в руки военных властей». Надо ли объяснять, какой простор для «самодеятельности» открывал этот чудо-приказ!

По другим источникам, первые железнодорожные экзекуции произошли в районе Сарн и Олевска, но разве это меняет дело? Пожар вспыхнул сразу в десятках мест, но имел одну сходную черту: по национальному признаку били только евреев. Именно в это время из уст в уста передавались страшные имена таких атаманов, как Струк (бывший учитель и бесталанный писатель), который в Чернобыле собственными руками топил евреев; Соколовский, свирепствовавший в Браилове, Млине и Радомышле, полностью очистил этот город от евреев; Зеленый, Волынец, Козырь-Зирка, Григорьев, Лесник, Шепель, Лютый, Степовой, Трепет, Слива, Железняк, Дорошенко и т. д., и т. п.

Возникает совершенно резонный вопрос: в какой мере эти лихие атаманы были связаны с Петлюрой и зависели от него? Ведь мы исследуем роль Петлюры во всем происходившем. Связь эта не была абсолютной и постоянной, в значительной мере вожаки действовали на свой страх и риск, хотя имя Петлюры было у всех на устах и являлось «символом веры». Теми, кто сражался под «жовтоблакитными», а не красными, черными или трехцветными знаменами, решительное слово Верховного атамана было бы услышано. Однако слово, осуждающее погромы, впервые прозвучало через много месяцев после их начала. Это знаменитый приказ № 131, о котором будет сказано особо. Сторонники и последователи С. Петлюры, для которых он остался светочем и мессией, не нашли и не опубликовали ни одной официальной строки (появившейся до августа 1919 г.) осуждения резни, а погромов за это время произошло много сотен!

Почему же молчал Верховный атаман? Во-первых, как заявил известный юрист Генрих Слиозберг, свидетель событий и важный свидетель на парижском суде, «погромы давали петлюровскому движению подходящую возможность добывать пищу, одежду и амуницию совершенно даром. Убийство «большевистских евреев» происходило на глазах у С. Петлюры».

Г. Слиозберга, как и многих других, поражала пассивность всегда активного С. Петлюры именно в этом вопросе: «Социал-демократ, который не был антисемитом в обычном смысле слова, он не принимал никаких мер против главных погромщиков. Необходимо было действовать — он бездействовал. Он лишь говорил». Медлительность С. Петлюры, нежелание ссориться с атаманами отмечал и Вл. Винниченко. На первый взгляд такое объяснение кажется малоубедительным: использовать погромы как способ материального снабжения полупартизанской армии — это уже слишком! Но, с другой стороны, объявить войну погромам — это значит принять на себя всю тяжесть решения материальных проблем, а решить-то их Петлюра в обстановке полной разрухи не мог! Или, подобно большевикам, объявить военный коммунизм с продразверсткой и продотрядами?! Петлюра предпочел погромы. Почему? — Да потому, что больше всего на свете он боялся оттолкнуть от себя «хлопцив», без поддержки которых он превращался в ничто. Такая же дилемма стояла перед В л. Винниченко, — и он предпочел бежать за границу от греха подальше. С. Петлюра остался. Из тщеславия? Не хотел расстаться с мечтой стать украинским Гарибальди? Или, как горьковский Даико, боялся, что без него все и все погибнет? Думаю, что присутствовали одновременно все эти мотивы, и С. Петлюра сам не мог бы точно определить, какой из них доминировал. Во всяком случае известно, что когда к нему в очередной раз прорвалась делегация евреев на станции Мамиенка с мольбой остановить погром, он заявил:

«Послушайте, я не вмешиваюсь в то, что моя армия делает, и я не могу помешать им делать то, что они считают необходимым делать!» (из стенограммы процесса, том 7).

Горьковский Данко, как известно, принес в жертву себя ради спасения своего народа. С. Петлюра принес в жертву евреев, дабы сохранить приверженность и поддержку озверевших от крови и безнаказанности «куреней смерти», «запорожцев», «серожупанников», «сичевых стрельцов» или обыкновенных бандитов, находившихся в подчинении бесчисленных ангелов, зирок, струков и шепелей. Никакой четкой грани между «строевыми», «регулярными» частями и партизанской вольницей у петлюровцев не было. В отличие от Ленина и Троцкого, Петлюра всерьез и не пытался покончить с партизанщиной, так как для этого требовалось применить силу, а насилие опять-таки могло оттолкнуть «хлопцив» и их лихих атаманов.

Несколько лет назад, находясь в Израиле, я обсуждал этот непростой вопрос (разговор был телефонный) с председателем Общества еврейско-украинских (или наоборот?) связей Яковом Сусленским. «Он не хотел, он боялся поссориться с «хлопцями». «Хлопци гуляють» — и все тут! Но сам Петлюра антисемитом не был», — такое мнение высказал мой авторитетный собеседник. Я его принял без возражений; их у меня тогда не было. Теперь бы я с ним не согласился. Именно в период кровавых погромов февраля — августа 1919 года Симон Петлюра стал законченным антисемитом. В огромной степени этому способствовал страшнейший Проскуровский погром 15–16 февраля 1919 г.

Давно замечена польза от работы со словарями, особенно энциклопедическими и толковыми. Узнаешь много интересного, даже если искомое слово обнаружить не удалось: отсутствие его — тоже информация.

Загадочна судьба слова «погром». Оно присутствует в ряде англо-русских и русско-английских словарей, имеется в «толстяке» Вебстере, а вот в другом «толстяке» — в Советском Энциклопедическом Словаре под редакцией А. М. Прохорова (М.,1987) оно не значится. Удивительное совпадение: в «Енціклопедіі Українознавства» под редакцией Вл. Кубийовича (Париж, Нью-Йорк) статья «Погромы», обещанная в главе «Жиды», тоже отсутствует. Как пел незабвенный А. Галич, «Ну, просто нет как нет». Чудеса…

Мне придется опять вспомнить «Тараса Бульбу» Гоголя. Не судите меня строго: я убежден, что в этой повести куда больше человеческого тепла и горькой правды, чем в пахнущих риторикой рассуждениях гениального художника Ф. М. Достоевского о «слезах ребенка, которые дороже всех успехов цивилизации».

Вспомним еще раз длинного, худого как палка, вездесущего Янкеля, который всю жизнь ходил по проволоке, натянутой над пропастью. Как он вихлял, извивался, приседал и мелко семенил длинными своими ногами в полосатых чулках, чтобы не сорваться и не улететь в бездну! Гоголь не пишет о том, какая орава детишек, сколько другого народу улетело бы вместе с ним. Он выступает вперед, когда над казацкой толпой проносится боевой клич: «Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!.. и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов».

Тогда-то и произносит Янкель свои «подлые еврейские речи» (которые неизменно ставятся в вину Гоголю), льстя казакам, отрекаясь от «не наших», плохих жидов-арендаторов с Украины, которые «совсем не жиды: то черт знает, что… только поплевать (на них), да и бросить!» Он клянет католиков и, перегнув палку, говорит о своем «братстве» с запорожцами, чем накликает беду на почти уже спасенных им единоверцев. Внезапное покровительство Тараса избавляет Янкеля от верной гибели, а потом он то и дело возникает рядом с Бульбой в самые роковые моменты и, рискуя жизнью, оказывает или старается оказать ему неоценимые услуги. Еврей Янкель, «как нянька, вздыхая, побрел вслед за ним» (Тарасом), этим могучим младенцем, который умел помнить добро и, в отличие от многих его и наших современников, «всегда любил выслушать обвиняемого». Но к чему опять эти воспоминания? — А к тому, что — говорит Александр Доценко, верный адъютант С. Петлюры в 1917–1923 гг.:

«Всякий раз, когда евреев освобождали, когда их переставали преследовать (красные, белые, махновцы, — но не петлюровцы — Ю. Ф.), — они демонстрировали свое рвение, предоставляли нам помощь и кров, так как они знали, что армия Петлюры стоит на страже их свободы. В день, когда Украина станет вольной, те же чувства, я верю, будут выражены с полной ясностью, и справедливость восторжествует».

Речи евреев, пришедших на поклон к С. Петлюре, звучали так же, как лепет долговязого Янкеля перед лицом почти неминуемой гибели. По таким бы «речам» писать историю казацко-еврейских взаимоотношений! Но послушаем дальше соратников и соответчиков С. Петлюры.

Генерал-хорунжий Виктор Кущ: «Три воспоминания». Август 1919 г. С. Петлюра принимает делегацию евреев в Белиливце под Казатином, «в том жидовском местечке, в котором останавливались еще два раза» (повезло же местечку! — Ю. Ф.). Старый раввин с седыми пейсами и Торой в руках говорил «долго-долго, и в такт его словам качались бороды его побратимов. От имени жидовского населения выражал он благодарность за тот покой, что воцарился в местечке после прихода украинского войска и властей».

Еще раз даем слово А. Доценко. Когда С. Петлюра узнал о погроме в Проскурове, «он побледнел, его глаза засверкали от гнева. Повернувшись к своим помощникам и офицерам, он воскликнул: «Что вы наделали? За эту пролитую кровь Украина дорого заплатит. Но я с вами рассчитаюсь!» Эта сцена явно противоречит иным показаниям А. Доценко. Но об этом чуть позже.

Итак, Проскуров. В начале февраля красные вынудили Петлюру покинуть Киев, и он перенес свой штаб в Винницу. Как повествуют украинские историки, попутно он постарался избавиться от пробольшевистских элементов, чтобы сделать свою армию более монолитной. Проще говоря, Ангел, Зеленый, Соколовский, Тютюнник и Григорьев временно перебежали к большевикам. Хаос крепчал. Погромы происходили повсеместно. Антанта, прежде всего, Франция, войска которой стояли в Одессе, несмотря на слезы еврейских делегатов, блюла свой нейтралитет и не откликнулась даже нотой протеста или воззванием, адресованным С. Петлюре и его воинству. По мнению А. Марголина, французы могли навести порядок хотя бы в зоне железных дорог, идущих от Одессы на Умань, Винницу и Казатин, но не пошевелили даже пальцем. Евреи, как и 20 лет спустя, были брошены на произвол судьбы и отданы в руки погромщиков.

Чувствуя полную безнаказанность, петлюровцы перешли к массовому ограблению и истреблению еврейского населения. Сценарий был прост: евреи обвинялись в сочувствии большевикам (что, вообще говоря, было бы неудивительно), подготовке восстания, саботаже и т. д.; с них требовали огромную контрибуцию (чтобы потом не рыться среди трупов) и, получив ее, начинали резню.

Проскуровский погром

Рассказ о петлюровских погромах неизбежно приводит нас в Подольскую губернию, в довольно крупный город Проскуров, переименованный в 1954 г. в г. Хмельницкий (с большим основанием его можно было бы назвать г. Петлюров. Впрочем, еще не поздно). 50 тысяч жителей. Половина — евреи. Интеллигенция — в основном поляки. Сейчас трудно представить себе атмосферу, царившую в тех местах в эпоху гражданской войны. Полная дезорганизация. Достаточно сказать, что большевики, готовившие восстание во всем крае, собрали свой съезд в Виннице, под носом у С. Петлюры, и съезд этот попросту не заметили. В Проскурове была подпольная большевистская организация из рабочих, имевшая очень слабую связь с еврейским населением.

Формально городом руководила Дума, в которой из 50 человек 24 были евреи. Возглавлял Думу поляк Ставинский, городским головой был Сикора. Имелась еврейская самооборона и гражданская полиция. Петлюровцы ее до поры до времени терпели.

Роковую роль сыграли двое: комендант города Киверчук и ставший «знаменитым» командир Запорожской казачьей бригады и фактически 3-го гайдамацкого полка Семесенко. Во время знаменитого погрома ему было всего 22–23 года. В конце мировой войны он служил офицером. Тщедушный полуинтеллигент, неврастеник, больной «дурной болезнью», от которой его вплоть до самого отъезда из Проскурова лечил доктор Абрахам Салитерник.

В городе были расквартированы два полка (15-й Белгородский и 8-й Подольский) — остатки регулярной армии, всего около 700 человек. С ними местное население поддерживало вполне мирные отношения. Приход с фронта бригады Семесенко и 3-го гайдамацкого полка полностью изменил картину. Сразу по прибытии (6-го февраля) Семесенко узурпировал власть и издал «наказ», которым запрещал сборища, демонстрации, митинги и… погромы (!) — под угрозой расстрела.

О подготовке большевиками переворота населению ничего не было известно. День выступления из-за его полной неподготовленности подпольный губернский штаб несколько раз отодвигал, а затем и вовсе отменил восстание, сочтя момент неподходящим. Горячие головы из проскуровского подполья (в основном молодые рабочие) с этим не согласились. Контактов с еврейским населением у них не было. Перед самым восстанием они все же предупредили начальника центрального бюро квартальной охраны Шенкмана, интересуясь его позицией. Как Шенкман, так и его подчиненные возражали против выступления, считая, что его единственным и очевидным результатом станет еврейский погром. Интересная деталь: телеграф обслуживал не только петлюровских атаманов, но и заговорщиков, что говорило о симпатиях к ним.

Как и следовало ожидать, восстание провалилось на первых же порах: солдаты двух регулярных полков, поднятые большевиками, двинулись на станцию, где в эшелонах квартировали петлюровцы, но тех оказалось куда больше, чем ожидалось. Солдаты, не вступая в бой, отошли в казармы или попросту разбежались, равно как и заговорщики. Теперь настала очередь евреев, которые восприняли суету в районе станции как нечто совершенно постороннее.

Атаман Семесенко собрал в ресторане «Сан-Ремо» своих «соратников», устроил им банкет и потребовал клятвы, что они вырежут еврейское население, но не ограбят его, так как грабеж — дело не казацкое. Протест некоторых казаков против расправы с евреями, совершенно неповинными, чуть было не завершился их расстрелом и привел к удалению из города одной сотни, которой командовал человек, близкий к Директории.

Объявив себя верховной властью в городе и окрестностях, Семесенко на какое-то время подчинил себе коменданта-антисемита Киверчука, хотя некоторые свидетели позже высказывали предположение, что, находясь в тени, Киверчук по сути руководил антисемитскими акциями, уступив атаману ответственность за них.

Резня проходила на редкость организованно. Прибыв в зону намеченной акции в конном и пешем строю, имея санитарный отряд для оказания помощи пострадавшим казакам (начальник санотряда доктор Скорник), петлюровцы разбились на группы по 3–5 человек и приступили к делу. Они входили в еврейские дома и вырезали всех поголовно. От предлагаемых им денег небрежно отказывались, иногда даже рвали их, гордо заявляя: «Мы денег не берем: мы за душой пришли». Фактов изнасилования и грабежа зафиксировано мало: это сбивало темп. Стреляли только по убегавшим. В основном резали, рубили, кололи штыками. Закончив в одном доме, переходили в следующий. Зона погрома была оцеплена казаками, что не давало возможности вырваться за ее пределы, но кое-кому все же удалось бежать. Так как погром проходил почти беззвучно, в городе не сразу узнали о происходившем.

Городской комиссар Таранович бросился к Семесенко — безрезультатно. Он дал телеграмму одному из главных помощников Петлюры — полковнику Шаповалу; тот приказал погром прекратить, на что Семесенко откликнулся: «На сегодня хватит». По сигналу кавалерийского рожка гайдамаки прекратили резню, собрались в условленном месте и строем, наскоро почистив обмундирование, отправились к своим стоянкам за городом. Позади шел санитарный обоз. Доктор Скорник, одна из медсестер и два санитара (фамилии не сохранились) принимали самое активное участие в резне, позабыв снять повязки с красным крестом. Когда другая сестра милосердия возмутилась этим, повязки были брошены на землю.

Итоги дня: зарезано, заколото, зарублено около 1400 человек (беру минимальную цифру).

Ночью на свет в окнах, который некому было потушить (его зажгли еще в пятницу, а резня проходила в субботу), двинулись мародеры. Это были и казаки, и крестьяне окрестных деревень, и городские подонки. Иногда они по ошибке заскакивали на свет в дома христиан, извинялись и шли дальше.

Как же реагировали на происходившее католики и православные, ведь население было смешанное? В ряде случаев соседи прятали у себя еврейских детей, а иногда и взрослых. То же самое можно сказать о крестьянах из окрестных сел. Однако случаев отказа было значительно больше: украинцы, русские, поляки сами боялись расправы. К сожалению, не только этим иногда объяснялось их поведение.

Особо нужно сказать о замечательном человеке Г. Ф. Верхоле, интеллигенте-самоучке, художнике и учителе, подвергавшемся гонениям в эпоху Скоропадского, а при Директории ставшем во главе Земской управы. Когда на следующий день — 16 февраля — без вызова собрались гласные Думы (из евреев осмелился и смог явиться лишь один из 24) и видные люди города — христиане, перед ними выступил атаман Семесенко и вновь заявил о расправе с большевиками, затеявшими восстание. Тут-то и прозвучал гневный голос настоящего украинского патриота, а не бандита, рядящегося в национальные одежды, Г. Ф. Верхолы:

«Вы боретесь против большевиков. Но разве те старики и дети, которых ваши гайдамаки резали, являются большевиками? Вы утверждаете, что только евреи дают большевиков. Разве вы не знаете, что есть большевики и среди других наций, а равно среди украинцев!»

Семесенко хотел тут же расстрелять Верхолу, но его отстояли представители украинских организаций. Сколько могли, старались сделать для спасения евреев поляки Ставинский и Сикора, и если бы не их усилия, крови пролилось бы еще больше.

Поразителен «наказ», изданный в эти дни атаманом. До начала погрома или в ходе его — об этом есть разные мнения. Вот он, этот «шедевр» воинствующего антисемитизма и лицемерия:

«Предупреждаю население, чтобы оно прекратило свои анархические выступления, т. к. у меня достаточно сил для борьбы с ними. На это я больше всего указываю жидам. Знайте, что вы народ, всеми нациями нелюбимый, а вы производите такой беспорядок между крещеными людьми. Неужели вам не хочется жить? Неужели вам не жалко своей нации? Если вас не трогают, то и сидите смирно, а то такая несчастная нация, да еще бунтует бедный народ».

