Юлиус Г. Шепс

ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ:

человек, проложивший путь

политическому сионизму

*

Иосиф Недава

ВЛАДИМИР ЖАБОТИНСКИЙ:

вехи жизни

*

© MusterschmidtGöttingcn, Zürich, Frankfurt

© Zeyev Zhabotinsky Gesharim and Misdar Z. Zhabotinsky

© Перевод: О. Е. Рывкина, 1998

© Оформление: издательство «Феникс», 1998.

Юлиус Г. Шепс

ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ:

человек, проложивший путь

политическому сионизму

Перевод с немецкого О. Е. Рыбкиной

ПРЕДИСЛОВИЕ

Брошюра «Еврейское государство. Попытка решения еврейского вопроса» была написана в 1895 году дотоле малоизвестным журналистом и литератором Теодором Герцлем под впечатлением дела Дрейфуса и вскоре стала своего рода «Коммунистическим манифестом» сионистского движения. В этой работе Т. Герцль пришел к убеждению, что решение еврейской проблемы может быть достигнуто только с обретением евреями внутренней и внешней свободы. Согласно его программе еврейский вопрос решится лишь путем массового возвращения евреев на свою историческую родину, что впоследствии и привело к беспримерному феномену — к возникновению в 1948 году государства Израиль.

Уже через несколько лет после смерти Герцля появились первые очерки о его жизни. Они принадлежали прежде всего современникам, которые интересовались жизнью и политической деятельностью Герцля. В этой связи следует назвать Адольфа Фридеманна, Баруха Хагани, Леона Келльнера, Рубена Брайнина и Адольфа Бема. Первую попытку написать его биографию, опираясь на более широкий круг источников, сделал Якоб де Хаас, один из прежних сотрудников Герцля — его книга была написана в 1922/23 годах на английском языке. В 1832 году вышла биография Герцля, принадлежащая Манфреду Геору. Лучшее из жизнеописаний Герцля, с научной тщательностью обобщившее все печатные и неизданные источники в цельную и наглядную общую картину, было создано в 1934 году Алексом Байном. За ним в 1959 ходу последовала работа Израэля Коэна на английском языке, а в 1960 году — книга Андре Шураки на французском. Последняя монография о Герцле была опубликована в Англии в 1874 году Десмондом Стюартом. На немецком языке после основополагающей работы Алекса Байна в 1964 году появилась диссертация Винфрид Дебертин, подробно анализирующая мир идей Теодора Герцля и предпринявшая интересную попытку оценить его политические и социальные идеи с исторической точки зрения и на основе израильской действительности.

В настоящее время Теодор Герцль и сионизм являются постоянными объектами для всякого рода упреков и нападок в связи с конфликтом на Ближнем Востоке. Несомненно, сионистская политика прошлого также может стать предметом критики. Но эта критика не должна вести к тому, чтобы (как это случается у иных из «новых левых») Теодор Герцль как провозвестник сионизма рисовался чуть ли не в сатанинском обличии, а сионистская идеология осуждалась целиком и полностью. Однако рассматривать сионизм как изолированный и специфический феномен неправомерно из-за реально существующих на Ближнем Востоке коллизий. Разумная дискуссия может основываться только на убеждении, что ближневосточная проблема должна рассматриваться лишь в связи с историческими судьбами еврейского народа. В конце концов, без тысячелетних дискриминаций, преследований и погромов в нашем столетии дело не дошло бы до создания еврейского государства в Палестине — государства, сам факт существования которого является причиной противостояния на Ближнем Востоке.

Поэтому настоящая книга, в основном обобщающая известные материалы жизни и деятельности Герцля, задумана не только как биография, но имеет целью, с одной стороны, осветить положение евреев в Европе на рубеже веков, а с другой — помочь читателю лучше понять ранний период сионистского движения.

ДЕТСТВО, ЮНОСТЬ, СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

Теодор Герцль родился 2 мая 1860 года в венгерском городе Пеште. По отцовской линии его предки были выходцами из Богемии, Моравии и Силезии. Отец его, Якоб Герцль, поселился в Пеште лишь в 1856 году и сумел выбиться в люди, много и упорно трудясь экспедитором и финансовым посредником. В 1870 году в школьном аттестате своего сына он именуется директором Венгерского банка. Мать, Жанетта Герцль, урожденная Диамант, происходила из семьи, которая предположительно в 16 веке эмигрировала из Филиппсбурга (Баден), некоторое время жила в Пруссии и примерно с 1800 года осела в Пеште.

Детство Герцля пришлось на то время, когда евреи в Венгрии получили равноправие благодаря конституции 1867 хода — равноправие, которое, впрочем, имело своим условием национальную ассимиляцию:

«Проживающих в стране евреев мы рассматриваем не как чужой народ, а как религиозную общность, которая вследствие своей веры была лишена гражданских прав…». Однако подобное намерение растворить евреев среди мадьяр должно было натолкнуться на сильное сопротивление первых, поскольку оно могло привести к полному искажению еврейского самосознания. Ведь стремление к Сиону и надежда вернуться на Землю обетованную были неизменными для еврейского народа в течение всей долгой истории его жизни в диаспоре. Слиться с мадьярами можно было только отказавшись от принципа единства еврейского парода и от иудаизма. В той мере, в какой евреи в Венгрии и в других странах имели возможность участвовать в общественной, политической и культурной жизни, многие из них уже полностью ощущали себя гражданами того государства, в котором они живут и постепенно утрачивали ощущение принадлежности к своему народу.

Теодор Герцль ничего не сообщает о впечатлениях детства и юности, связанных с борьбой в еврейской среде за равноправие и ассимиляцию. Поэтому о его ранних годах можно сказать немногое. В родительском доме, как и в других ассимилированных или пытавшихся ассимилироваться еврейских семьях, к вопросам религии относились довольно равнодушно, несмотря на то, что в доме придерживались еврейских религиозных обычаев и традиций и Теодор Герцль вместе с отцом регулярно посещал вечером в пятницу и утром в субботу синагогу. В юности более сильное влияние оказала на Теодора мать, считавшая главной задачей своего воспитания ввести сына в мир немецкой культуры, который для нее, как и для большинства пештских евреев того времени, представлял наибольшую ценность. От нее Теодор также унаследовал качества, ставшие определяющими в его дальнейшей жизни. Как пишет биограф Герцля Алекс Байи, это была прежде всего «предрасположенность к поэзии и сатире и вообще тяга ко всему необычному, нервно-вибрирующему, чувствительному». Он и его сестра Паулина, которая была старше его на год и в 1878 году умерла от тифа, бесспорно, многим были обязаны материнскому влиянию.

Осенью 1866 года Герцль посещал «Пештскую израильскую нормальную главную школу», народную школу под эгидой Псштской культурной общины. Он не проявил там никаких особых дарований, но его познания в венгерском и немецком языках в табелях неизменно оценивались как отличные. Оценки по другим предметам — религия, счет, чистописание и рисование — колебались между «хорошо», «очень хорошо» и «отлично». Однако эта школа, по-видимому, не оказала на молодого Герцля сколько-нибудь существенного воздействия.

«Мое раннее воспоминание об этой школе, — говорится в краткой автобиографии 1898 года, — это побои, которым я подвергался за то, что не знал подробностей исхода евреев из Египта». Остается открытым вопрос, имеет ли это болезненное детское переживание, о котором сообщает взрослый мужчина, некое символическое значение, как предполагают Рубен Брайнин или Алекс Байн.

Гораздо более значительным был проявившийся у него в ранние годы интерес к технике. Паровая машина, строительство железной дороги и расцвет судоходства подстегивали его воображение. Окончание строительных работ на Суэцком канале в 1869 году, широко обсуждавшееся современниками, настолько взбудоражило его, что он вознамерился идти до стопам строителя канала Фердинанда Лессепса. Он поверил отцу свою заветную мечту: когда он вырастет, то пророет Панамский канал. Однако его жизненный путь пошел в другом направлении. Тем не менее в его сообщениях, которые он, будучи корреспондентом «Новой свободной прессы» в Париже, передавал о строительстве Панамского канала, еще звучит то волнение, которое вызывал этот проект у него в детстве. Да и позднее в его статьях технические вопросы играли немаловажную роль. Прежде всего это отразилось в его ставшей знаменитой программной работе «Еврейское государство», а также в не менее известном романе «Древняя новь», где он дал разыграться своей технической фантазии, по-прежнему считая, что техника поможет решить кардинальные проблемы человечества.

Пока же с осени 1870 года он посещал пештскую городскую Высшую реальную школу, куда он был принят благодаря его общей одаренности и склонности к техническим дисциплинам. Однако его действительные способности, по-видимому, были несколько завышены родителями. Хоть он и обладал некоторым техническим воображением, у него явно отсутствовали технико-конструктивные данные, да и вообще умение мыслить в технических категориях. Из его школьных табелей тех лет видно, что по языковым предметам (немецкий и венгерский), по географии и истории у него были сплошные «хорошо» и «отлично», оценки же по геометрии и черчению колебались между «хорошо», «удовлетворительно» и даже «неудовлетворительно». Таким образом, его достижения явно оставляли желать лучшего и не соответствовали тем надеждам, которые на него возлагались. Однако мальчик неохотно посещал школу не только поэтому. В эти годы в Пештской Высшей реальной школе в скрытой форме процветал антисемитизм.

Отношение широких кругов к евреям в середине 19 века, очевидно, можно объяснить лишь тем, что еврейство, которое теология со времен средневековья клеймила как «антихристианское», после крушения революционного движения 1848 года стало рассматриваться как «антисоциальное» и «антинациональное». В школьные годы Теодор Герцль, скорее неосознанно, чем сознательно, ощутил роль козла отпущения, закрепившуюся за евреями как за чуждым народу меньшинством. Эти новые формы враждебности к евреям были связаны в Венгрии, помимо всего прочего, с серьезным кризисом в торговле, разразившимся весной 1873 года после благоприятной конъюнктуры эпохи «грюндерства». Многие обанкротились, отец Герцля также понес убытки. Неудивительно, что при существовавшем отношении к евреям вина за этот кризис была возложена на них. Кроме того, увеличение числа евреев в Будапеште после уравнения в правах 1867 года и постоянный рост мадьярского национализма вызвали обострение антиеврейских настроений, которые достигли своей кульминации в 1882 году на процессе о ритуальных убийствах в Тице-Эцларе.

Но сильнее, чем интерес к еврейской проблеме, определивший всю дальнейшую жизнь Герцля, были в эти годы его литературные притязания. Он много читал и пробовал свои силы, ставя небольшие пьесы в семейном кругу. Под влиянием Гейне и Ленау Герцль попробовал себя в стиха? и рассказах. За малым исключением они написаны на немецком языке, в пользу которого он сделал тогда окончательный выбор, скорее всего, в основном под влиянием матери. Алекс Байн, систематически работавший над его наследием, сообщает о множестве стихов, написанных, по-видимому, в те годы. По мнению Байна, они были не слишком оригинальны. «В них говорится в весьма тривиальной форме об отвергнутой любви». Повседневные впечатления отражаются в кратких набросках, «в которых можно заметить больше тенденциозности и пыла, чем убедительности».

Однако интересным и характерным для будущего вождя сионистского движения является тот факт, что он вскоре объединил и организовал литературные устремления своих друзей и свои собственные. В начале 1874 года он основал объединение школьников под названием «Мы», президентом которого и был избран. «Мы создаем общество, — так начинаются написанные им «Основные правила», — в котором всячески обогащаем свои знания, пишем небольшие рассказы, сказки, и тем самым формируем наш язык». На заседаниях объединения зачитывались в основном произведения самого Герцля, которые свидетельствовали о довольно высоком для его возраста писательской квалификации: сказания («Сын Венцеля»), сказки («Амазин и гений», «Заколдованная арфа»), новеллы и рассказы («Борьба за право мести», «От Парижа до Ламбессы»), юморески («Чужие», «Немезида»), а также стихотворения — «Умирающий комедиант», «Дух нового времени»).

Занятия писательством, естественно, не могли положительно сказаться на школьных успехах Герцля. Его оценки стали значительно ниже, и прежде всего по техническим предметам. Уже нельзя точно сказать, послужило ли причиной именно это или дело решил растущий в школе антисемитизм, но в феврале 1875 года Герцль школу оставил. Однако родители обеспечили ему в течение года частные занятия по греческому, латинскому, английскому и французскому языкам с тем, чтобы подготовить его к поступлению в евангелическую гимназию. Примечательно, что он изучал классические языки, но не древнееврейский. Наконец в феврале 1876 года он поступил в евангелическую гимназию, в которой большинство составляли еврейские ученики и где поэтому можно было не опасаться антисемитской настроенности одноклассников и преподавателей.

Во время обучения в гимназии Герцль не оставил своих литературных занятий. Период его пребывания в «Мы» продолжился на встречах «Немецкого союза самообразования», учебной организации в стенах гимназии. Примечательно, что в это время у него пробудился интерес к историческим и актуальным политическим темам, что нашло свое отражение, к примеру, в сочинении о Савонароле («Итальянский реформатор») или б стихотворении под названием «В Каноссу мы не пойдем». Здесь уже явно проявляется партийная ангажированность Герцля в разворачивающейся дискуссии о борьбе культур. К этому же периоду относятся его первые успешные попытки книжных и театральных рецензий в «Пештском Ллойде», популярной в Будапеште газете. Школа сама по себе интересовала его все меньше и меньше, не в последнюю очередь потому, что его литературные склонности плохо сочетались с гимназической программой. В 1878 году он сдал экзамены на аттестат зрелости с весьма средним результатом.

Несмотря на решение стать писателем, Герцль, получив аттестат, счел разумным продолжить учебу, чтобы обеспечить себя в будущем надежный заработок. Поэтому осенью 1878 года он поступил на юридический факультет Венского университета. Как он неоднократно говорил, наибольшее впечатление во время учебы на него произвело римское право, которое читали Гофман, Экснер и Массеи. Это ощущается прежде всего в его работе «Еврейское государство», где он использовал принципиальные положения римского права, чтобы обосновать легитимность действий меньшинства от имени всего народа, Кроме того, в Венском университете он слушал лекции Лоренца фон Штайна по политической экономии и философии права. Эти лекции послужили импульсом для его последующих интенсивных занятий социальными и экономическими вопросами. Наконец, Фурнье ввел Герцля в мир новейшей истории Европы, а Ленц познакомил его на своих лекциях с проблематикой национального государства. Поэтому, как справедливо отмечает Байн, «он сам до конца не сознавал, на сколько его будущие воззрения базировались на материале этих лекций».

В памяти Герцля ярче запечатлелась жизнь вне стен аудиторий.

«Сам я, — пишет он в дневнике 1895 года, — в молодости был игроком — подобно Лессингу, Лаубе и многим другим впоследствии солидным людям, но я был игроком лишь потому, что моя жажда деятельности не находила другого выхода». А в краткой автобиографии 1898 года он признается, что участвовал «во всех студенческих сумасбродствах». Были ли это венские кафе или кружки литераторов — в любом случае они притягивали Герцля сильнее, чем лекции в университете. Он вступил в «Академическую читальню», членами которой были в основном немецкие, славянские, а позже и венгерские студенты. «Читальня» поддерживала либеральные общеавстрийские тенденции и с самого начала находилась в оппозиции к основанному в 1871 году «Читательскому обществу германских студентов», исповедующему агрессивно националистические взгляды и готовящему студентов к борьбе германского элемента в Австрии с другими национальностями.

Разгоревшееся в академической сфере противостояние между черно-желтым и черно-красно-золотым, в которое Герцль окунулся во времена своего студенчества, было ярким отражением общей политической ситуации в австро-венгерской монархии. Славянские, мадьярские и романские регионы с середины 18 века все меньше ощущали себя связанными с дунайской монархией и стремились к культурной, а частично и к политической автономии. Поэтому немецкое меньшинстве в этих частях страны неизбежно испытывало растущее культурное давление. Помощи оно фактически не получало. Наоборот, император Франц Иосиф все новыми уступками пытался как можно крепче привязать к империи центробежные славянские силы. Однако это привело к двойной неудаче. Славяне оставались враждебны государству, а живущие в славянских частях империи немцы все больше ожесточались. Они изменили свою прежнюю общелиберальную позицию на откровенно националистический курс и проникнулись симпатией к Гогенцоллернам. Все больше ощущали они не только культурную, но и политическую связь с Германской империей.

В этой атмосфере в 80-е годы возникли немецкие студенческие корпорации с ярко выраженной шовинистической направленностью. Три четверти из них, как показал Дитрих Герцог в своей статье «Теодор Герцль как член студенческой корпорации», происходили из германо-славянских пограничных областей. Герцль в поисках подходящей студенческой организации выбрал в этих обстоятельствах не Данубию или Амелунгию, куда обычно вступали молодые венские евреи, отдающие предпочтения скачкам, салонам и фехтованию, а германско-национальную Альбию, основанную в 1873 году, где были очень распространены дуэли. Он получил прозвище Танкред (из «Освобожденного Иерусалима» Тассо). Вначале его еврейское происхождение не вызывало недовольства. Немцем в Альбии считался (по крайней мере, в то время) тот, кто сам относил себя к германскому культурному пространству. Не спрашивали ни о конфессии, ни о «расе». В конечном счете его товарищам важно было прежде всего утвердить свою «немецкость» в пику славянам.

Однако антисемитизм, нарастающий в эти годы из-за массового притока восточных евреев в Вену, не мог не наложить своего отпечатка на студенческие корпорации. В студенческих кругах юдофобские настроения подогревались прежде всего выступлениями депутата Георга фон Шёнерера, умевшего очень ловко увязывать великогерманские идеи с антиеврейскими лозунгами. Наконец, в марте 1883 года произошел скандал на пирушке «Союза германских студентов». На этом собрании, на котором кроме 850 членов союза присутствовали также представители всех германских националистических корпораций, будущий писатель Германн Бар, тогда еще новичок («салага») в объединении Альбия, произнес речь, которая прозвучала как великогерманско-антисемитское кредо. Присутствующие бурно приветствовали Бара не только за его антигабсбургские, но прежде всего за его антисемитские разглагольствования. В ответ на это полиция собрание разогнала. Таким образом, Альбия избрала направление, которое стало неприемлемым для всякого еврея, осознающего себя таковым. В резком письме Герцль заявил о своем выходе из корпорации. Позднее он иронически говорил: «Я распрощался с этими высокородными молодчиками». Впрочем один еврей, член Альбии Пауль фон Портхайм, не нашел ничего предосудительного в том, что союз не отмежевался от высказываний Бара, он даже посчитал, что Герцля необходимо проучить за «дерзкую форму его заявления о выходе из корпорации». Однако Герцля просто вычеркнули из списка членов организации. В 1885 году в «Линцкую партийную программу» были включены откровенно юдофобские положения. С этого момента больше ни один еврей не вступил в Альбию.

Это был первый случай, когда Герцль непосредственно столкнулся с еврейским вопросом. Так или иначе, он стал внимательно читать литературу по этой проблеме. В своем юношеском дневнике (8 февраля 1882 года) он вступил в спор с книгой Вильгельма Йенсена «Евреи из Кельна», рассказывавшей об одном эпизоде XIV века — преследованиях евреев в Кельне, вызванных эпидемией чумы. Насколько можно судить по дневниковым записям, Герцль считал, что до погромов дело дошло тогда из-за пребывания евреев в гетто, и, по его мнению, это имело принципиальное значение и для XIX века. Единственным решением еврейского вопроса Герцль видел тогда в безусловной ассимиляции. Он утверждает: «Скрещивание западных рас с так называемыми восточными на основе общей государственной религии — вот достойное и великое решение!» В это же время появилось сочинение Евгения Дюринга «Еврейский вопрос как проблема расового характера и его вредоносность для жизни и культуры», в котором он попытался «научно» обосновать растущий антисемитизм. Герцль был возмущен требованиями Дюринга исключить влияние евреев в общественной жизни и прессе, поставить их имущество под государственный контроль, ограничить их число на государственной службе в соответствии с процентным соотношением к остальному населению и запретить браки с ними. В гневе он записал в свой дневник 9 февраля 1882 года: «Гнусная книжонка. И, к сожалению, блестяще написана… Если такой знающий и проницательный человек, каким, несомненно, является Дюринг, к тому же имеющий глубокое и действительно универсальное образование, способен написать такое, чего же ожидать от невежественной толпы?» Разумеется, Герцль резко отверг предложенное Дюрингом решение. Однако по его реакции нельзя не заметить, насколько его поразила дюринговская «расовая доктрина». Даже в «Еврейском государстве» отдельные умозаключения, бесспорно, являются откликом на писания Дюринга. Скорее всего, в тот момент Герцль еще не пришел к последовательным выводам, но его вера в то, что «еврейский вопрос» исчезнет сам собой, была основательно подорвана.

ДРАМАТУРГ И ФЕЛЬЕТОНИСТ

После сдачи экзаменов и получения ученой степени доктора юриспруденции в мае 1884 года Герцль получил доступ к юридической практике в венском земельном суде. Однако осознание того, что ему как еврею не удастся продвинуться в австрийской чиновничьей монархии отбило у него всякую охоту к государственной службе. Он мог бы, как другие евреи, его товарищи по университету, заняться частной адвокатской практикой, но это не соответствовало его желаниям, тем более, что он не испытывал горячего интереса к юриспруденции. Поэтому в августе 1885 года он решил уволиться со службы, чтобы стать свободным писателем, о чем он мечтал еще в гимназии, и следовать своим литературным наклонностям.

Разумеется, решение отказаться от удобств обеспеченного чиновничьего существования далось Герцлю нелегко, однако он чувствовал себя призванным к жизни литератора и драматурга. Его первые успехи на литературном поприще были достаточно скромными. Такие вещи, как драма «Молодые» или комедия «Маменькин сынок», хоть и свидетельствовали о некотором даровании, но были всего лишь робкими попытками обрести собственный стиль. Справедливо или нет, но известный актер того времени Фридрих Миттервурцер, которому Герцль в январе 1885 года читал первый акт своей пьесы «Разочарованные», прервал его лаконичным признанием, что больше не в силах выносить эту скукотищу. Впрочем, созданную по наброску Катюля Мендоса одноактную пьесу «Табарин», в которой Герцль нещадно эксплуатирует настрявшие в зубах эскапады времен кардинала Ришелье, тот же Миттервурцер счел вполне приемлемой. Однако, несмотря на редкие комплименты, Герцль стал сомневаться в своем драматургическом призвании. Популярному фельетонисту и театральному деятелю Паулю Линдау он написал в июле 1885 года:

«Мои прежние вещи либо вообще не читались, а если и читались, то не принимались, а если и принимались, то не ставились… Пора бы со всем этим покончить».

Тем не менее обескуражен он не был. После ухода с государственной службы Герцль, преисполненный надежд, отправился в путешествие, пролегающее через Мюнхен, Штутгарт, Гейдельберг, Майнц, Аахен, Бельгию и Голландию и в сентябре 1865 года вновь вернулся в Вену. Он снова сочинял для сцены, писал остроты для сатирического листка «Блоха» и попробовал свои силы в статьях, которые порой ему удавалось пристроить в другие газеты. Однако же такая деятельность его совершенно не удовлетворяла. Поэтому он упаковал чемоданы и собрался ехать в Берлин в надежде поставить там свой пьесы «Дело Хиршкорна», «Табарин» и «Маменькин сынок». «Ведь только пьеса, имевшая успех на берлинских подмостках, ставилась потом в других немецких театрах», — писал он.

Но Берлин был к нему тоже не слишком благосклонен. Хотя Герцля принимали охотно и любезно, хоть он и свел знакомство с такими заметными театральными деятелями, как Фридманн, Валльнер, Маутнер, Блох и Блюменталь, его усилия не увенчались успехом. Театральный агент Блок, который должен был заниматься продвижением его произведений в ближайшие годы, считал перспективным лишь «Дело Хиршкорна». Впрочем, в конце сентября он послал «Маменькиного сынка» одновременно в венский Бургтеатр и берлинский Хофтеатр. Однако все его усилия были безуспешны. Театры отказывали. Только сообщение том, что Миттервурцер с большим успехом сыграл в Нью-Йорке «Табарина», не позволили Герцлю покинуть Берлин в полном разочаровании.

Заметки об успехе «Табарина» в Нью-Йорке постепенно открыли перед Герцлем двери редакций уважаемых газет. Теперь он везде был желанным гостем со своими статьями, которые раньше частенько отвергались. Он приносил в «Венскую прессу» веселые и едкие заметки, которые подписывал псевдонимом «Кунц» — по имени шута императора Максимилиана, последнего рыцаря Кунца фон дер Розена. Морис Сцепе, издатель «Венского листка», хотел даже зачислить Герцля в штат. Однако из этого ничего не вышло, так как Герцль не согласился на испытательный срок. «Как бы ни хотел я работать под Вашим руководством, я не могу согласиться, пусть и на короткий, испытательный срок», — писал он Сцепсу.

В конце июля 1886 года Герцль съездил во Францию, чтобы отдохнуть от работы над только что законченной комедией «Его Высочество». Он отказался от первоначального намерения сочинять статьи для «Прессы», чтобы, как он писал родителям, лучше «наполнить свои глаза и уши». Основными пунктами этого безмятежного путешествия были Руан, Дьепп, Гавр и Трувиль. С большой неохотой он возвратился в Вену; к этому его вынудил недостаток средств. Он был доволен путешествием, так как не только отдохнул, но и «вновь увидел большой кусок мира или кусок большого мира».

В октябре 1886 года он вновь был в Берлине, где рассчитывал поставить свою комедию «Его Высочество», сатиру на власть денег в буржуазном обществе. При этом он уже пользовался некоторой поддержкой; так, Франц Валльнер, будучи опытным театральным деятелем, дружески помогал ему. Однако важнее было знакомство с Артуром Левисоном, главным редактором «Берлинского листка». Левисон предложил Герцлю присылать в газету нечто вроде еженедельной венской хроники. Это было больше того, на что он мог рассчитывать.

До весны 1887 года и осенью того же года Герцль регулярно писал по разу в одну-две недели статьи для понедельничного выпуска газеты под рубрикой «Путешествие вокруг света», и лишь несколько из его заметок Левисон отклонил. Сами статьи были весьма разнообразны по своему содержанию и значению и затрагивали самые различные темы общественной, политической, театральной и литературной жизни. Впрочем, в них нигде не делается попытки проникнуть в суть событий и взаимосвязей. Как пишет Алекс Байн, Герцль использовал материал лишь для того, «чтобы блеснуть своим остроумием». Хотя статейки в три небольших газетных столбца не вызывали особой сенсации среди берлинской читающей публики, они все же производили некоторое впечатление в литературных кругах.

И все же писательская активность и определенные успехи не удовлетворяли Герцля в полной мере. Видно, этим объясняется настигшая его тяжкая депрессия. Выйти из нее Герцлю долго не удавалось. Родители, желая помочь сыну, предложили ему путешествие на юг. Он с восторгом ухватился за это предложение и в середине февраля 1887 года через Венецию и Пизу отправился в Рим. Пробыв там недолго, он направился в Неаполь, на Капри, Амальфи, затем опять через Неаполь и Рим во Флоренцию, наконец, через Болонью, Падую, Венецию — домой. Его письма родителям лаконичны, но полны восторженных впечатлений. «Я свеж и бодр, — писал он 27 февраля из Рима, — мучительное переутомление, от которого я так страдал в Вене, хоть и не писал вам о нем, сменилось бодростью и ощущением счастья». А с Капри он сообщал 17 марта: «Мое потрясающее, восхитительное путешествие, видимо, достигло здесь своей кульминации вершины, на которой мне так одиноко, спокойно и чудесно, как на высоком глетчере… Нужно отказаться от того яростного и изматывающего стиля работы, который я практиковал в последние годы. Что толку в успехах, если больше не можешь ими наслаждаться. Определенные отрезки пути мне приходилось брать приступом, но отныне я буду не штурмовать, а завоевывать».

Как справедливо заметил Леон Келльнер, путешествие по Италии стало «подлинным началом его литературной карьеры в Вене». Герцль постепенно приобретал известность и стал получать предложения. К примеру, издатель «Веселых листков» (Герцль много для них писал) предложил ему переселиться в Берлин и возглавить редакцию журнала «Мир сцены», который намеревался издавать. Однако с запланированным журналом ничего не вышло. Не удалось Герцлю также стать преемником Оскара Блументаля в качестве театрального критика в «Берлинском листке». Поэтому действительно радостным и обнадеживающим стало известие, что его комедию «Ваше Высочество» принял к постановке Вальнер-театр в Берлине. 18 марта 1888 года состоялась премьера, хорошо встреченная и публикой и прессой.

Летом в издательстве Ф. Фройнда в Лейпциге вышел первый сборник его небольших работ. Собранные под заголовком «Новое от Венеры» эссе, очерки и рассказы фурора не произвели, однако напомнили прессе и публике о существовании венского литератора по имени Теодор Герцль. Очевидно, ту же цель преследовал вышедший в том же издательстве в 1888 году сборник под названием «Книга глупости». В обе книжки вошло лучшее из того, что было до сих пор опубликовано Герцлем. Интересно не столько содержание этих книг, сколько взгляды и настроения автора, запечатленные в них открыто или между строк. Учитывая будущее Герцля, показательны пассажи, посвященные его впечатлениям от еврейского гетто в Риме. В очерке «Солнце и тень» Герцль пишет: «Что это за чад и что это за проулок? Множество распахнутых дверей и окон, а за нами бескровные опустошенные лица. Гетто! С какой низкой и хамской злобой преследовали этих бедолаг, все преступление которых заключалось в верности своей религии». И далее: «Теперь мы пошли гораздо дальше; евреям ставят в вину их горбатый нос, а также их богатство, даже если они его и не имеют».

В июле 1888 года Герцль отправился через Бельгию в Англию, где ему впоследствии часто придется бывать как лидеру сионистского движения. Во время промежуточной остановки в Майнце он испытал потрясение, о котором вспоминал и много лет спустя: он впервые услышал пресловутый выкрик «хеп-хеп». «Вечером я забрел в недорогой бар, — писал он в 1895 году в своем дневнике, — выпил там кружку пива, а когда встал и сквозь гвалт направился к двери, какой-то молодчик прокричал мне вслед «хеп-хеп». Все заржали». Если не принимать во внимание этого эпизода, остальное путешествие в Лондон Герцль проделал в прекрасном настроении. Лондон его поразил. Это самый красивый город, который я знаю — писал он родителям, — он даже красивей Парижа. За время этой поездки он сочинил больше дюжины очерков, которые были приняты венской газетой «Новая свободная пресса» и, к удовлетворению Герцля, напечатаны.

Вернувшись в Вену, он обратился к известному журналисту Хуго Виттманну с кратким деловым письмом: «Не хотите ли вместе со мной написать развлекательную пьесу? На мой взгляд, у меня есть подходящая идея…» Состоявшаяся вскоре беседа закончилась успешно: Виттманн охотно согласился. Так в результате их совместной работы возникла комедия «Браконьеры», выдержанная в бульварном духе и отвечавшая вкусам своего времени и по материалу, и по форме. Она была принята Бургтеатром, 19 марта 1889 года состоялась премьера, восторженно принятая публикой. То, что имена авторов были неизвестны, лишь привлекло к ней больше внимания и обеспечило ей успех. Годами эта пьеса шла на всех известных сценах германоязычного пространства и принесла авторам недурной гонорар.

То, что, несмотря на многообещающие успехи на театральных подмостках, Герцль не давал себе передышки, но изо всех сил старался укрепить свою писательскую известность, было вызвано особой причиной. Он вознамерился жениться на Юлии Нашауэр, с которой был знаком уже несколько лет. Эта была девушка из уважаемой еврейской торговой семьи, на восемь лет моложе его. Судя по дневниковой записи от 7 сентября 1887 года, это не было внезапным решением. В этот день он записал: «Она всегда меня любила. Я женюсь на ней. Я уже сказал ей об этом». 25 июля 1889 года на горном курорте Райхенау состоялось бракосочетание. Для свадебного путешествия молодожены выбрали Францию и посетили все те места, где когда-то уже побывал Герцль — Париж, Кальвадос, Трувиль…

Если до сих пор Герцль был озабочен лишь сочинением пьес для сцены и очерков для газет, то за этим не стояла необходимость зарабатывать как можно больше. С женитьбой все изменилось. Поскольку в семье его жены царил стиль жизни крупной буржуазии, а вскоре пошли и дети, Герцлю пришлось искать себе доходное занятие. Однако удача ему не сопутствовала. Написанная в 1889 году комедия «Что будут говорить?», поставленная в Праге и Берлине, не имела успеха ни у публики, ни у критики. Другие пьесы, как например, комедию «Дама в черном», так же написанную в соавторстве с Виттманном, критика разнесла в пух и прах. Разумеется, у этих неудач было много причин. Возможно, наиболее существенной была та, что Герцль в своих драматических произведениях не касался современных социальных и политических проблем. Как писал Алекс Байи: «Гремящая поступь народных масс, которую так чутко услышал молодой Герхардт Гауптманн, лишь приглушенно проницала шелковую завесу герцлевской буржуазности». Келльнер заметил, что он со своими буржуазными проблемами опоздал на десятилетие. Но даже если бы Герцль в своих пьесах больше внимания уделял насущным вопросам современности, и это не гарантировало бы их прочного успеха на сцене.

КОРРЕСПОНДЕНТ В ПАРИЖЕ

Во время заграничной поездки Герцль получил телеграфный запрос, готов ли он в качестве корреспондента «Новой свободной прессы» отправиться в Париж. Герцль немедленно согласился. Порученное ему задание «обеспечивать газету из Парижа всем тем, что представляет для нее интерес» Герцль к полному удовлетворению редакции выполнял. По истечении четырехмесячного испытательного срока он был принят в штат на условиях, которые для человека тридцати одного года от роду были вполне приемлемы: с марта 1892 года он получал фиксированный ежемесячный гонорар в размере двенадцати тысяч франков при полном возмещении профессиональных расходов. Герцль был очень доволен. Уже за несколько лет до момента, когда представилась перспектива занять пост парижского корреспондента «Франкфуртской газеты», он восторженно писал родителям: «Гейне был парижанином. Затем, после долгой литературной паузы Линдау, лотом Виттманн. Лингер из «Новой прессы», Бловитц из «Таймс» занимают здесь такое же положение, как послы. Левисон начал свою нынешнюю карьеру как парижский корреспондент «Кельнской газеты». И еще: «Место парижского корреспондента — это трамплин, с помощью которого я высоко взлечу, вы будете мною довольны, дорогие мои…»

На посту парижского корреспондента для Герцля начался новый период его жизни. Работа для сцены с ее триумфами и провалами завершилась. Переписка с Артуром Шницлером, которого он знал со студенческих лет, дает интересные сведения о дальнейшем развитии Герцля. «Очевидно, — писал он Шницлеру в конце 1892 года, — вы никогда не находили в моей чепухе, пробившейся на подмостки, того тона, который пришелся бы Вам по вкусу… Мне всегда хотелось обращаться именно к таким людям, как вы. Увы, мне это не удалось». И далее: «В театре, с которым я отныне покончил, я чувствовал себя не в своей тарелке. Пьесы, в которые я верил, в которых я себя выразил, вообще не шли. Когда же я в каком-то лихорадочном отчаянии опустился до драмодельства, меня стали ставить — и насмехаться. И если я, что случается крайне редко, думаю о своем месте в немецкой литературе, мне остается лишь горько улыбаться». Даже неоднократные настояния Шницлера снова взяться за драматургию не заставили Герцля отступиться от принятого решения. В письме от 2 января 1893 года он вздыхает: «Мои рукописи! Я напрочь забыл о них. От упражнений в искусстве мне осталось лишь немного любви к искусству, а иногда, в часы потерянности — тоска по поэтическому творчеству». 17 мая 1893 года он пишет: «Простите, но все это в прошлом, отныне я всего лишь журналист…»

И Герцль полностью окунулся в журналистику. Его корреспонденции и статьи из Парижа — и в стилистическом, и в содержательном плане — репортерские шедевры. Идет ли речь о политических событиях или о событиях в театральном и художественном мире, читатели «Новой свободной прессы» получают полное представление о самом существенном в жизни французской столицы. Разумеется, на первых порах Герцль еще остается литератором, далеким от политики, каким был еще недавно. Поэтому вначале он взирает на политику с презрением; насмешка приправлена у него горечью, и он не хочет видеть среди людей, деятельность которых он должен освещать, большой разницы между «мошенниками» и «одураченными», ибо, как формулирует Герцль, «вчерашние одураченные и травимые это, возможно, завтрашние мошенники, шантажисты и наглецы».

Наблюдая за всей этой свистопляской, он временами мрачно развлекается. В первые месяцы своего пребывания в Париже он пишет: «Жизнь — не только боль, но и игра, над которой гомерически смеются боги. Ее нужно просто-напросто наблюдать, установив верную дистанцию».

Но постепенно отношение Герцля к «историографии сегодняшнего дня», как он неоднократно называл свою корреспондентскую деятельность, изменилось. Он стал все больше и больше интересоваться политическими и социальными проблемами французской республики. Этому способствовал и ход событий. Во внешней политике произошло сближение с Россией, которое должно было вывести Францию из изоляции и обеспечить ей более сильные позиции среди мировых держав. Внутри страны также заметно укрепились основы республики, с самого своего провозглашения подвергавшейся нападкам. Министру внутренних дел Констану удалось предотвратить националистический переворот под руководством Буланже. Однако внутреннее брожение не прекращалось. Скандалы и процессы, связанные с коррупцией, сотрясали молодую республику и подтачивали позиции главной опорной силы республики — буржуазии.

Первая корреспонденция Герцля «Франция в 1891 году» показывает, настолько быстро он сумел вникнуть во французские дела. После обзора внешней политики и позиции кабинета Фрей-сине Герцль в этой корреспонденции перешел к социальным вопросам, которые тогда особо волновали умы. Причиной этого интереса было, несомненно, всеобщее беспокойство, охватившее зимой 1891/92 гг. широкие слои населения в Европе. Все озабочено наблюдали за последствиями неурожая в России, вызвавшего страшный голод. Демонстрации безработных в Вене и Берлине, которым пытались противостоять с помощью полиции и законов о защите рабочих, усугубляли всеобщую тревогу. Забастовки во Франции также сигнализировали о растущем народном недовольстве.

«Здесь любят, — резюмировал Герцль в одной из своих статей, — сравнивать социалистические тенденции конца нынешнего века с революционными настроениями века прошлого и предсказывают крах общества, которое по идее уже проиграло». Впрочем, Герцль тоже не мог предложить способа решения социальных и экономических неурядиц. Он лишь выразил мысль, характерную впоследствии для его концепции «еврейского государства»: «когда-нибудь техника примирит труд и капитал».

Чем глубже проникал Герцль в политические проблемы, тем более личным становилось его возмущение той бездарностью, с которой политики управляли народами и государствами. Естественно, у Герцля крепло желание как-то исправить существующий миропорядок. Потребность в художественном воплощении мира была теперь вытеснена надеждой внести свой вклад в его улучшение. Статья «Assistanse par le travail»[1], (к сожалению, она сохранилась лишь в отрывках), ясно демонстрирует направление его мыслей в этот период. Однако барон Хлумецкий, вождь немецких либералов и президент австрийской палаты депутатов, которому он послал статью, не оценил его идей.

Тем не менее Герцль представил свое предложение 2 августа 1893 года на обсуждение в «Новой свободной прессе». Суть «поддержки трудом» заключалась в том, чтобы деньги, выделенные бедным как подачки, использовать в качестве вознаграждения за нерентабельные работы, которые поручаются безработным, чтобы «подбодрить их, морально поддержать и утешить трудом». Разумеется, благодаря этому предложению Герцль не вступил на путь «либерального решение социальных вопросов», как он сам считал; но от подобной «поддержки трудом» он ожидал, что она станет «замечательным регулятором потребности в работе». С биографической точки зрения эти предложения и формулировки представляют огромный интерес. И не только потому, что они обнаруживают жгучее влечение Герцля к социальным проблемам эпохи, но и потому, что мысль о «поддержке трудом», хоть и в другой форме, появится в его «Еврейском государстве».

Весьма поучительно проанализировать позицию Герцля относительно важнейших событий, о которых ему приходилось ежедневно сообщать. В первое время своей работы корреспондентом он концентрировал внимание в основном на акциях динамитчиков и покушениях, которыми анархисты пытались дестабилизировать буржуазное общество. В сообщениях Герцля ясно ощущается то тревожное и нервозное состояние, в котором пребывала в эти дни французская столица. За анархистами яростно охотились, ежедневно производились новые аресты, в политике и обществе злодеяния анархистов были главной темой. Герцль подробно сообщает о происшествиях, однако занимает критическую позицию по отношению к процессам над анархистами; так, 29 апреля 1892 года он замечает по поводу поведения судей на знаменитом процессе Равашоля:

«Тот, кто с умилением взирает на анархистов, изменяет государству; тот, кто испытывает к ним сострадание, возможно, добрый человек, но плохой гражданин». Он четко высказывает свою оценку миссии судьи: «Некогда судейство было суверенным бременем и честью. Тот, кто боится вынести приговор, пусть и рискуя при этом жизнью, тот недостоин этой должности и при отсутствии опасности. Это одна из самых почетных профессий». Далее Герцль сразу же делает вывод: «Демократия, выдвигающая негодных присяжных, по своей сущности монархична. Ей не хватает только единоличного властителя». Несомненно, из-за впечатлений такого рода Герцль стал задумываться над основами гражданского общества во Франции. В декабре 1893 года появилась серия его статей под заголовком «Пале Бурбон», в которой он, исходя из проблем французского народного представительства, попытался разобраться в сущности государства, правительства и общества вообще.

В «Новой свободной прессе» Герцль сообщил также об афере, потрясшей французскую республику до самого основания, — о скандале с Панамским каналом. В 1889 году обанкротилась «Compagnie universelie du Canal interoceanique du Panama»[2], основанная строителем Суэцкого канала, Фердинандом Лессепсом, причем не была выполнена и треть работ, необходимых для осуществления проекта. Тысячи рабочих погибли напрасно, 14 миллиардов франков, в основном вытянутые у мелких вкладчиков под фальшивые обещания, были растрачены попусту. В конце концов вынуждена была вмешаться юстиция. По ходу следствия и слушания дела экономический скандал перерос в политический. Французские националисты обвинили в 1892/93 годах многих депутатов в том, что Лессепс подкупил их акциями канала, с тем, чтоб они одобрили последние займы. Бурные дебаты в парламенте, разоблачения, следовавшие одно за другим, накаляли обстановку с каждым днем. Репортажи Герцля давали наглядную картину происходящего. В иные дни его корреспонденции заполняли четыре полные страницы «Новой свободной прессы». Нельзя не заметить его личной заинтересованности в этом вопросе, хотя порой в своих размышлениях он и выражает сомнения по существу дела. Так в корреспонденции «Скандалы во Франции» (ноябрь 1892 года) он поднимает принципиальный вопрос: а не повредило ли государству юридическое рассмотрение панамской аферы? «Если бы это был просто правовой вопрос, — замечает Герцль в этой корреспонденции, — то любой квалифицированный судья с кодексом законов в руках мог бы ответить на него после выяснения фактов. В результате можно было бы не сомневаться…». И он заставляет задуматься над тем, что политик обязан взвесить, «достигнет ли право в этом случае своей цели, не получится ли, что обществу может быть причинен больший ущерб…» Серия статей Герцля «Картинки выборов во Франции», опубликованные в течение августа 1893 года в той же газете, также позволяет сделать интересные заключения. Герцль, посещавший предвыборные собрания в провинции и в Париже, хотел «изучить французский парламентаризм в самых его основах». Очевидно, его начала интересовать сущность и назначение человеческих сообществ. Сумма они или целое, состоят они из взаимозаменяемых элементов или из различных в своей сущности индивидуумов? «Политика заботится лишь об избирателе, который является всего лишь произвольным понятием», — писал Герцль в одной из этих статей. «Что за человек избиратель? Везде ли он одинаков или существует чудесное, хоть и трудноуловимое различие меж округами и городами, между городом и деревней?» Здесь его выводы носят не столько нейтральный, сколько скептический характер и дают ясное представление об отношении Герцля к массам. «Ах, эти колеблющиеся, безмозглые, неблагодарные, эти пресловутые индивидуумы! Они забывают старые заслуги, — говорится в зарисовке с предвыборного собрания в одном из парижских округов, — они бегут за первым встречным. Ах, этот народ! Не следует ли его опрашивать?» За этой констатацией, несомненно, стоит невысказанный вопрос, не лучше ли вести массы, чем предоставлять им право решать самим.

АНТИСЕМИТИЗМ И ПРОЦЕСС ДРЕЙФУСА

В бытностью свою парижским корреспондентом Герцль впервые сознательно соприкоснулся с антисемитизмом, который обрел во Франции, как и в других европейских странах, питательную почву. Прежде всего Герцль столкнулся с воззрениями псевдо-научного характера, с воззрениями, мотивирующими ненависть к евреям биологически. Для подобных утверждений евреи служили прямо-таки хрестоматийным примером «чуждого народу» меньшинства. Эти юдофобские высказывания в основном опирались на графа Гобино, который в своем «Essay sur L’inegalite des races humaines»[3] (1854 год) выдвинул тезис о том, что евреи представляют собой расу, которую следует считать неполноценным видом человеческой природы. Таким образом — и, следует заметить, в соответствии с духом времени — Гобино вульгаризировал старые теологические представления об «отверженности евреев», что обеспечило ему всеобщее одобрение. Однако эта расовая теория, не поддающаяся какой-либо объективной научной проверке, оказалась действенной лишь тогда, когда ее подхватил Эдуард Дрюмон, подлинный основоположник французского антисемитизма. Его книга в двух томах «La France Juive»[4]) (1886 год) стала чуть ли не главным бестселлером XIX века. Дрюмон дал в своей книге законченную систему антисемитизма, которая переработала расовое учение Гобино, но впитала также некоторые идеи Фурье, Туссенеля и Ренана.

В этой книге история Франции рассматривается исключительно в антисемитском аспекте. Используются все средневековые реквизиты юдофобии, начиная с отравления колодцев и кончая кровавыми сказками о ритуальных убийствах. На евреев ополчились как на представителей анонимного капитала, которые, завладев крупными монополиями, пытаются разорить окрепшее христианское среднее сословие. Благожелательное отношение «народа-хозяина» к евреям используется теми лишь для его же порабощения, для укрепления еврейского мирового господства. И далее утверждается, что евреи — это в самом своем существе чуждый французам элемент, который своим неполноценным расовым характером неизбежно растлит французов. Социальная вражда и националистический пафос отчетливо чувствуются в требовании Дрюмона отменить гражданское равноправие французских евреев. Если не силой, то законодательным путем имущество евреев в этой связи должно быть конфисковано и использовано во благо эксплуатируемых ими рабочих.