В последующие три дня как в г. Проскурове, так и в окрестных деревнях отмечались «многочисленные случаи отдельных убийств»(!). Семесенко продолжал терроризировать евреев, хотя Г. Верхола, назначенный по просьбе населения городским комиссаром, пытался помешать ему. В эти дни было убито еще 300 человек.

Тем временем на еврейском кладбище силами согнанных туда крестьян была вырыта огромная яма, а потом еще четыре поменьше. Они-то и стали братской могилой полутора тысяч погибших. Параллельно с массовым захоронением шло мародерство, часто совершаемое теми же людьми: снимали одежду, обувь, срывали серьги и кольца, а иногда отрубали пальцы.

Показания лиц, переживших погром, расходятся в некоторых деталях, сути не меняющих. Так, неясно, когда Семесенко потребовал от евреев выкуп в 300 тысяч рублей — до или во время погрома; когда был опубликован «наказ»; в котором именно часу погром начался. Однако есть вопрос куда более существенный, где нет единства, и об этом будет сказано позже. А пока еще несколько слов о героях и преступниках этих кровавых дней.

В городе был расположен отряд Датского Красного Креста во главе с атташе доктором Хенриком Пржановским, единственным иностранным подданным — свидетелем Проскуровского погрома. Он и его помощница Хая Гринберг, а также, и в максимальной степени, доктор Ставинский (поляк, председатель городской Думы) попытались организовать помощь раненым, что было крайне затруднено, так как петлюровский палач доктор Скорник реквизировал в аптеках буквально все медикаменты, заявив, что они нужны фронту.

Пытался спрятать евреев в здании суда чиновник Леон Биенко, однако и он немногого добился, в чем нет его вины. Одним словом, среди граждан Проскурова нашлось немало порядочных людей самых различных национальностей.

Было несколько мерзавцев и среди евреев, которые действовали на руку и заодно с погромщиками. Из архивных материалов мне стала известна фамилия Рохманенко (Рохман). Еврей, маскировавшийся под украинца, он состоял при есауле Савельеве — председателе комиссии по выяснению «большевистской деятельности, приведшей к погрому». Рохманенко арестовывал сыновей богатых евреев и вымогал взятки. Ему в этом помогал еврей Прозер, выступавший в роли посредника. Кончилось тем, что городской комиссар Г. Верхола (не забудем это имя!) арестовал Рохманенко, обнаружил 13 тысяч рублей и драгоценности, однако покарать не смог, так как атаман Семесенко взял этого мерзавца под свое покровительство: «Ворон ворону глаз не выклюет». Немного погодя, во время отступления петлюровцев из Проскурова, Рохманепко-Рохман был кем-то застрелен.

Что же касается самого атамана Семесенко, то и он не уцелел: спустя полтора года (!) после Проскуровского погрома его расстреляли на станции Ермолинская близ Каменец-Подольского. Где же он был все это время? Служил в войсках Петлюры (есть вариант, что он скрывался под фамилией Дорошенко), совершил еще ряд преступлений, а в мае 1920 г. его арестовали за хищение 3 тысяч рублей казенных денег, а не за убийство И тысяч евреев: эту цифру Семесенко с гордостью называл сам. Вероятно, несколько преувеличивал. В тюрьме он кричал: «Вы не можете меня убить! Я — голос украинского народа!» Вполне возможно, что расстреляли Семесенко, чтобы избавиться от истерического и слишком крикливого свидетеля преступлений высшего начальства.

А теперь, о «высших» — о Головном атамане. Где он был во время погрома? Что знал о нем? Сведения достаточно противоречивы. Все сподвижники С. Петлюры настаивают на его алиби, часто противореча друг другу. Вот свидетельства иного рода.

«Перед погромом, за несколько дней, я видел в ложе театра Петлюру в присутствии Тютюнника и Шепеля».

«В это же время (во время погрома — Ю. Ф.) в Проскурове находился «Сам Петлюра Семен», который все время находился в квартире, в своем штабе… Вдруг 15 февраля 1919 г., в 3 часа дня ровно, атаман Семесенко вышел из штаба, где находился сам Петлюра…», — сообщает Анна Немичиницер. Далее идет рассказ о том, как по намеку из штаба Петлюры на третий день погрома начали собирать деньги, чтобы спасти «оставшихся в живых евреев». Рассказчице было поручено эти деньги передать атаману. «… Мне удалось пробраться с деньгами к Семену Петлюре. Был сам Петлюра Семен и его адъютант… золотую монету и вещи золотые с бриллиантами (я) положила на столе перед Семеном Петлюрой, который на меня исподлобья посмотрел и тут же, взглянув на своего адъютанта, строго сказал: «Примить ци гроши».

Как же быть с известным рассказом «верного Личарды» Александра Доцепко? Пока никак. Продолжим наше исследование.

Видел ли его в театре музыкант Лейдермап, принесла ли в штаб деньги и золото Анна Немичиницер? Кто знает? Может, им просто показалось, что видели они С. Петлюру, а на самом деле это был Шаповал, Бэн, Юнаков. Допустим такую возможность и обратимся к показаниям тех свидетелей, которые никак уж не могли ошибиться.

Доктор Абрахам Салитерник, лечивший Семесенко от «нервного расстройства» венерического происхождения, и атташе Датского Красного Креста Хенрик Пржаповский утверждают следующее. Первый говорит о том, что на второй день погрома его пациент был вызван на станцию для доклада к прибывшему туда Верховному, что его явно встревожило, но вернулся он в хорошем настроении. Второй (Пржаповский) в тот же день добился аудиенции у Петлюры, «во время которой Семесенко ворвался в комнату с возгласом: «Согласно приказу Верховного атамана, я начал погром в 12:00 дня. Четыре тысячи зарегистрированных евреев уничтожено». С. Петлюра был очень смущен, бросил на Семесенко злобный взгляд и попытался перевести разговор на тему о большевистском восстании в городе. Стоя у стола, он спросил: «Чего большевики хотели?» И опять Семесенко, не уловив хода С. Петлюры, ответил: «Евреи ничего не хотели». С. Петлюра выпроводил Семесенко и попросил Пржановского «забыть то, что он слышал».

Обвинение на процессе в Париже подвергало сомнению как эти показания, так и телеграмму, полученную Семесенко 13 февраля:

«Секретно и очень важно. Все указывает на большевистское восстание части еврейского населения. Подавить беспощадно силою оружия, чтобы ни одна еврейская рука не поднялась в Подолии против возрождающейся Украины». Приказ подписан: «Верховный атаман».

Трудно совместить эти показания свидетелей с рассказом А. Доценко о том, как «побледнел и засверкал глазами» С. Петлюра, узнав о Проскуровском погроме. Тогда я добавлю; согласно утверждению А. Доценко, Семесенко вообще не был подчинен С. Петлюре, был дезертиром, собрал банду из русских черносотенцев и уголовников, освобожденных большевиками, па-звал свою банду Первой бригадой без официального приказа и т. д., и т. п. Верный был адъютант у Головного атамана!

«Святая ложь» А. Доценко начисто опровергается воспоминаниями Бориса Мартоса, министра украинского правительства той самой поры: «Уже на второй день (т. е. 16 февраля — Ю. Ф.) приехал С. Петлюра и перед казаками объявил Семесенко («Самосенко» — у Мартоса. — Ю. Ф.) выговор и заявил о смещении его с поста атамана бригады и отдал его под суд».

Итак, премьер Б. Мартос совершенно определенно утверждает, что Семесенко не был «вольным атаманом», а находился в прямой зависимости от Верховного, который прибыл в Проскуров, когда там продолжался кровавый погром. Что же касается смещения с поста и отдачи под суд, то это произошло куда позже и по совершенно иной причине. Да и попав под арест, Семесенко не был обычным узником. Вот, что сообщила на допросе в 1927 г. его ни в чем не повинная жена Анна Тимофеевна Семесенко-Шидловская (Арх. И. Чериковера, лист 35273).

«Он сказал мне, что совершенно даром арестован и сидит в тюрьме. В тюрьме за ним не было почти никакого надзора, он ходил совершенно свободно, сам один, он даже ходил в город в парикмахерскую, — без всякого конвоя.

Когда я спрашивала в «Директории» о причинах его ареста, то мне отвечали, что он скоро будет выпущен. Действительно, через месяц времени, он был освобожден». (Мною сохранены орфография, пунктуация и стиль документа.) По словам еврея из Каменец-Подольского А. Хомского, который видел Семесенко в тюрьме, тот с возмущением восклицал:

«Почему я один должен отвечать за погромы? Петлюра был в своем поезде на станции, а сам погром проведен по приказу Бэна, его военного советника». Что ж, слова Семесенко полностью соответствуют сказанному доктором Салитерником, показаниям, данным под присягой Хенриком Пржановским, и воспоминаниям Б. Мартоса. Хотя не все ясно в этой кровавой истории, но доподлинно известно, что в феврале С. Петлюра побывал в Проскурове, виновников погрома не искал, с оставшимися в живых евреями не встречался, а бригада Семесенко вскоре с музыкой, песнями и развернутыми знаменами покинула город и ушла в сторону г. Станислава, гордая своими подвигами.

Как чувствовал себя С. Петлюра в эти дни? — Чужая душа — потемки, но можно догадаться, что «еврейские дела» не давали ему покоя, так как разрушали его представление о самом себе, как об украинском Гарибальди, гуманисте и демократе, защитнике всех униженных и оскорбленных. И все из-за этих проклятых евреев, которых он еще недавно так искренне любил! Многих даже сделал своими помощниками, а Арнольда Марголина прикомандировал к Антанте в роли постоянного ходатая. Воспоминания А. Марголина — интересный историко-психологический документ, говорящий о том, как нелегко порядочному человеку участвовать в далекой от порядочности игре.

Находясь в Женеве, А. Марголин при всем желании не мог вообразить истинные размеры украинской трагедии и ту позорную роль, которую в ней исполняли «социалисты» во главе с Петлюрой. Его письмо от И марта 1919 г. к Костю Мациевичу, министру иностранных дел, свидетельствует об этом. Выразив свой гнев и возмущение в связи с Проскуровским погромом, он добавляет: «Я хорошо знаю, что правительство делает все возможное для борьбы с погромами. Я также хорошо знаю, насколько беспомощны все его члены…» Марголин, как говорится, добросовестно заблуждался, говоря об усилиях правительства. Он даже пригрозил своей отставкой в знак протеста против погромов, но довел дело до конца лишь спустя два месяца. Однако чем объяснить тот факт, что профессор Т. Гунчак, отдавший многие десятилетия изучению этой темы, знакомый с архивными материалами и всем, что написано о еврейских погромах в Старом и Новом свете, упорно не замечает разницы между Вл. Винниченко и С. Петлюрой в их оценке происходившего: «…Петлюра, Винниченко и другие выдающиеся деятели украинской революции не изменяли своим принципам и продолжали оказывать отпор любым антиеврейским настроениям», — пишет профессор, не упоминая, что Вл. Винниченко, признав свое бессилие в борьбе не только с рядовыми погромщиками, по и с «выдающимися деятелями», сложил с себя полномочия и покинул Украину.

Вот характеристика вождей петлюровского круга, данная одним из них — дважды министром юстиции, украинцем С. Шелухиным. Назвав эту группу «господствующей демагогической частью украинской интеллигенции», он пишет:

«Работа этой части интеллигенции, хотя и незначительной, по благодаря… патологической жажде власти над народом и всем — была разрушительной… Проявив жажду власти, эти люди создавали негодные правительства, какие уничтожали свободу нации и не выявляли ни малейшей способности к конструктивной работе. Узость понимания, свойство думать по трафарету, недостаток критики, самохвальство, нетерпимость к инакомыслящим, упрямство, неспособность разобраться в фактах, неумение предвидеть и делать выводы из собственных поступков, неустойчивость и недостаток чувства настоящей ответственности за работу — их отличительные свойства…» («Украина», Прага, 1936).

О ком это сказано — о лидерах эпохи Директории или о современных «вождях»? Может быть, о большевиках, одолевших «самостийныкив»? Не иначе, борьба за власть рано или поздно всех «приводит к общему знаменателю». Так, за что же боролись?!

Однако вернемся к Проскуровскому погрому, так как реакция на него, подобно лакмусовой бумажке, может рассказать о многом.

И. Мазепа, последний из петлюровских премьеров, в своем фундаментальном труде «Украина в огне и буре революции» — в книге, богатой материалом, точными и глубокими наблюдениями, острыми характеристиками и яркими деталями — о Проскуровском погроме упоминает в следующей фразе: «В такой ситуации в отдельных местностях на Украине, как-то: в Проскурове (15 февраля), в Житомире (22 марта) и др., начались противожидовские выступления». Это — все. Отсутствие иных упоминаний о страшнейшем в Украине погроме красноречивее любых слов! Лицо, безусловно, заинтересованное, прекрасно информированное, И. Мазепа не нашел возможным обвинить проскуровских евреев в их собственной гибели, скрепив своей подписью легенду о «неудавшемся еврейском восстании». Профессор Т. Гунчак пишет об этом событии более подробно.

Он упоминает о «брутальном погроме, который произошел в Проскурове при участии войск Директории». Более развернутое описание погрома профессор вынес в примечание: «Проскуровский погром 15 февраля 1919 г. был спровоцирован большевиками, которые при помощи еврейского населения подняли восстание против войск, которые поддерживали Директорию. После подавления восстания атаман Семесенко, который назначил себя комендантом Проскурова, приказал начать общий погром против всех евреев — жителей местечка. За это преступление он был арестован и казнен в мае 1920 г.».

Никакие документы в подтверждение данной версии Тарасом Гунчаком, как и его предшественниками, не приводятся. Надеюсь, читатели этой книги уже достаточно подготовлены, чтобы дать самостоятельную оценку вышеизложенному. Хочу лишь добавить, что хотя участие еврейского населения в большевистской авантюре никем и ничем не доказано, предпочтительное отношение к большевикам, большее доверие к ним, чем к петлюровским лихим атаманам, со стороны местечковых евреев, а не только пролетариев и молодых интеллигентов, не должно никого удивлять: до борьбы с космополитизмом, до «убийц в белых халатах» образца 1953 года было еще далеко, а изрубленные тела родных и близких — прямо перед глазами и в памяти поколений.

В конце марта атаман Бэн, полковники Захарчук и Капкан учинили в Житомире погром — на глазах у Петлюры. Погибло 317 человек. Делегация уважаемых горожан во главе со Скоковским и городским головой Пивотским (оба не евреи) умоляла Петлюру прекратить бесчинства. Тот обещал — и вновь, как уже не раз случалось, с пулевым результатом. Погромы продолжались повсеместно.

Из всех приказов, отданных С. Петлюрой за период с февраля по сентябрь 1919 г., его соратники включили в юбилейное издание 1956 г. (30 лет со дня гибели) только два: № 1 от 1 февраля 1919 г. — О формировании «синей» дивизии нормального состава, и № 131. Включено также письмо С. Петлюры в ЦК Украинской социал-демократической партии от И февраля о выходе его из партии в связи с тем, что сама партия вышла из Директории. Из всех видных социал-демократов только С. Петлюра не пожелал «соскочить» с погромной колесницы: слишком много иллюзий и честолюбивых планов было с нею связано, слишком много крови пролито. Ох, если бы не эти проклятые евреи…

Приказ № 131, о котором неизменно упоминают сторонники и защитники С. Петлюры, — это шедевр лицемерия и трусости. С одной стороны, нужно было как-то умаслить Антанту, которой порядком надоело слушать о еврейских делах в Украине. С другой стороны, нельзя злить «хлопцив», соратников-атаманов, с которыми столько пролито своей и чужой крови, что и в будущем с ними не развяжешься. Сбежал Вл. Винниченко; вертится под йогами «еврейский министр» Пинхас Красный, выжидающий подходящего момента, чтобы переметнуться к большевикам; что-то невнятное произносит в Швейцарии Арнольд Марголин, заявляя, что весь антисемитизм петлюровского движения, в отличие от деникинского, шел «от хвоста», а не «от головы». Однако и сам А. Марголин (па которого потом очень часто ссылались петлюровцы) принадлежал если не к «голове», то к «шее». Да и не видел он своими глазами Украину 1919–1920 гг., поэтому не верил или с трудом верил сообщениям очевидцев. Этим, в частности, можно объяснить его конфликт с одним из лидеров еврейского движения в Украине доктором В. Темкиным, который считал Петлюру даже более повинным в погромах, чем Деникина, так как его моральный и политический авторитет в украинской среде был выше, чем авторитет Деникина в белогвардейской. Это нисколько не умаляло вины Деникина, допустившего погромы, но подчеркивало возможности и ответственность С. Петлюры. О приказе № 131 подробно будет сказано несколько позже.

Поразительна непоследовательность защитников С. Петлюры в прошлом и настоящем. Можно понять, почему такие представители петлюровской «старшины», как Юнаков, Шаповал, Кущ, Доценко, Синклер и др., всеми силами возвеличивали и очищали от скверны своего вождя: моральное и политическое крушение С. Петлюры лишало бы и их последнего щита перед лицом европейской общественности и, что тоже не исключено, перед пулями новых Шварцбардов. Кроме того, всячески возвеличивая С. Петлюру и говоря о его исключительном авторитете и влиянии, они исподволь делали его ответственным за все происшедшее, уступая ему ради этого все сомнительные лавры национального героя. Куда труднее понять современных «полузащитников» С. Петлюры, которые не могут отрицать очевидного, но и не решаются его признать.