Как и на многих современников, на Герцля книга Дрюмона тоже произвела сильное впечатление. По-видимому, ему в какой-то мере импонировала цельность картины мира, хоть и базирующаяся на убежденном юдофобстве. «Дрюмону я в значительной степени обязан теперешней свободой своих взглядов», — записал он 12 марта 1895 года при работе над «Еврейским государством». Вопрос о том, помог ли Дрюмон Герцлю «исторически понять и простить» антисемитизм, как он сам позднее выразился, остается открытым. Известно только, что книга Дрюмона с ее ложной видимостью эрудиции и научности вызвала своим появлением во Франции волну ярого юдофобства, который Герцль ощутил на себе и в ежедневной работе, и при личных встречах.

С весны 1892 года постоянно увеличивалось количество сообщений, репортажей и статей, посвященных еврейскому вопросу. В первую очередь это было связано с происшествием, привлекшим к себе внимание и в стране, и за рубежом. Герцль подробно комментировал его в «Новой свободной прессе»: дуэль между французским ротмистром Кремье-Фоа и Дрюмоном. Кремье-Фоа, оскорбленный нападками на офицеров-евреев, потребовал от Дрюмона сатисфакции. На состоявшемся поединке Дрюмон был легко ранен. Однако этим дело не кончилось. Из-за публикации протокола дуэли, который, до обоюдному согласию должен был сохраняться в тайне, возникли осложнения. Антисемит Море вызвал на дуэль капитана и профессора Политехнической школы еврея Майера, не виновного в публикации этих протоколов, но взявшего ответственность на себя, и 24 июня заколол его. Дело получило большой резонанс. Запросы в палату депутатов сменялись заявлениями военного министра Фрейсине, который пытался замять неприятное дело. Однако до публичного осуждения антисемитизма официальной стороной дело так и не дошло.

Именно в этот период Герцль впервые публично высказал свои взгляды по еврейскому вопросу. «Французские антисемиты» — так была озаглавлена корреспонденция для «Повой свободной прессы», Герцль попытался проанализировать в ней события последнего времени. Рост юдофобских настроений, по его мнению, был инспирирован радикальными буланжистами, нуждавшимися в новой идее. «К счастью, — замечает он в корреспонденции от 31 августа, — такая идея вовремя объявилась — антисемитизм». И далее он разъяснял: «Евреи с давних пор прекрасно подходят для того, чтобы свалить на них ответственность за ошибки и злоупотребления правительств, за бедствия и бедность подданных, за чуму, уродства, голод, всеобщую коррупцию и обнищание. Посему — любой истинно консервативный государственный деятель всегда обеспечит им определенную защиту, чтобы сохранить их». В этой корреспонденций Герцль еще не делает выводов, он даже извиняет поведение антисемитов, однако характер аргументации показывает, что еврейский вопрос в принципе начал его интересовать.

По-видимому, на рубеже 1892/93 годов появилась одна рукопись по еврейскому вопросу, публикацией которой мы обязаны архиву Леона Келльнера. В ней Герцль критикует дебаты о евреях в австрийской палате депутатов, где все еще играли в прятки с еврейским вопросом, рассматривая его только как вопрос религиозный. «А ведь речь уже давно идет не о теологических аспектах и не о религии и совести, — отмечает Герцль уже почти резко, — и это тоже всем известно. Все они кое-что слышали о Дарвине и Ренане, пусть и немного. Забавно и вместе с тем прискорбно видеть, как образованные, солидные, степенные пожилые господа публично играют друг с другом в жмурки». В любом случае, еврейский вопрос никоим образом не связан с теологией и религиозными обрядами. Прошли те времена, когда разбивали друг другу головы в кровь из-за деталей евхаристии. Сегодня речь идет уже не о вечере, а об обеде. Еврейский вопрос, — четко формулирует Герцль, — это вопрос не национальный и не конфессиональный, а социальный. Это ставший раньше других судоходным приток великого потока, именуемого социальным вопросом. Но великие потоки нельзя отводить искусственным путем, поскольку весной, когда стает снег, паводок все равно пробьет себе дорогу».

Подобные суждения, позволяющие сделать вывод о том, что Герцль интенсивно занимался еврейским вопросом, совершенно отличались от общепринятых взглядов. Лишь в одном Герцль был солидарен со многими своими современниками — в том, что антисемитизм — это преходящее явление. В статье, вошедшей в «Пале Бурбон», он пишет:

«Фабричным рабочим приходится так же тяжело, как евреям, которым случайно довелось жить в антисемитское время. Позднее евреи увидят светлые дни, хоть ныне живущим и приходится туго». То, что Герцль в этот период считал еврейский вопрос разрешимым в традиционных рамках, становится ясно из переписки, которую он вел с представителями основанного в 1891 году «Союза защиты от антисемитизма». Регине Фридлендер, вдове основателя «Новой свободной прессы», занимавшейся делами Союза, Герцль писал, что видит две возможности противостоять антисемитизму. Во-первых, нужно побороть симптомы, внешние проявления антисемитизма. Средством для этого может послужить дуэль, ибо «дюжина дуэлей очень сильно подняла бы общественное положение евреев». С другой же стороны, зло должно быть вырвано с корнем. Однако это может произойти только при полной ассимиляции и интеграции евреев. Барону Лайтенбергеру, одному из создателей Союза, он написал в длинном письме в начале 1893 года, что считает стремление к преодолению антисемитизма достойным уважения, но задает себе вопрос, не опоздали ли усилия подобного рода на 10–12 лет. Гуманными акциями вряд ли можно достичь многого. В конечном счете антисемитизм превратился в широкое народное движение. На движение можно ответить лишь другим движением. «Я убежден, — говорится в одном письме, — что поставленные в безвыходное положение евреи в конце концов не будут иметь другого пути, кроме социалистического».

«Еврейский вопрос существует, в этом нет сомнения, — сформулировал свой вывод Герцль в записи, относящейся к середине апреля 1893 года.

— Те, кто это отрицает, неправы». И так же, как и в письме к Лайтенбергу, он выступает за радикальное решение этого вопроса. В Австрии он должен быть решен путем перехода евреев в католицизм. Запись не позволяет сделать вывод о том, откуда взялся этот странный план: решить еврейский вопрос — по крайней мере в Австрии — с помощью католической церкви. В предисловии к дневникам Герцль вспомнил об этом замысле. Он хотел при поддержке австрийских князей церкви добиться приема у папы и сказать ему: «Помогите нам в борьбе против антисемитов, и я начну великое движение свободного и упорядоченного перехода евреев в христианство». Вожди этого движения должны были оставаться евреями и в качестве евреев пропагандировать переход в религию большинства. Далее в предисловии к дневникам говорится: «Средь бела дня, по воскресеньям в 12 часов, в парадном облачении, под звон колоколов, переход должен происходить в церкви Св. Стефана… Не стыдливо, как это делали до сих пор одиночки, а открыто и горделиво». Однако в предисловии сказано и другое:

«Но то, что вожди, оставаясь по-прежнему евреями, сопровождали бы народ только до порога церкви, а сами оставались снаружи, придавало бы действу черты величайшей искренности и подлинного величия».

Несомненно, этот план крещения уже свидетельствует о первых проявлениях активности будущего выдающегося деятеля. Однако насколько последовательным выглядело его начинание, настолько же оно было нереалистичным. Критически оценивая себя, Герцль признается в дневнике, что его не воспринимали всерьез, а скорее считали болтуном и газетчиком. Его начальник по «Новой свободной прессе» Мориц Бенедикт без обиняков отклонил план, объяснив это невозможностью его реализации и тем, что папа Герцля не примет, Однако решающим был следующий аргумент Бенедикта: «Сто поколений наш народ сохранял свое еврейство. Вы хотите стать поворотным рубежом в этом процессе: Вам это не под силу». Такой довод заставил Герцля глубоко задуматься и, возможно, подготовил ту метаморфозу, которая по словам Алекса Байна, «привела его к мужественному осознанию истории своего народа».

Встреча во время отпуска летом 1894 года в Австрии с венским журналистом Шнайделем, коллегой Герцля по «Новой свободной прессе», по-видимому, послужила еще одним импульсом для его занятий историей еврейского вопроса. Герцль позже описал ее в дневнике. Запись эта воссоздает ход мыслей, возникших в свое время у двадцатидвухлетнего Герцля как реакция на книгу Дюринга «Еврейский вопрос». Как и тогда, он защищает склонность евреев к деньгам, пытаясь объяснить это с исторической точки зрения. «Мы липнем к деньгам, потому что нас бросили на деньги». Он четко осознает сложность проблемы, продолжая: «Я понимаю антисемитизм. Мы, евреи, даже не будучи виноваты, сохранились среди различных национальностей как чужеродное тело. В гетто мы восприняли некоторые антисоциальные качества. Наш характер испорчен постоянным принуждением и должен быть выправлен другим принуждением… После всех наших страданий мы стали во многом антипатичны. Характер наш, в древности гордый и великодушный, сильно изменился. Мы были людьми, умевшими защищать с оружием в руках свою страну, и насколько же мы высокоодарены, если нас убивали две тысячи лет и все-таки не смогли уничтожить».

Герцль пришел к выводу, что современный антисемитизм — следствие еврейского равноправия. Однако он еще не говорил о сионизме, хотя уже пришел к мнению, что «следы одного принужденного могут быть уничтожены лишь другим принуждением». Слова Шнайделя о «всемирно-исторической концепции» заставили его задуматься. Теперь эта тема его уже не оставляла. В написанной за несколько дней пьесе «Гетто» или, как он назвал ее позже, «Новое гетто», он пытался доказать, что благодаря равноправию рухнули реальные стены гетто, но тут же возникли невидимые стены, которые могут быть снесены только собственными усилиями евреев. Написав эту пьесу, которую следует причислить к его лучшим драматическим произведениям, Герцль, без сомнения, высказал наболевшее. Биографические мотивы здесь несомненны. Не случайно герой пьесы юрист, как и он сам. Однако еще не началась фаза новой политики по отношению к евреям, хотя это и было началом публичной дискуссии по еврейскому вопросу. — «Я совершенно не собираюсь защищать или «спасать» евреев, я лишь страстно мечтаю поставить вопрос на обсуждение! Пусть критики и публика станут обвинять и защищать. Если бы я пробился на сцену, — писал он Артуру Шницлеру в декабре 1894 года, то цель моя была бы достигнута. Что произойдет потом, мне безразлично. Мне плевать на деньги, хотя у меня их почти нет, и на славу, хотя ее у меня нет совсем. Я совершенно не хочу быть приятным драматургом. Я хочу высказаться до конца. Если эта вещь увидит свет, мне станет много легче».

Часто гадали, стало ли дело Дрейфуса для Герцля решающим толчком, завершившим его превращение в сиониста. На это указывает многое, в первую очередь его собственные высказывания. Корреспонденции Герцля в «Новую свободную прессу» о ходе процесса ясно показывают, что он не одобрял осуждения Дрейфуса, обвиненного в выдаче военной тайны, Герцль с самого начала считал Дрейфуса невиновным. Особенно укрепила его в этом мнении та бешеная травля Дрейфуса, которая явно была направлена против всех французских евреев. Париж в эти месяцы корчился в юдофобском угаре. На улицах распространялись антиеврейские карикатуры и памфлеты. Люди собирались на улицах и площадях, толпа выкрикивала: «Долой Дрейфуса, долой евреев!» Герцль был глубоко потрясен. Яростные крики толпы: «Смерть! Смерть евреям!» показали ему, что речь идет о преследовании преступника-еврея не как преступника, а именно как еврея.

«Дело Дрейфуса, — записал он четыре года спустя, — это больше, чем судебная ошибка, это желание громадного большинства во Франции осудить одного еврея и в нем одном — всех евреев!»

ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ И «ЕВРЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО»

В середине мая 1895 года Герцль ходатайствовал о встрече с бароном Морицем Гиршем, выдающимся еврейским филантропом и одним из богатейших людей своего времени, чтобы побеседовать с ним о «еврейской политике». Гирш выразил принципиальное согласие, но в ответном письме попросил его предварительно изложить свои мысли в письменном виде. Герцль пылко приступил к делу. «То, что Вы предпринимали до сих пор, — написал он Гиршу 24 мая 1895 года, — столь же великодушно, сколь и неудачно, столь же щедро, сколь и бесполезно. До сих пор Вы были лишь филантропом, еврейским Пибоди[5].

«Предлагаю вам нечто большее». Этой критикой Герцль намекал на основанную Гиршем «Еврейскую колонизационную ассоциацию». Одновременно он заверял адресата, что он, Герцль, не «прожектер» или «лицедей», хотя стиль его рассуждений несколько отклоняется от общепринятого.

2 июня 1895 года их беседа состоялась во дворце Гирша на Елисейских полях. После краткого вступления, объяснявшего, почему он обратился именно к Гиршу, Герцль без обиняков перешел к своему делу. Вследствии двухтысячелетнего рассеяния мы оставались без единого руководства нашей политикой. Именно это я считаю нашим главным несчастьем. Это повредило нам больше, чем все преследования. Именно из-за этого мы гибнем, опускаемся. Ибо не было никого, кто бы — пусть даже из авторитарного своекорыстия — воспитал из нас настоящих людей». Герцль продолжал: «Будь у нас единое политическое руководство…. мы могли бы приступить к решению еврейского вопроса».

Еврейский вопрос стал для Герцля, без сомнения, вопросом политическим, вопросом, который может быть решен только средствами политики. Этот вывод стал исходным пунктом для всех дальнейших размышлений. Однако прежде он посчитал необходимым, как показывает дневниковая запись разговора, покончить о принципом благотворительности. «Вы плодите попрошаек, — заявил он слушающему его с интересом Гиршу. — Характерно, что ни у одного народа нет столько благотворительности и столько нищенства, как у евреев. Ясно, что между двумя этими явлениями должна быть связь. Так что благотворительность плохо влияет на характер народа». Гирш, поразмыслив, согласился с этим утверждением и хотел ответить, но Герцль не дал себя прервать и подверг критике Гиршевскую попытку аргентинской колонизации, которая, по его мнению, заведомо была обречена на провал, так как велась филантропическими методами. «Вы тащите, гуда этих земледельцев. Они убеждены, что и впредь могут рассчитывать на Вашу поддержку, и имен но это отбивает у них охоту к труду. Такой «экспортный еврей» не стоит того, во что он Вам обходится». И Герцль разъяснил Гиршу: «Нет, прямыми методами вообще не стронуть с места большие массы людей. Вы можете воздействовать лишь косвенно». Итак, что же делать? Коротко и ясно Герцль изложил банкиру свою точку зрения: «Прежде чем остаться или сдвинуться с места, раса должна быть улучшена именно здесь. Ее нужно сделать боеспособной, трудолюбивой и высокоморальной. А уже после этого пусть уезжают — если это будет необходимо». Гирш недовольно покачал головой и сказал Герцлю, что считает его интеллигентным человеком, но его фантастические затеи нереализуемы. Герцль взволнованно возразил: «Разве я Вам не говорил с самого начала, что Вам это покажется либо слишком простым, либо фантастичным? Вы не понимаете, что такое фантастическое, и не осознаете, что только с большой высоты можно рассмотреть человеческое величие». На возражения барона, что эмиграция — это единственная возможность, что можно купить достаточно подходящих земель, Герцль ответил: «А кто Вам сказал, что я против эмиграции? Именно о ней идет речь в моих заметках. Я обращусь к германскому кайзеру, и он меня поймет, потому что он способен судить о великих вещах… Я скажу кайзеру: отпустите нас. Я ему укажу средства и пути, которыми намерен воспользоваться для выезда, да так, чтобы после него не возникла некая пустота и нарушение экономической структуры. На вопрос банкира, где он собирается достать необходимые для этого деньги, Герцль ответил: «Я размещу еврейский национальный заем в десять миллионов марок». Гирш отверг эту идею как бредовую: «Богатые евреи не дадут ничего. Богачи — люди аморальные, их не интересуют страдания бедняков…» В конце Гирш заметил, что эта беседа не будет последней. Как только он вернется из-за границы, он тотчас же даст о себе знать Герцлю.

Если судить по дневниковым записям, Герцль придавал этому разговору немалое значение. Тем не менее, в этом разговоре столкнулись два человека, которые, несмотря на взаимную симпатию, по сути своей представляли два совершенно различных мира. В письме, направленном Гиршу на следующий день, Герцль отдает себе в этом полный отчет: «Вы великий еврей денег, я же — еврей духа. Из этого проистекают различия наших средств и путей». Хотя этот разговор и не принес конкретных результатов, Алекс Байн абсолютно прав, оценивая его как первый реальный политический шаг к новой еврейской политике. Герцль это понял, хотя вежливая ирония Гирша выводила его из себя и удерживала от дальнейших устных разъяснений «Я все еще слишком разбрасываюсь в беседе, — записал он после этой примечательной встречи, — у меня еще нет апломба, который появится, потому что он необходим для того, чтобы одолеть сопротивление противников, встряхнуть равнодушных, ободрить страждущих, воодушевить малодушный и опустившийся народ и заговорить на равных с сильными мира сего».

Герцль не дал себя обескуражить. В упомянутом письме, написанном на следующий день после встречи с Гиршем, он попытался досказать то, о чем не было сказано при встрече. «Пусть Вас не смущает то, что я молчу, — говорится в письме. — В мои тридцать пять лет во «Франции становятся министрами, а Наполеон уже был императором». И далее:

«Я говорил о массе, и Вы меня сразу же перебили, когда я начал говорить о моральной подготовке к походу. Я позволил себя прервать. И все-таки я уже набросал дальнейшее. Весь план, целиком. Я знаю, что для этого необходимо. Деньги, деньги, деньги… Хотите заключить со мной пари? Я создам национальный еврейский заем». Размышления Герцля приобретают четкие очертания. С помощью займа он собирается на некоей территории финансировать железные дороги и шоссе, построить за счет этого займа дома, дворцы, квартиры для рабочих, школы, театры, музеи, правительственные здания, тюрьмы, больницы и сумасшедшие дома. Руководство всеми этими работами «должно целеустремленно и дальновидно осуществляться из единого центра». В своих рассуждениях Герцль даже думает о знамени, ибо «под знаменем ведут людей…» И читатель узнает, что «они живут и умирают за знамя; это вообще единственное, за что готовы умереть массы, если, конечно, их соответственно воспитать».

Это письмо стало основополагающим. В тот же день Герцль начал подготовку к своей главной работе — «Еврейское государство». Дневник, который он вел почти до самой смерти, дает возможность проникнуть в его тогдашние мысли. Становится ясно, как у Герцля вызревает идея и как она обретает литературную форуму. Несомненно, этот дневник — волнующая исповедь и своего рода литературный шедевр, созданный писателем, который за долгие годы учения и поисков мастерски овладел языком. Он начинается словами: «С некоторых пор я работаю над одним произведением, полным бесконечного величия. Сегодня я не знаю, справлюсь ли я. Оно кажется всего лишь великой мечтой. Но за последние дни и недели оно заполнило меня до беспамятства… Что из этого получится, пока еще неясно». Герцль впал в состояние, схожее с опьянением — он заполнял записями лист за листом. Обсуждение специальных экономических вопросов перемежалось историко-политическими размышлениями. В дневниковой записи от 16 июня 1895 года говорится: «В эти дни я часто боялся, сойти с ума. Поток мыслей стремительно захлестнул меня. Целой жизни не хватит, чтобы все это выполнить». В другой записи того же дня: «Никто и не подумал искать землю обетованную там, где она находится — а ведь она так близка. Она здесь, она в нас самих! Я никого не ввожу в заблуждение. Каждый может убедиться, что я говорю правду. Ибо каждый вбирает в себя и носит с собой частицу земли обетованной. Один в своем мозгу, другой в своих руках, третий в своих сбережениях. Земля обетованная там, куда мы ее принесем!» И Герцль делает вывод: «Еврейское государство — это всемирная необходимость». О себе же он говорит так: «Я думаю, что для меня кончилась частная жизнь и началась мировая история».

Наряду со множеством записей, не связанных друг с другом, в эти дни появилось это «Обращение к Ротшильдам», первый набросок будущий работы «Еврейское государство». На 65 страницах это обращение в сущности уже содержит все пункты плана еврейского государства. Герцль избрал Морица Гюдеманна, главного раввина Вены, для установления контактов с семьей Ротшильдов. Герцль придавал большое значение публичной поддержке и одобрению своего плана этой влиятельной семьей. В письме к Гюдеманну от 16 июня говорится, что он охотно привлек бы его в качестве посланника. Если Гюдеманн откажется, то ему придется искать другого помощника. «Ибо у меня есть решение еврейского вопроса, — пишет он в этом письме. — Я знаю, это звучит безумно; в первое время меня нередко будут принимать за безумца, пока, в минуту озарения, не поймут правды всего того, о чем я говорю. Я нашел решение, и оно больше мне не принадлежит. Оно принадлежит миру».

Эмилю Шиффу, врачу и журналисту, посетившему Герцля в эти дни, бросился в глаза утомленный от бессонных ночей вид друга, небрежность в его одежде, хотя обычно он одевался элегантно, по последней моде. Он шутливо сказал, что Герцль выглядит так, будто изобрел управляемый аэростат. Герцль молчал. На следующий день они встретились снова. Герцль запер комнату отеля, где они находились, попросил его не перебивать и в величайшем волнении зачитал свое обращение к Ротшильдам. Шифф был потрясен до глубины души. Странное содержание прочитанного, а также не менее странный внешний вид и поведение друга, как следует из дневника Шиффа, навели его на мысль, что Герцль повредился в рассудке. Когда Герцль спросил о его мнении, тот сказал, что считает план порождением перевозбужденного мозга, и что Герцлю непременно необходимы покой и врачебная помощь. К такой реакции Герцль не был готов. Он живо возражал, рассказывал о начале акции, настаивал на реальности своего плана.

Несмотря на недоверие, с которым он постоянно сталкивался, Герцль не давал себя отвлечь от своего начинания. Он посылал письма Отто фон Бисмарку и Альберту фон Ротшильду, в которых излагал свои планы и просил о поддержке. Дни в ожидании ответа, чреватые неуверенностью и растущими сомнениями, он старался заполнить интенсивной работой. С конца июня до середины июля он написал три свои последних статьи о парламентской жизни Франции, вскоре они появились у Дюнкера и Гумблота в виде книги под названием «Пале Бурбон».

Однако свой еврейский план Герцль пока еще не собирался представлять общественности. Выполнять этот план сейчас, писал он 15 июля Гюдеманну, означало бы поставить его под угрозу. Гюдеманн укрепил его в этом мнении. Передать докладную записку кайзеру Вильгельму II, как мечтал Герцль, казалось ему слишком фантасмагорич-ным. К тому же он советовал Герцлю проинформировать патрона. Герцль написал ему 25 июля, что не понимает шуток в еврейском вопросе. Он может снести критику, «но я ничего не желаю знать, — писал, он в этом письме, — о тряпках, подлецах и люмпенах». Герцль не считал, что ставит на карту свое положение в «Новой свободной прессе». Во всяком случае, он не испытывал опасений за свою профессиональную деятельность.

В первых числах августа Герцль покинул Париж. После отдыха он собирался возглавить литературную редакция в «Новой современной прессе» в Вене, как было ему обещано ранее. Однако прежде он использовал дни отдыха для интенсивного обмена письмами и телеграммами с Гюдеманном и берлинским филантропом Генрихом Майер-Коном. Первому он писал: «Мне не нужны богатые евреи, но люди мне нужны». Интересна в этой связи беседа по поводу встречи Герцля, Гюдеманна и Майер-Кона в Мюнхене. В этой беседе Майер-Кон, к удивлению Герцля, выказал себя «приверженцем идеи Сиона». Кстати, он получил поддержку и от других, например, от банкира Дессауэра и финансового обозревателя Эрлиха. К этому времени ему уже было известно об активности сионистских объединений в России, Франции и Англии. Герцль тогда впервые услышал имя Пинскера и узнал, что главный раввин Франции Цадок Кан, а также английский полковник Голдсмит — сторонники идеи сионизма. И тем не менее Герцль колебался — он еще толком сам не знал, настало ли время для осуществления его проекта.

От «Новой свободной прессы» Герцль поддержки не получил. Издатели газеты не захотели предоставить ему газетные столбцы для обсуждения еврейского вопроса. Бахер посчитал «Обращение к Ротшильдам» «лассальянской прокламацией». Беседа, которую Герцль провел в Париже с Нарциссом Левеном, Цадоком Каном и некоторыми другими приглашенными раввинами, также не принесла никаких результатов. Лишь Макс Нордау, врач по профессии и одновременно корреспондент «Фосской газеты» в Париже, поддержал его проект. Нордау организовал ему встречу с писателем Израилем Зангвиллем, которого Герцль посетил в Лондоне в середине ноября, после своего пребывания в Париже. Это позволило ему изложить свой план перед клубом «Маккавеи». Хотя дело не дошло до создания специальной комиссии, как того желал Герцль, однако он смог установить нужные контакты с важными персонами, такими как раввин Адлер, полковник Голдсмит, банкир Монтегю и журналист Эшер Майерс из «Еврейской хроники»— этим людям в будущем предстояло сыграть важную роль в осуществлении его замыслов.

Вернувшись в Вену, Герцль принялся за работу, вдохновленный согласием издать его план в виде брошюры. Основой послужило его «Обращение к Ротшильдам». Теперь он переработал «Обращение» стилистически и по существу, включил новые формулировки и положения, выстроил его более последовательно, дописал эффектный финал. Под названием «Еврейское государство. Попытка современного решения еврейского вопроса» брошюра вышла 14 февраля 1896 года тиражом в три тысячи экземпляров в издательстве М. Брайтенштайна в Вене.

В этой работе Герцль изложил свою концепцию, нашедшую отражение уже в «Обращении к Ротшильдам»; он утверждал, что решение еврейского вопроса может заключаться только в возвращении внутренней и внешней свободы для евреев и еврейства. Там же, как Моисей Гесс или Леон Пинскер, Герцль рассматривал враждебность к евреям не как реликт прежних времен, который постепенно «рассосется», а скорее как прямое следствие уравнения в правах. Это означало ни больше ни меньше как признание того, что уравнение гражданских прав как интеграционная мера себя не оправдало и что стремление евреев к ассимиляции в нееврейском окружающем мире — это ложный путь, обреченный на провал. Герцль также придерживался мнения, что еврейский вопрос может быть разрешен только путем концентрации максимально большой части евреев в собственной стране. Характерно, что Герцль — вполне в духе времени — на этот раз рассматривал еврейский вопрос преимущественно как национальную проблему. Он писал в этой работе: «Я не считаю еврейский вопрос ни социальным, ни религиозным, даже если он временами принимает ту или иную окраску. Это вопрос сугубо национальный… Мы — народ, единый народ». Еще более ясно высказана позиция Герцля по этой проблеме в статье, опубликованной им в 1899 году в «Норд Америкен Ревью» под заголовком «Сионизм», где он рассматривает критерии, определяющие нацию. Не заботясь о традициях и исторических суждениях, он приходит к выводу, что нация — «это историческая группа людей с идентифицируемым единством, которая удерживается вместе благодаря общему врагу».

Здесь совершенно недвусмысленно проявляется приверженность Герцля не к традиционно-религиозным преданиям еврейства, а к теориям государства Макиавелли и Гегеля, к национально-государственному мышлению XIX века. В его «Еврейском государстве» нет и намека на религиозную мысль о Сионе, и это подтверждается прежде всего тем, что Герцлю в принципе все равно, где будет находиться это государство. Он был готов собрать евреев в Восточной Африке или Южной Америке, если тамошние «геологические, климатические, короче, естественные условия всякого рода» допустят масштабное поселение. Другими словами, не будучи сосредоточен на какой-либо одной специфической территории, Герцль собирался в первую очередь решать две крупные задачи: подготовка еврейского государства изнутри и создание политических органов, учреждений и гарантий извне путем приобретения земли и согласия властей. Хотя Герцль указывал также на принципы социальной справедливости и сближающей народы гуманности в своем «еврейском государстве», но несомненно политическая технология основания государства интересовала его гораздо больше.

Более половины сочинения Герцля посвящено вопросам политического становления, и особенно созданию экономических и социальных предпосылок, которые должны были придать его пока еще утопическому государству черты высокоцивилизованной и индустриальной образцовой страны. При этом Герцль делает акцент на трех моментах. «Еврейская компания» должна в централизованном порядке провести практическую работу по осуществлению колонизации. Перед восточной группой ставилась задача духовно подготовить евреев в соответствующих странах к переселению, «ибо мы хотим, — пишет Герцль в этой части работы, — дать евреям родину…, аккуратно вырвав их со всеми корнями и пересадив их в новую, лучшую почву». Наконец, «Еврейская компания» должна стать важнейшим органом, центром нового народного движения. Ему должна быть поручена научная и политическая подготовка плана переселения. Оно должно проверить, насколько возможно претворить этот план в жизнь, «хотят ли и должны ли евреи переселяться на землю обетованную уже сейчас». В остальном «Еврейская компания» должна приложить все усилия к тому, чтобы ее признали «государствообразующей силой», ибо «тем самым государство, по существу, было бы уже образовано».

«Нет никого настолько сильного или богатого, — говорится во вступлении к работе, — чтобы взять народ и перенести его с одного места жительства на другое. Это подвластно только идее. У государственной идеи есть такая сила». И далее: «Евреи на протяжении всей ночи своей истории не переставали лелеять эту царственную мечту:

«В следующем году в Иерусалиме!» — это паши древние слова. Теперь нам предстоит доказать, что мечта может стать реальностью».

ЗАРОЖДЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО СИОНИЗМА

С середины XIX века независимо друг от друга и почти одновременно многие еврейские мыслители стали призывать к отказу от ассимиляции и к осознанию народом своего еврейства. По всей Европе шла усиленная агитация за национальный еврейский центр в Палестине. Сэр Моисей Монтефиоре, британский еврей, начал интенсивно прорабатывать возможность хозяйственного освоения Палестины. Гирш Калишер, Элия Гутмахер, Иегуда Алкалай и другие также выступили в поддержку еврейской национальной мысли, причем их воззрения были тесно связаны с религиозными убеждениями. В своей работе «Дришат Сион» Калишер выдвинул аргументы в пользу того, что мессианское обетование Библии может быть истолковано лишь как возрождение еврейской нации на родовой земле. Поэтому созванная им в 1860 г. в Торне конференция, где собрались наиболее видные представители еврейства и раввината, призвала к практическим мерам, направленным на колонизацию палестинских земель.

Однако более важное значение, чем требование колонизации на религиозно-национальной основе, имели попытки рассмотрения восстановления еврейской национальности в политическом плане. В этой связи неизбежно должно быть названо имя человека, который по праву считается основателем и творцом современного еврейского национального движения — имя Моисея Гесса. В нем мы впервые встречаем то сочетание этического социализма и просвещенного национализма, которое сыграет большую роль в будущем развитии сионизма.

«Коммунистический рабби», как называли его, попутчика Карла Маркса и Фердинанда Лассаля, его противники, в своей книге «Рим и Иерусалим» в 1862 году впервые начал пропаганду «возрождения еврейского народа» путем «концентрации в его родном краю». После объединения Италии и ожидавшегося объединения Германии он анализировал еврейский вопрос как» последний национальный вопрос». При этом он исходил из того, что евреи образовали общность в силу исторических судеб своего народа, и из этой общности нельзя выйти по желанию: каждый еврей солидарен со всей своей нацией, независимо от того, хочет он этого или нет. Подобное признание означало отказ от борьбы за гражданское равноправие или от ассимиляции, а также то, что решение еврейского вопроса может быть достигнуто не в индивидуальном порядке, а лишь в отношении всей еврейской нации. Но, хотя Моисей Гесс изложил все то, что лишь десятилетия спустя должно было стать смыслом сионистского движения, его инициатива — как это трагически свойственно большинству пророческих призывов — не встретила настоящего отклика.

Если Гесс в своих требованиях поднимал территориальный вопрос, то импульсы для развития национального движения, исходившие из Восточной Европы, были еще сильнее. У восточных евреев вера в возвращение в Сион была более живой и глубокой, чем у евреев Западной Европы, что объясняется в первую очередь теми особыми условиями, в которых находились евреи на востоке и прежде всего в России. Они не были, подобно евреям Германии, Франции или Англии, рассеяны по всей стране, а жили согнанные в гетто, где вели безотрадное существование, не имея доступа к большинству видов деятельности. Не владея языком большинства населения и объясняясь на идиш, они образовали этническое, социальное, религиозное и культурное меньшинство. Здесь неизбежно должно было распространиться (подкрепленное погромами, чрезвычайными законами и насильственным переселением) горькое признание того, что на гражданские права, пришедшие извне, рассчитывать нельзя и что еврейская проблема не может быть решена в диаспоре.

С зимы 1881/82 гг. во многих городах России организовывались объединения, ратующие за освобождение своими силами и за колонизацию Палестины. Они называли себя «Хиббат Цион» («Любящие Сион») или «Ховеве Цион» («Друзья Сиона»), Однако ими руководило не столько религиозное стремление в обетованную землю, в течении столетий влекущее туда благочестивых евреев, сколько гуманный порыв создать новую родину для угнетенных и бедствующих соплеменников. Инициаторы движения были выходцами из «Хаскалы» (еврейское просвещение), но в какой-то степени осуждали его как «берлинское лже-просвещение и вместо этого выдвигали требование мирового возрождения еврейского народа. Перец Смоленский ратовал за возрождение национальной мысли. Давид Гордон призывал к созданию земледельческих колоний в Палестине и считал возможным национальное возрождение еврейского народа только на этой основе. Однако самый большой резонанс получила опубликованная на немецком языке брошюра «Самоосвобождение» одесского врача Леона Пинскера, появившаяся более чем за десятилетие до «Еврейского государства» Герцля. В этой работе Пинскер убеждал евреев, вместо бесплодных попыток «амальгамироваться», освободиться собственными силами и основать свое национальное государство. Чтобы достичь этой цели, Пинскер предлагал создавать общества, которые посредством политических акций и помощи еврейской колонизации способствовали бы созданию еврейского органа власти, способного устранить политическое и социальное притеснение и восстановить духовное достоинство еврейского народа. На конференциях (Катовицы, Друзгеники, Вильна) предложения Пинскера были приняты, и содействие колонизации Палестине стало главной темой обсуждения.

Однако не только в Восточной Европе начался подъем еврейского самосознания. Мысль о Сионе стала завоевывать все больше сторонников и на западе. В Вене возникло еврейское национальное объединение «Кадимах» под девизом «Борьба с ассимиляцией, укрепление еврейского самосознания, заселение Палестины», и оно добилось значительных успехов, прежде всего среди молодежи. Исаак Рюльф, редактор «Мейельского парохода» и руководитель талмудической школы, в своей работе «Арухас Бас-Ами. Исцеление Израиля» совершенно в духе Пинскера ратует за «восстановление еврейского государства… на прежней родине, земле отцов». Натан Бирнбаум, принадлежавший к основателям «Кадимах» и издававший с 1885 года еврейскую национальную газету под пинскеровским названием «Самоосвобождение», напечатал в 1893 году работу «Национальное возрождение еврейского народа в его стране», в которой выступил за основанное на международном праве равноправие евреев. В этой работе он также впервые употребил слово «сионизм», давшее название национальному еврейскому движению.

Лишь учитывая острый интерес к еврейской национальной идее, можно понять, почему сочинение Герцля привлекло такое пристальное внимание. Высказывалось стихийное одобрение, но вместе с тем сильно было и неприятие. Повсеместно возникали группы, проводившие активную агитацию. Целый ряд видных раввинов, прежде всего Могилевер, объявили себя сторонниками провозглашенного Герцлем сионизма, опираясь на мессианские обетования. Макс Боденхаймер и Исаак Рюльф обратились к общественности с текстом под названием «Национальное объединение евреев в Германии», в котором они выступили против утверждения Гирша Калишера в «Дришат Цион», что сионистские устремления противоречат мессианским обетованиям. Это было необходимо, потому что Герцль стал подвергаться нападкам многих ортодоксальных верующих, считавших его отступником. По их мнению, Герцль восстал против «предначертанной Богом судьбы изгнания» и «узурпировал роль Мессии» вместо того, чтобы покорно и преданно ожидать прихода подлинного Мессии, который спасет еврейский народ и создаст новое царство. В то же время анализ Герцлем еврейского вопроса был диаметрально противоположен убеждению многих ассимилированных евреев, считавших антисемитизм «излечимой болезнью», а восстановление еврейской государственности — невозможным да и не ненужным.

Вскоре после появления своей брошюры Герцль получил поддержку от двух неевреев: Реверенда Вильяма Генри Хехлера и Филиппа Михаэля Риттера фон Невлински. Первый действовал по собственному побуждению и остался верен движению и после смерти Герцля; второго Герцль нанял, оплачивал — и, как пишет Алекс Байн, до последнего момента не знал, был ли тот «энтузиастом или мошенником». Тем не менее оба они были интересны и своеобразны.

Чудаковатый и странный Хехлер, который, очевидно, считал Герцля своего рода новоявленным Мессией, благодаря своим обширным связям устроил Герцлю аудиенцию у великого герцога Баденского, состоявшуюся 23 апреля в Карлсруэ. Герцль использовал эту возможность, чтобы в общих чертах изложить свой план. Великий герцог принял его благожелательно, однако же выразил опасение, что его обвинят в антисемитизме, если он этот план поддержит. В письме, которое Герцль направил через несколько дней великому герцогу, он просил его обратить внимание не только на план, но и на два его важных побочных последствия: вследствие отъезда избыточного еврейского пролетариата будут ослаблены подрывные партии, а в результате перемещения еврейского капитала утратят силу международные финансовые магнаты. Очевидно, Герцль пытался использовать то влияние, которое великий герцог имел на кайзера Вильгельма II как его дядя и советник. Как бы то ни было, великий герцог был настроен поддержать план Герцля. «Поддержать дело, во главе которого стоит такой человек, как Теодор Герцль, — заявил он несколько лет спустя сионистской делегации, — является для меня моральным долгом». Великий герцог завершил аудиенцию словами: «Я хотел бы, чтобы это произошло. Я считаю, что это будет счастьем для многих людей».

Менее успешными оказались усилия Невлинского, который говорил Герцлю о своих добрых отношениях с султаном, так что предоставление аудиенции можно было считать делом почти решенным. Однако обещания Невлинского, очевидно, содержали больше выдумки, чем правды. Поездка в Константинополь в июне нс принесла результатов. Султан не принял Герцля. Однако при посредничестве Невлинского он познакомился со многими высокопоставленными политическими деятелями, которые тем не менее скептически или отрицательно отнеслись к его плану — евреи должны получить Палестину как независимое государство, и тогда они помогут урегулировать турецкие финансы, расстроенные со времен Крымской войны.

Несмотря на возникающее противодействие, Герцль, верный своей миссии, ощущал новый приток сил. Овладение Палестиной казалось ему возможным, оно выглядело как дело недалекого будущего. Необходимо было лишь найти сильную поддержку, чтобы закрепиться в роли политического представителя евреев и распорядителя еврейским капиталом. И того и другого он надеялся добиться в Лондоне и Париже путем основания «Еврейского общества» и привлечения на свою сторону евреев, имевших влияние на крупные финансовые фонды. Поэтому через Софию, где евреи устроили ему восторженную встречу, он направился в Лондон, не задерживаясь надолго в Вене. Однако его попытка склонить лондонских евреев к основанию «Еврейского общества» не увенчалась успехом. На банкете, устроенном в его честь, его выступление слушали с напряженным вниманием, его блестящее красноречие вызвало восхищение, но решительный шаг так и не был сделан. Однако после напряженных дебатов была высказана готовность создать комиссию по изучению вопроса. Но и из этого намерения ничего не вышло. Единственным, кто проявил решимость, был сам Герцль. «Все эти люди, — записал он 12 июля в своем дневнике, — как бы энергичны и симпатичны они ни были, своими колебаниями делают из меня вождя!» В Париже, куда он отправился из Лондона, Герцль также не добился успеха. Эдмунд Ротшильд, которого он посетил 18 июля, счел его план невыполнимым. В беседе с Герцлем он усомнился, что турки согласятся отдать Палестину евреям. К тому же он считал невозможным организовать туда массовую эмиграцию. В таком случае появилось бы 150 тысяч нахлебников, которых нужно было бы кормить. Он ясно дал понять Герцлю, что не чувствует себя способным справиться с подобной задачей, и потому не может взять на себя ответственность за это мероприятие.

Было очевидно, что на богатых и влиятельных евреев рассчитывать не приходится. По этому поводу Герцль писал Цадоку Кану 26 июля:

«Я продемонстрировал свою добрую волю; я не боялся никакого труда, я готов был на любые жертвы. Моя совесть чиста. Можно лишь представить, какая буря негодования поднимется среди бедных евреев и всех неевреев, когда в один прекрасный день выяснится, что в моей миссии спасения я был брошен на произвол судьбы теми, кто мог и должен был мне помочь». Однако в том же письме говорится: «Движение будет продолжено, оно будет набирать силу, в этом нет ни малейших сомнений». И далее: «Несмотря на огорчения и трудности, поджидающие меня, я руковожу этим движением осмотрительно, постоянно осознавая свою безмерную ответственность».

Наступила пора переосмысления. Теперь Герцль собирался организовать еврейские массы. Но лишь постепенно в Англии, Германии, Галиции и Болгарии стали возникать ячейки. Герцль удрученно говорил о сопротивлении, которое он встречал даже со стороны своих соратников.

«Если случится так, — писал он в августе 1896 года Давиду Вольфзону, что сионисты меня одолеют, я просто все брошу. Стало быть, евреи недостойны моих мучений». А в свой дневник в середине декабря он записал; «Я чувствую себя вымотанным. Мне все чаще кажется, что движение иссякает. Я абсолютно уверен в реальности наших планов, но не в силах преодолеть начальные трудности».

Его депрессия усилилась еще больше, когда при медицинском обследовании у него был диагностирован порок сердца. Нет сомнения в том, что волнения, связанные с «Еврейским государством», и частые конфликты в «Новой свободной прессе» повлияли на его здоровье. Нарастающая подавленность вызвала у него предчувствие близкой смерти. В феврале 1897 года он решил написать свое «литературное завещание». Следует быть готовым к смерти, — говорится в его последней воле. — Я не хочу пробавляться общими фразами. Будущее яснее, чем настоящее, покажет, чем я был для евреев… После смерти мое имя приобретет большую весомость… Я полагаю, что всегда, с тех пор, как начал писать, я действовал как человек чести. Я никогда не торговал своим пером и не допускал, чтобы оно было движимо низостью или хотя бы кумовством.

Моя последняя воля может обнародована. Даже после моей смерти не найдется человека, который уличил бы меня во лжи».

БАЗЕЛЬСКИЙ КОНГРЕСС

Несмотря на разногласия, в январе 1897 года у Герцля созрел план созвать «Всеобщий конгресс Сиона». Это решение вызвано было необходимостью организовать массы. По этому случаю сионисты всех направлений должны были собраться изо всех стран, чтобы познакомиться и обсудить свои воззрения. Одновременно план по решению еврейского вопроса следовало представить мировой общественности. Однако подготовительная конференция в Вене в начале мая не принесла результатов: расхождения во мнениях участников конференции были слишком велики. Герцль настаивал на «Всемирном конгрессе сионистов», а другие участники обсуждения — всего лишь на «Конференции палестинских объединений». Дошло до острого спора, в ходе которого сионисты-филантропы, такие как Бамбум и Хильдесхаймер, дистанцировались от Герцля и его целей. Они заявили о своем выходе из комиссии, поскольку их взгляды не совпадали со взглядами Герцля. Они готовы были обсуждать практическую работу, колонизацию, но не публичное рассмотрение еврейского вопроса. Однако именно это было для Герцля наиболее важным. В письме, переданном, Хильдесхаймеру для публикации в его «Еврейской прессе», он резко полемизировал со своими противниками, не подвергая сомнению их самоотверженности и бескорыстия. Письмо заканчивалось уверенным утверждением: «Конгресс состоится. Это сейчас самое главное, и так оно и будет».

Сопротивление в собственных рядах еще больше укрепило Герцля в его миссии. Он также все больше укреплялся во мнении, что конгресс необходимо провести. Нападки усиливались. Началась травля Герцля и его плана. Многие возмущались тем, что Герцль намерен обсуждать еврейский вопрос перед всем миром и тем самым публично признает правоту антисемитов, считающих, что евреи — это народ, а не просто религиозное меньшинство. На этой позиции стояли прежде всего такие либеральные раввины как Адлер, главный раввин ашкеназской общины в Лондоне, но также и Гюдеманн, верховный раввин Вены, которых Герцль вначале считал сторонниками своего дела, в то время как они стали его оппонентами. Оба они опубликовали в еврейских газетах резкие протесты. Возражения Герцля становились все жестче, его статьи в газетах, которыми он отвечал на нападки «раввинов-протестантов», — все язвительнее.

Публикация ответных статей Герцля зависела от благоволения «Австрийского еженедельника». Они не всегда принимались в печать. Поэтому в мае он решил основать собственный еженедельник. Он назвал его «Мир». Уже 4 июня 1897 года появился первый номер, начинавшийся программными словами: «Наш еженедельник — это «еврейский листок». Далее говорилось: «Мы выбрали эти слова, звучавшие до сих пор как ругательство, и хотим, чтоб отныне они стали словами чести». Газета должна была говорить, о прошлом, настоящем и будущем, информировать с помощью корреспонденций со всего мира о положении евреев и прежде всего о развитии сионистского движения. В программе содержалось также требование «убежища, обеспеченного международным правом» — позднее оно было принято на Базельском конгрессе как центральная формула. В качестве издателя выступил Пауль Нашауэр, зять Герцля. Имя Герцля не должно было появляться в выходных данных, поскольку это означало бы разрыв с «Новой свободной прессой».

В течение всего этого времени Герцль был занят подготовкой к конгрессу. После того как мюнхенская израилитская культовая община выступила с публичным протестом против проведения конгресса в Мюнхене, Герцль принял предложение перенести его в Базель. Собственно конгрессу предшествовала предварительная конференция в Базеле, заседаниями которой руководил Герцль. Его единомышленниками были Нордау, Минтц, Шапиро, Розенберг, Боденхаймер и Ландау. Определялись наиболее существенные моменты повестки дня и хода переговоров. Принимались единогласные решения, была создана комиссия по выработке программы, которая будет предложена конгрессу для формулирования окончательной резолюции.

«Мы совещались, — позднее писал Один из участников предварительной конференции, — принимали решения и фиксировали их… Конгресс организовал только Герцль, сн один, все деньги принадлежали ему, все усилия — тоже». Для Герцля было совершенно ясно, что подготовка к конгрессу должна быть проведена с величайшей тщательностью. Сюда входили выбор зала, обеспечение работы президиума, а также размещение участников. Как и в других случаях, Герцль проявил в этой подготовительной работе весь свой организаторский талант, безусловно, способствовавший тому, что конгресс прошел без осложнений.