Евреи и украинцы повязаны кровью, которая обильно лилась при Богдане, Железняке и Гонте, Петлюре и его соратниках, в Бабьем Яру и на Харьковском тракторном. Без справедливой оценки этой крови (обратно ее, увы, течь не заставишь!), оценки без передержек, подтасовок и прочих пошлостей, нет дороги к храму. Не нужно каяться, умываться слезами — нужно просто назвать вещи своим именем. Это куда труднее, чем в экстазе покаяния рвать на себе волосы и бить в грудь кулаком.

За время гражданской войны деникинцы совершили 213 погромов, красные — 106, петлюровцы — около тысячи.

Погромный «пик» был достигнут в мае и в августе 1919 г. (соответственно 148 и 159 погромов), когда петлюровцы в союзе с силами ЗУHP (Западно-Украинской Народной республики) предприняли совместную попытку отобрать Киев и все Правобережье у большевиков. В борьбе за Киев красные оказались меж двух огней: на них одновременно наступали украинские войска и Деникин. Победа была близка, но в этот момент галичане (западные украинцы) вышли из игры, не желая конфликтовать с белой армией. Начались межукраинские раздоры, которые, само собой, вылились в невиданные по размаху еврейские погромы, так как погромы всегда — результат нравственного и политического разложения. Август и сентябрь — 244 погрома. Нет возможности перечислить все очаги. Ссылка на то, что они происходили в прифронтовой полосе, ничего не меняет: где в Украине ее, этой полосы, не было? Велик соблазн безнаказанных погромов, как способа психологической разрядки и решения многих материальных и политических проблем. Балта, Ананьев, Фастов, Житомир, Жмеринка, Проскуров, Бердичев, Овруч, Черняхов, Фельштины — продолжать можно до бесконечности. Количество погибших измеряется многими десятками тысяч. Короче говоря, кровь лилась рекой.

Грубую ошибку допускают обличители С. Петлюры, игнорируя факты спасения евреев и наказания погромщиков. Случаев, когда местное население — украинцы, русские, поляки, батюшки и ксендзы, крестьяне и ремесленники с большим риском для себя прятали евреев, особенно детей, было немало. Но эпизоды, когда петлюровские погромы пресекались воинской силой, а погромщики наказывались, можно пересчитать по пальцам.

22-23 марта «ближние атаманы» организовали погром в Житомире, на глазах у С. Петлюры, и длился он до тех пор, пока офицер галицийской полиции Богатский, без приказа Директории, рискуя своей жизнью и жизнью своих подчиненных, не прекратил бесчинства. Сообщение местного деятеля М. Д. Скоковского об этом событии пропитано горькой иронией: «Верховный руководитель Украинской армии мог бы в любом случае сделать хотя бы столько, сколько сделал шеф его местной полиции. Но не сделал».

Не понимать, что многие из невольных свидетелей погромов испытывали чувство глубокого стыда, личного унижения и сострадания, — глупо и недостойно. К сожалению, те, кто мог и обязан был не допускать или прекратить резню, это чувство сумели подавить и весь свой праведный гнев обратили против евреев, этой «подлой и бесчестной породы», которая нарушала их душевный комфорт и подрывала высокое мнение о своих рыцарских достоинствах. О таких «фельдмаршалах погромов», как Семесенко, Палиенко, Андриевский (все — полковники петлюровской армии), я и не говорю.

В разгар погромов была создана сначала Государственная военная комиссия под руководством полковника В. Кедровского, а затем Чрезвычайная комиссия по борьбе с погромами. В результате было казнено четыре погромщика под Киевом, а офицер Мищук и несколько его казаков расстреляны после погрома в Райгороде. Майор В. Клодницкий с батальоном пехоты, кавалерией и пушками предупредил погром в Хмельнике. Он удостоен специальной награды Антидиффамационной лиги Бней-Брит в 1962 году. Эта тема особого рассказа. Большинство фактов, говорящих в пользу С. Петлюры, я не подвергал сомнению или критическому анализу: они — как капля в море крови.

О поведении работника Датского Красного Креста Г. Пржановского и чиновника Л. Биенко, о гражданском подвиге Г. Ф. Верхолы я уже говорил. Защитники С. Петлюры на суде в Париже всячески старались скомпрометировать их показания, ссылаясь на польское происхождение некоторых свидетелей.

Регулярно цитируются лестные для Симона Петлюры и его соратников высказывания В. Жаботинского, и это несмотря на попытку выдающегося сиониста положить этому цитированию конец. Дело в том, что Жаботинский летом 1921 года «вступил в сделку с дьяволом» (так он сам охарактеризовал свой шаг), чтобы предотвратить новые погромы в случае петлюровского похода на Украину, который намечался на весну следующего года. К этому времени и относятся слова, которыми до самой смерти попрекали В. Жаботинского оппоненты из лагеря сионистов, а советские деятели считали неопровержимым доказательством его контрреволюционной сущности. Профессор Т. Гунчак привел их как в своей давней работе «Переоценка С. Петлюры и украино-еврейских взаимоотношений», так и в недавней книге, изданной в Украине. Вот они в переводе с украинского:

«Несомненным фактом является то, что ни Петлюра, ни Винниченко и никто другой из ведущих деятелей украинского правительства не был погромщиком. Я вырос с ними, я вместе с ними боролся против антисемитизма; никто и никогда не сможет убедить хоть одного сиониста Южной России, что подобные люди были антисемитами.

На эту же тему есть еще одно высказывание В. Жаботинского, которое приведено в фундаментальном труде И. Б. Шехтмана «Бунтарь и государственный деятель. История Владимира Жаботинского»: «Причина погромов таится не в субъективном антисемитизме отдельных лиц (речь идет о С. Петлюре. — Ю. Ф.), а в антисемитизме самих событий. На Украине условия жизни были против нас».

Спустя пять-шесть лет В. Жаботинский счел необходимым выступить с самоопровержепием. Кому же и чем удалось переубедить этого легендарно упорного и упрямого человека? — Самой жизни с ее беспощадными реалиями, а многие из них стали широко известны только во время событий, связанных с убийством Симона Петлюры. Вот это заявление в переводе с английского:

«Так как Петлюра был главой Украинского правительства и армии в самый худший погромный период и не наказал виновных, то он принял на себя ответственность за каждую каплю пролитой еврейской крови».

К сожалению, в работах Тараса Гупчака это высказывание обойдено молчанием, хотя профессор считает «критическую и сбалансированную оценку такого сложного явления, как погромы, крайне необходимой», чтобы «необоснованными и односторонними обобщениями не разжечь ненасытные аппетиты юдофобов и украинофобов, или тех и других вместе» (с. 22).

Этот мудрый и благородный призыв ждет практического претворения.

В окружении С. Петлюры были люди, не лишенные ума и совести, а потому достаточно трезво оценивавшие как свою роль в кровавых событиях, так и роль и вину Верховного атамана. Одним из таких был полковник Гришко Лысенко. Когда во время застолья в 1920 г. С. Петлюра спросил у него, кто, по его мнению, виноват в погромах, тот ответил: «Ты, Неrr Haupt-Ataman!» (господин Верховный атаман. — нем.). С. Петлюра покраснел и выбежал в соседнюю комнату.

Невозможно судить о том, в чем С. Петлюра признавался, а в чем не признавался самому себе: мне не приходилось встречать ни таких документов, ни ссылок на них. Приходится расшифровывать эпизодические реплики. Как вспоминает князь Ян Токаржевский-Карташевич, однажды во время дружеской беседы в Париже С. Петлюра сделал такое «веселое, но глубоко ироническое замечание:

«Как это хорошо, что я никак не могу быть «петлюровцем»! И не хотел бы!»

Можно понять желание отставного Верховного атамана откреститься от петлюровцев и петлюровщины, но оно неосуществимо. Однако закономерен вопрос: а мог ли вообще Симон Петлюра не стать «петлюровцем»? Иначе говоря, мог ли он, возглавляя движение, положительно повлиять на его ход и тем самым сохранить свое имя в истории незапятнанным, достойным уважения, как это ни трудно в условиях гражданской войны, переплетенной с борьбой за национальную независимость? Мог ли он стать в один ряд с Гарибальди, Боливаром, Ипсиланти, Костюшко? Или он изначально был обречен сыграть именно ту роль, которую сыграл?

Избегая гипотетических рассуждений, расскажу о человеке, который успешно справился со своей ролью в одном из актов украинской исторической драмы. Конечно, сцена у него была поскромнее, чем у С. Петлюры. Но и возможностей куда меньше.

Чудо в Хмельнике,

или Шекспир на украинской сцене

Речь пойдет о человеке, который сделал то, чего не захотел, не посмел или не смог сделать Симон Петлюра.

Православный священник и доктор права Владимир Степанович Клодницкий почти полвека прожил в Америке и закончил дни свои в небольшом пенсильванском городке Нортхемптон, где и похоронен на кладбище при церкви. Это случилось летом 1973 года. Много лет он служил в православных приходах штата Нью-Джерси и только под конец жизни перебрался в Пенсильванию. Ростом под два метра, он был крепок и в восемьдесят лет. Для коллег и паствы явилось полной неожиданностью награждение протопресвитера Клодницкого почетным дипломом «Факел Свободы» еврейской Антидиффамационной Лиги Бней-Брит в 1962 году. Что же произошло за сорок лет до того, как, по знакомому нам выражению, «награда нашла героя»?

13 августа 1919 года двадцативосьмилетний майор Украинской Галицкой армии с батальоном пехоты и двумя пушками подошел к городу Хмельник, когда там назревал погром. Владимир Клодницкий служил в западноукраинской армии, которая совсем недавно соединилась с восточной, собственно петлюровской, для общего похода на занятый большевиками Киев. Время было самое погромное, причем галичане свирепствовали куда меньше, чем «восточники», с февраля вошедшие во вкус. Как и многие другие «западники», Клодницкий во время мировой войны служил в австро-венгерской армии, где дисциплина была покрепче и антисемитизм не особенно популярен. Успел красавец-майор закончить юридический факультет Львовского университета. Надо думать, его необычное поведение во многом было определено этими обстоятельствами. Но и не только ими.

Хмельниковская эпопея началась с полной неожиданности: майора с его войском не захотела пускать в город еврейская самооборона. Вооружена она была кое-как, но насчитывала порядка тысячи человек и настроена решительно. Майору все же удалось убедить евреев в своих добрых намерениях и войти в город без боя. Став во главе гарнизона, он приказал самообороне разоружиться, приняв на себя всю ответственность за судьбу населения, подавляющую часть которого в этом торгово-промышленном городе составляли евреи: община насчитывала 15 тысяч человек. Требование майора, несмотря на данные им обещания, повергло евреев в ужас: кровавый погром казался неминуемым. Он буквально висел над головой. Были веские причины ожидать его с часу на час.

Дело в том, что по несомненной вине местного зерноторговца Абрахама Соколянского сгорело подгородное село Кириловка. Еврей сжег украинское село! И когда? — Летом 19-го года! Такое ощущение, что хмельниковские события рождены фантазией великого Шекспира.

Осенью 1918 года красивый украинский парень из уже названного села смертельно влюбился в единственную дочь богатого торговца Соколянского. Почти год их роман сохранялся в тайне, однако потом состоялось дерзкое «умыкание», причем некоторое время родители девушки (во всяком случае, отец) были в отчаянии, не зная, куда девалась дочь. Предполагалось самое страшное. Когда же стало известно, что никакого похищения не было, что беглянка переменила веру и стала законной женой влюбленного хлопца, отец проклял вероотступницу. Мать была менее стойкой и начала тайком встречаться с дочерью и ее мужем. Это бы еще полбеды, но однажды, когда Абрахам уехал по делам из города, молодые в сумерках пробрались в дом Соколянских и ушли не с пустыми руками: мать дала им денег, кое-какие драгоценности, пуховую перину и, что самое главное, двух коров в придачу. Не быть же дочери Соколяиского бесприданницей!

Гневу отца, когда он обнаружил пропажу, не было границ. Поначалу насмерть перепуганная жена скрыла свое соучастие, и богатый торговец, не только обесчещенный, но и ограбленный, кинулся в Кириловку требовать возврата если не дочери, то хотя бы коров и драгоценностей. Село находилось рядом, и такие визиты повторялись несколько раз, но это лишь вызывало насмешки. Тут и случилось непоправимое: обезумевший от стыда и ярости отец однажды ночью поджег хату, где теперь жила его единственная красавица-дочь. По другой версии, подожжен был сарай. Внезапно поднявшийся ветер разнес искры — и заполыхало все село. Горящие села в те годы были привычным элементом пейзажа, но чтобы так… Насколько мне известно, обошлось без жертв, однако многие дома сгорели дотла.

Это невероятное, не имевшее аналогов событие настолько оглушило крестьян и православных горожан, что они попросту растерялись и замешкались с погромом, хотя повсюду расползлись слухи, будто в поджоге повинны многие евреи, а не один Соколянский. Тогда была приведена в боевую готовность самооборона, на которую и наткнулся майор Клодницкий, подойдя к городу. Последовали переговоры и разоружение в ответ на твердое слово офицера не допускать бесчинств и самоуправства. Надо полагать, что нацеленные на город пушки тоже были веским аргументом. Через несколько дней майор сумел доказать, что слов на ветер не бросает.

В базарный день тысячи крестьян, с ружьями, саблями, револьверами и даже пулеметами на возах и тачанках, заполонили город. Любой опрометчивый шаг неизбежно мог обернуться погромом. Не теряя ни минуты, Владимир Клодницкий, предварительно расставив в ключевых точках солдат своего батальона, жандармов и пушки, поднялся на балкон Городской управы и обратился к зловеще насторожившейся огромной толпе с речью, достойной быть хотя бы частично воспроизведенной.

«Братья! Кто из вас строил свой дом?» Толпа замерла от неожиданности, а когда майор повторил свой вопрос, со всех сторон донеслось: «Я, я строил! Авжеж! (укр. — конечно)». Тогда офицер продолжал: «Когда вы закладывали новую хату, вы трижды крестились, читали «Отче наш», кропили вашу работу святой водой и просили Господа помочь вам в ваших трудах.

Наша великая порабощенная Украина призвала меня и моих людей помочь вам построить ваш дом, вашу державу на счастье всем жителям Украины. Вы призвали нас на помощь, но сами думаете окропить фундамент нашей державы еврейской кровью. Это грешное дело, братья, и такого не будет! Вы видите пушки, нацеленные на город? — Они в любой момент могут уничтожить вас и меня вместе с вами. В стране, которую мы начали строить, должен быть закон и порядок».

Майор пообещал разобраться в кириловском деле и сурово покарать виновного или виновных. Затем он велел крестьянам мирно вернуться в свои дома. И ему подчинились!

На следующий день к начальнику гарнизона явилась делегация евреев и попыталась в знак благодарности вручить ему «подарок» — 200 тысяч царских рублей. «Я почувствовал себя оскорбленным. Мне показалось, что евреи предложили мне взятку. Я выгнал их из помещения», — так вспоминал об этом эпизоде много лет спустя доктор Владимир Клодницкий, настоятель церкви Святого Вознесения в Ньюарке. Но это потом, а пока что к майору пришел ученый рабби Бялик, доктор права, теологии и философии. Он был лет на десять старше майора, и у них как-то сразу установились искренние, дружеские отношения. Рабби говорил по-русски, майор по-украински, а в затруднительных случаях оба переходили на немецкий. Сейчас Бялик принес важное сообщение: поджигатель Абрахам Соколяиский, который все эти дни прятался то в синагоге, то в доме самого рабби, решил отдать себя в руки справедливого офицера, чтобы не навлекать далее опасность на всю общину. Оп готов понести заслуженное наказание.

Два дня продолжался военный суд, для которого начальник гарнизона выделил пятерых офицеров. Заслушали 35 свидетелей — украинцев и евреев, да и подсудимый не отпирался. Редчайший случай: чисто еврейский процесс не был сфабрикован, состав преступления не был высосан из пальца. Приговор гласил: за поджог в военное время — публичный расстрел.

Получив решение трибунала на подпись, майор В. Клодницкий призвал к себе рабби Бялика.

— Как бы вы, Бялик, поступили на моем месте? Утвердили бы приговор? — После некоторого раздумья рабби Бялик ответил:

— Я подписал бы приговор. Пусть лучше умрет один еврей, чем позже все евреи города погибнут от погрома.

Два дня спустя при большом стечении народа у дороги, ведущей из Кириловки в Хмельник, Абрахам Соколянский был расстрелян взводом солдат. Это произошло в середине базарного дня. Вечером его тело отдали евреям для погребения.

Здесь я должен сделать небольшое отступление. Большой знаток современной еврейской истории Зоеа Шайковский в упомянутой ранее статье «Опровержение» немало внимания уделил майору Клодницкому, но сделал это довольно своеобразно: он коснулся лишь части его эпопеи, полностью исключив ту, с которой я уже познакомил читателей. Зато он со всеми деталями воспроизвел историю с миллионной контрибуцией, о которой речь пойдет дальше. Таким путем он «исправил» ошибку доктора И. Лихтена, готовившего материалы для награждения В. Клодницкого «Факелом Свободы» по линии Бней-Брит АДЛ (Антидиффамационной лиги). Доктор И. Лихтен как раз истории с контрибуцией внимания почти не уделил, надо полагать, чтобы избежать трудностей при награждении. Оба исследователя стремились «выпрямить» действительно непростую историю украинского офицера, но каждый тянул в свою сторону. Пользовались они при этом одним и тем же источником, которым пользуюсь и я, — воспоминаниями самого майора. Что-то существенное к ним добавить в результате бесед с украинскими священниками и учеными мне пока не удалось. Единственное убеждение, которое я вынес: воспоминаниям В. Клодницкого можно доверять. Говорят, истина рождается в споре. Однако, если эмоции и субъективные установки доминируют, истина рождается безносой.