Ожидания и надежды, возлагавшиеся на конгресс его участниками, были весьма различны. Не все разделяли убеждение, что произойдет нечто выдающееся, например, объединение всех «друзей Палестины». Многие опасались, что конгресс еще больше расколет еврейский народ, а работа по Палестине будет еще больше осложнена. Эту озабоченность выражали в первую очередь ответственные руководители «Ховеве Цион». Русские участники опасались еще и того, что могут прозвучать опрометчивые высказывания о России, что сделает положение русских евреев еще более тяжелым. Эта тревога, это недоверие к новому пророку, пришедшему к нам со столбцов «Новой свободной прессы», как выразился Мордехай Бен Гиллель Хакохен в своих воспоминаниях о конгрессе, были общими для многих его друзей и соратников. А Дж. Лири вспоминал позднее: «Герцлю не очень доверяли. К нему относились с сомнением и скептицизмом. В его открытости многие усматривали недостаток ответственности».

В день открытия конгресса собралось 197 делегатов. К организационной стороне не было никаких претензий. Квартиры были сняты через бюро, а билеты делегатам в основном разосланы заранее. На портале дома, в котором проходили заседания, издалека видна была табличка с надписью на белом фоне: «Конгресс сионистов». Рядом с широкой табличкой висел флаг, белый с голубым и звездой Давида посередине — древним иудейским символом. Ни один из делегатов, входивших в здание, не сомневался, что это исконное национальное знамя евреев. Обсуждение происходило в простом зале с серыми стенами без всяких украшений. Длинный зеленый стол на сцене с возвышением для места президента, обтянутая зеленым трибуна, столы для стенографов и журналистов произвели даже на Герцля сильное впечатление. Чтобы подчеркнуть торжественность момента, он распорядился, чтобы делегаты явились на открытие празднично одетыми.

«Люди должны видеть, — объяснил он Нордау, — в этом конгрессе нечто высокое и торжественное».

И все же внешние атрибуты вызвали насмешки. Церемония открытия выглядела слишком театрально — была разыграна написанная Герцлем инсценировка. Когда 29 августа 1837 года, воскресным утром, делегаты впервые собрались в зале заседаний, ярусы были переполнены зрителями, которые не хотели пропустить представление под названием «еврейский конгресс». Специальные корреспонденты самых известных европейских и неевропейских газет заняли места в зале. Все с напряженным вниманием ожидали официального открытия.

После несколько пространного вступительного слова старейшего делегата Липпе на трибуну поднялся Герцль. Все глаза были устремлены на него. Приветственные выкрики сотрясали зал. Гремели рукоплескания, люди размахивали платками. Воодушевление этого момента до сих пор ясно ощущается в рассказах очевидцев.

«Это был уже не элегантный доктор Герцль из Вены, — говорится в воспоминаниях писателя Бона Алии, — но восставший из гроба царственный отпрыск Давида, который предстал пред нами прекрасный и величавый, взлелеянный фантазиями и легендами». Еще более выразительно свидетельство Майера-Эбнера из Черновцов, который пишет в своих воспоминаниях: «Когда я увидел его совершенную красоту, когда я заглянул в его глаза, в которых, как мне казалось, таилась некая мистическая тайна, — душа моя возликовала. Это ОН, долгожданный, бесконечно любимый, помазанник Господень, Мессия!»

Герцль впервые выступал перед общественностью. Он начал свою речь словами: «Мы хотим заложить краеугольный камень в основание дома, который когда-нибудь даст приют еврейской нации». Сдержанными и емкими словами он обрисовал свои представления о сионизме, говорил о положении евреев и апеллировал к чувству еврейской взаимосвязанности. Сионизм, как он разъяснил напряженно и внимательно слушавшим делегатам, станет инструментом для решения еврейского вопроса. В этой связи была произнесена приподнятым тоном так часто цитировавшаяся впоследствии фраза: «Сионизм — это возвращение к еврейству еще до возвращения евреев на родину». И далее: необходима крепкая организация, ибо «организация — это доказательство разумности движения». Чтобы предупредить опасения, что создается всего лишь новая международная организация, которая, как и многие другие, будет бездействовать, Герцль заявил: «Мы, сионисты, для решения еврейского вопроса желали бы не международного союза, а международной дискуссии… Я имею в виду не сговор, не тайные интриги и окольные пути, а откровенное обсуждение под постоянным и полным контролем общественного мнения». Свое обращение Герцль завершил словами:

«Пусть наш конгресс будет серьезным и возвышенным, направленным на благо несчастных, почетным для всех евреев и достойным прошлого, слава которого хоть и далека, но непреходяща».

Конец речи потонул в оглушительных аплодисментах. Делегаты теснились у трибуны, чтобы пожать Герцлю руку, все ликовали, дамы на галереях махали платками. В заключение слово взял Макс Нордау. Он критично и точно обрисовал положение евреев. Общая картина положения евреев на исходе XIX столетия, которую он нарисовал, потрясла слушателей и современников.

Первый день конгресса скорее походил на демонстрацию — демонстрацию еврейского единства. Поступило множество телеграмм и изъявлений одобрения. Петиции из Румынии, содержавшие 50 тысяч подписей, требовали от конгресса обеспечить государственно-правовые и материальные основы эмиграции. Герцль был особенно тронут подробным посланием старого рабби из Могилева, которое было зачитано под громкие аплодисменты.

Настоящая работа конгресса началась на второй день. Делегатам был представлен проект программы, разработанный в общих чертах Нордау по поручению созданной на предварительной конференции комиссии. Первое предложение гласило: «Сионизм стремится к созданию для еврейского народа обеспеченного правовыми гарантиями убежища в Палестине». Формулировки были взяты из различных проектов и представляли собой компромисс. В последовавших дебатах по предложению Герцля было еще включено выражение «государственно-правовое». Затем делегаты приняли документ, вошедший в историю как «Базельская программа». Теперь формулировка звучала следующим образом: «Сионизм стремится к созданию для еврейского народа прибежища в Палестине, обеспеченного государственно-правовыми гарантиями». Далее говорилось: «Для достижения этой цели конгресс предлагает следующее:

1. Способствование заселению Палестины еврейскими земледельцами и ремесленниками.

2. Подразделение и объединение всего еврейства путем соответствующих местных и общих мероприятий по законам страны.

3. Усиление чувства общности народа и народного самосознания евреев.

4. Подготовка переговоров с правительствами, от решения которых зависит осуществление задач сионизма.

После одобрения этого документа была утверждена официальная программа. Некоторые ее пункты сознательно не уточнялись. Герцль намеренно ничего не предпринял для их разъяснения. Важно было лишь то, что был достигнут компромисс между различными направлениями сионистского движения. Казалось, теперь единство обеспечено.

Вторым важным пунктом повестки дня был вопрос о том, какую организационную структуру движение должно иметь в будущем. По ходу дебатов стало ясно, что здесь возникли сложности. Приходилось учитывать законы соответствующих государств. Кроме того, в некоторых странах были запрещены международные организации. Поэтому можно было уточнить лишь общие положения, а совершенствование частностей поручить организациям соответствующих стран. Главным органом сионистского движения должен был стать конгресс. В дискуссии об отборе делегатов Герцль твердо настаивал на том, что конгресс может состоять только из выбранных делегатов. Конгрессу необходимо было избрать специальный комитет, который должен был находиться в Вене, и образовать центральный исполнительный орган, а все прочие должны избираться в землячествах. Проект был принят делегатами с несущественными изменениями, касавшимися в основном численного соотношения в комитете.

Споры, возникавшие в течение этих дней, отступили на задний план перед впечатляющим результатом, которого, в сущности, никто не ожидал. Недостаток времени привел к тому, что остальная программа была выполнена лишь в общих чертах. С подготовленными речами смогли выступить далеко не все ораторы. Референты Боденхаймер и Шапиро предложили также основать банк и национальный фонд. Адам Розенберг обрисовал ситуацию в Палестине, а Генрих Лёве в своей речи, произнесенной частично на иврите, заявил о моральной поддержке проживающих в Палестине евреев, даже если конгресс невольно им повредит, и одновременно подчеркнул необходимость дальнейшей колонизации. При всей удовлетворенности достигнутым делегатам было ясно, какая разноголосица мнений наступит в будущем.

Еще одним событием конгресса стала речь базельского раввина Кона, который растроганно сказал, что до сих пор был противником сионизма, но теперь объявляет себя сторонником идеи еврейского национального движения. Его опасения, что при возрождении Палестины будут нарушены религиозные предписания, особенно в отношении святости субботы, были рассеяны возражением Герцля, что сионизм не предусматривает ничего такого, «что могло бы оскорбить религиозные убеждения какого-либо направления в среде еврейства». Это заявление Герцля также было встречено делегатами бурными аплодисментами.

Под одобрительные возгласы участников Герцль объявил конгресс закрытым.

СОПРОТИВЛЕНИЕ, ТРУДНОСТИ,

ФИНАНСОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

«Как бы ни обстояло дело с перспективами этих планов, — писал «Бернский союз», подводя итоги Базельского конгресса, — это собрание выдающихся духовных представителей еврейства из всех стран было для стороннего взгляда в высшей степени интересным явлением, а для еврейской нации — событием, которое когда-нибудь будет отмечаться как момент всемирно-исторического значения». Однако конгресс стал успехом не только для всего мира, но и для Герцля. Возвратившись в Вену, он записал в свой дневник 3 сентября:

«Если охарактеризовать Базельский конгресс несколькими словами — хоть я и остерегусь произнести их публично, — то они будут такими: в Базеле я основал еврейское государство. Произнеси я их сегодня в полный голос — меня поднимут на смех. Может быть, лет через пять, и уж через пятьдесят наверняка, это признает каждый. Государство в значительной степени основано на государственной воле народа и даже на воле отдельной, но значительной личности (государство — это я», Людовик XIV). Территория — это лишь конкретное основание, государство даже там, где оно обладает территорией, всегда есть нечто абстрактное»…

Герцль подробно рассказал о своих впечатлениях от конгресса и его результатах в брошюре «Базельский конгресс», появившейся в октябре 1897 года. Там он пишет о новом отношении к восточным евреям. «Западноевропейское высокомерие» — так он именует взгляд сверху вниз на евреев других стран. В этой работе Герцль подробно останавливается на возможных политических последствиях конгресса. Благодаря конгрессу сионистское движение «приобрело характер полной открытости. Все, что мы говорим и делаем, контролируется и обсуждается общественным мнением». В этой связи он касается также возможности согласия на колонизацию великих держав, прежде всего Турции. Если от Турции не будут получены гарантии, то следует ожидать «долговременного вялого кризиса» на Востоке. «Народ может ждать, — говорится в брошюре. Он живет дольше, чем отдельные люди и правительства, и, учитывая ситуацию на Востоке, можно высчитать приближающийся миг развязки с часами в руках».

Хотя из-за неотложных конкретных задач принципиальные расхождения во мнениях между делегатами Базельского конгресса отступили на второй план, но они вовсе не исчезли. Несомненно, Герцлю удалось в Базеле сформировать из еврейского национального движения всемирную организацию, объединившую все мировоззренческие противоречия, организацию, моральное значение которой заключалось в том, что она была политически признана государствами. Однако нельзя не учитывать, что внутри новой организации продолжали существовать группировки, которые громогласно высказывали убеждение, что еврейский вопрос — это не столько социальная и политическая, сколько духовно-культурная проблема. Противоречия вскрылись на конгрессах, последовавших за Базельским. В этой связи прежде всего следует назвать «фракцию» Хаима Вейцмана и Мартина Бубера, ратовавшую за духовное и культурное возрождение еврейства. «Итак, сионистская пропаганда должна заняться воспитанием свободы, начиная с нас самих и кончая последним люмпен-пролетарием». Макс Нордау, отводя это требование на пятом конгрессе как пустую болтовню, следующим образом сформулировал возражения делегатов:

«Так будет, пока нет предпосылок коренного, всестороннего сплочения народа, а именно денег». Разногласия, проявившиеся на конгрессах, последовавших за Базельским, ясно показали, что еврейский вопрос, прежде всего для молодого поколения, стал вопросом жизни и совести. Сионизм стал для них выбором не политическим, а мировоззренческим, «ответом на наши личные проблемы», как однажды сказал Курт Блюменфельд.

Поэтому оппоненты неизбежно должны были критиковать прагматический подход Герцля и его сторонников как «вульгарный и в сущности такой же примитивный, как всякая филантропия».

Ведущими деятелями этого еврейского движения обновления, которое называлось также «культурным сионизмом», были Ахад Хаам («Один из народа») и Мартин Бубер. Ахад Хаам (настоящее имя Ашер Гинзберг), вероятно, чувствовал себя на Базельском конгрессе как «скорбящий на свадьбе». Возможно, это было именно так, ибо первоочередной задачей ему представлялось не решение еврейского вопроса, а глубокое осознание еврейского духа и возрождение еврейской культуры. Иными словами, он не ставил себе целью создание еврейского государства и массовое переселение в Палестину, скорее эта страна призвана была стать для евреев культурным и духовным центром. Примерно те же аргументы, что Ахад Хаам, проводил позже и Бубер, взгляды которого, хотя и намного более радикальные, чем взгляды Хаама, могут быть названы своего рода неомистическим культурным сионизмом.

Остроумная критика политики Герцля и Нордау, постоянно демонстрируемая Ахадом Хаамом и Мартином Бубером, способствовала развитию сионистского движения, хоть все попытки направить сионизм в религиозное русло, что, соответствовало еврейскому мессианизму или хасидизму, и оставались тщетными. Но даже если «культурно-сионистские» влияния проявлялись лишь спорадически, они были чем-то большим, чем просто эпизод в истории сионизма. Как позднее выразился Германн Майер-Кронемайер, «здесь столкнулись взгляды, которые и до сего дня остаются актуальными в борьбе за еврейское самоосознание».

В дискуссиях, развернувшихся в еврейской среде после базельского конгресса, все еще проявлялось сопротивление политическому сионизму со стороны евреев — сторонников ассимиляции. Не столь уже редкое утверждение, что евреям пришлось чуть ли не в принудительном порядке приветствовать сионизм как движение национального освобождения, как правило, недооценивает значение ассимиляции и еврейского равноправия в конце XIX века. Габриэль Ризер, один из самых решительных поборников полного уравнивания евреев в гражданских правах, писал еще в 1831 году в своем полемическом сочинении: «Мы не иммигранты, мы коренные жители, и, поскольку мы ими являемся, у нас нет претензий на родину еще где-либо; мы либо немцы, либо люди без родины». Безусловно, эти слова Ризера выражают позицию большинства евреев, которые чувствовали себя глубоко укорененными в странах Западной Европы, прежде всего в Германии, и прилагали немалые усилия для полного равноправия и ассимиляции.

К примеру, такая организация, как «Центральный союз германских граждан иудейского вероисповедания», возникшая в 1893 году для отпора антисемитизму, внесла большой вклад в укрепление национального самосознания евреев на рубеже веков, но она же весьма отрицательно отнеслась к мысли Герцля о еврейском государстве. Ассимилированное еврейство видело в сионизме преграду, сдерживающую развитие еврейства в свободную мировую универсальную религиозную общность. Одновременно в сионизме усматривали опасность для гражданского равноправия живущих в Германии евреев, которое было достигнуто именно за счет отказа от национальных надежд еврейства. «Сионистская позиция, — как сформулировал это Людвиг Холдэндер, — не только находится в вопиющем противоречии с нашими глубочайшими убеждениями, но и полностью противоречит нашим чаяниям и надеждам. Она для нас абсолютно неприемлема». Еще резче проявилось отрицательное отношение ассимилированного еврейства в таких группах, как «Объединение германских евреев» или «Имперский союз еврейских солдат-фронтовиков», образованных после первой мировой войны в основном евреями, придерживавшихся консервативных национал-германских взглядов, и не помышлявших о сионизме, но желавших быть как немцами, так и евреями. В этих объединениях не признавалась историческая или культурная общность с миллионами евреев за пределами Германии. Представление о том, что евреи — это еще одна нация среди многих других, национал-германские евреи отрицали.

«Травля началась, — писал Макс Боденхаймер 20 сентября 1897 года Герцлю, — со всех сторон псы впиваются в нас клыками, надеюсь, скоро у нас найдутся силы, чтобы стряхнуть с себя всю эту свору. Все они работают систематически, так же как союзы обороны и Союз германских граждан иудейского вероисповедания».

Герцль вполне понимал сопротивление ассимилированного еврейства, но относился спокойно к нападкам и подозрениям в прессе и на собраниях. Однако в своих работах он продолжал заниматься проблемами ассимиляции. «Чего хочет сионизм? — спрашивал он в статье, напечатанной в «Дейли Кроникл» 12–13 ноября 1897 года под названием «Вечный жид». — Безземельный народ, который слишком многочислен и достаточно силен, не может допустить бесконечных переселений из одной страны в другую, не подвергаясь серьезному риску. Палестина — его единственное прибежище». И далее говорится: «Ассимиляция — это обретение почвы и чести в той или иной стране… Мы, евреи культурных стран, ставших юдофобскими, хотели ассимилироваться, но именно наши попытки ассимиляции вызвали к жизни современный антисемитизм, поскольку они как раз и вели к обретению почвы и чести». Есть евреи, безразличные к своей чести. Герцль называет таких евреев «слабаками». Знаменитая статья, которую Герцль опубликовал под этим заголовком в «Мире», начинается фразой: «Слабак — это антисионист». Слабак, поясняет Герцль, это противоположность настоящего еврея, но он постоянно сопутствует ему в истории и настолько неразрывно с ним связан, что их легко можно перепутать. «Еврей — такой же человек, как другие, не лучше и не хуже, в высшей степени запуганный и озлобленный преследованиями и стойкий в страдании. Слабак, же, — это искажение человеческого характера…» Слабак почти примирился с антисемитизмом. «Он пожимает плечами: что значит честь? Для чего она нужна? Если дела идут и есть здоровье, все остальное можно стерпеть». И далее: «Мы — народ торгашей и мошенников, поскольку слабак занимается ростовщичеством и биржевыми спекуляциями. Он всегда давал поводы для нападок на нас. Слабак — это наше проклятие». Сионизм будет принимать меры против евреев этого типа. Если слабак будет создавать проблемы, то сионизм будет вести себя по отношению к нему, как Вильгельм Телль в известной леген де. Если первая стрела не попадет в цель, то вторая непременно настигнет отступника. «Друзья, вторая стрела сионизма предназначена для слабака».

Независимо от дискуссий между сионистами, культур-сионистами и ассимилированным еврейством, отнимавшими у Герцля много времени, его усилия по созданию финансового инструмента, который облегчил бы и сделал успешными последующие переговоры, продолжались. «Теперь я возьмусь за Джевиш Компани (Еврейскую компанию), — записал он 6 октября в свой дневник. — Базельский конгресс означал образование еврейского государства, пусть даже с оппортунистическими отклонениями. В последующие годы предстоит создать Еврейскую компанию, пока что именуемую «Еврейским колониальным банком». До сих пор Герцль держался в стороне от финансовых дел и, будучи писателем и евреем, вышедшим из состоятельной среды, он всегда старался, как верно заметил Алекс Байн, «чтобы на его честь не легло ни малейшего пятна». Однако он отдавал себе отчет в том, что еврейский план может быть осуществлен лишь при наличии прочной материальной базы. «Движение нуждается в финансовом инструменте, эффективном и морально безупречном», — писал он в статье, озаглавленной «Еврейский колониальный банк». — «Национальное движение должно освободиться от милости благотворителей и от милостыни учреждений, как бы они ни были значительны».

Задачей колониального банка, который предстояло основать, Герцль называл ликвидацию филантропии в деле колонизации. Банк должен обеспечивать транспортные, сельскохозяйственные, промышленные и коммерческие кредиты, а кроме того, выступать как финансист сионистского движения, то есть посредничать при займах, обеспечивая общественно-правовые гарантии. По мнению Герцля, банк мог бы также внести важный вклад в приобретение необходимой земли и ее заселения. Резиденцией общества, как это было предусмотрено уже в «Еврейском государстве», должен был стать Лондон, акционерный капитал должен составлять два миллиона фунтов стерлингов.

Многие еврейские банкиры пообещали свою поддержку. После подробных бесед с Герцлем в предприятии согласился участвовать лодзинский банкир Познанский. Он выразил готовность вступить в синдикат, который должен был гарантировать подписку, но предложил, чтобы в учреждаемом банке акционерный капитал составлял от пяти до десяти миллионов фунтов. «После его вступления, — писал 11 декабря Нордау исполненный надежд Герцль — можно рассчитывать и на других русских миллионеров. Тем самым учреждение банка сделало гигантский шаг вперед». Однако поступило разочаровывающее известие: Эдмон Ротшильд, на содействие которого Герцль очень рассчитывал, одобрить банковский проект отказался.

Неприятности и неудачи — трудности в осуществлении банковского проекта, безуспешные переговоры с турецким послом в Берлине, соперничество в руководстве только что созданной организации, а также ухудшение здоровья привели весной 1898 года к тому, что Герцль передал Нордау президентство на втором конгрессе и предложил перенести центральное правление в Париж. «Я был стойким в худшие дни и спокойным в лучшие, — писал он в своего рода автонекрологе. — А это означает: молчать, когда можно было бы разжечь энтузиазм одним словом. Поддерживать мужество людей, даже когда в душе отчаяние. Делать хорошую мину при плохой игре, общаться с негодяями, преследоваться вымогателями, сносить обиды от спесивцев… К тому же зависть, предательство, злобные нападки и никакого вознаграждения — ведь я действовал будто бы из одного тщеславия». Нордау не согласился с предложением Герцля. Он написал 11 апреля: «Каждый волен решать, затевать ли такое движение, как сионизм. Но никто не волен с легким (или даже с тяжелым) сердцем отказываться от подобного движения, которое именно он начал и укрепил. Лишь смерть может освободить от обязанностей, которые человек взял на себя сам. Любая другая форма самоосвобождения называется изменой».

Ход событий не позволил Герцлю осуществить свое намерение, видимо, не слишком серьезное. С 23 по 25 мая в Вене уже прошли предварительные конференции по подготовке второго конгресса, в которых Герцль принимал активнейшее участие. Представители России, Австрии и Германии высказали сомнение в необходимости проведения второго конгресса столь быстро после первого. Опасения, что будет слишком мало участников и могут обостриться противоречия, были рассеяны Герцлем. Ему казалось необходимым именно через год повторить конгресс, чтобы избежать дробления и измельчания. Он также считал необходимым преобразовать организацию и добиться, чтобы конгресс утвердил колониальный банк. Предложение Герцля еще до уточнения деталей банковского проекта начать временную подписку на однофунтовые акции десятипроцентного займа участниками подготовительного конгресса было принято. Всеобщее одобрение встретило также предложение провести второй конгресс снова в Базеле.

В конце августа конгресс прошел в Базеле в полном соответствии с программой. Из отчета комитета действия следовало, что за это время к движению примкнуло 913 групп, что увеличило его состав в девять раз по сравнению с 1897 годом. Только в России насчитывалось 373 сионистские группы, в Австро-Венгрии — 250, в Румынии — 127, в Англии — 26, в Германии — 25, в Болгарии — 16 и в Соединенных Штатах Америки — 60. В Базель прибыло более 400 делегатов. Важнейший пункт повестки дня, банковский проект, после тщательной предварительной проработки не встретил какого-либо сопротивления. Для уверенности в том, что при любых обстоятельствах Палестина останется целью движения, в резолюции о банке было предложено слово «восток» заменить на слова «Палестина и Сирия».

Наряду с банковским проектом важнейшим вопросом была также колонизация, вокруг которой постоянно разгорались страсти и до и после первого конгресса. Но и здесь было достигнуто согласие противоборствующих позиций. Была отвергнута инфильтрация, которую Герцль назвал в своей речи на открытии «контрабандой людей», и, напротив, одобрен рост кассы еврейского народа в Палестине путем колонизации и создания промышленности. Представленное на голосование предложение разъясняло, что следует понимать под «целесообразным заселением» Палестины: «Колонизация, которая должна проводиться с согласия турецкого правительства, в соответствии с планом и под руководством избранной конгрессом комиссии». Это решение означало следующий шаг в укреплении единства движения. Поэтому 31 августа Герцль со спокойной совестью смог закрыть конгресс словами: «Мы находимся в пути. Началось духовное странствование евреев. Чем оно закончится? Будем надеяться на лучшее».

ПОЕЗДКА В ПАЛЕСТИНУ, «ДРЕВНЯЯ НОВЬ»

Уже летом 1897 года стали циркулировать слухи о том, что кайзер Вильгельм II намерен отправиться через Константинополь в Палестину для освящения евангелической церкви Спасителя в Иерусалиме. В этом путешествии мировая общественность не без оснований видела заявление о германских интересах в регионе Восточного Средиземноморья. Экономические и политические цели германской политики были известны. Речь шла о дальнейших концессиях для строительства Багдадской железной дороги и торгового порта в Хайдар Паша. Распространить германское влияние мирным путем вплоть до индийской границы — такова была программа, воспламенявшая воображение Вильгельма II.

Именно поэтому политический аспект этой поездки имел большое значение для молодого сионистского движения. Герцль опубликовал в «Мире» ряд статей о запланированной поездке кайзера в Палестину и о германской восточной политике. Суть статей сводилась к тому, что необходимо включить сионизм в круг германских интересов на востоке. В этой связи весьма показателен ход мыслей Герцля. Из проводившейся тогда горячей дискуссии о протекторате над Святыми местами Герцль заимствовал идею протектората — протектората для евреев. «Нам необходим протекторат — и германский был бы для нас… наилучшим», — писал он великому герцогу Баденскому, который 2 сентября 1898 года дал ему длительную аудиенцию на острове Майнау Бодензее.

Благодаря посредничеству великого герцога произошла встреча Герцля с графом Филиппом (Эйленбургом, германским послом в Вене. (Эйленбург, будучи другом и доверенным лицом Вильгельма II и потому влиятельной персоной, был захвачен планами Герцля и спросил, должен ли кайзер в Константинополе склонить султана к предоставлению территории и автономии. «Нет, — заявил Герцль, — кайзер должен только замолвить слово, чтобы султан вступил с нами в переговоры». Однако во время этой беседы 16 сентября в германском посольстве в Вене на Ойленбурга произвело сильнейшее впечатление замечание Герцля, что соперник Германии Англия может ухватиться за мысль о протекторате. «Наше движение существует; я ожидаю, что та или иная держава проявит к нему интерес. Вначале я думал, что это будет Англия. Это соответствовало бы природе вещей». Тем не менее Герцль настойчиво подчеркивал: «Но мне было бы гораздо приятнее, если бы это была Германия». Беседа между Герцлем и Бюловом, германским государственным секретарем по иностранным делам, состоявшаяся 17 сентября в Вене, прошла с полным взаимопониманием. Любезность, с которой Бюлов встретил Герцля, сделала беседу скорее похожей на светскую болтовню. Бюлов проявил свою осведомленность по части сионистского движения, но вместе с тем сумел указать и на его сомнительные аспекты. Однако в принципе он, по-видимому, одобрял планы Герцля.

Несколько дней спустя Герцль по делам Еврейского колониального банка поехал в Париж, Гаагу и Лондон. Из Парижа он написал Ойленбургу подробное письмо, в котором еще раз ходатайствовал об аудиенции у кайзера до его отъезда и подробно излагал преимущества своего плана для Турции и всего мира. В Амстердаме он получил ответ Ойленбурга. Там содержалось даже больше, чем он мог ожидать. Ойленбург сообщал, что кайзер склонен взять эмиграцию евреев под свою защиту. Во всяком случае, кайзер будет огорчен, если не сможет принять его в Константинополе. Подробности он узнает в Берлине.

7 октября 1898 года Герцль встретился с Ойленбургом в его имении под Берлином. Во время прогулки граф сообщил ему, что все самое важное он уже изложил кайзеру. Герцль должен поехать в Константинополь, возможно, беседы с кайзером будут достаточно и ему не придется самому ехать в Палестину. Однако, несмотря на это, он считает желательным, чтобы кайзер принял делегацию сионистов в Иерусалиме. Герцль заметил, что подобной делегацией может руководить только он сам. Английских соплеменников он не хотел брать с собой из политических соображений; русских — из опасения, что они, вернувшись, подвергнутся притеснениям, особенно после объявления о германском протекторате. Ойленбург возразил, что он ожидает проблем только со стороны Англии и Франции. Он уверял, что кайзер уже «полностью свыкся с мыслью о протекторате». Он не сомневается, что султан благожелательно воспримет его совет. Тем не менее Герцлю не следует предаваться слишком радужным ожиданиям. «Как сложатся обстоятельства, — сказал Ойленбург, — известно одному Богу. Мы тоже пока не можем знать, сможем ли мы пойти в этом деле до конца. Германия не станет вести войну из-за сионистов».

Герцль был потрясен. Неужели план всей его жизни стоит на пороге осуществления? «Поразительно, поразительно, — пишет он в своем дневнике. — Протекторат Германии — дело уже решенное!» И в переизбытке счастья после разговора с Ойленбургом он записал в дневник несколько странную, но характерную фразу:

«Находиться под протекторатом этой сильной, великой, высоконравственной, великолепно управляемой, четко организованной Германии — это может иметь для еврейского народною характера только самые благотворные последствия».

Это были «самые напряженные часы в газетном романе моей жизни», — отметил Герцль в том же дневнике. Он напряженно ждет вызова в Потсдамский замок. Но вместо аудиенции у кайзера вновь состоялась подробная беседа с великим герцогом Баденским, который как раз в эти дни находился в Потсдаме. Все же вскоре Герцль еще раз побеседовал с Бюловом и имперским канцлером Гогенлоэ. По его словам, это была всего лишь основательная проверка. Гогенлоэ не выказал особой симпатии, скорее, в содержании и тоне его речей сквозила некоторая антипатия с явно антисемитским подтекстом. Да и Бюлов, в отличие от своего поведения в Вене, высказывался холодно и сдержанно. «И Вы верите, что евреи бросят свои биржи и пойдут с вами?» — спросил Гогенлоэ. — Евреи, которые прекрасно устроились здесь, в Берлине?» «Ваша светлость, — ответил Герцль, кроме Берлина, существует Берлин О или N[6] — я точно не знаю, — где живут бедные евреи». Бюлов: «Во всяком случае, это было бы первое странствие иудеев на восток. До сих пор они в основном передвигались на запад». Герцль: «Да нет же! И в этот раз тоже на запад. Евреи уже обогнули земной шар. Восток вновь стал западом». На вопрос Гогенлоэ о финансовых ресурсах Герцль указал на различные фонды, «которые в случае необходимости объединятся». Прощание было прохладным, но все же Герцль получил обещание, что кайзер примет его в Константинополе.

Герцль возвратился в Вену. Последовали переговоры с издателями «Новой свободной прессы», принявшие для него крайне неблагоприятный оборот. Его политическая деятельность все больше мешала работе. Тем не менее это не воспрепятствовало его размышлениям о том, каким должен быть состав депутации в Палестину. После некоторых колебаний комитет действия принял решение включить в депутацию Давида Вольфзона, Макса Й. Боденхаймера, Й. Зайденера и Моисея Шнирера под руководством Герцля. Выбор был сделан таким образом, что члены делегации представляли различные профессии и могли дать сведения о самых разных проблемах.

Прибыв 15 октября с делегацией в Константинополь, Герцль сразу же постарался добиться обещанной аудиенции кайзера, который уже несколько дней вместе с большой свитой находился в городе. Однако это было отнюдь не просто. Кайзер Вильгельм II был настолько загружен официальной программой, что приблизиться к нему было почти невозможно. Поэтому Герцль решил передать прошение об аудиенции через сопровождавшего кайзера гофмаршала Августа фон Ойленбурга. «Прием сионистской депутации на святой земле, — говорится в этом прошении, отправленном 18 октября, — несомненно, даст общественному мнению повод для дискуссий. Если это станет свершившимся фактом, то враждебное вмешательство произойдет слишком поздно… Все зависит от формы свершившегося факта. Одобрения «Еврейского земельного общества» в Сирии и Палестине под германским протекторатом, по моему скромному мнению, было бы на данный момент вполне достаточно. Это «Земельное общество» постепенно создало бы прочие органы. Анализ общего политического положения потом покажет, когда, где, в какой момент и в каком объеме можно будет наиболее эффективно подчеркнуть перед всем миром наличие германского протектората». Герцль настоятельно просит в этом послании как можно скорее предоставить ему аудиенцию, поскольку последнее судно, на котором он сможет своевременно добраться в Палестину, выходит в море на следующий день.

Несколько часов спустя Герцль был вызван в резиденцию кайзера Йильдиц Киоск. Внутренне давно уже подготовившись к этой встрече, он поначалу тем не менее оробел. В общих чертах он изложил содержание письма, которое написал утром. Затем слово взял кайзер и объяснил, чем ему нравится сионистское движение. В основном его побудительные причины носили открыто антисемитский характер. В тоне непринужденной беседы он сказал:

«Среди ваших соплеменников есть элементы, которых было бы очень желательно разместить в Палестине. Я думаю, в частности, о Гессене, где уйма ростовщиков. Если бы они со своим имуществом переселились в колонии, пользы от них было бы больше». Взбешенный тем, что всех евреев фактически приравняли к ростовщикам, Герцль тем не менее сохранил свое хладнокровие и разразился филиппикой против юдофобства. Присутствовавший на аудиенции Бюлов вмешался в разговор и заметил, что «евреи с недавних пор стали проявлять неблагодарность по отношению к дому Гогенцоллернов». Вместо того чтобы лояльно относиться к нему, «они участвуют во всех оппозиционных партиях, включая антимонархические». Герцль парировал этот упрек, сказав, что сионизм как раз отвлекает евреев от экстремистских партий. Кайзер выразил убеждение, что евреи выступали бы за колонизацию Палестины, если бы знали, что они находятся под его зашитой. Затем они побеседовали на общие политические темы, прежде всего о положении во Франции. Кайзер при этом откровенно говорил о деле Дрейфуса. На прощание он пообещал Герцлю принять делегацию в Палестине и добиться у султана разрешения на «Чартеред компани» — под германской защитой».

Плавание в Константинополь на борту русского судна «Император Николай II» Герцль использовал для отдыха, он не делал никаких записей, как некоторые журналисты, которые плыли в Палестину на этом же судне для освещения визита кайзера. Остановки были сделаны в Пирее, Александрии и на Суэцком канале. По прибытии в Палестину турецкие портовые власти в Хайфе не чинили Герцлю и его спутникам никаких препятствий. Правда, никто не знал, для какой цели они прибыли в Палестину. Некоторые считали, что они корреспонденты, другие приписывали его приезду большее значение. То, что Герцль прибыл в страну вместе с германским кайзером, к тому же намеки энтузиаста мессианства Хехлера, приехавшего заранее, все это — вместе с ореолом, уже и без того окружавшим его имя, — превратило посещение им еврейских поселений в волнующее событие. Везде его принимали восторженно.

Вечером 28 октября 1898 года Герцль прибыл в Иерусалим. Несмотря на лихорадку и усталость, древний Иерусалим, раскинувшийся перед ним в лунном свете, произвел на него огромное впечатление. Следующий день он провел в отеле, внося записи в свой дневник и готовя краткое выступление для обещанного приема сионистской депутации. Вечером он со своими спутниками отправился в Старый город. Стена плача не вызвала у него глубокого душевного волнения, «поскольку на этом месте процветает отвратительное, убогое нищенство». С разрушенной башни Давида он увидел потрясающий вид «города, грезящего в вечерних сумерках». 31 октября он вновь отправился в Старый город, чтобы посетить еврейский госпиталь и с галереи старой синагоги полюбоваться видом на храмовую площадь, Масличную гору и легендарный ландшафт. В целом же Старый город произвел на него удручающее впечатление из-за ужасающей грязи. Он хотел бы вычистить Старый город. «Все, что не является священным, — записал он в своем дневнике, — я приказал бы убрать, построил бы квартиры для рабочих за пределами города, вычистил и уничтожил бы рассадники антисанитарии, все, кроме священных развалин, сжег бы, а базары перенес бы куда-нибудь в другое место. А затем, по возможности сохраняя древний архитектурный стиль, можно было бы воздвигнуть вокруг святилищ комфортабельный, вентилируемый город с канализацией».

Во второй половине дня 2 ноября делегация была принята кайзером. Вильгельм II, в непривычной серой колониальной форме, со шлемом на голове, в коричневых перчатках и с хлыстом в правой руке, сердечно приветствовал Герцля. После представления членов делегации Герцль зачитал заготовленную речь, которая приведена дословно в приложении к книге Байна. «Вот земля наших отцов, — говорится в важнейшем пассаже обращения, — пригодная для колонизации и возделывания. Вы, Ваше Величество, видели эту землю. Она страстно ожидает людей, призванных ее обрабатывать. А среди наших братьев есть пролетариат, взывающий о земле, которую он жаждет обрабатывать. Мы хотели бы два бедственных положения — земли и народа — свести воедино и превратить во благо. Мы считаем это дело настолько благим, а участие такого великодушного человека настолько ценным, что просим Ваше императорское Величество о помощи в этом деле». Кайзер поблагодарил, но заметил что это мероприятие потребует более подробного изучения и дальнейшего обсуждения. Затем он коснулся предшествующей колонизации.

«Земля нуждается прежде всего в воде и тени». Он употребил несколько сельскохозяйственных и лесотехнических терминов. По его мнению, почва Палестины пригодна для возделывания.

«Поселения как немцев, так и ваших соплеменников, которые я видел, могут служить образцом того, что можно сделать из этой страны. В ней есть место для всех. Нужно только обеспечить воду и тень. Для местных народов поселенцы будут служить вдохновляющим примером. Ваше движение, которое мне хорошо известно, содержит здравую мысль». После нескольких ни к чему не обязывающих фраз кайзер Вильгельм II завершил аудиенцию.

Из ожидавшегося «всемирно-исторического движения» ничего не получилось. Очевидно, кайзер не хотел устанавливать свой протекторат, хотя еще недавно казалось наоборот. Нельзя однозначно сказать, какие причины вызвали эту перемену. Согласно Алексу Байну, с которым вполне можно согласиться, крах идеи протектората скорее всего связан с отрицательным отношением султана к политике сионизма и влиянием на кайзера Бюлова, который весьма прохладно вносился к этому мероприятию и опасался трудностей и осложнений в германской внешней политике. Но, как и всегда, Герцль сохранял спокойствие. «То, что кайзер не взял на себя протекторат, — записал он в свой дневник, — разумеется, пойдет на пользу позднейшему развитию нашего дела… Ведь протекторат был бы только сиюминутной выгодой. Но не выгодой в перспективе. За этот протекторат нам в будущем пришлось бы заплатить тяжелейшие ростовщические проценты». История подтвердила этот вывод. Протекторат под зашитой кайзера наверняка вызвал бы внешнеполитические осложнения для Германии. Кроме того, соперничество за Палестину не утихло бы, а разгорелось с новой силой, что, безусловно, не способствовало бы еврейской колонизации.

Вернувшись в Вену, Герцль прежде всего занялся приведением в порядок своих финансовых дел. Ему пришлось этим заняться, поскольку большую часть своего личного состояния он вложил в движение. Ему неоднократно рекомендовали оставить свое место в «Новой свободной прессе» и полностью перейти на работу в сионистские организации. Однако предложения такого рода он всегда отвергал, но не потому, что считал это ниже своего достоинства, а потому, что опасался стать предметом пересудов и утратить свою независимость. Поэтому он попытался вернуть на сцену несколько своих старых пьес. Герцль написал также несколько новых вещей, по своему характеру не слишком отличавшихся от старых. Семейная комедия под названием «Былое благополучие» была поставлена в июне того же года в Праге. «I love you», простодушная комедия недоразумений, провалилась на премьере в Бургтеатре 12 января 1900 года. Однако недовольство публики следует скорее приписать его сионистской деятельности, чем литературной неудаче. Четырехактная пьеса «Гретель» и инсценированный рассказ «Солон в Лидии» также не стали шедеврами, которые могли бы произвести сенсацию. Однако сегодняшнему читателю они были бы интересны, поскольку между строк можно уловить много автобиографических мотивов и эти пьесы отражают взгляд Герцля на историю и мир.

В период после возвращения возник также замысел его знаменитого романа о Палестине «Древняя новь». Первый план этого утопического тенденциозного романа Герцль набросал в июле 1899 года, но лишь три года спустя, в октябре 1902 года, он представил его на суд публики. Роман, которому предстояла всемирная известность, был прежде всего своего рода пропагандистским сочинением, предназначенным для неевреев. Он должен был показать миру, что сионистский замысел может быть воплощен в жизнь, а еврейский вопрос должен быть решен. «По правде говоря, — сказано в предпосланном роману предисловии, — это вовсе не сказка».

Действие романа, начинающееся в 1902 году, не представляет большого интереса, поскольку Герцль использует его лишь для того, чтобы свои в той или иной степени теоретические воззрения облечь в литературную форму. Самое любопытное в этом романе — это изображение Палестины, куда уже устремились еврейские поселенцы. Палестина 1923 года, какой она представлялась Герцлю и какой он ее описал, охватывает территории по обе стороны Иордана, границы на севере и юге точно не обозначены, однако на севере они доходят до нынешней Сирии. К этому году страна расцвела. Все самое современное, что только есть в области техники, нашло здесь свое применение. Ее пересекают железные дороги и каналы. Вода в гигантском объеме используется для орошения земли посредством перекачки воды из отдаленных районов с помощью гидроэлектростанций.

«Подлинными основателями древней нови — заявляет один из персонажей романа, — стали гидротехники. Осушение болот, орошение безводных пространств, система энергоснабжения — все зависело от них».

Условия страны позволяют создать новый социальный и экономический порядок. Экономическая система — ни капиталистическая, ни социалистическая. Оба типа экономики, согласно Герцлю, имеют между собой только то общее, что разрушают индивидуальную жизнь, экономическая основа которой — частная собственность. Капитализм экспроприирует собственность большинства населения и оставляет ее лишь немногим, социализм, завершает эту тенденцию и делает всех людей одинаковыми, как близнецы. Поэтому в «Древней нови» разрабатывается такая экономическая система, которая, с одной стороны, сохраняет частную собственность, но с другой — допускает общественные формы собственности там, где этого требует природа вещей. Такую форму экономического устройства, сочетающую частновладельческое и обобществленное хозяйство, средний путь между капитализмом и коллективизмом, Герцль именует «мутуализмом». В этой концепции, вызревавшей еще с парижских времен, Герцль тесно соприкасается с коллективистской идеей Франца Оппенхаймера, с которым он вступил в письменный и устный обмен мнениями еще до завершения романа, но уже после того, как были написаны ключевые главы.

В «Древней нови» царит полная занятость, ибо каждый человек имеет право на труд и пропитание. Кроме того, труд обязателен. Попрошайничество запрещено в принципе и карается помещением в работный дом. Учреждено ведомство трудовой и предпринимательской статистики, чтобы строить экономику — при всей свободе в частностях — в соответствии с жестким планом и под постоянным контролем. Каждое новое предприятие должно быть зарегистрировано в промышленном ведомстве. Рабочие руки предоставляются предпринимателю через «Посреднический центр рабочей силы». Рабочий день ограничен семью часами. Хотя предприниматель не обязан обращаться в посреднический центр, однако, как подчеркивает Герцль, необходимо предотвратить приток в страну нееврейских рабочих, поскольку они могут сбить заработную плату.

Сельским хозяйством, основанным прежде всего на выращивании апельсинов, риса, сахарного тростника, табака и хлопка, занимаются по большей части производственные кооперативы. В этом Герцль опирался на пример производственного кооператива «Рэхэлайн» в Ирландии. Там в 1831 году некий землевладелец основал для своих арендаторов производственный кооператив, передав свое имение товариществу прежних арендаторов. В таком производственном кооперативе земля и все средства производства являются общей собственностью членов товарищества. Они управляют собой сами, текущие дела решаются выборным комитетом. Им же, кроме прочего, определяются ежедневные работы для каждого, кто числится в товариществе. Он получает оплату в зависимости от выполненной работы. В этом нет никакой уравниловки, напротив, должен соблюдаться принцип сдельной оплаты труда. Все необходимое члены товарищества могут купить в принадлежащем товариществу потребительском кооперативе, где цены ниже, чем в других торговых заведениях. Преимущество подобного товарищества заключается прежде всего в возможности лучшего технического оснащения, чем у земледельца-единоличника, а также в лучшем обеспечении пайщиков, которое благодаря потребительскому кооперативу товарищества обходится дешевле, чем если бы каждый делал покупки у розничного торговца. Описанное Герцлем производственное товарищество располагает современным парком машин, химической лаборатории, собственной народной школой и общественной библиотекой с научно-популярной литературой.

Но в «Древней нови» решаются не только экономические проблемы. Ко всеобщему удовлетворению разрешены и вопросы социальной и культурной политики. Там имеются школы, университеты, больницы, театры, академии и «дома для развлечений». Основной принцип нового общества — терпимость. «Сион лишь тогда Сион», когда в нем царит терпимость. Расовых противоречий нет. В общество входят многочисленные арабы. «Всем, чем мы обладаем, — говорит Давид Литвак, один из героев романа, — мы обязаны работе, проделанной другими. Поэтому мы обязаны платить свои долги. А для этого есть только один путь — абсолютная терпимость. Нашим девизом отныне и во веки веков должно стать: человек, ты брат мой».

После своего появления роман подвергся резкой критике, прежде всего среди сионистов. Как считает Алекс Байн, роман «Древняя новь» скорее навредил, нежели пошел на пользу» положению Герцля в движении. Израэль Зангвилл, очевидно, был прав, когда — еще до публикации — заметил, что роман вождя движения именно об этом движении ослабляет и движение, и его вождя вследствие слишком большой ясности, вносимой им. Даже убежденные в сионистской идее были разочарованы. Многие обвиняли Герцля в том, что роман проникнут исключительно западно-цивилизаторским духом. Среди противников Герцля прежде всего Ахад Хаам выявил недостатки романа и прокомментировал их с убийственной иронией. По его мнению, Герцль игнорировал вопросы религии и культуры. Почему, спрашивал он, иудейские традиции, язык и литература не заняли в «Древней нови» должного места? Как уже упоминалось, он, в противоположность Герцлю, придерживался мнения, что сначала нужно создать духовные предпосылки, а лишь затем воплощать на практике «национальную жизнь на общечеловеческих основах». Несмотря на подобную критику, роман широко читался и, хоть не оказал существенного влияния на политику и возрождение Палестины, но зато сделал дискуссию внутри движения более плодотворной.

СТАРАНИЯ И ПОПЫТКИ

Одной из самых неотложных задач, которыми усиленно занялся Герцль после своего возвращения из Палестины, было обеспечение финансовой базы сионистского движения. В письмах и заметках в «Мире» Герцль настаивал на юридической регистрации давно уже задуманного банка. Однако деньги поступали очень медленно из-за огромного числа мелких подписчиков (в общей сложности их было 120 тысяч), разразившегося в России экономического кризиса и политических осложнений. Лишь благодаря большим стараниям и постоянному давлению Герцля дело продвинулось настолько, что в начале октября 1901 года была внесена минимальная сумма в 250 тысяч фунтов наличными и можно было объявить о дееспособности банка. Однако Герцль не предавался иллюзиям. Уже на III конгрессе в Базеле (15–18 августа 1899 года) он дал попять делегатам, что открытие банка может служить лишь промежуточным звеном для получения хартии. Только после этого можно будет основать собственно земельное общество, на которое потребуется еще больше средств. Проделанную работу он сравнил с семенами, которые высеивают в почву. «Вначале это были семена идей, — говорится в речи на открытии конгресса, — теперь это учреждение. Сегодня это еще не хлеб, но завтра это станет хлебом».