Велик соблазн изобразить майора Клодницкого воплощением суровой добродетели, чуть ли не царем Соломоном на хмельниковском троне. Перед этим соблазном не устоял доктор И. Лихтен, за что и подвергся язвительной критике со стороны доктора З. Шайковского. Первому очень хотелось найти человека, которого можно было бы противопоставить палачам типа Волынца, Струка, Козыря-Зирки и прочим садистам и головорезам. Второй яростно призывал ни под каким видом «не верить данайцам, дары приносящим», как это делал в свое время гомеровский жрец Лаокоон. «Я могу назвать это не иначе, как отъявленной глупостью,» — писал З. Шайковский в уже упомянутой статье, касаясь награждения В. Клодницкого «Факелом Свободы». Мотивы обоих исследователей понятны, однако в хмельниковской эпопее я склонен верить в добрые намерения сурового майора, который ни в одном из известных нам эпизодов не повел себя как самодур или изверг, хотя возможностей для этого было предостаточно. Оценивать поступки Клодницкого следует не абстрактно, а в историческом контексте, помня кровавый аромат петлюровского беспредела, голод и жестокие эпидемии сыпного и брюшного тифа. В этой атмосфере майор и совершил шаг, который спустя почти полвека поставил ему в вину Зоеа Шайковский.

Напомню, что сразу после предотвращения погрома майор отверг щедрый «подарок» еврейской общины — 200 тысяч царских рублей, которые ценились несколько выше, чем украинские карбованцы. Это повергло в недоумение его адъютанта по фамилии Лях, и тот подал идею, что деньги можно было бы израсходовать на нужды города. Нужды эти, само собой, были велики.

В том, что делал молодой начальник гарнизона, присутствовал, как мне кажется, элемент театральности.

Отчасти поэтому я и вспомнил о Шекспире. Но можно ли подражание классикам считать преступлением? Ведь не Ричарду III, не Клавдию он подражал! Итак, «Мера за меру» — новый акт исторической драмы.

Спустя несколько дней после расстрела поджигателя Абрахама Соколянского, когда в городе и окрестностях наступило некоторое успокоение, майор в сопровождении вооруженного эскорта прибыл к зданию главной синагоги как раз после окончания службы и обратился к большой толпе евреев с речью, в которой описал бедственное положение города (было ли упомянуто сожженное село — мне неизвестно). Он предложил в течение 24-х часов собрать полмиллиона карбованцев, необходимых для помощи старым, больным и бедным, а в заключение пообещал удвоить контрибуцию, если требование не будет выполнено точно и в срок.

На следующий день делегация уважаемых евреев во главе с рабби Бяликом сообщила хозяину города, что пока собрано 250 тысяч, а остальные соберут в течение недели. Майор был вереи себе: отправил в тюрьму 14 из 15 пришедших делегатов, а Бялика отрядил к евреям собирать недостающую сумму — теперь уже 750 тысяч! При этом он пообещал завтра же, в случае «саботажа», арестовать еще 15 человек и довести контрибуцию до полутора миллионов. Что же касается заложников, то они предстанут перед военным судом.

«В тот же день, — вспоминает майор, — я приказал выставить несколько пулеметов на главной улице и ввел комендантский час. На следующий день ровно в 12 часов я получил сообщение от рабби Бялика, что город уже собрал полностью миллионную контрибуцию». Надо полагать, что В. Клодницкий почувствовал удовлетворение от проведенной им «воспитательной работы». Нс без того. Однако последующие события велят нам трезво и справедливо отнестись к далеко не ординарным деяниям майора. По его приказу лейтенант Пашковский и чипы жандармерии помогли евреям доставить из синагоги в здание Городской управы собранные деньги. Читаем воспоминания дальше:

«В два часа дня (обратите внимание на редкую пунктуальность и память В. Клодницкого!) я явился в Городскую управу и велел евреям избрать пять комитетов по три человека в каждом. Первый, «Санитарный комитет», получил 200 тысяч карбованцев на нужды больницы и дома престарелых. Второй, «Зерновой комитет», получил тоже 200 тысяч на покупку зерна, которое следовало перемолоть, а муку распределить между бедными. Третий, «Дровяной», получил 200 тысяч на покупку дров для больницы, богадельни и бедных. Четвертый, «Комитет по поддержанию чистоты в городе», получил 50 тысяч для вывоза мусора, ремонта и побелки. Пятый, «Комитет финансовой помощи», также получил 50 тысяч на нужды кооперативов, обувных и швейных мастерских».

Итого, пять комитетов получили от украинского Робин Гуда (на память приходят и другие литературные герои, которых в реальной жизни так мало) 700 тысяч карбованцев на нужды бедных горожан, причем деньги были отобраны в основном у наиболее состоятельных. Такое вот торжество социальной справедливости в эпоху погромов и повального грабежа! Оставшиеся 300 тысяч пошли на нужды военных госпиталей в Хмельнике, Литине и Летичеве — эти города входили в «зону влияния» майора. Нет никаких данных, позволяющих заподозрить В. Клодницкого в присвоении хотя бы одного карбованца.

Теперь немного о том, что происходило в непосредственной близости от Хмельника.

Зимой того же года пришла на Подолье 44-я дивизия красных во главе с Иваном Дубовым, который впоследствии командовал Харьковским военным округом и, соответственно, был расстреляй в 1938 г. В дивизию входили славные бригады — Богунская и Таращанская, которыми еще недавно командовали Николай Щорс и «батько» Боженко Василий Назарович, к этому времени уже павшие в боях. Таращанцы и богуицы состояли из «красных украинцев», тоже далеко не безгрешных по части погромов. Украинская Галицкая армия (УГА) надеялась на помощь большевиков в борьбе с занявшими их край поляками и в это время сотрудничала с красными, тогда как Петлюра ради продления неравной борьбы за власть готов был уступить полякам западные провинции.

Между большевиками и галичанами сложились отношения сложные и запутанные. У каждой из сторон были веские основания подозревать друг друга в вероломстве. Большевики ждали момента, чтобы ликвидировать У ГА, галичане еще надеялись вместе с Петлюрой добиться «самостийности». Действовало множество сил, не отличавшихся постоянством. Только большевики и деникинцы никогда друг с другом не вступали в альянс.

Многие участники событий оставили книги воспоминаний, но ни одному историку, насколько мне известно, не удалось на их основе создать сколько-нибудь полную и достоверную картину событий: невероятно сложна была суть явлений и слишком многие были заинтересованы в искажении этой сути. Вот характерный в своей абсурдности эпизод, описанный галичанином Никифором Гирняком в его книге «Последний акт трагедии Украинской Галицкой армии».

В Виннице правил вышедший из подполья ревком во главе с Андреем Хвылей; рядом квартировали таращанцы и галичане; тут же в особняке, обнесенном колючей проволокой, расположилась ЧК. В садике позади здания, как грибы, росли могилы расстрелянных. Но и вселявшая ужас Чрезвычайка сама жила в страхе.

«Как-то в мое бюро ревкома, — вспоминает Н. Гирняк, — пришел начальник ЧК с предложением обменяться с ревкомом помещениями. «Видите ли, товарищ, недалеко от нас стоит Таращанская бригада; ее красноармейцы очень не любят мою организацию. Мы боимся, что таращанцы как-нибудь нападут на нас и уничтожат наши акты. А галичан они любят, и им ничего не грозит…». Читая книгу Н. Гирняка, невольно вспоминаешь «Конармию» И. Бабеля. «В феврале один большевистский комиссар убил всеми любимого атамана артиллерии д-ра Я. Воеводку за то, что тот отказался отдать ему своего верного коня; стрельцы расправились с убийцей моментально». «Стрельцы», или «сечевые стрельцы» (сокращенно СС), — так называли себя солдаты-галичане. По иронии судьбы, некоторые из них вернулись к этой аббревиатуре 20 лет спустя, вступив в гитлеровскую дивизию СС «Галичина». «А тогда, — пишет Н. Гирняк, — все дрожали перед такой армией грабителей и насильников (т. е. красных) и с большой радостью приветствовали галицкие отряды, т. к. они всегда приносили безопасность гражданам и правопорядок».

И далее: «Нас поражало, как такая банда могла побеждать в бою…» Но вот побеждала же…

Многие из нас еще не забыли, как «шел под красным знаменем командир полка» (это из «Песни о Щорсе», кажется, Дм. Покрасса); помним и батьку Боженко — этого Тараса Бульбу нового времени — в романтическом фильме А. Довженко «Щорс». Теперь мы рассматриваем эти лица и события как бы с другого берега. Удастся ли когда-нибудь добраться до правды, точно и вразумительно ее сформулировать, или она так и останется лежать посреди океана — где-нибудь в районе Азорских островов?

Я не случайно прервал рассказ о правителе Хмельника и его окрестностей обращением к воспоминаниям Н. Гирняка: в этой книге с большим уважением упоминается наш герой в связи с событиями начала 20-го года. «С августа 1919 г. до марта 1920 эта территория жила мирной жизнью, все предприятия работали беспрерывно под защитой хмельниковского гарнизона. Они не допускали ни поляков, ни деникинцев, а также и красных москалей, которые не раз пытались вломиться в этот район… Атаман (артиллерии) Клодницкий был не только хорошим воином, но и тактичным, осмотрительным администратором и добыл для себя и своего отряда симпатии населения, а среди жидовских богачей — значительную материальную помощь для бойцов». В такой вот идиллической обстановке Владимир Клодницкий был внезапно обвинен в присвоении крупных сумм, вырученных за продажу кож и сахара. Обвинение выдвинул через своих людей большевистский председатель губкома А. Хвыля. Специальная комиссия полностью опровергла эти обвинения, установив, что все деньги получены законным путем и истрачены на нужды армии. Солдаты В. Клодницкого были одеты, обуты, накормлены и обучены гораздо лучше всех прочих. На их фоне таращанцы и богунцы выглядели крайне непрезентабельно. Вызванный в Винницу для объяснений В. Клодницкий внезапно узнал, что многие прочили его на пост командующего Галицкой армией, но это не устраивало А. Хвылю, имевшего своего кандидата. Да и едва ли годился необычный для этого времени офицер на роль командующего армией, которая в своей борьбе с поляками пыталась одновременно сотрудничать с большевиками и Деникиным. Кроме того, он не искал в еврейских погромах решения всех проблем или спасения от них.

Было бы наивным утверждать, что доблестному майору удалось отгородиться от внешнего мира, где «гуляли» Струк, Волынец, Шепель, Козырь-Зирка и многие другие. Кроме того, контрибуция, полученная им без пролития крови, — самая крупная из тогдашних контрибуций в Украине. Майор обнаружил нехитрую истину: глупо резать курицу, которая несет золотые яйца. Но как это втолковать людям, для которых разбой и убийство — высший смысл жизни? Вспомним хотя бы Ивана Семесенко, Матвея Григорьева, школьного учителя Струка из Чернобыля. Опьянение безграничной властью им было дороже любых денег. Рядом с ними В. Клодницкий действительно выглядел ангелом-хранителем.

Д-р Иосиф Лихтен рисует поистине идиллическую картину, в которую нам, лучше знающим реалии украинской жизни, трудно поверить. Однако нет оснований полностью ее отвергать: все деньги действительно были истрачены на нужды города, на восстановление села Кириловка и разрушенного моста через реку Буг. Вместе работали евреи, украинцы, в том числе солдаты гарнизона. Контролировал работы и расход средств, как и обещал, сам майор.

Конечно, это не влияло на картину петлюровского беспредела в целом. Мало того, слухи о «чудесах в Хмельнике» дошли до начальства, и вскоре в город пожаловали два самозваных «комиссара» Директории — Коляндовский и Киверчук, вероятно, тот самый, что вместе с Семесенко залил кровью г. Проскуров в феврале 19-го. Имели они какие-то «грамоты на правление». Полагали эти «комиссары», что если евреи за день собрали миллион, то их можно еще трясти и трясти. Майор остался верен себе: разоружив незваных гостей, он выставил их за пределы города.

Может показаться странным, что в работе о Симоне Петлюре столько внимания уделено мало кому известному майору Владимиру Клодницкому. Однако вспомним, что почти годичное правление майора прошло без кровопролитий (это подтверждают все источники), и мне кажется оправданным утверждение, что В. Клодницкий сделал то, чего не захотел или не сумел сделать С. Петлюра: он до конца исполнил свой капитанский долг на корабле, брошенном в бушующее море. Он был тверд, решителен, последователен и справедлив. С. Петлюра этих качеств не проявил, избрал путь наименьшего сопротивления и тем самым способствовал росту анархии и погромной вакханалии. Это стоило жизни тысячам евреев и, быть может, обрекло на провал все украинское национально-освободительное движение. Когда борьба за национальные интересы сводится к притеснению и уничтожению евреев (или любого другого народа), такой итог закономерен.

Я закончу рассказ о доблестном майоре отрывками из «Свидетельства о заслугах» (для нашего слуха привычнее звучит «Благодарственная грамота»), которое было ему вручено летом 1920 года еврейской общиной, когда В. Клодницкий уже покинул г. Хмельник. Подписал эту необычную грамоту главный раввин хмельниковской общины Шалул Бен Иосиф Леир (Меир?), из рода Билик. Текст с древнееврейского на английский перевел проф. П. Кауфман. Перевод на русский сделан мною.

«В месяце Елул 5679 года (август 1919), когда реки Украины взбухли от крови невинных людей, когда тысячи и десятки тысяч евреев были убиты и изрублены в куски, ангел явился в округе Литии в образе армейского офицера Клодницкого… Он спас евреев тех мест от меча и ограбления… Часто он делал это, рискуя собственной жизнью, которой угрожали бандиты. Прекрасный оратор, он нередко своим словом разрушал злодейские планы… Он прекрасно справлялся с ролью посредника между христианами и евреями… С огромной энергией он организовывал госпитали, дома для престарелых, заботился о неимущих, давал им хлеб и тепло… Он был олицетворением высоких добродетелей, характерных для истинно великих людей… Как жаль, что ростки, посаженные им, вырваны войною из родной почвы и не могут прижиться на Украине, где брат восстал на брата, а сын на отца.

Если бы волею Божией таких людей было побольше среди христиан и евреев, ни один народ не занес бы свой меч над головою другого народа… Как украинский патриот и благородный человек, Клодницкий чтит и уважает сионистское движение. Он не раз говорил, что был бы рад помочь евреям построить их собственное государство на священной земле их отцов.

Я обращаюсь к раввинам всех еврейских общин и всем сынам Израиля с призывом помогать Владимиру Клодницкому во всех делах его… Такой человек должен везде быть встречен с распростертыми объятиями… Я доверил бы ему вести сынов Иакова к горе Сион…

Сказал пророк Исайя: «Все люди Земли соберутся вокруг него». Дай же Бог ему счастья и удачи на пути его.

Хмельник. Первый день месяца Тамуз, 1850 год после изгнания, 680 год по сокращенному еврейскому календарю (17 июня 1920 г.).»

Мне пока не удалось узнать, как произошло вручение этой «Грамоты», была ли она как-либо использована В. Клодниц-ким или осталась памятным сувениром, как то золотое кольцо, которым евреи Шиндлера наградили своего спасителя. Правда, Шиндлер кольцо пропил, а Клодницкий свою награду сохранил, и спустя 40 лет именно этот документ лег в основу акта о награждении православного священника из Нью-Джерси «Факелом Свободы» Антидиффамационной лиги.

Заканчивая рассказ об этом достойном человеке, осталось выразить сожаление, что его качествами не был наделен Верховный атаман Симон Петлюра. Думаю, ему приятнее было бы получить награду АДЛ, чем пули из револьвера Шолома Шварцбарда.

Приказ № 131 и другие

Точный подсчет жертв погромов невозможен. Несовпадение данных измеряется десятками тысяч. Невозможно точно установить количество погромных пунктов и самих погромов: у них не было порядковых номеров, они не включались в квартальные или ежемесячные отчеты. У погромщиков не было желания вести учет, у пострадавших — возможности. Комитеты добровольцев, состоявшие в основном из киевских юристов, с риском для жизни спешили туда, где еще дымились развалины и не были убраны трупы, фотографировали, расспрашивали, записывали. Понятно, что собранные ими сведения не полны и полнее уже не станут.

Одной из причин, мешавшей точному учету, являлась невозможность отделить собственно петлюровцев от «вольных атаманов» с их бандами: этому часто препятствовало само петлюровское руководство. Если та или иная банда добивалась военного успеха, ее тут же начинали величать «особой бригадой» или, скажем, «Волынской группой войск УНР», как это случилось в марте 1919 г. Если же речь заходила о погромах, совершенных теми же самыми «особыми бригадами», их объявляли «черносотенцами», «красносотенцами», совершенно чуждыми самостийному движению. Такова была участь атамана И. Семесенко, его Запорожской бригады и 3-го гайдамацкого полка. Подобные превратности судьбы испытали на себе банды Струка, Волынца, Соколовского, Шепеля и т. д. Какой уж тут «учет»!

Попытаемся восполнить досадные пробелы, обратившись к официальным правительственным документам — приказам и обращениям к народу, которые касаются нашей темы.

Это сильно сказано: «приказам» и «обращениям»!

Мне известен лишь один приказ и одно обращение, где речь идет о погромах. Приказ этот носит номер 131 и датирован 26 августа 1919 года. Принцип нумерации, вероятно, годовой, так как приказ № 1 датирован 1 января 1919 года и посвящен формированию «синей» дивизии, о которой в дальнейшем встречались упоминания. Почему этот приказ, наряду с приказом № 131, был включен в юбилейный сборник, мне не известно, как неизвестно и содержание остальных 129 приказов, которые должны были появиться за восьмимесячный период. Специалисты по украинской истории, в том числе и член редколлегии сборника Люба Дражевская, помочь мне не смогли. Можно предположить, что, если бы эти приказы существовали и свидетельствовали о борьбе С. Петлюры с погромщиками, они были бы представлены Парижскому суду и нашли бы отражение в литературе. По-видимому, этого не произошло. Поговорим же о тех документах, которые нам известны.