В этот период Герцль явно совершил тактический поворот. Вся информация и все усилия последних месяцев и лет показали, что борьба за независимое еврейское государство или вассальное государство под верховной властью Турции в обозримом будущем нереальна. Можно было осуществлять только продажу или сдачу в аренду полномочий на поселение для колониального общества. Однако для этого был необходим документ, который давал бы такие полномочия и который Герцль, следуя историческим образцам льготных грамот, назвал «хартией». «Наши усилия направлены на то, — сказал он в речи на открытии III конгресса, — чтобы добиться от турецкого правительства хартии, хартии под суверенитетом Его величества султана. Лишь получив эту хартию, дающую нам общественно-правовые гарантии, мы сможем начать широкую практическую колонизацию».

Теперь Герцль начал усиленно хлопотать о моральной и политической поддержке. На Гаагской мирной конференции, созванной в мае 1899 года с целью ограничения вооружений, он даже попытался заинтересовать идеями сионизма Ивана фон Блоха, делегата от России. Но прежде всего ему удалось убедить Берту фон Зуттнер, известную поборницу идеи мира. Именно благодаря ей на Гаагской конференции многие государственные деятели проявили интерес к сионизму, и среди прочих — влиятельный французский государственный деятель Леон Буржуа и посол США в Берлине Эндрю Уайт. От полномочного представителя Турции Ноури Бея Герцлю удалось добиться пусть и неопределенного, но обещания назвать коррумпированных чиновников (включая, разумеется, и его самого), которые обеспечили бы аудиенцию султана. Эрнст фон Кёрбер, австрийский премьер-министр и министр внутренних дел, с которым Герцль познакомился к этому времени, был склонен поддержать сионистскую политику. Все эти успехи побудили Герцля созвать IV конгресс в августе 1900 года в Лондоне — решение, от которого он ожидал популяризации движения и важных политических последствий.

На этом конгрессе вновь подробно обсуждался вопрос о культуре, причем выявилась напряженность между ортодоксальными раввинами и «светскими» поборниками культуры. Однако Герцль по-прежнему твердо придерживался точки зрения, что эти вопросы должны быть сняты на конгрессе, а на первый план должно выйти единство. Сионистское движение не может себе позволить «трату разума и энергии на бесплодную болтовню», как это случалось во времена нашей жизни в гетто. Необходимо «добиться готовности еврейского народа использовать исторический случай, который представился благодаря стечению различных обстоятельств и который даст нам возможность осуществить гарантированное правом поселение нашего народа в Палестине… Так давайте же не будем предаваться спорам и размахивать кулаками…» Хотя Герцлю и удалось отстоять свои взгляды, результаты конгресса были незначительными. Единство было достигнуто только в решении об учреждении национального фонда. Однако относительно внешних дел конгресс выполнил поставленные перед ним задачи. Газеты печатали сообщения, английская общественность получала информацию и проявила определенный интерес.

Конгресс в Лондоне потребовал от Герцля немалого напряжения. Только выкладываясь из последних сил, он вообще смог принять в нем участие. Тяжкие труды последних лет все сильнее отражались на его здоровье. Тем не менее Герцль не прерывал своих усилий. Когда ему сообщили о денежных затруднениях турецкого правительства, он счел это подходящей возможностью получить хартию за посредничество в займе на выгодных условиях. Однако переговоры эти потерпели фиаско.

«Три месяца по кусочку вырваны из моей жизни, три месяца не оправдавшихся надежд», — записал он, пав духом, в свой дневник 30 января. Тем не менее его неослабевающее упорство все-таки принесло некоторый успех. Из Константинополя ему сообщили, что султан хочет его принять, впрочем, не как сиониста, а как влиятельного журналиста и еврея.

На аудиенции, состоявшейся 17 мая 1901 года, Герцль попытался убедить султана Абдул-Хами-да в полезности евреев для Турции. «Все, в чем нуждается эта страна, — деловые качества наших людей». Султан не выразил неудовольствия по поводу подобных рассуждений, однако придал беседе неожиданный поворот, спросив Герцля, не может ли он порекомендовать ему финансиста, который открыл бы для его страны новые источники доходов. Несколько дней спустя Герцль фактически пообещал Иззет Бею и Ибрагим Бею, секретарю и церемониймейстеру султана, оплатить государственные долги Турции. Но при этом он представил им план основания «Земельного общества». «Если бы этому Земельному обществу, которое, разумеется, было бы оттоманским, дали концессию, оно бы освоило страну, расселило людей и уплатило налоги. Под доходы от этого Земельного общества можно было бы занять деньги вперед. Это тоже был бы ресурс». Султан, которому были переданы эти соображения, дал знать Герцлю, что в ближайшие недели он ожидает «позитивных» предложений. «Тем самым мы действительно вступили в переговоры о хартии», — записал Герцль в свой дневник после этого.

«Понадобятся всего лишь везение, ловкость и деньги, чтобы осуществить все, что я планировал».

И вновь Герцль отправился в путь. Но ни в Париже, ни в Лондоне он не нашел той финансовой поддержки, которая была необходима для его проекта. «Я набегался так, что валюсь с ног, — удрученно писал он Максу Мандельштаму, — а этот сброд, который распоряжается деньгами, даже не выслушал меня. Должен пройти дождь из смолы и серы, чтобы эти камни смягчились. Все это непостижимо, и через полвека люди будут плевать на их могилы, если узнают, что я почти договорился с султаном и не смог получить этих проклятых денег». И все же, несмотря на эти трудности, Герцль 17 июня 1901 года предложил план, в котором говорилось, что он и его друзья готовы основать общество с капиталом в пять миллионов фунтов — общество, задачей которого будет способствовать земледелию, промышленности и торговле в Малой Азии, Палестине и Сирии. Если султан санкционирует концессии, общество берет на себя обязательства выплатить проценты по займам и постепенно погасить доши по немедленно предоставляемому займу в размере более полутора миллионов фунтов. Однако план, по-видимому, не произвел в Константинополе ожидаемого впечатления. Во всяком случае, Герцль на свое письмо ответа не получил.

Лишь несколько месяцев спустя, после того как в Базеле прошел V конгресс (26–30 декабря 1901 года), он был приглашен в Константинополь. Однако на переговорах, состоявшихся в феврале 1902 года, первых настоящих переговорах Герцля с Турцией, стало ясно, что его попытка добиться хартий для Палестины в обмен на финансовую помощь, по крайней мере временно, провалилась. Тем не менее турецкое правительство отнеслось к нему как к серьезному партнеру, что подтверждает один только факт: в июле 1902 года Герцль вновь отправился для переговоров в Константинополь. Но и на этот раз турецкое правительство не согласилось на план Герцля. Таким образом, затянувшиеся переговоры закончились ничем.

Герцлю вновь пришлось изменить свою политическую тактику. Если с турецким правительством никак не удавалось достичь соглашения по Палестине, то следовало предпринять попытку подключить к борьбе за «хартию» Англию. Кое-что в этом направлении он уже предпринял. Будучи экспертом иностранной комиссии, которая должна была проверить, не следует ли воспрепятствовать дальнейшей иммиграции восточных евреев в Англию, он уже в июле 1901 года предложил создание еврейской колонии на Кипре, в районе Эль Ариш и на Синайском полуострове. Если бы с этой колонией ничего не вышло, он объяснил бы членам комиссии, что Англии придется и в будущем рассчитывать на огромный приток иммигрантов или ограничить предоставляемое ею право свободного убежища. «Колонизация Кипра, — записал Герцль в свой дневник, — соединяет наши надежды на Палестину, которые в настоящее время встретили препятствия, с необходимой акцией помощи нашим беднякам». И в другом месте: «Кипр теперь — всего лишь остановка на пути в Палестину». Герцлю удалось заинтересовать этим проектом колонизации лорда Натаниэля Ротшильда и других важных персон в Англии. Однако и этот план рухнул из-за страха ответственных политиков Англии перед международными осложнениями и не в последнюю очередь из-за отрицательной позиции египетского правительства.

В этой ситуации Герцль получил любопытное предложение от английского министра по делам колоний Чемберлена, а позднее и от лорда Лен-дсдауна, государственного секретаря по иностранным делам, предложение, вошедшее в историю сионизма под названием «угандское дело». Оно заключалось в том, что евреям предлагали основать «автономное еврейское поселение в Восточной Африке с еврейской администрацией, местным еврейским правительством и еврейскими чиновниками во главе его — все это, разумеется, под британским суверенитетом». После краха надежд на кайзера Вильгельма II в 1898 году, провала переговоров с Турцией и кипрско-синайского проекта Герцль ухватился за это предложение, поскольку посчитал возможным с его помощью максимально быстро улучшить положение восточного еврейства. Когда Чемберлен объявил, что хочет заслушать проект соглашения, Герцль не стал долго колебаться. Чтобы не нарушать решения конгресса относительно ограничения деятельности колонизационного банка только Палестиной и Сирией, проект, составленный Герцлем, предусматривал, что хартия на создание Колониального общества будет представлена ему лично. Однако именно это стало основой конфликта. Когда в июле 1903 года он сообщил об этом предложении Максу Нордау, тот сразу же высказал резкий протест, верно оценив перспективы дальнейшего развития событий. Герцль, которого не пугало ожидаемое сопротивление восточного еврейства, возражал, что именно в этом и заключается задача — «указать людям путь, который, пусть и с кажущимися отклонениями, ведет к цели». Нет сомнения — если бы английское правительство предоставило хартию для колонизации территории между Килиманджаро и Кенией, то это было бы первым признанием еврейского народа как нации, что прекрасно понимал Герцль.

Однако пока предложение английского министра по делам колоний стало лишь толчком для бурного обсуждения. Герцль думал о португальском Мозамбике как варианте обмена, чтобы все-таки приобрести Синайский полуостров вместе с водами Нила, о Бельгийском Конго, он вновь вел переговоры с Турцией относительно Месопотамии. Тем временем в мировую прессу просочились сведения о погроме в Кишиневе во время пасхальной недели, предстояла новая волна эмиграции и — «men’s life is short («человеческая жизнь коротка»), — записал Герцль в своем дневнике. Отказа от мысли о Сионе еще не произошло, но Герцль был достаточным реалистом, чтобы понять необходимость первого шага для ее осуществления и для помощи в критической ситуации. «Как вам известно, — писал он в мае 1903 года австрийскому премьер-министру, — я для несчастных евреев являюсь чем-то вроде адвоката для бедных».

Сразу после кишиневских событий Герцль вновь начал добиваться аудиенции у царя, поскольку все еще надеялся, что от позиции царя может зависеть решение султана дать хартию для Палестины. Своим личным заступничеством он надеялся облегчить безнадежное положение преследуемых. Однако царь его не принял. Тем не менее его поездка в Россию не была напрасной. Друзья устроили ему встречи с двумя наиболее влиятельными русскими министрами, Плеве и графом Витте. Это был прыжок в пасть льва. Было широко распространено мнение, что именно Плеве отдал полиции приказ не вмешиваться во время бесчинств в Кишиневе. Лондонская «Таймс» позднее опубликовала тайное послание, которое было серьезной уликой против министра. Но поскольку Плеве с весьма неприятным чувством ожидал предстоящего сионистского конгресса и публичной дискуссии о погромах, он довольно охотно принял Герцля, назвал себя лично другом евреев и пообещал немедленно похлопотать о заступничестве царя перед султаном, а также пообещал оказывать покровительство сионистской организации в России. У Герцля возникло ощущение значительного успеха. Он закрывал глаза на открытую жесткость, лежащую в основе симпатии Плеве к сионизму; Россия охотно желала бы избавиться от бедных, необразованных и бесполезных еврейских масс и в то же время сохранить интеллигентных и ассимилированных евреев.

На обратном пути во время короткой остановки в Вильне Герцль почувствовал, что такое Россия — еврейская Россия. Толпы людей приветствовали его на улицах, прославляли как освободителя, как будущего царя («хамелех Герцль»), и уже далеко за полночь, когда он ехал по боковым улочкам к вокзалу, город был все еще лихорадочно возбужден. Произошли жестокие столкновения с полицией. Все это произвело на Герцля потрясающее впечатление; он пережил сразу, за несколько часов, нищету гетто, надежды и воодушевление масс, полицейский произвол, благодарность за дело, которое еще только зарождалось. Из России он отправился прямо на конгресс в Базель.

Когда в конце августа 1903 года на VI конгрессе в Базеле Герцль излагал делегатам восточноафриканский проект, он заявил: «Разумеется, это не Сион и никогда не сможет им стать. Это всего лишь поддержка колонизации, но, следует заметить, на национальной и государственной основе. Поэтому мы не можем и не будем давать нашим массам сигнал к отъезду. Это исключительно вынужденная мера, которая должна положить конец теперешней беспомощности всех филантропических начинаний и внушает надежду на конечный успех сионизма». Но значительная часть участников конгресса сочла предложение Англии все же несовместимым с принятой в 1897 году Базельской программой. Среди противников восточноафриканского проекта даже раздались возгласы «Предатель!» в адрес Герцля. Дэвис Тритш, один из основных противников восточноафриканского проекта, во время дебатов обвинил Герцля в необдуманных действиях при обсуждении кипрско-синайского варианта, неудачном ведении переговоров, постоянной погоне за сиюминутным успехом, недобросовестности и в конечном счете — в неспособности руководить движением. «Дайте мне и моим друзьям, — сказал он в заключение своей речи, — часть тех полномочий, с которыми наше теперешнее руководство ничего не достигло, и я найду что-нибудь получше и поближе к Палестине, чем Восточная Африка».

Поименное голосование, с помощью которого решался не вопрос «Восточная Африка или Сион», а лишь спор об экспертизе английского предложения специальной комиссией, дало следующие результаты: 295 делегатов «за» и 178 — «против». 100 делегатов воздержались. Проголосовавшие отрицательно были в основном восточными евреями, прежде всего из России. «За» проголосовали, как правило, представителями других стран во главе с делегатами из Германии. Когда Герцль объявил о результатах голосования, его противники покинули зал. Ясно чувствовался всеобщий упадок духа. Раскол движения казался неизбежным.

То, что конфликт удалось предотвратить, пусть и не устранив до конца, следует отнести исключительно за счет неустанных усилий Герцля. Его заявление о том, что восточноафриканский проект не означает изменения или отказа от целей Базельской программы, успокоило присутствующих. Оппозиция вновь появилась в зале, и Шмарья Левин сообщил, что выход из зала «был не демонстрацией, а спонтанным выражением нашего глубокого душевного потрясения из-за решения, в котором мы усмотрели отклонение от Базельской программы…» И когда, наконец, Герцль произнес на иврите древний обет: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет десница моя», поднялся долго не смолкавший шквал аплодисментов.

По окончании VI конгресса в присутствии Зангвилла, Нордау и Коуэна Герцль в полном душевном и физическом изнеможении произнес:

«Я хочу изложить вам свое выступление на VII конгрессе, если только я до него доживу. До этого я либо получу Палестину, либо признаю полную бесперспективность любых дальнейших усилий. В последнем случае я скажу: это было невозможно. Цель не достигнута и в обозримом будущем достигнута не будет. Но промежуточный результат имеется: эта земля, где мы можем поселить наши страждущие массы, поселить на национальной основе и с нашим самоуправлением. Я не думаю, что мы имеем право ради нашей прекрасной мечты или ради нашего славного знамени утаить от страдальцев эту возможность облегчения их жизни. Но я понимаю, что тем самым нашему движению грозит решительный раскол, и этот раскол пройдет по мне. Хотя вначале я был просто еврейским государственником, позднее я все же подхватил знамя Сиона и сам стал Lover of Zion[7]. Палестина — единственная страна, где наш народ может обрести покой. Но немедленная помощь сотням тысяч необходима сейчас». И Герцль проводил друзей словами: «Тем, что я совершил, я не сделал сионизм беднее, но я сделал еврейство богаче».

Внутренний кризис сионизма и личная трагедия Герцля нигде не проявились яснее, чем в дневниковой записи от 31 августа 1903 года. То, что Герцль называл «прекрасной мечтой» и «славным знаменем», для огромного большинства сионистов было источником, содержанием, смыслом и целью движения. В то же время следует серьезно отнестись к той перемене, о которой здесь идет речь. Символ Сиона действительно овладел его сердцем. «Он вступил в союз не только с массами, — как однажды проницательно отметил Мартин Бубер, — но также с глубинами истории — не зная как следует ни тех, ни других, — и этот союз был нерушим». До VII конгресса, для которого Герцль готовил эту речь, он уже не дожил.

Несмотря на его признание, что Палестина — «единственная страна, где наш народ может обрести покой», напряженность в движении не была снята. Комиссии еще предстояло проверить, пригодна ли эта территория для автономного еврейского заселения. Поэтому сопротивление проекту в Англии и Восточной Африке могло быть на руку Герцлю и его друзьям, если бы обнаружилось, что эта область непригодна для заселения. Он продолжал свои неутомимые хлопоты о Палестине и даже не отказался от кипрско-синайского проекта. Последовали аудиенции у папы Пия X и короля Италии Виктора Эммануила III. Обе они не принесли практических успехов, если не считать престижа, который подобные аудиенции в те времена давали. Однако более важным был вопрос: Восточная Африка или Сион. Принципиальное решение в Базеле по поводу комиссии, то есть по поводу возможности убежища как такового, глубоко взволновало русских сионистов. Их вождь, Менахем Усишкин, друг Ахада Хаама и член одесского комитета, направил теперь Герцлю открытое письмо, в котором обвинил его в нарушении принципа, в предательстве идеи. Вскоре после этого вожди русских сионистов собрались на конференцию в Харькове и предъявили ему своеобразный ультиматум: он должен письменно пообещать, что больше не будет предлагать конгрессу никаких проектов, не связанных с Палестиной, и откажется от единоличных решений. Они пригрозили созывом чрезвычайного конгресса, приостановкой денежных отчислений и публичными протестами.

Если рассматривать сионизм в качестве государства в процессе становления, как это делал Герцль, то харьковская конференция была государственным переворотом или «революцией из верности принципам», как ее назвал Алекс Байн. Когда Герцль после попытки покушения на Макса Нордау опубликовал сообщение об этом одновременно с решениями харьковской конференции, в сионистской прессе поднялась буря негодования по поводу нарушения единства. Весной 1904 года Герцлю еще удалось на заседании Большого исполнительного комитета в Вене достичь компромисса; он убедил своих противников в том, что никогда не откажется от Палестины. На этом его силы исчерпались. Он еще планировал поездки в Париж и Лондон, но осуществить их уже не смог.

ЭПИЛОГ

Смерть Герцля 3 июля 1904 года в Эдлихе на Земмеринге — ему исполнилось всего 44 года — была воспринята сионистским движением как крайне болезненная утрата. Так, 6 июля Мартин Бубер писал своей жене:

«О смерти Герцля ты наверняка уже слышала; завтра похороны. Это произошло страшно неожиданно и непостижимо. Впрочем, для него это было лучшее время смерти — еще до всех неизбежных разочарований и упадка, смерть на вершине. Каким теперь будет движение, невозможно предугадать. Но об этом сейчас трудно думать, настолько тяжко чисто человеческое потрясение». Его неожиданная смерть заставила еврейство понять, кем был Герцль и что он значил для сионизма. Повсеместно в еврейских и нееврейских газетах появлялись более или менее прочувствованные некрологи, в которых излагалась история его жизни и отдавалось должное его роли в сионистском движении и его значению для еврейского народа. Но появлялись и сомнительные отклики на его кончину — чуть ли не с отттенком облегчения.

«Герцль при жизни говорил и делал многое, что можно было бы подвергнуть сомнению…», — писал, например, Ахад Хаам. Поэтому, слыша хвалебные гимны, раздававшиеся со всех сторон, вполне можно было задать вопрос, как это делает Алекс Байн в своей биографии Герцля, «не восприняли ли многие его смерть все же как освобождение». На это указывает и кое-что в развитии сионизма в послегерцлевский период.

После смерти Герцля в сионистской организации несомненно усилились идеологические разногласия по вопросам стратегии и тактики. В движении все больше укоренялись идеи Ахада Хаама и Мартина Бубера. Дискуссия о том, должна ли практическая работа в Палестине предшествовать политико-территориальному решению, заняла более важное место, чем при жизни Герцля. Нельзя с уверенностью сказать, как бы Герцль повел себя в этих баталиях, будь он жив. Если исходить из ситуации накануне его кончины, то нельзя себе представить, чтобы он и дальше оказывал такое же влияние, как после 1897 года. Его авторитет сильно пошатнулся после угандского проекта; его политика, как заметил Алекс Байн, «не могла больше проводиться в условиях сопротивления восточноафриканскому проекту и невозможности получения в данный момент палестинской хартии; его взгляды подвергались критике все более широкими кругами, и вследствие этого неприятие их впоследствии, несомненно, усилилось бы». Вероятно, Герцлю пришлось бы отойти от провозглашаемой им политики и согласиться на начало практической работы в Палестине, предварительный этап которой он частично одобрил (Палестинская комиссия, покупка земли) и частично поощрял (филиал еврейского колониального банка в Яффе). Но как бы он себя действительно повел, нельзя сказать наверняка, тут можно лишь предполагать.

Ретроспективный взгляд обнаруживает сложные соотношения между деятельностью Герцля и дальнейшим историческим развитием сионизма. Из множества тем и проблем коснемся здесь только отношения Герцля к арабам — аспект, который в последние годы приобретает все больший интерес. Слишком часто в дискуссиях упускается из виду, что Герцль и другие ведущие сионисты руководствовались иллюзорными представлениями, что они действуют в политическом вакууме. Характерно высказывание, обращенное Максом Нордау предположительно к Герцлю в 1897 году: «Но ведь в Палестине арабы! Я этого не знал. Тогда мы совершаем несправедливость». Может быть, эта история и выдумана, но она характеризует позиции сионистского руководства, которое считало Палестину безлюдной землей, которая только и ждет, чтобы еврейские поселенцы ее колонизовали и возделали; возможность противодействия со стороны местного населения совершенно не учитывалась. В произведениях Герцля и других авторов очень мало говорится о палестинских арабах. Если же речь заходит о них, то не об их исторических притязаниях и жизненных правах в Палестине. Поэтому не без оснований Наум Гольдман писал в своих воспоминаниях, что «одним из величайших исторических заблуждений сионизма было недостаточно серьезное отношение к арабской проблеме».

В общем и целом этот недостаток предусмотрительности как раз и отражает дух времени. Герцль и его друзья, стоявшие у истоков сионистского движения, вообще не отдавали себе отчета в том, что от проводимой ими политики могут пострадать палестинские арабы. Их отношение к арабам было легкомысленным в том отношении, что они учитывали только еврейско-сионистскую перспективу. В конечном счете их мышление вполне соответствовало широко распространенной в Европе на рубеже веков концепции, что колониализм — это необходимый шаг, чтобы приобщить народы Азии и Африки к «достижениям европейской цивилизации». То, как сионисты понимали свою миссию, ясно по одной фразе Герцля, которую можно найти в его «Еврейском государстве»: «Для Европы мы создали бы там (в Палестине) участок заградительного вала в Азии и обеспечили бы форпост культуры против варварства». Безусловно, это высказывание, которое в той или иной форме встречается в статьях, дневниках и речах других ведущих сионистов, отражает индифферентную позицию сионистской идеологии по отношению к арабской проблеме. Как бы то ни было, справедливо суждение Амоса Элона, который определил позицию Герцля и других ведущих сионистов раннего периода в отношении арабов как «смесь наивности, патриархального благоволения и невежества».