Приказ № 131 был написан в те дни, когда украинские войска, не встречая особого сопротивления, двигались в сторону занятого красными Киева. Собственно на Киев шла Украинская Галицкая армия во главе с генералом Кравсом, который по ряду причин совершенно не выносил С. Петлюру и власти над собою «неудавшегося попа» и «социалиста» не признавал. Из войск УНР в Киев вступил лишь Запорожский корпус, половина которого присоединилась к деникинцам генерала Бредова, тогда же вступившего в Киев с востока. Встреча с «классовыми врагами» была омрачена выходкой петлюровского атамана Сальского, потребовавшего убрать с крыши Городской думы трехцветный русский флаг. В результате всему украинскому войску было приказано покинуть «свою» столицу, где оно пробыло считанные дни. «Чужой нам Киев сразу же поспешил оказать деникинцам всю помощь, начиная от обычной информации и кончая вооруженными отрядами местных добровольцев», — так вспоминал об этом «визите» премьер И. Мазепа. С. Петлюра до Киева так и не добрался.

Конец августа и сентябрь, когда обострился разлад между «надднепровцами» и галичанами, готовыми вступить в союз с Деникиным, поиски поддержки за рубежом и абсолютная неразбериха на месте — вот особенности атмосферы, в которой родился пресловутый приказ № 131. Однако картина была бы совершенно искаженной, если бы мы забыли о невероятной погромной вакханалии, которая сопровождала все повороты этого военно-политического фарса, когда кровавая резня из средства давно превратилась в цель и форму существования. Потеря цели, отсутствие заметных успехов и перспектив — все это компенсировалось погромами.

Вот краткая сводка за месяц, в которую включены погромные пункты лишь Киевской губернии, где разворачивались упомянутые ранее события.

Тальное. После красных (нет сведений о погромах) пришел Тютюнник (ближайший и не худший сподвижник Петлюры) и устроил резню. Убито 53 человека.

Тютюнника вытеснил Махно (момент, когда Петлюра подставил Махно под удар со стороны наступавших деникинцев). Грабеж и убийство всего трех стариков.

Галичане выгнали махновцев. Ограничились реквизициями.

Деникинцы завершили разгром. Убийства, изнасилования, поджоги.

Белая Церковь. 25 августа. Петлюровцы — зеленовцы — терские казаки. Убито 300 человек.

Городище — 8 августа; Ракитно — 14; Макаров — 15 и 18; Ходоров — 17; Погребище — 18–21; Черкассы — 18–23; Смела — 20; Шибенное — 23; Степенцы — 24 и 30; Тетиево — 24 и 30; Орловец — 24; Козин — 24; Таганча — 24; Кагарлык — 24; ст. Мироповка — 24; Германовка — 28. В те же дни: слобода Никольская, Межиричи, Демиевка (в Киеве), Плисков, Ружин, Россава, Воронцово, Мошни, Корсунь, Корнин, Потоки. (По «Багровой книге» С. И. Гусева-Оренбургского).

Август 19-го. Петлюровские войска движутся на Киев и в других направлениях. Те места, где уже были погромы, не привлекают, но попробуй их обойти! Маршруты отрядов и банд не менее загадочны, чем маршруты перелетных птиц: чем-то они в свое время определялись, но сейчас уже не докопаться. Когда в воспоминаниях петлюровцев читаешь о том, что такой-то полковник или атаман отказался идти в указанном ему командованием направлении, невольно подумаешь: может, он там уже был? Странные истории с Оскилко, Болбочаном, Волохом и рядом других — свидетельство разложения армии, потерявшей цель. Как в калейдоскопе, меняются союзники и противники, и только погромы никуда надолго не исчезают.

До Парижа уже дошли вести о кровавой резне, и эмиссары УНР бомбили своих шефов письмами, в которых ясно звучала паническая пота: если погромы не прекратятся, не ждите помощи от французов, англичан, американцев, не будет займа, обещанного Ротшильдом, а без всего этого не вытянуть.

Тут и появляется приказ, который можно назвать шедевром лицемерия.

«Старшина и казацтво! Пора нам знать, что еврейство, как и большинство нашего украинского населения, натерпелось горя от большевистско-коммунистической напасти и уже поняло, где правда» (напомню: за предыдущие месяцы петлюровцами совершены сотни погромов, погибли десятки тысяч людей — Ю. Ф.). «Пора понять, что мирное еврейское население — их дети, жены, как и мы, было угнетено, лишено своей национальной свободы. Ему некуда идти от нас; оно живет с нами с давних времен, разделяя с нами нашу судьбу и несчастья…» (Как видите, тема «кровного родства», о которой уже говорилось, здесь в полном развитии.) Заглянуть бы в душу «интеллигента» Петлюры, чтобы понять, презирал ли он себя в этот момент? Или, измазанный кровью и грязью, потерял всякое чувство реальности?) Но продолжим:

«Рыцарское войско… не может быть причиной тяжкой судьбы евреев… Старшина и казацтво! Весь мир дивится и не налюбуется нашими освободительными подвигами. Не пятнайте же их, хотя бы даже случайно… Наши многочисленные внешние и внутренние враги уже используют погромные события; они уже показывают на нас пальцами и клевещут на нас. (!) Выступайте с оружием против настоящего врага и помните, что наше чистое дело требует и чистых рук».

Август — вы помните? — это месяц 159 погромов! Пять погромов в день. Лос-Анжелес, техасский городок Уэйко, пещера Патриархов, Краун-Хайте — ежедневно, тридцать дней подряд! Нужно себе это представить и заодно вообразить, как посреди моря крови и огня, в салон-вагоне своего роскошного поезда (это и была «столица на колесах») сидит Верховный атаман и сочиняет приказ, который не будет прочитан в войсках не только потому, что они слишком заняты своей «работой», но и потому, что он вообще не для них писан, а для «внешнего потребления», для стран Антанты, для тех, без чьей помощи никак не выплясывается «гордая, вольная, свободная Украина». Горе народу, имеющему таких «вождей», а вождь спустя полтора года, когда забрезжила надежда на новый поход, сочиняет очередной «наказ» — двойник первого.

«Наши палачи-большевики распускают всюду слухи, будто повстанцы уничтожают еврейское население. Я, Верховный атаман украинского войска, не верю этому… Я уверен, что не вы уничтожаете еврейское население, а уничтожают его сами коммунисты и те бандиты, которые расплодились при коммуне на нашей земле…»

Согласно петлюровской пропаганде, коммунисты и евреи — практически одно и то же; получается, что евреи, жиды то есть, уничтожают сами себя, а виноватят украинский народ! И финал: «Как Верховный атаман украинского войска, я приказываю вам: большевиков, коммунистов и других бандитов, которые устраивают еврейские погромы и уничтожают население, карать без жалости…»

Обращаю внимание на то, что в приказе № 131 и «Обращении» ни разу не использовано слово «жид». В обиходе, воспоминаниях, таблоиде «Тризуб», который С. Петлюра издавал потом в Париже, практически не встречается слово «еврей» — только «жид», только «жидовская политика», «украино-жидовские отношения» и т. д. Подчеркиваю: это уже XX век, и разница в употреблении этих двух слов была прекрасно известна всем грамотным людям, а такому интеллигенту, журналисту, борцу за культуру и прогресс, как Симон Петлюра, — тем более. Чтобы доставить удовольствие Западу, можно и не на то пойти. Православный священник Н. Соловей 15 июля 1927 года заявил под присягой, что сам слышал от С. Петлюры следующее высказывание: «Евреи — это чума; по возвращенiю въ Pocciю нужно выръзать всъх Евреев и только тогда наступить успокоенiе в Россiи» (орфография подлинника).

Это высказывание, столь убийственное для политической репутации С. Петлюры, встретилось мне при знакомстве с фундаментальным трудом Саула Фридмана «Погромщик». Изучая в архиве Чериковера все документы, связанные с личностью архиепископа Николая (Н. Соловей), я прочел целый ряд его высказываний, необычайно лестных для еврейского народа. Я бы сказал, чрезмерных в устах православного архиепископа. Это породило сомнение. Далее, мне неясно, к чему бы С. Петлюре так «откровенничать» со священником, настроенным проеврейски? Одним словом, пока что я не могу ручаться за подлинность приведенной выше цитаты. Поиск продолжается.

Приказ № 131 отделяет от обращения «К населению Украины и повстанцам» примерно полуторагодичный период. В сборнике, где они помещены, их разделяют почти 60 страниц, вместившие 15 различных документов за 1919 год. Чему же посвящены эти воззвания, речи, письма, меморандумы? Конечно, я касаюсь данного вопроса в «эгоистических» целях, — меня, прежде всего, интересуют шаги, предпринятые в борьбе с погромами петлюровской армии.

Итак, предельно кратко о тематике документов.

2 сентября 1919 г. Обращение к народу: помогите армии обувью и одеждой! Положение критическое!

6 сентября 1919 г. Телеграмма из Фастова в свой собственный штаб (в районе Фастова С. Петлюра находился в дни «взятия» Киева и ретирады из него). Армия деморализована. Народ подозревает руководство УНР в сговоре с Деникиным. Галичане полностью вышли из повиновения. Развал.

10 сентября 1919 г. Обращение к крестьянству. Дайте армии оружие: у вас в каждой хате есть пулемет, винтовки, боеприпасы. Мы заплатим! Цитата: «Сейчас, когда мы объединились с нашими братьями из Западной Украины (когда же это успели после 6 сентября?! — Ю. Ф.), мы являемся великой организованной силой и Правительство имеет реальную возможность защитить вас и от врага, и от грабителей». (В эти же дни майор В. Клодницкий разоружил самооборону в г. Хмельник, взяв на себя защиту населения. Он свое слово сдержал. А С. Петлюра? Сентябрь — такой же погромный месяц, как вторая половина августа).

17 сентября 1919 г. К населению всей Соборной Украины. Речь о полном разброде, потере цели и доверия к правительству, о грабежах и насилии, — но ни слова о евреях. Главное: не верьте, что нас уже нет. Мы, правительство, существуем! Вот и список министров: 13 фамилий с именами и одна фамилия без имени. Просто: Министр по Еврейским делам Красный. Имя «Пинхас» опущено из «высших» соображений.

26 ноября 1919 г. Речь на политическом совещании. Лейтмотив: не разбегайтесь! Не переходите линию фронта! «Переговоры с большевиками не делают нас самих большевиками».

2 декабря 1919 г. От правительства УНР. Обращение. Мы идем от катастрофы к катастрофе. Вот этапы: Киев — Винница— Волочиск — Каменец-Подольский — теперь Любарь-на-Волыни. Нам изменили галичане, которые перешли к Деникину. У нас нет союзников. Авантюристы (атаман Волох и его просоветская компания) ограбили государственную казну. «Правительство не прекращает своей деятельности и приложит максимум сил, чтобы борьба украинского народа была доведена до успешного конца…»

6-7 декабря. С. Петлюра исчез и внезапно оказался в Польше. Все свои силы он отдал поиску союзников и «спонсоров».

Во всех перечисленных мною документах, кроме двух, упомянутых ранее, нет ни единого слова о еврейских погромах, ни одного призыва к их прекращению или сообщения о принятых мерах. Совершенно очевидно: С. Петлюра избегал всего, что могло «обидеть» атаманов, подтолкнуть их вправо — к Деникину, или влево — к большевикам. Ощущая фальшь своего положения, безусловно, понимая гнусность и гибельность погромов, развращавших душу движения и уничтожавших жалкие остатки дисциплины, С. Петлюра с каждым днем все больше проникался ненавистью к евреям — этим зловредным «нарушителям спокойствия», от которых все беды. У В. В. Шульгина хватило духа открыто говорить как о своей неприязни к евреям, так и о гнусности и разрушительности погромов: «Тот, кто ограбил еврейскую квартиру, помимо того, что унизил самого себя, сделал вред русскому делу» («1920»). С. Петлюра не решался ни на то, ни на другое: он был начисто лишен «таланта искренности». У него было слишком много иных забот? — Безусловно! Однако, не решив этого вопроса, не борясь за духовное здоровье армии, он обрекал на провал все свои начинания. В этом его историческая вина как перед еврейским, так и перед украинским народом.

Судить С. Петлюру следует не за то, что он не добился определенных результатов, а за то, что он их и не добивался. Документы, собранные и опубликованные сторонниками С. Петлюры, подтверждают это.

О том же свидетельствуют многочисленные высказывания о Симоне Петлюре первого президента Украины Владимира Винниченко. Не буду останавливаться на тех оценках, где речь идет о политической несостоятельности Верховного атамана, скомпрометировавшего и погубившего, как полагал Вл. Винниченко, дело возрождения нации. Вполне возможно, он далеко не всегда был объективен, говоря о своем более удачливом сопернике и конкуренте. Коснусь лишь высказываний, имеющих отношение к нашей теме.

«Это был обыкновенный мелкий мещанин с легким налетом «либерального» обывательского антисемитизма, в котором с детства сидела антипатия к этой расе».

«Он сам считал все еврейство виновным в том, что в его среде были большевики». По мысли С. Петлюры, «пока не явилась делегация и не заявила, что еврейство «встало на путь помощи», все погромы были целиком оправданы и дозволены: «Так им и надо, почему раньше не становились на путь активной помощи?».

«Разве был наказан кто-нибудь из тех атаманов, которые открыто отдавали официальные приказы о погромах?».

«Таков позор нашей истории, что этому случайному, незначительному и зловредному человеку даже те, которые хорошо его знали и не уважали его, должны были создавать популярность как на Украине, так и в Европе».

«С. Петлюра был ярким, выразительным воплощением обывательского, мещанского мировоззрения, той мелкобуржуазной беспринципности, закоренелого консерватизма, что легко переходит в активную реакционность…»

Еще одно высказывание из книги Вл. Винниченко, может быть, наиболее существенное: «Если большевистская, эсеровская и деникинская пресса называла С. Петлюру погромщиком, то нужно откровенно, не тая правды, безжалостно признать, что этот человек действительно заслужил эту печальную славу».

Шесть лет спустя, в связи с предстоявшим процессом Ш. Шварцбарда, Вл. Винниченко направил в Парижский уголовный суд свои письменные показания. В них он рисовал С. Петлюру в том же свете, что и в книге «Возрождение нации». Он снимал обвинение в кровавом антисемитизме, выдвинутые против всего украинского народа и подчеркивал ответственность его гайдамацкой, атаманской верхушки за погромы. Вина С. Петлюры и теперь не вызывала у Вл. Винниченко никакого сомнения.

«Я ему лично всегда говорил, так же как и публично утверждал…: да, Петлюра ответственен» (подчеркнуто в рукописном тексте Вл. Винниченко. Сохранен язык (русский) и стиль подлинника. Лист 37 240).

«Есть евреи, представляющие себе Петлюру антисемитом и сознательным погромщиком, типа русских генералов… В этом вопросе я должен сказать, что Петлюра отличался от этих генералов».

Да, Вл. Винниченко прав: в отличие от них, С. Петлюра не отдавал прямых распоряжений уничтожать евреев, но: «он старался себе создать авторитет у «вольных атаманов», у партизан»; «давал этим свободным атаманам всю свою поддержку»; «давал свою поддержку тому тезису, что все евреи — враги украинского государства и симпатизируют большевикам»; «не был арестован ни один защитник погромов и ни один ни разу не был наказан».

Достаточно ли этих высказываний Вл. Винниченко, чтобы ответить на им же поставленный вопрос: «В какой мере ответственен С. Петлюра?» Стоит добавить, что Вл. Винниченко, глава Директории, расстался с С. Петлюрой и уехал за кордон весной 1919 г. Он не был свидетелем той чумы, которая, начавшись с Проскуровского погрома, продолжалась почти весь 19-й год. Соответственно, он не видел и того, как под воздействием этих событий и в результате очевидной причастности к ним Петлюра превращался в законченного антисемита, находя в антисемитизме единственное оправдание своим злодеяниям.

Удалось ли Петлюре убедить самого себя в тождестве понятий «большевик» и «еврей», нам неизвестно, но что он внушал подобные идеи своим приспешникам — факт, подтвержденный многими. Что большевиков надо убивать — это считалось аксиомой. Вот показания Леона Диманда о разговоре с квартировавшим у него в местечке Чемеревцы, Подольской губернии, петлюровским полковником Билецким: «После короткой паузы он (Билецкий) по секрету ответил мне: «Батько Петлюра тайно сказал нам, что большевики — это евреи и что, борясь с евреями, мы покончим с большевиками».

Итак, кем же был и кем стал Симон Петлюра? Я думаю, ответ очевиден даже тем защитникам Верховного атамана, кто много лет старался сберечь эту «национальную святыню».

Знакомясь с многочисленными документами, показаниями свидетелей, отчетами следственных комиссий и даже воспоминаниями сподвижников, не без удивления приходишь к выводу: Петлюра совершенно не интересен как личность. Он был мелким обывателем (в чем совершенно прав Вл. Винниченко), готовым поверить тому, во что ему выгодно верить, способным пожертвовать всем миром, но не своим тщеславием. Этот человек достаточно «мягкого характера, средних умственных способностей, слабой воли, но нервного честолюбия» (Вл. Винниченко) не был интересной личностью, что не помешало ему стать интересным явлением. Его умственных способностей хватило на создание «имиджа», образа, но львиная доля в этом принадлежала его окружению, ведь недаром говорится: «короля играет свита». Делает она это активно и самозабвенно, так как кровно заинтересована в сохранении королевского величия.

Александр Шульгин, министр иностранных дел УНР в эмиграции, по этому поводу заявил: «Честь Петлюры — это наша честь, честь всей нации. Наш долг — защитить его светлую память против всяческой клеветы» (цитирую по книге «Pogromchik»). Для приспешников Петлюры это имело прямой смысл, однако зачем придерживаться той же линии людям, чьи руки не запятнаны кровью невинных жертв, грязью преследований, мерзостью клеветы? Тенденция отождествлять себя с народом, чтобы укрыться за его спиной, выгодна правителям с нечистой совестью, и они убеждают в этом «единстве» своих подданных. Многим начинает казаться, что разочарование в лидере неизбежно ведет к разочарованию в пароде и в самом себе — его малой частице. Однако очищение от скверны невозможно без разрушения кумиров, недостойных возвышаться над людьми.

Я стремился, используя доступные мне материалы, убедить читателей разных национальностей в том, что вердикт, оправдавший Шолома Шварцбарда, был актом высокого духовного, нравственного содержания, потому что Ш. Шварцбард не был убийцей, не был «черным мстителем», а был исполнителем сурового приговора. Он не имел права сам его выносить? — Безусловно! Куда лучше, если бы его вынес трибунал, подобный Нюрнбергскому. Но цивилизованный мир не любит «по пустякам» создавать такие трибуналы, и иногда приходится Шварцбардам брать на себя это нелегкое дело, карая конкретное лицо за конкретное (притом ужасное!) преступление, а не расстреливая толпу молящихся, как это сделал Барух Гольдштейн; то, что он при этом расстался с собственной жизнью, дела не меняет. В кого он стрелял? — Во врагов? В друзей? В нейтральных? — Его это не интересовало, он о них ничего не знал, кроме того, что они — арабы. Ш. Шварцбард о С. Петлюре знал много, и он стрелял не в антисемита, а в преступника и убийцу, подобного руководителям ХАМАСа.

Я стремился объяснить, почему и каким образом С. Петлюра стал антисемитом, пытался раскрыть психологию самого процесса. Вопрос этот особенно сложен и принципиально важен, он далеко выходит за рамки одной судьбы и одного исторического периода, а потому — необходимо остановиться на нем подробнее, что и будет сделано несколько позже.

Любители и профессионалы

История учит… Однако учит она лишь тех, кто искренне желает учиться, то есть, всматриваясь в прошлое, прогнозировать будущее. Тогда и обнаруживается, как пишет современный историк М. Гефтер, что «утраченные возможности — не пустошь», что они существуют (материально!) и «работают либо в пользу людей, либо против них — в зависимости от того, сбрасывают ли люди прошлое, как избыточный и непосильный для них груз, или всматриваются в него, чтобы увидеть там себя — предстоящих».

Когда пытаешься разобраться в событиях, потрясших Украину в годы гражданской войны, то невольно замечаешь неравенство сил, которыми располагали, судя по воспоминаниям участников событий, харьковские большевики и киевские «самостийныки» в 1918–1919 годах. Смело отбросим цифру в четыре миллиона бойцов, которая нередко упоминается в воспоминаниях националистов, когда речь идет об Украинской армии, в силу ее фантастичности. Однако на два порядка меньше, т. е. 40–60 тысяч в распоряжении Директории и верных ей атаманов имелось. Порой количество сабель и штыков доходило до 150–200 тысяч, когда намечался успех и предводители вольных банд находили удобным в очередной раз встать под знамена Директории. С исчезновением надежды ряды стремительно редели, многотысячные банды или отряды, скажем, Григорьева и Зеленого, оказывались в большевистском лагере (тоже временно) или превращались в «вольных охотников». Наиболее боеспособная Галицкая армия шла на соглашение сначала с Бредовым (Добрармия), а потом, спустя несколько месяцев, с красными, так как находилась на чужой территории и готова была вступить, как они сами говорили, в союз «хоть с дьяволом, но против поляков». Таким образом, у С. Петлюры в конце декабря 1919 г. оставалось около пяти тысяч человек. О приблизительности цифр уже было сказано. Очевидно, что говорить о каком-то «среднем числе» не имеет смысла.

Чем же располагали большевики в начале 19-го года, когда начался второй раунд борьбы за включение Украины в общесоветский лагерь? Действительно ли Украину завоевали русские и интернациональные войска, руководимые из Москвы, а украинцев в рядах большевиков почти не было? Такой взгляд на события очень популярен в настоящее время, а корни он берет в ряде заявлений Директории и трудах некоторых историков-эмигрантов. Подчеркиваю, некоторых, так как наиболее авторитетные и осведомленные (И. Мазепа, Д. Дорошенко, П. Христюк) не стремились преувеличивать «русское присутствие» в рядах большевистских войск, противостоявших Директории. Они прямо говорили, что известные Таращанская и Богунская дивизии были почти сплошь украинскими, равно как и многие другие отряды и группы, присоединившиеся к «латышско-мадьярско-русско-китайскому» войску, пришедшему из-под Курска и с севера Черниговской губернии. Кстати, о китайцах, которые упоминаются особенно часто с очередным ксенофобским раздражением. О них писал петлюровский премьер И. Мазепа: «На Украине у большевиков было всего около 25 тысяч человек. Из них меньше половины русских, в том числе пять тысяч китайцев». В феврале 1919 года на съезде социал-демократов Чеховский, ратуя за советскую власть на Украине, заявлял: «Нам не по дороге ни с Антантой, ни с империалистической «мировой революцией» на штыках китайцев!» Ему вторил екатеринославец Феденко, кляня «длиннокосых и косоглазых «украинцев». Одним словом, обличать своих соперников-большевиков без использования национальной карты решались немногие. На этом этапе больше всех доставалось китайцам, которые, если прав тот же И. Мазепа, и китайцами-то не были. Он пишет: «Речь идет, очевидно, об уже упомянутых татарских отрядах Кожевникова…», а ранее говорилось о «партизанских отрядах Кожевникова из-под Уфы» со ссылкой на «Записки» большевистского командующего на севере Украины Антонова-Овсеенко. Итак, не китайцы, а татары, которые, в связи с упоминанием об Уфе, могли оказаться башкирами. От косоглазости и кос это их не избавляло.

Очевидно, что говорить об использовании большевиками китайцев было в политическом и эмоциональном отношении куда перспективнее, чем о каких-то татарах или башкирах. Впрочем, одно другого не исключает: могли быть и китайцы в интернациональном войске. Характерно, что И. Мазепа, приличия ради вскользь упомянув о «татарах из-под Уфы», затем начисто о них забыл, а китайцы присутствуют на страницах его книги до тех пор, пока их бесповоротно не вытеснили евреи.

Как бы ни решался вопрос с «китайцами», в основном украинцам-«самостийныкам» приходилось воевать против украинцев-большевиков.

На совете Директории И марта 19-го года в Проскурове эсер А. Сидоренко заявил: «…наши войска почти без боя отступают прежде всего потому, что им приходится воевать в основном со своими же братьями-украинцами». Сам Исаак Мазепа не только не опровергает этих слов, по и подкрепляет их своим комментарием: «Как известно, против украинского фронта в это время большевики бросили главным образом украинские формирования, как Богунская, Таращанская дивизии и другие. Российские и прочие части были сосредоточены преимущественно на так называемом Южном фронте, против армии Деникина».

Война в Украине, нравится это или пет определенной части историков, была гражданской, а не национально-освободительной. Но и национальный огонь в этой борьбе присутствовал, особенно когда его раздували «самостийныки». Украинские историки признают, что «русский вопрос» воспринимался украинской интеллигенцией, устремившейся в политику, совсем не так, как украинским крестьянством: сохранение торговых связей с Россией волновало крестьян куда больше, чем обретение национального суверенитета. Об этом откровенно писал И. Мазепа:

«Не было возможности провести мобилизацию, потому что и то войско, которое у нас было, разбегалось по селам, говоря, зачем воевать, если «Красная Армия принесет красный товар (текстильные изделия, которых остро не хватало на Украине…)».

Таким образом, стремление к интеграции шло «снизу», от тех людей, которые нуждались не только в мануфактуре, но и в скобяном товаре, керосине и многом другом, что долгие годы шло из России или через Россию в обмен на продукты земледелия. Но вот незадача: местные и приезжие большевики старались отправить на голодный север побольше хлеба, не компенсируя его ни «красным», ни любым другим товаром, за неимением такового в условиях войны и разрухи. Конечно, это укрепляло позиции «антимоскалей», но не настолько, чтобы полностью отворотить народ от местного, харьковского большевизма, активно сотрудничавшего с Москвой. Отношение крестьян к большевикам в Украине было, пожалуй, не хуже и не лучше, чем в России.

Если бы имелась возможность противопоставить Москве более демократичную более выгодную для народа политическую программу, вес могло бы обернуться иначе. Но правобережные социал-демократы и эсеры буквально ничего нового изобрести не сумели: они приняли национализацию земли, рабочий контроль, систему государственных монополий, борьбу со спекуляцией, 8-часовой рабочий день и, после колебаний и сомнений, советскую власть как основу государства. Получалось, что воевать с большевиками приходилось под их же лозунгами, и, как уже говорилось, украинцы были вынуждены воевать против украинцев. Создалась поистине трагическая ситуация, о которой с болью говорил обычно сдержанный и хладнокровный Евгений Коновалец. Объясняя, почему его войско, наиболее боеспособное, бросило в середине февраля 19-го года фронт под г. Фастов, командир «сечевых стрельцов» сказал: «Все устали, всякая идея гаснет… настроение населения обернулось теперь против Директории… Крестьяне, вместо того, чтобы помогать нам, нападают на наши обозы, не дают воды (!), прогоняют нас со словами: «Чего вам тут надо? Идите прочь от нас, мы сами разберемся!».

Такое «настроение населения» Коновалец отчасти объяснял агитацией большевиков, но с присущей ему прямотой показывал, что основная причина все-таки не в ней: «Директория шатается и не имеет ясной политической линии… Нужно было четко сказать народу: или большевизм, или противобольшевизм. Директория не сделала ни того, ни другого. В результате мы оказались в безвыходном положении…».

Где же выход? Оглядываясь на прошлое, И. Мазепа пытался найти упущенный шанс, но безуспешно. Можно было пойти на мировую с большевиками, которые не имели численного преимущества, пока армия противника не разбежалась. «Украину завоевали не столько вооруженной силой, сколько силой своей пропаганды среди дезорганизованных украинских масс», — как признал сам премьер И. Мазепа. Но с большевиками не по дороге, так как они «считают реакционным как раз то, за что мы… подняли восстание против гетмана: это украинская речь и культура и украинское независимое государство» (Е. Коновалец). Правда, тот же Е. Коновалец достаточно прагматично говорил, что при определенных условиях можно бы и поладить с большевиками: «Если бы мы знали, что большевизм овладеет всей Европой, то немедленно примкнули бы к большевикам. Но мы уверены, что большевизм — явление временное… Поэтому с большевиками нам не по пути», — заключает Е. Коновалец, имея в виду прежде всего его родную Галичину, с ее национальным самосознанием и неразвитым пролетариатом. Однако, если бы большевики овладели Европой — тогда дело другое, тогда некуда деваться и пришлось бы сменить приоритеты, тем более, что и без того «внутри, в народе говорят: «Мы все — большевики». Вот так рассуждали наиболее разумные «директорианцы», видя происходившее, но боясь его до конца осознать.

Крайняя непопулярность Директории объяснялась не только ее непоследовательностью в решении внутренних проблем, но и сумбурностью внешней политики. Долгое время оставалось неясным, нужно ли стремиться к полному отделению от России или достаточно ограничиться требованием автономии в рамках федерации, продолжая линию Центральной Рады. На полный разрыв с Москвой подтолкнул и Брестский мир, и занятие Киева большевистской армией во главе с левым эсером Муравьевым, который спустя полгода был застрелен большевиками в ходе подавления эсеровского восстания. Первый приход красных ознаменовался трагической и нелепой гибелью под Кругами 30 января 1918 г. нескольких сотен киевских студентов, гимназистов и юнкеров, жестокой расправой с русскими офицерами, захваченными в Киеве, причем удар обрушился и на головы части романтически настроенной украинской молодежи. Одним словом, для претензий в адрес Москвы оснований хватало.

Чего не было, так это пресловутого «засилия евреев в высших эшелонах власти», которым задним числом украинские шовинисты пытались объяснить и оправдать массовые еврейские погромы. Первый произошел как раз под 3-й «Универсал» Центральной Рады — 21 ноября 1917 г. в Каневе, а неделей позже — в Умани. Далее — повсеместно, и никто им не мешал. Нелепо объяснять появление и разрастание «погромной активности» в 1917–1918 гг. тем, что «большая часть жидовской интеллигенции оказалась на службе у советской власти», что «переполнение большевистских организаций и учреждений жидовским элементом сразу обострило отношения между украинским и жидовским населением на Украине», — как утверждает И. Мазепа. В эти годы никакого «переполнения» еще не было, да и сами учреждения, о которых шла речь, появились на Правобережье, где по преимуществу шли погромы, только весной 1919 года, когда евреи уже были четко сориентированы погромами в сторону большевиков, так как видели в их победе единственный путь к своему спасению. Не нужно менять местами причины и следствия в тщетной попытке трансформировать прошлое и оправдать то, что оправдать невозможно.

Если уж искать подлинные причины трагедии украинского и еврейского народов, то лучше присмотреться к тем, кто возглавлял силы, боровшиеся за власть в Украине. Конечно, они во многом отличались друг от друга, но только не в национальном отношении. Во главе «харьковских» большевиков стояли Раковский, Пятаков, Коцюбинский, Шумский, Любченко, Затоиский, Скрыпник, Антонов-Овсеенко, Артем (Сергеев), Чубарь, Балицкий. После расстрела гетманской «вартой» первого председателя Харьковского Совета, еврея-портного Тевелева (его имя лет сорок носила центральная площадь города, пока в «застойные времена» ее не переименовали в Советскую, тем самым ликвидируя ненужное свидетельство еврейского участия в создании УРСР) с «пятой графой» у харьковского руководства было все в порядке. Как и у киевского. Впрочем, там до поры до времени болтался в обозе «министр по еврейским делам» Пинхас Красный, пока не сбежал к большевикам.

Однако имелось очень серьезное различие между двумя руководящими группами, о котором до сих пор не упоминалось. Это различие — в уровне профессионализма. У харьковских лидеров за плечами годы подполья, тюрьма, ссылка, эмиграция, большой опыт организаторской, пропагандистской работы и партийной борьбы. Профессионалы, в ленинском понимании этого слова, они знали законы партийной дисциплины и умели их соблюдать. Все это давало им огромное преимущество перед «командой любителей» — киевским возглавлением. Города Украины, русские по своему существу, что признавали все «директорианцы», делегировали в ряды участников гражданской войны немало интеллигентов, но не в петлюровские ряды, а к Деникину или большевикам. Украинское руководство черпало силы из очень малочисленной национально-сознательной (національно-свідомої) украинской интеллигенции города и села, которую И. Мазепа характеризовал следующим образом: «Интеллигенция; которая тогда у нас имелась, была тоненькой пленкой, что почти беспомощно плавала на поверхности взбудораженного революционного моря». Вот она-то и взялась в невероятно тяжелых условиях создавать украинское национальное государство, не имея ни ясной политической программы, ни организационного и агитационного опыта, ни четкого представления о возможных союзниках и характере взаимоотношений с ними. Отсюда провал в переговорах с Антантой, унизительная зависимость от «закадычных врагов» — поляков, ничего не давшие попытки установить контакт с большевиками и целый ряд других больших и малых провалов, так дорого стоивших населению Украины.

«Нам хватало энтузиазма и азарта в нашей тогдашней освободительной борьбе, — вспоминал бывший премьер И. Мазепа, — но для государственного строительства нам не хватало организованных и хорошо подготовленных сил, не хватало людей дисциплинированных, с характером, людей с профессиональным и общеполитическим образованием. Как результат, во многих областях государственной жизни ширились безответственная «атаманщина» и произвол во вред украинской освободительной борьбе».

Что касается самого Симона Петлюры, то о его «профессионализме» И. Мазепа отзывается крайне неуверенно: «Вообще-то Петлюра производил впечатление революционера-профессионала, который поставил крест на своей служебной карьере (речь идет о предвоенных годах. — Ю. Ф.) и революционную деятельность ставил на первое место». И. Мазепа, конечно, понимал, что бросить бухгалтерию — это еще не значит стать революционером-профессионалом. В теории С. Петлюра был откровенно слаб, что особенно проявлялось в дискуссиях, и «М. Порш, тогда наиболее видный член партии (украинских социал-демократов)… почти всегда разбивал его идеи немилосердной критикой». Как это ни парадоксально, слабость С. Петлюры превратилась в его силу: он потому и оказался лидером, что, в отличие от более дальновидных Грушевского, Винниченко, Порша, не вышел из борьбы, сохранял оптимизм даже тогда, когда для этого не было уже никаких оснований. О том пишут многие его соратники (А. Доценко, Б. Мартос, И. Мазепа и др.), выдавая политическую недальновидность своего лидера за его крупное достоинство.

Что же делать, если «атаманами были люди, которые… даже военную карту не умели читать», как писал на страницах газеты «Стрелец» 11 сентября 1919 г. бывший министр галичанин Назарук, возглавлявший прессу и пропаганду в правительствах Чеховского и Остапенко, а теперь едко критиковавший «справа» Директорию и правительство социалистов Б. Мартоса. Он объяснял, почему опытные военачальники, в том числе генералы с украинскими корнями, не желают сотрудничать с С. Петлюрой. Действительно, Верховный атаман, никогда не служивший в армии (земгусарство — не в счет), не пользовался авторитетом у таких подчиненных ему профессионалов, как Греков, Кравс, Коновалец, Мельник. Ему многого не хватало, чтобы справиться со своей миссией. И. Мазепа старается подчеркнуть достоинства своего погибшего шефа. Он даже использует аргумент, рожденный специфической атмосферой 30-х годов, когда создавался его фундаментальный труд: «Гитлер, Муссолини и многие другие выдающиеся мужи нашего времени тоже подтверждают правило, что не формальное школьное образование, не диплом, а талант и самообразование имеют решающее значение в формировании личности политического деятеля». Убедительный аргумент! Жаль, что, создавая книгу, И. Мазепа не знал, чем кончат названные им «самородки».

Однако будем справедливы к автору: чувство реальности берет верх, и он после ряда оговорок признает несоответствие С. Петлюры занимаемому им посту. «По характеру Петлюра не был склонен к радикальной борьбе с деструктивными элементами как на фронте, так и в тылу, — пишет И. Мазепа. — Ему не хватало «твердой руки» для того, чтобы поддерживать дисциплину и повиновение там, где этого требовало общее дело». Можно ли недостаток знаний и дипломатических способностей, умеренность политического таланта и нехватку твердости компенсировать оптимизмом, благодаря которому «в критический момент он не потерял голову и не впал в отчаяние»? Воздавая должное оптимизму и энергии С. Петлюры, трудно отказаться от мысли, что отсутствие ряда необходимых государственному деятелю качеств сводило многие из его начинаний к хорошо известному в русской истории «кипенью в действии пустом» с весьма плачевными, а порою и трагическими результатами.

Многим деятелям украинского лагеря был присущ восторженный оптимизм, который помогал подменять реальность радужной мечтой. Например, глава Директории В. Винниченко мечтал о том, «как большевики будут удирать с Украины перед танками и «слепящими машинами» (была ведь и такая фантазия! — Ю. Ф.) Антанты». Об этом сообщает И. Мазепа и тут же с горечью добавляет: «Тогда никто не верил, что войска Антанты, вооруженные новейшей техникой, будут вынуждены бежать с Украины».

А если бы не бежали? Если бы силою этакого «гиперболоида» и танков удалось одолеть большевиков? Что это принесло бы Директории? И тот же, не лишенный проницательности, Исаак Мазепа заявляет: «Если бы у Антанты были силы, она, очевидно, восстановила бы «единую Россию», а Директории дала бы по шапке». Характерно, что это весьма острое замечание автор, как и в ряде подобных случаев, «опустил в примечание».

Насколько же разумнее, трезвее своих самозваных предводителей были простые украинские крестьяне, которые не верили ни в какую Антанту и ее «бескорыстную помощь», в то время как руководство заискивало перед начальником штаба французского экспедиционного корпуса полковником Фрейденбергом, ведя с ним переговоры на станции Бирзу-ла. С украинскими «самостийниками» надменный полков ник «держал себя так, как будто он не на Украине, а в какой-то африканской колонии с дикими неграми». Возможно, посланцы Директории приняли бы все условия французов, если бы одним из пунктов не было отстранение от власти «революционеров» — С. Петлюры и О. Андриевского. Это условие для посланцев С. Петлюры было абсолютно неприемлемо, что и завело переговоры в тупик. В это время столь же безуспешно шли переговоры с большевиками в Москве. Их вел С. Мазуренко.

Срыв диалога с французами ничего не менял, так как вскоре экспедиционному корпусу и «добровольцам» пришлось бежать из Одессы, откуда их выдворил недавний петлюровский атаман Матвей Григорьев. Он отчасти поэтому и порвал с Директорией, что она ему вязала руки, мешая расправиться с интервентами и деникинцами. Срыв же переговоров с большевиками был чреват тяжелыми последствиями.

Как на политическом, так и на дипломатическом фронте Директория побед не добилась, хотя и разослала свои миссии во многие европейские государства: желающих «представительствовать» за рубежом и там переждать тяжелые времена оказалось достаточно. Остро не хватало среди украинских националистов людей, способных вести серьезную государственную работу. Самое досадное, что такие люди в Украине имелись: это была еврейская интеллигенция, которая в 1919 году совершенно определенно отдала свои симпатии, знания и энергию не пустым мечтателям из лагеря «самостийныкив», чья трескучая болтовня тонула в криках и стонах уничтожаемого без всякой вины украинского еврейства, а большевикам, куда менее романтичным, но знавшим, что и для чего они делают. Они, например, знали, как бороться с погромами, какой политический капитал, а не только нравственное удовлетворение, это может принести. Своей победой они во многом обязаны еврейской интеллигенции, по тому, что евреи оказались по преимуществу в большевистских рядах, они, большевики, обязаны не только себе, но и своим недальновидным, непрофессиональным противникам.

Как известно, таращанцы и богунцы были охочи до погромов. По этой причине их иногда обвиняли в погромах без должных оснований. Так случилось при вторичном занятии Киева большевиками в феврале 1919 года. В период междувластия (3–5 февраля) произошли беспорядки, напоминавшие по характеру погромы, причем в качестве виновников назывались эти украинско-большевистские полки. По другим сведениям, это было дело рук петлюровских дезертиров, не ушедших из города вместе с Директорией. И. Мазепа поступил дипломатично: он не стал чернить таращанцев, а назвал группу в 1000 человек, оказавшуюся в Киеве, «не войском, а бандой». Когда начался погром, срочно были вызваны китайцы (татары и башкиры?), «наилучшее войско», по словам И. Мазепы; они захватили и расстреляли 80 человек, а остальных привели в чувство и отправили на фронт. Таков «почерк» большевиков. Рука у них, в отличие от С. Петлюры, была твердая, и это нередко помогало сохранить или сэкономить человеческие жизни. Сказанное отнюдь не является оправданием террора любого цвета, когда жертвами становятся ни в чем не повинные люди. В умении вовремя проявлять решительность и твердость, не давая событиям выйти из-под контроля, выражается профессионализм государственного деятеля, иначе он превращается в раба обстоятельств, что никоим образом его не оправдывает. Сказанное полностью может быть отнесено к Симону Петлюре.

Итак, «команда любителей», без необходимых знаний и опыта, без ясной программы и понимания истинных интересов своего народа, взялась творить историю, создавая государство «национальное по форме и социалистическое по содержанию». Молодого энтузиазма и красивых слов было предостаточно, но ими не накормишь и не удержишь в повиновении вояк, давно оторвавшихся от дома, жадных до хмельной и бесшабашной жизни. Нужно ли удивляться, что недостаток профессионализма и политического разума у главарей, дисциплины и стойкости у подчиненных привел украинское войско с его сателлитами-атаманами в привычное русло освященных вековой традицией еврейских погромов?

Не сумев скомпрометировать своих конкурентов большевиков и их армию «антимоскальской» агитацией, не найдя в своей социальной и экономической программе ничего, чем бы она выгодно отличалась от программы большевиков, защитники Директории стали вовсю разыгрывать «еврейскую карту», убеждая армию и народ в том, что большевистская власть — это власть жидовская, а потому, она порочна по определению. Не снизу, от народа, а сверху, от алчущего власти руководства шла эта «плодотворная идея». Мы не подвергаем сомнению сам факт активного участия евреев в работе большевистских учреждений, советов, комиссий, комитетов и бюро, где они часто были наиболее грамотными, деловитыми и отнюдь не самыми жестокими работниками. В ряды большевиков их привела сама история, и значительный вклад в этот процесс внесли те, кто вырезал еврейские местечки, истребив десятки тысяч детей, стариков, женщин, ни малейшего отношения не имевших к каким бы то ни было партиям.

Утверждения И. Мазепы и ряда иных историков и мемуаристов, что погромы начались в результате «переполнения большевистских учреждений и организаций жидовским элементом», что еврейские погромы совершались «в ответ на погромы над украинцами», не выдерживают критики по ряду причин, одна из которых — нарушение временной последовательности и причинно-следственной связи, о чем уже говорилось.

Чувствуя слабость своей позиции, И. Мазепа в 600-страничном труде, богатом интересными наблюдениями, чуть ли не протокольной передачей событий, ссылками на многочисленные документы, одним словом, в книге очень насыщенной и стремящейся дать исторически объективную картину «Украины в огне и буре революции», уделил еврейским погромам буквально несколько строк, назвав даты двух из тысячи — наиболее известных — Проскуровского (15 февраля 1919 г.) и Житомирского (22 марта 1919 г.). Все остальные уместились в короткое украинское слово — «тощо» («и прочие», «и т. д.»). В этом холодном, пренебрежительном «тощо» — минимум 150 тысяч невинно загубленных жизней. И. Мазепа совершенно сознательно обошел явно нежелательную для него тему.

В эпоху гражданской войны большевики сумели подчинить себе разбушевавшуюся народную стихию в значительной мере благодаря своему профессионализму. В результате к ним шли на службу не только евреи, но и — тысячами — профессиональные военные дореволюционной выучки, а в петлюровской армии их остро не хватало. Как известно, шли не только военные. Одним словом, к профессионалам шли профессионалы, переступая партийные и социальные границы.

Прошло полтора-два десятка лет, и с профессионалами в рядах большевиков было покончено. На смену блестящим военачальникам, знатокам политической и экономической теории, организаторам промышленности, ярким ораторам и талантливым дипломатам, сумевшим отстоять свое государство и свою власть, когда это казалось абсолютно невозможным не только В. Винниченко с С. Петлюрой, но и Ллойд-Джорджу с Черчиллем, пришли мастера аппаратных игр и любители власти с ее сладкими плодами. Они провели бурные годы революции и войны в обозе истории, сохранив себя и накопив аппетит. Короче говоря, когда у большевиков на смену профессионалам во главе с Лениным и Троцким пришли «любители» во главе со Сталиным, — крен в сторону антисемитизма не заставил себя ждать. Антисемитизм необходим тем, для кого власть — источник жизненных благ, а не инструмент для решения общенародных проблем.

Как советует историк М. Гефтер (и тем я начал данную главу), нужно пристально всматриваться в прошлое, «чтобы увидеть там себя — предстоящих», и вовремя повернуть рулевое колесо, не дожидаясь, пока будущее станет прошлым, у которого, как говорят, нет сослагательного наклонения.

Это главная тема сегодняшнего дня, когда в России и на Украине к власти снова пришли вчерашние «аппаратчики», почитатели и мастера «силовых» решений.

Парадокс антисемитизма

Совесть — это еврейская выдумка.

Адольф Гитлер

О природе антисемитизма написано очень много. Выявлены экономические, религиозные, этические, политические и другие причины, которыми можно было бы объяснить это дикое, черное явление. Много сделано для того, чтобы выяснить его логику: евреев ненавидят, потому что… и выстраиваются цепочкой названные и не названные мною мотивы. Все это выслушивается, принимается к сведению. И все начинается заново, — нет ощущения, что задача решена.

Беда в том, что антисемитизм лишен логической основы, и если выдвигается тот или иной логический довод, он легко может быть опровергнут. Вот простой пример: Гитлер с равным азартом обличал еврейский большевизм, цель которого — уничтожение капитализма, и еврейский капитализм, цель которого — захват мира и истребление большевизма. В наше время наследники Гитлера объявили сионизм еврейским фашизмом. Мы, кажется, топчемся на одном месте? Тем не менее, все эти взаимоисключающие понятия легко укладываются в одно и то же общее чувство, имя которого — антисемитизм.

Гипотеза, о которой пойдет речь, возникла у меня давно, а в процессе исследования пути С. Петлюры в антисемиты несколько продвинулась вперед. Это именно гипотеза, она нуждается в серьезном и неторопливом обдумывании. Мне кажется, она стоит того.

Антисемитизм — лишь в некоторой степени явление политическое, религиозное и экономическое. Это явление по преимуществу психологическое: это защитная реакция человечества на самое себя. Это болезнь совести мира.

Главнейшая причина (источник) антисемитизма — это многовековое, упорное, жестокое преследование евреев. Кровавые погромы — причина, а не следствие лютой ненависти. Где больше погромов, там больше ненависти. Именно так, а не наоборот. Это не игра слов. Мне кажется разумным проследить историю антисемитизма, поменяв местами то, что традиционно считается причиной, и то, что принято считать следствием. Убежден, что в основе антисемитизма лежит индивидуальная и групповая историческая память. Может быть, она кодируется в генах, но это очень сомнительно, а передаваться по наследству она может совершенно иными путями. Память о погромах, травле, поруганных и растерзанных, ограбленных и утопленных, заживо сожженных и изрубленных в куски, — такая память передается из поколения в поколение. Она гнездится в темных углах подсознания, вызывает едкое, тошнотное чувство внутреннего нездоровья и передается детям иногда в рассказах, чаще в интонациях, иногда в образах, по куда чаще в ухмылках, ужимках, намеках, недомолвках, «дразнилках», карикатурной картавости и анекдотах. Она висит в воздухе, ее вдыхают ежедневно, и она, оседая едкой пылью, раздражает легкие, бронхи, гортань; это вызывает острое желание отхаркать, выплюнуть вязкий сгусток ненависти, мешающий дышать. От антисемитизма, как от дурной болезни, нередко страдают сами антисемиты, но это не те страдания, которые «облагораживают душу». Возникает стремление смыть старые преступления новой кровью. Этого требует больная совесть, раздраженная воспоминаниями о «подвигах» отцов, дедов, прадедов, — ведь грех считать их преступниками: они карали «христопродавцев», мстили за кровь христианских младенцев или, на худой конец, просто «гуляли». Потребность оправдать своих предков, свою историю, а затем уж и самих себя столь велика, что любые аргументы идут в ход и используются даже людьми высокого интеллекта.

Еврейская проблема, в которой воплотилась гнилая совесть мира, насчитывает тысячелетия; это десятки веков «открытых убийств» — с тех пор, как еврейский народ стал изгнанником, не пожелавшим отречься от своей веры, традиций, истории. Еще раньше пугал и настораживал соседей этот странный, лишенный облика еврейский Бог, чье имя нельзя произносить всуе. Однако это еще не был антисемитизм: мало ли кому поклоняются варвары, всякие чужеземцы… Но там, где по различным причинам оказалось выгодным грабить и притеснять этих людей, умелых в торговле и ремесле, создавших финансовую систему, упорно копивших и преумножавших свои деньги и скарб, который, когда его накопится побольше, так нетрудно отобрать, — там и расцветал антисемитизм, чтобы оправдать старые преступления и вдохновить на новые.

Мы постоянно заходим в тупик, пытаясь понять, за что данный человек, которому евреи заведомо ничего плохого не сделали, так их ненавидит? Ищите другое: что он сам, его родители и предки сделали евреям? Из каких славных походов возвращался тот дед Опанас, чей пожелтевший портрет (где он, в папахе, с саблей меж колен, с орлиным взором) висит на почетном месте? А этот, молодой совсем был до войны — лет двадцати, не больше — дядька Мыкола, который что-то такое делал при немцах, да и ушел с ними, исчез надолго, а потом вернулся, злой на этих жидов клятых, хотя вроде и не они его поймали и в лагере продержали столько лет. Нет сил у человека простить того, кому он же причинил зло. Без всякой логики и смысла готов он цепляться за любой слух и сплетню, лишь бы из палача превратиться в жертву. Кто не знает о бурном расцвете антисемитизма после и в результате погромов? Кто из немолодых людей не пережил всплеск антисемитизма после Отечественной войны, когда стала ясна картина массового истребления евреев, в котором посильное участие (выдав немцам, не спрятав, воспользовавшись добром, квартирой загубленных) приняли слишком многие? Почему у побывавших «под немцем», у которых и хату сожгли, и скотину угнали, и кого-то из родичей убили как партизан, почему чувство к немцам какое-то вялое, формальное, казенное что ли, а чувство к евреям, бывшим соседям по улице, приятелям по детским играм, которых выгнали за околицу и всех положили в яру, — откуда к ним и ненависть, и страх, как будто призраки их однажды ночью могут вернуться и чего-то такое припомнить? И саднит душа, и нужно залить ее хорошим самогоном и ненавистью, а если удастся, то и чем погорячее — иначе от себя не уйти. По наличию и остроте этого чувства можно и теперь почти безошибочно прочесть историю данной семьи или человека.

Такая позиция содержит в себе огромные общественные, материальные и, что самое главное, психологические выгоды. Она удобна для повседневного ношения, хорошо прилегает к телу, не бросается в глаза, а если ситуация обостряется, вырывается на поверхность и бьет таким смрадным и обжигающим фонтаном ненависти, что ее объекты и виновники, не «дающие спокойно жить хорошим людям» (помните слова Семесенко перед погромом?!) прячутся по своим углам, стараются не попадаться на глаза, чтобы не получить в той или иной форме плевок в морду. Тем, кто пережил «борьбу с космополитизмом», «дело врачей-убийц», малые и большие «экономические дела», борьбу с сионизмом, с «внутренними эмигрантами», «диссидентами проклятыми» (был же и такой народный термин!), нетрудно понять, о чем я говорю. Мы грубо и глупо ошибались, ставя вопрос: «Что мы вам плохого сделали?» — добровольно из обвинителей превращаясь в обвиняемых, силящихся доказать необоснованность, абсурдность обвинений, накопившихся за последние две тысячи лет, — от распятия римлянами Христа до подрыва «самой передовой и истинной идеологии». А в промежутке: за предательство революции (Каменев и Зиновьев) и зверства ЧК; за продотряды, трибуналы — и нэпманские спекуляции; за правый уклон (в пользу кулака) и левый перегиб (против кулака и середняка); за шпионаж, саботаж, национализм, оппортунизм, троцкизм, космополитизм, отравление народа, подрыв экономики, антипатриотизм и сионизм, совершение революции (уже не попытку сорвать, а именно совершение!), за гибель царской семьи, разрушение православных храмов, за жидо-масонские неописуемые козни — и «много-много, и всего припомнить не имел он силы…»

Какое море вины, какая бездна преступлений против еврейского народа должна была накопиться в «одной отдельно взятой стране», чтобы понадобились такие перманентные, могучие потоки лжи и инсинуаций для чистки «авгиевых конюшен» черной совести.

Я обращаюсь к евреям, своим собратьям по нации, понимая нацию как совокупность людей, связанных прежде всего общими бедами. Я обращаюсь к племени пострадавших от антисемитизма с призывом: не распространяйте обвинения на весь украинский или любой другой народ! Это жестоко и несправедливо по отношению к людям здоровым, ничем не запятнанным, не меньше вашего переживающим прошлое и настоящее. Вас отталкивали от Советской власти, от Украины, от России вилами клеветы — не повторяйте ту же ошибку, отталкивая от себя. Ищите друзей и союзников, а враги сами найдутся. Чего бы это ни стоило, исходить надо из «презумпции невиновности» как здорового начала в подходе к отдельному человеку и любому народу. Потеря этого критерия, распределение вины на всех — это спасение для преступников и незаслуженное бремя для честных людей.

Можно ли избавиться от хвори антисемитизма? Можно, но при одном обязательном условии: попытайтесь отделить себя от кровавых призраков прошлого, не стремясь перелицевать историю и любой ценой оправдать уважаемых предков. При этом не нужно устраивать всеобщего омовения в слезах покаяния: к нему призывают те, кто никогда не знал или давно забыл дорогу в баню. Им необходимо в общей толпе не смыть грех, а лишь размазать его, марая в первую очередь невиновных: это верный способ уйти от наказания.

Хочу добавить, что никогда ни одному народу и государству преследование евреев не пошло на пользу, не сошло с рук, и вовсе не потому, что «евреи находятся под особым покровительством господа Бога», а потому, что само преследование евреев губительно для любого народа, оно растлевает душу, подрывает экономику, выхолащивает науку и культуру.

Антисемитизм — это признак гниения и предвестник гибели.

Никогда нам, моей жене и мне, не забыть нашу первую квартирную хозяйку, которая приютила нас, молодых учителей, и стала нашей кормилицей, поилицей и защитницей.

Александра Андреевна Стрюк, или просто Андреевна, мир праху ее. Север Украины. Село Ивот Шосткинского района Сумской области. Год 1951-й. Вдова: мужа унесли лихие 30-е годы. Двух сыновей, Толю и Сашу, убила война. Саша погиб в Севастополе; младшего, Толика, из материнских рук вырвали немцы с полицаями и расстреляли за мнимую связь с партизанами. Сосед оклеветал. Я его видел на родительских собраниях. Высокий, статный мужик. Дочь его я учил в 8-м классе.

У нас сложились хорошие отношения с учениками и их родителями, старыми и молодыми учителями, с новым директором, которого «сослали» из райкома в школу за отказ ехать в Западную Украину под пули бендеровцев. Нелегкие это были, но полновесные и незабываемые годы.

Спустя несколько лет, когда мы, вдруг став «многодетными», вернулись в Харьков, Андреевна навестила нас, привезла детям подарки. Выпив за свидание и здоровье детей, стали вспоминать ивотскую жизнь, учителей, учеников, соседей. Вдруг Андреевна, чуть смущаясь, сказала: «А того вы не знаете, как я утром, особенно в недилю (воскресенье), бегала вокруг забора та тряпкой стирала дурни слова, пока вы не повставалы» (язык был смешанный — полесский), — «Какие еще слова, Андреевна?» — «Ну, какие… известно какие, — она опустила лицо, вдруг потемневшее. — «Жиды» и еще всякое…» — «А кто писал, не знаете?» — «Кто писал… У кого греха на душе бильше, тот и писал».

Зимой 1953 года (работали мы уже в другом селе, при электричестве) по совету Андреевны я купил охотничье ружье и коробку патронов. Шло дело врачей-отравителей. «Рушныця» красиво висела на ковре над кроватью. Пару раз с учениками-вечерниками я сходил на зайцев. Вернувшись в Харьков летом 1953 года, я продал ружье за ненадобностью.

Когда я вспоминаю Украину, где прожил шестьдесят лет, то перед глазами встает не средних способностей журналист, которому так и не удалось выбиться в «украинские Гарибальди», а высокая, крепкая пятидесятилетняя женщина с удивительно прямой спиной и рано поблекшим, но ясным и гордым лицом, лицом человека, потерявшего всех близких и дорогих, — но не душу свою. И это вселяет надежду.

Заключение

На протяжении всего повествования я всячески избегал описаний убийств, изнасилований, издевательств, наглого грабежа, надругательства над святынями. Я не писал о разрубленных на части детях, варварски изувеченных женщинах, утопленных в колодце или взорванных в погребе еврейских семьях. Сотни документов такого рода прошли через мои руки, но я познакомил читателей с немногими из них, избегая бьющих по нервам, возбуждающих гнев и ненависть деталей. Мне важно было сохранить читательский разум в рабочем состоянии, чтобы чисто логическим путем мы могли совместно прийти к решению поставленной задачи. Время покажет, насколько это удалось.

Теперь же приведу некоторые цифры, которые помогут оценить масштаб описанной трагедии. Они взяты из «Багровой книги» С. И. Гусева-Оренбургского.

Распределение погромных пунктов по губерниям.

Киевская — 231

Волынская — 56

Подольская — 62

Херсонская — 25

Полтавская — 16

Черниговская — 9

Екатеринославская — 3

Всего — 402

ПОГРОМЫ, УНЕСШИЕ БОЛЕЕ СТА ЖИЗНЕЙ

(только февраль — сентябрь 1919 года)

Проскуров — 1650

Елизаветград — 1326

Фастов — 1000

Радомышль — 1000

Черкассы — 700

Фельштин — 485

Тульчин — 519

Умань — 400

Погребище — 400

Гайсин — 390

Тростянец — 370

Новоград-Волынский — 350

Житомир — 317

Янов — 300

Теофиполь — 300

Белая Церковь — 300

Кривое Озеро — 280

Каменный Брод — 250

Брацлав — 239

Фундуклеевка — 206

Каменец-Подольский — 200

Голованевск — 200

Умань — 150

Прилуки — 150

Литин — 110

Васильков — 110

Новомиргород — 105

Межигорье — 104

Ладыженка — 100

По подсчетам С. И. Гусева-Оренбургского, число евреев, погибших от погромов в годы гражданской войны, не менее 200 тысяч человек. Примерно столько же было убито во времена Богдана Хмельницкого.

Погромы в Украине в годы гражданской войны, не оцененные по достоинству и не осужденные мировой общественностью, стали репетицией Холокоста, унесшего 6 миллионов жизней.

Приложения

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1

Когда работа над книгой была уже практически завершена, мне удалось наладить контакт с украинской библиотекой им. Симона Петлюры в Париже — главным хранилищем по интересующей нас теме. Наконец, получить письма от пана Васыля Михальчука, директора библиотеки. Затем он любезно прислал мне выпущенную в 1927 году в Париже книгу под названием «Documents sur les pogromes in Ukraine et l-assassinat de Simon Petlura a Paris /1917-1921-1926/» («Документы о погромах в Украине и убийстве Симона Петлюры в Париже / 1917-1921-1926/», франц.). Надо думать, в этот сборник, подготовленный и изданный Комитетом памяти С. Петлюры, вошли все или почти все документы, способные подтвердить отрицательное отношение Верховного атамана к погромам и рассказать о борьбе с ними.

Я глубоко признателен папу Михальчуку за оказанную мне помощь, отзывчивость и обязательность. Все это говорит о его горячем желании содействовать выяснению истины и очищению прошлого от домыслов и субъективных, необоснованных оценок. Даже если истина нам представляется по-разному, стремление к ней благородно и почетно.

Подлинность документов, вошедших в книгу, не внушает сомнений: все или большинство из них прошли экспертизу Парижского суда. О чем же они говорят?

Постоянно упоминаемый Приказ № 131 в сборнике носит (возможно, ошибочно) № 31 (док. № 46), и на это до сих пор внимания не обращалось. Можно предположить, что авторы заимствовали его друг у друга, по преимуществу из книги В. Иваниса «Симон Петлюра — Президент Украины», откуда он перешел в сборник 1956 года «С. Петлюра. Статьи, письма, документы», а к парижским документам не обращались.

Далее. Заметен разнобой в объяснении и оценке погромов. В одних случаях они объявляются делом рук москалей, черносотенцев и коммунистов, мстящих евреям (женщинам, детям, старикам) за сочувствие и помощь украинскому освободительному движению (док. №№ 26, 33 и 31). В других случаях заявляется, что евреи сами провоцируют погромы своей помощью большевикам или симпатией к ним (док. № 34), хотя речь опять-таки идет о страданиях и гибели детей, женщин, стариков.

Некоторые документы касаются создания специальных комиссий для расследования погромов и наказания виновных (док. №№ 23, 28-д и 30). Ход и результаты работы этих комиссий в документах практически не отражены. Это относится даже к работе комиссии по расследованию зверского Проскуровского погрома. Изредка сообщается о присуждении грабителей и насильников к различным срокам каторжных работ: адъютант Иван Усатый (док. № 861); сотник Дмукивский и казак Проценко (док. № 860). Сама возможность исполнения таких приговоров в тогдашних условиях весьма сомнительна.

Есть ряд документов (№№ 76–84) о назначении денежных пособий и компенсаций жертвам погромов, но нет ни единого подтверждения, что деньги дошли до пострадавших. Помимо этого, деньгами далеко не все можно возместить.

Одним словом, изученные документы не дают мне основания пересмотреть взгляд на роль Петлюры в кровавых погромах, так как принятые им меры были формальны, декоративны и неэффективны.

ПРИЛОЖЕНИЕ № 2

Фрагменты из письма бывшего полковника Армии УНР Гавриила Петровича Антоненко г-ну Торресу, адвокату Ш. Шварцбарда, (13 декабря 1926):

«…действия С. Петлюры, поощряющие грабеж и насилие, и создали ту волну погромов, какие разразились с января 1919 года при вторичном отступлении С. Петлюры из Киева.

…начальники оперативных штабов, посылая части для занятия какого-либо города или пункта, подчеркивали, что по сведениям, переданным со штаба Главного атамана Петлюры, город еще прямой не тронут, или определенно указывалась сумма денег в золоте и место или пункт, в котором эти деньги хранятся. Атаманы в таких случаях обгоняли друг друга и, заняв город или местечко, искали золото в карманах мирного населения, убивая тех, кто золото спрятал и не хочет отдать…

…С. Петлюра лично назначал части, разрешая атаманам грабить и резать «жидов»…

…о том, что С. Петлюра разрешил грабить и резать «жидов», в армии его при втором отступлении из-под Киева в 1919 году все знали. Знали и то, что резня «жидов» расценивается им, С. Петлюрою, как храбрость, равная боевым на фронте заслугам…

Если встречались простаки, не знающие этого и, возмущенные нахальным дневным разбоем, принимали какие-либо меры к прекращению грабежа, то таких разбойники убивали — кто бы он ни был. Так погиб не один офицер, о чем С. Петлюра тоже знал, но преступников не наказывал.

…Все вышеизложенное точно и неоспоримо устанавливает тот факт, что С. Петлюра является главным виновником и организатором еврейских погромов на Украине…»

(Архив Чериковера: дело № 1421, листы 37004—37012)

ПРИЛОЖЕНИЕ № 3

Фрагменты из документа «Как наказывались погромщики в украинской армии».

Как указывают составители, в документе ^использованы очень широко все украинские материалы, предоставленные украинскому дипломатическому представителю в Западной Европе, еврею А. Д. Марголину командованием украинской армии в 1921 г. для того, чтобы…доказать еврейскому и европейскому общественному мнению, что украинская армия беспощадно боролась с погромами».

«В течение 1919 г. не известен ни один случай наказания погромщиков… по приказу Петлюры или ответственных руководителей украинской армии. Семесенко, Палиенко, Ангел, Козыръ-Зырка, Афнер (единичное упоминание: личность мною не установлена. — Ю. Ф.), Струк, Лазнюк — никто из этих атаманов, непосредственно подчиненных Петлюре, не был даже привлечен к ответственности».

Согласно рапорту № 83 от 4 октября 1921 г., «отдельные случаи наказания погромщиков имели место как раз в некоторых отрядах повстанцев, на которых влияние Петлюры распространялось лишь косвенно».

Автор рапорта Ю. Тютюнник в начале октября 1919 г. (он тогда не подчинялся Петлюре) в Вахновке расстрелял по суду четырех грабителей — бывших григорьевцев. Он же в местечке Тальком расстрелял пятерых погромщиков.

«Летом 1919 г. Тютюнник в районе Умани разоружил отряд не примкнувшего к петлюровцам повстанческого атамана Казакова, устроившего ряд кровавых погромов… приговорил к расстрелу 83 погромщика; приговор был приведен в исполнение на ст. Христиновка».

В мае — июне 1920 г. «впервые можно констатировать начатки действительно энергичной и систематической борьбы против грабежей и насилий со стороны армии» (следуют четыре примера наказания отдельных погромщиков). В ряде случаев приговоры носили мягкий или условный характер.

«Однако этот период энергичной борьбы с погромами… продолжался очень недолго. В августе 1920 г…петлюровские отряды вновь устроили ряд жестоких еврейских погромов… Сам Петлюра в этот период не подписал ни одного приказа о наказании погромщиков, если не считать многочисленных приказов общего характера, сопровождавшихся угрозой наказания».

«Единственный случай смертной казни представляет собой приговор военного суда особого конно-горного кавалерийского дивизиона от 21 августа 1920 г., которым казак Винник за грабеж в квартире Йоеля Австера в м. Залуковцы был приговорен к расстрелу; приговор был приведен в исполнение».

Судя по документам, определенную активность в борьбе с погромами проявлял командир полка черных запорожцев полковник Дьяченко. Он «выразил благодарность сотнику Курбе за убийство в м. Дзиговке на месте преступления (грабежа) казака Гринича». По его же приказам наказаны шомполами казаки Гнатюк, Андрушин, Гришко, Безушко и Безродный.

Весьма «либерально» реагировал на бесчинства ближайший сподвижник Петлюры генерал Омельянович-Павленко. В большинстве случаев он не доводил до конца расследование преступлений. Сведения о наказаниях таковы: казака Семкина за грабеж «временно держать под арестом»-, казаков Анурова и Палия отдать «под надзор ближайшего начальства».

Хорунжий Швидко, обвиненный в грабеже и убийстве, был оправдан. Проходивший по тому же делу чиновник Квятковский «присужден к перемещению на низшую должность». Хорунжий Разин за ряд преступлений лишен офицерского чина, а казак Гуриев не произведен в офицеры.

«За два года эти считанные случаи репрессий против погромщиков поистине немногочисленны и не способны были произвести должного эффекта. Тем более, что в большинстве случаев они не оповещались широко для всеобщего сведения… При этих условиях не удивительно, что погромные навыки армии оставались неизменными» (Архив Чериковера: дело № 2421, листы 36525- 36532). (В цитатах сохранен язык документа. — IO. Ф.)

INFO

Козлов А. Генерал Деникин.

Финкельштейн IO. Симон Петлюра.

К 59 Серия «Исторические силуэты». Ростов-на-Дону: «Феникс», 2000. - 512 с.

ISBN 5-222-01001-5

ББК 63.3

Серия «Исторические силуэты»

Козлов Александр Иванович

Генерал Деникин

Финкельштейн Юрий Евгеньевич

Симон Петлюра

Ответственный редактор И. Полонская

Редакторы Л. Григорьян, Н. Пимонова

Корректоры А. Авижас, Н. Пимонова

Художник С. Каштанов

Компьютерный дизайн А. Орленко

Лицензия ЛР № 065194 от 2 июня 1997 г.

Сдано в набор 21.12.99 г. Подписано в печать 18.02.2000 г. Формат 84х108 1/32. Бумага газетная. Гарнитура Петербург. Тираж 5000. Заказ № 92.

Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции ОК-00-93, том 2; 953000— книги, брошюры

Издательство «ФЕНИКС»

344007, г. Ростов н/Д, пер. Соборный, 17

Отпечатано с готовых диапозитивов в ЗАО «Книга»

344019, г. Ростов на Дону, ул. Советская, 57.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Текст на задней обложке

Сколько уже написано и прочитано о кровавых событиях российской истории XX века — революции, гражданской войне, терроре, еврейских погромах — и однако известно не все и многое остается неясным. Документальные биографии двух неоднозначных, хотя давно ставших хрестоматийными, исторических фигур того времени — еще одна попытка взглянуть на них заново и осмыслить их роль в событиях эпохи.

Content

А. И. Козлов
Генерал Деникин
Ю. Е. Финкельштейн
Симон Петлюра

А. Козлов ГЕНЕРАЛ ДЕНИКИН Печатается в сокращении

Введение

«…Да здравствует новый король!»

Корни

Выбор профессии. Юнкерские годы

Вхождение в офицерство

В Академии Генштаба

«…За характер». Царская немилость

Постижение искусства управлять

Причисление к Генштабу

Аналитик русско-японской войны

«Деникинская сопка»

Обретение фронтового опыта

Познание смысла революции

Армейские будни

Нарастание мировой катастрофы

На фронте первой мировой

Война, любовь и смерть матери

Осмысление крушения самодержавия

Противостояние хаосу и анархии

Конфронтация

Арест. В Бердичевской и Быховской тюрьмах

Большевистский переворот. Зарождение белого движения

Рождение Добровольческой армии. «Ледяной поход»

Политика «непредрешения»

Начало крестного пути

У последней черты

Капитан тонущего корабля

Агония

Человек без национальности

Ю. Финкельштейн СИМОН ПЕТЛЮРА

Введение

Загадки Симона Петлюры, или Парадокс антисемитизма

Интродукция

Сквозь багровый туман истории

По минному полю

Огонь по своим

Звездный час

Проскуровский погром

Чудо в Хмельнике, или Шекспир на украинской сцене

Приказ № 131 и другие

Любители и профессионалы

Парадокс антисемитизма

Заключение

Приложения

INFO