Наверняка можно выдвинуть много возражений против политики и деятельности Герцля с сегодняшней точки зрения. Возможно, Герцля нельзя отнести к великим политическим теоретикам, если взять в качестве масштаба фундаментальное значение дела его жизни. Решающим является лишь его поражение, поражение, которое потерпели его мечты. Но его пропаганда идеи еврейского национального государства в конечном счете проложила путь «революции», которая остается в истории как беспримерная. Выдвинутая Герцлем идея, что собирание в одном месте, освобождение от материального и духовного гнета со стороны окружающих является единственным решением для евреев как общности, безусловно, способствовала усилению еврейского самосознания у немалого числа евреев. Многие — как и сам Герцль — вообще впервые осознали тот факт, что они евреи. Другие, особенно восточное еврейство, имели теперь перед собой реальную цель, к которой могло обратиться их национальное самосознание. Уже при жизни Герцля некоторые из этих людей отправились в Палестину и занялись там осушением болот и орошением пустынь, то есть начали «завоевывать землю трудами рук своих».

Ни в коей мере нельзя недооценивать практические заслуги Герцля перед сионизмом. Он был тем, кто объединил повсеместно разбросанные небольшие группы евреев, воодушевленных Сионом, и дал им программу; он был тем, кто создал конгресс как главный орган новой еврейской национальной политики, сионистскую организацию как политическую партию и еврейский колониальный банк как финансовый инструмент движения. Все эти учреждения оказались долговечнее, чем предполагали некоторые его современники, не понимавшие их смысла или подвергавшие сомнению принципиальную необходимость их существования. Однако величайшее достижение Герцля заключалось в том, что за короткий промежуток в шесть лет он добился согласия на то основных великих держав и превратил сионистское движение в движение, известное в политическом мире и признанное как представительное движение еврейского народа.

Политическая и дипломатическая деятельность Герцля нередко подвергалась критике. Часто задавался вопрос, была ли политика хартии правильным путем для молодого сионизма. Безусловно, многие факторы Герцль оценил неверно: влияние великого герцога Баденского на политику имперского правительства Германии, личность Вильгельма II, ставку на потребности Турции и добрую волю государственных деятелей России. Восточноафриканский проект явился политической и тактической ошибкой, ибо вскоре выяснилась невозможность его реализации, и он внес смятение и раскол в сионистское движение. С другой же стороны, он все же привел Герцля к его величайшему политическому успеху — к принципиальному признанию его идеи английскими государственными деятелями, которые впоследствии помогли еврейскому народу обрести приют. Очевидно, прав был Мартин Бубер, признавший уникальную деятельность Герцля и сказавший, что его заблуждения зачастую были плодотворней достижений его противников. «Он был твердым и сердечным, необузданным и сдержанным, благородным и злопамятным, человеком настроения и человеком действия, мечтателем и практиком», — говорится в этом перечне его заслуг. — Загадка его личности до конца не разрешена».

То, что Герцль после провала переговоров с Германской империей, Турцией и Египтом относительно Палестины был согласен на любую другую территорию, показывает, насколько мало был он связан с традиционным иудейством. По сути своей он оставался ассимилированным австрийским евреем, человеком немецкой культуры, который в силу личной гордости и социального сострадания заявил о своей принадлежности к презираемому еврейству. Возможно, этим объясняется принятие Герцлем восточноафриканского варианта, который положил бы конец враждебному отношению к евреям, но не был связан с иудейскими традициями. Скорее всего решающим здесь стало известие о погроме в Кишиневе. Возможен только одни ответ, писал он тогда своим друзьям, планомерная массовая эмиграция на территорию, защищенную в правовом отношении, ибо Кишиневу не будет конца. Осознание бесправия и беззащитности евреев потрясло его до глубины души. Он оказался абсолютно прав в том, что погромы в России не прекратятся; в еще больших масштабах они повторялись после революции 1905 года и во время гражданской войны, причем со стороны как белых, так и красных. Сегодня нас не так уж изумляют преследования еврейского народа — преследования меньшинства, жившего без прав, в условиях гетто, в государстве с постоянной угрозой революций. Герцль хотел тогда любой ценой спасти многомиллионное население русско-польских областей, где сорок лет спустя произошло организованное массовое убийство. «Кишинев не был концом преследований, но не был им в гораздо более ужасном смысле, чем можно было тогда предвидеть», — заметила однажды Ванда Кампманн. — Герцль мог бы своими смелыми и отчаянными планами, тогда казавшимися большинству предательством сионизма, спасти от гитлеровских лагерей уничтожения, допустим, еврейских детей из Вильнюсского гетто, детей, которые в 1903 году ликующе приветствовали его, а год спустя горестно оплакивали. Но планы эти, увы, не были осуществлены…» То, что Герцль в последние месяцы своей жизни признал единственно возможной целью Палестину, создает впечатление, будто решающую роль тут сыграли пропагандистские соображения. Но ведь в конечном счете массы нужно было подвигнуть на эмиграцию. Сам Герцль не настаивал на Палестине. Однако он признавал, что евреи, которые вообще были готовы к эмиграции, выступали только за Палестину. Он примирился с этим. В этом его укрепили также впечатления от поездки в Палестину. Она предстала перед ним действительно как «страна будущего». Несмотря на окончательный выбор в пользу Палестины, он продолжал считать проекты относительно Кипра, Синайского полуострова или Восточной Африки промежуточным решением для тех евреев, которые в это время находились в невыносимых условиях. Первые две области еще могли бы считаться при этом воротами в Палестину. Напротив, Восточная Африка была лишь вынужденным решением в совершенно безвыходной ситуации — ситуации, которая все же привела к признанию Англией еврейского народа как народа и его национальных устремлений. Как правило, об этом забывают. Однако для последующей истории и развития сионизма этот факт имеет существенное значение. От Герцля и его первых переговоров с Англией, без сомнения, ведет прямой путь к Балфурской декларации, мандату на Палестину и созданию «национального прибежища для еврейского народа» — к основанному в 1948 году государству Израиль.

В завещании Герцль назвал местом своего временного упокоения, пока еврейский народ не перенесет его бренные останки в Палестину, Дёблинское кладбище в Вене. Одним из первых мероприятий молодого государства Израиль было исполнение последней воли Теодора Герцля — перенос в 1949 году его останков в Иерусалим.

Иосиф Недава

ВЛАДИМИР ЖАБОТИНСКИЙ:

вехи жизни

Перевод с иврита Дов Таубина, Татьяны Груз

ИСТОКИ

Предлагаемая вашему вниманию книга выходит в свет к 50-летию со дня смерти Зеева (Владимира) Жаботинского[8]. Эти пять десятилетий были судьбоносными в жизни нашего народа — годами опасности и бед, преследований и вандализма и одновременно годами творчества и подъема, начала осуществления идеи освобождения. В течение минувшего полувека политическое сионистское движение, основанное Герцлем, сформировалось и окрепло, с появлением государства Израиль осуществилась многовековая мечта многих поколений.

Жаботинский был одним из отцов сионизма, благодаря которым произошли глубокие изменения в национальном самосознании еврейского народа. Влияние его учения в государстве Израиль ощущается до сих пор. Будущий третий президент Израиля Залман Шазар писал о нем в некрологе: «…Жаботинский обладал тембром того легендарного храмового инструмента, который звучал сотней звуков. Он был мыслитель и политик, мечтатель и журналист, писатель и переводчик, поэт и божьей милостью оратор, полиглот, владевший десятками языков, и знаток мировой литературы. Все это богатство он отдал своему народу. С того дня, как он стал служить сионизму, а он считал это дело святым, он забыл о «посторонних» занятиях, посвящал дни и ночи лишь одному — служению сионизму и скончался, служа ему». Когда он появился в русской литературе, ему предсказывали большое будущее, но он без сожаления расстался с литературной деятельностью в начале своей писательской карьеры. Максим Горький восторгался его поэтической силой, другой русский писатель — Михаил Осоргин — сетовал, что «национальные еврейские дела украли Жаботинского у русской литературы». Сам же Жаботинский никогда об этом не жалел. Правда, иногда, в часы отчаяния и разочарования, он «угрожал» отходом от всякой общественной деятельности, бегством в «хрустальную башню» литературного творчества, но такие настроения проходили быстро. Он разочаровался в политических лидерах и в их приверженцах, которые бездумно следовали за ними, но не в самой сионистской идее, навсегда захватившей его. Ей он отдавал все свои силы. С того дня, как он примкнул к сионистскому движению, Жаботинский не видел смысла в служении другим идеям. Он посвятил всего себя возделыванию нашего национального сада. Лишь в родных духовных ценностях он находил наибольшее удовлетворение. В своей последней книге «Фронт войны еврейского народа», говоря о советской попытке задушить возрождение иврита, он писал: «Я, знающий половину произведений Пушкина наизусть, готов в любой момент отдать всю современную русскую поэзию за семь букв из еврейского квадратного алфавита».

Хотя основной вклад Жаботинского в сионизм связан с укреплением военной мощи, он считал себя прежде всего последователем Герцля, т. е. сторонником политических действий. Создание же еврейской военной силы было в его глазах всего лишь политическим средством для достижения благородной цели. Он всегда отдавал предпочтение политическим решениям, подкрепленным убежденностью и высокой моралью. Проникшись сознанием того, что «мир в основе своей добр» и человечеством все еще управляют гуманизм и правосудие, он верил, что сионизм в конце концов найдет свое воплощение. Надо только внедрить в души народа, самого гонимого и самого преследуемого, веру в то, что его требования справедливы. Эта вера будет настолько сильной, что преодолеет любые барьеры и откроет любые двери. Он понимал сионизм как революцию и прежде всего видел необходимость изменить умонастроение еврейского народа. Он был убежден, что наш народ достигнет цели не пресмыкательством, а борьбой, и цель сионизма — извлечь еврея из гетто, а гетто изгнать из еврея.

Жаботинский категорически отрицал диаспору, не принимал тип еврея, проникнутый духом диаспоры, хотя такой тип и вызывал его жалость. Познакомившись поближе с выходцами из народа, он быстро оценил скрытую в них могучую силу и верил, что из них можно выковать настоящих борцов. Он не признавал униженную формулу «Кто мы такие и что мы можем?», знал недостатки и слабости, типичные для личности отдельного еврея: отсутствие родины согнуло его спину и исказило его понятия, но как коллектив еврейский народ в основе своей сохранил исконную силу. Поэтому он способен совершить национальную революцию.

Новаторские и революционные взгляды Жаботинского не всегда признавались даже его союзниками — такова судьба первопроходцев. Оригинальный мыслитель чаще всего опережает свое время, кроме того, не всегда просто преодолеть инертность масс. Жаботинский никогда не был конформистом и не следовал по проторенной дорожке. Своими гневными речами он порой восстанавливал против себя даже своих соратников. Сам Жаботинский признавал, что, где бы он ни выступал, его неординарные мысли постоянно вызывали горячие споры. Он был не простым, трудным человеком, даже для своих единомышленников. Почему же он вызывал споры и ссоры на еврейской улице? Чем объяснить его бескомпромиссность и оригинальность? Свойства эти характерны для пророка; и Жаботинский действительно был прорицателем. Журналист и писатель Пьер Ван-Паассен однажды попросил Жаботинского определить понятие «гениальность». «Гений, — сказал Жаботинский, — это тот, кто видит и чувствует то, что произойдет через десять лет». Этим свойством обладал и сам Жаботинский. В письме молодому, впавшему в отчаяние еврею из Южно-Африканского Союза он писал 27 ноября 1938 года: «Твое поколение увидит чудеса и сотворит чудеса. Пусть не дрогнет твое сердце от массовых убийств; все, все силы жизни и смерти должны быть отданы одной цели: еврейскому государству и великому переселению в Эрец-Исраэль. Я думаю, что в ближайшие десять лет, по очень осторожной оценке, еврейское государство не только будет провозглашено, оно станет фактом, скорее всего, даже меньше, чем через десять лет»…

Эти мысли — не результат мистических провидений, а логический вывод из развития событий в геополитической совокупности.

В упомянутом выше некрологе Залман Шазар сказал, что Жаботинскому «было предназначено стать первым голосом в хоре возрожденного Израиля. Было предназначено, но не исполнилось». Так ли это? Возможно, что до конца жизни он не был «близким для большинства его собратьев», но, будучи пионером в революционном движении, он и не стремился к власти при помощи аппарата. Он был слишком страстен, чтобы спокойно рассуждать о структуре политических сил, чтобы выжидать удобный момент, сосредотачиваться на маневрах и сделках, создавая для себя сферы влияния. Ему было трудно принимать участие в органах «государства в пути». Он усматривал в них черты делячества, а это претило ему. Его не удовлетворяли умеренные шаги типа «капля камень точит». «Не любил я сионистские конгрессы, кроме шестого, первого для меня, — писал он в книге «Повесть о моей жизни» (1936). — Я всегда терялся в них, как чужой, и теперь, я боюсь, что меня, может быть, заставят участвовать в них еще не раз». Вместо того чтобы заниматься мышиной возней сионистского «парламентаризма», он предпочитал обращаться через головы официального руководства к молодежи, призывал ее расшатывать существующие основы, изменять застывшие формы, возобновлять героические традиции Израиля, «плевать» на законы и запреты, не имеющие морального оправдания, восставать против общепризнанного.

Жаботинский умер и не смог увидеть своими глазами обновленный независимый Израиль, но его революционный дух живет. Он придает народу силы в борьбе и строительстве, укрепляет надежды на будущее.

ЮНОСТЬ В ОДЕССЕ

Зеев (Владимир) Жаботинский родился 18 октября 1880 года в Одессе, в зажиточной семье. Когда ему было шесть лет, умер его отец — служащий Российского общества мореходства и торговли, занимавшийся закупкой и продажей пшеницы по всему Приднепровью. Одесса была главным зернохранилищем Малороссии (так в то время называлась Украина), и Евгений Григорьевич Жаботинский управлял делами целого «царства». По словам сослуживцев, эго был гениальный человек, обладавший феноменальными способностями. Среди свойств, унаследованных Жаботинским от отца, можно назвать отношение к деньгам: он всегда считал их не целью, а средством для ее достижения. В книге «Повесть о моей жизни» Жаботинский пишет, что как-то отцу сказали, будто его помощники обворовывают его, на что он ответил: «Кто ворует у меня, тот беднее меня». Может быть, он и прав, замечал впоследствии сын, именно эта философия перешла ко мне по наследству.

Мать Жаботинского, Ева Марковна Зак, была младшей из двенадцати детей в семье преуспевающего торговца из Бердичева. От нее Зеев унаследовал стойкость в борьбе с жизненными бурями. Она два года отчаянно сражалась за жизнь своего мужа, больного раком, заложила и продала все имущество, показывала его лучшим врачам в Германии, но все ее усилия были тщетны. После смерти супруга заботы о пропитании семьи легли на ее плечи. Она открыла небольшую лавочку письменных принадлежностей и на скромные доходы от нее вырастила детей.

Образование Жаботинского началось с детского сада в Берлине, но с тех юных лет остались лишь неприязнь к немецкому языку и смутное воспоминание о «церемонной» встрече с кайзером на улице в Эмсе…

В семь лет мальчика отдали в частную школу, а через несколько лет он был принят в гимназию. Надо сказать, что, несмотря на способности и феноменальную память, юный Жаботинский не любил учиться. Его угнетала палочная дисциплина в гимназии, все его существо восставало против режима послушания, царившего в ней. «Не счесть числа скандалов и конфликтов, которые были у меня с чиновниками от российской педагогики», — писал он впоследствии. В конце концов, его выгнали с последнего экзамена за то, что он передал соседу перевод латинского текста…

Все, что Жаботинский усвоил в молодости, он усвоил вне школы. Его верными друзьями были книги. Раньше, чем ему исполнилось 14 лет, он знал наизусть Шекспира в русском переводе, Пушкина и Лермонтова (позднее он мог цитировать наизусть лучшие произведения мировой литературы в оригиналах). Читал он, конечно, сочинения Толстого, Чехова и Горького. И все же, будучи воспитанным на русской литературе и русском языке, он чувствовал себя в них чужим. Ему было чуждо болезненное копание в собственной душе. Он был человеком простым, открытым, с ясным мышлением. По душевному складу Жаботинский был южанином, жителем Средиземноморья, с его ясным небом, аквамариновым горизонтом. Ведь его родная Одесса — часть этого многокрасочного мира.

Многие черты одесского быта навсегда оставили следы в душе Жаботинского. Он побывал во многих городах в годы скитаний, но его сердце было отдано лишь одному — Одессе. Этот портовый город навсегда очаровал его. В романе «Пятеро» он воздвиг ему вечный памятник и спел песню, пронизанную неизбывной тоской. И каждый раз в воспоминаниях об Одессе звучали струны его сердца. Его влекли ее беззлобные шалости, ее веселые обычаи, ее жизнелюбие. Он чутко прислушивался к каждому удару пульса Одессы.

В молодые годы связь Жаботинского с еврейством была довольно слабой — не хватало «внутреннего общения». Хоть он и читал заупокойную молитву по отцу, а набожная мать тщательно соблюдала кошерность и субботу, его не привлекали религиозные обычаи, казавшиеся ему искусственными. Евреев в Одессе было много (треть населения), были среди них и светила еврейского просвещения, но Жаботинский не искал их общества. Он как бы растворился в космополитическом мире многонационального города, где наряду с евреями жили греки, армяне, украинцы, турки и другие жители юга России, Но он никогда не был чужим в еврейском мире. В возрасте 8 лет он начал изучать иврит у известного писателя И. X. Равницкого. Его привлекали Библия и новая еврейская поэзия, которые стали для него источником гордости за свой народ. В 10 лет он стал сочинять стихи. Позже перевел на русский библейскую «Песнь песней» и стихотворение И. Л. Гордона «В морской пучине». Он послал переводы в журнал «Восход», но их не опубликовали. Он заинтересовался Талмудом (позднее, живя в Иерусалиме, пытался изучить его поглубже), но так и не смог приобщиться к кладезю его мудрости.

Однако понимание особого предназначения своего народа укоренилось в Жаботинском с детства. «Мне было лет семь или даже меньше, — пишет он в книге «Повесть о моей жизни», — когда я спросил у матери, будет ли у нас, евреев, в будущем свое царство. И она ответила: «Конечно, будет, дурачок». — С тех пор и до сего дня я не спрашивал больше, мне этого было достаточно…

В молодости Жаботинский много писал. Это была своего рода разрядка для его творческих сил. Но журналы не спешили предоставить ему свои страницы. Его первая статья появилась в одесском журнале «Южное обозрение» в августе 1897 года. Автору еще не было 17 лет. Статья называлась «Педагогическое замечание» и содержала острейшую критику системы школьных оценок.

Перед ним раскрылись двери в литературу, и он уже не видел смысла «мучиться» в гимназии. Аттестат зрелости его тоже не интересовал. Вскоре он принес известному русскому писателю Федорову свой перевод на русский язык поэмы Эдгара По «Ворон». Федоров не только одобрил перевод, он назвал переводчика восходящей звездой на небосклоне русской литературы. По просьбе Жаботинского, писатель порекомендовал газете «Одесский листок» послать его корреспондентом за границу. Газета не имела своих представителей в Берне и Риме. Таким образом, весной 1898 года молодой Жаботинский выехал в Берн, полный уверенности, энергии и творческих замыслов.

Жаботинский был рад на время уехать за границу, но он никак не предполагал, что за несколько лет вдали от родины завоюет своим пером такую популярность.

МОЛОДЫЕ ГОДЫ

По дороге в Берн Жаботинский впервые соприкоснулся с гетто. «Еврейский ландшафт» произвел на него тягчайшее впечатление Перед ним раскрылась безрадостная картина еврейской провинции. В Одессе он почти не встречал евреев с традиционными пейсами и в лапсердаках, не сталкивался с такой удручающей бедностью. Особенно подавлял его рабский быт: старые евреи снимали шапку, разговаривая на улице с «барином», со своими угнетателями они смело «расправлялись» за их спинами, боясь открыто восстать против позорных традиций. На станции Тернополь он увидел другую картину: десяток евреев, не обращая внимания на присутствовавших, в том числе железнодорожных служащих и полицейских, окружили рабби и смело болтали с ним о своих делах. Чувство стыда и гордости боролись в душе молодого журналиста. «Я опустил голову и молча спрашивал себя: это ли мой народ?» Своим острым умом он оценил глубину еврейской трагедии. Что суждено еврейскому народу в будущем? Этот вопрос приводил его в отчаяние.

В Бернском университете Жаботинский поступил на юридический факультет. Он быстро включился в жизнь «русской колонии», состоявшей из трех сотен молодых людей, в большинстве своем евреев. Некоторые из них бежали от притеснений и полиции, некоторых не приняли в российские университеты из-за «процентной нормы». В клубе «колонии» спорили о мировых проблемах: путях изменения политического режима в России, сущности революции, социализме и сионизме и прочих «измах». Однажды туда приехал доктор Нахман Сыркин. В своем докладе он призывал к объединению сионизма с социализмом. Поскольку говорили о еврейских проблемах, Жаботинский тоже осмелился высказать свое мнение.

Семнадцатилетний худощавый юноша с растрепанными волосами, необычным лицом, на котором выделялись умные глаза, и выступающим вперед подбородком буквально поразил слушателей оригинальностью своих мыслей. Он назвал себя сионистом, отметил ненависть, окружавшую еврейский народ в Европе, и предсказал ему «Варфоломеевскую ночь». — «Единственный путь к спасению, — заявил он, — эго всеобщая репатриация евреев в свою страну».

Собрание было буквально взорвано. Большинство присутствовавших сочло Жаботинсково явным антисемитом. Когда же он сообщил Шарлю Раппопорту, ставшему позднее одним из руководителей французских коммунистов, что он еврей, тот ему не поверил. Жаботинского удивила буря, которую вызвало его выступление. Ведь он сказал только правду. Он не знал, что произнес пророческие слова и что нет смысла пытаться дать вещам логическое объяснение. «Наш народ унаследовал от греков их логику, — сказал ему через много лет в Мадриде ближайший соратник Герцля Макс Нордау. — Еврей покупает зонтик только после того, как схватит воспаление легких».

На том же собрании в Берне Жаботинскому стало ясно, что он по свой сути «возмутитель спокойствия», что его слова не оставляют слушателей равнодушными. И он не дает людям впасть в спячку.

Речь в Берне была его первой сионистской речью. Призыв к полной репатриации евреев он повторит через 40 лет, отстаивая идеи сионизма, за что «удостоится еще более бурной реакции: люди чуть не забросали его камнями…»

Есть какая-то символическая связь между этим первым выступлением в Берне и поэтическим творчеством Жаботинского: в то лето он опубликовал в журнале «Восход» свое первое стихотворение «Город мира» (он имел в виду Иерусалим).

Осенью 1898 года Жаботинский переехал в Рим, чтобы продолжить учебу, и прожил там три года — может быть, самые счастливые годы своей жизни. В Италии он сформировался как личность. «Если есть у меня духовная родина, — писал он, — то это Италия». Он в совершенстве изучил итальянский язык и его наречия. Именно в Италии он научился ценить все хорошее и красивое в жизни. Его учителями в университете были люди, оставившие след в своей эпохе, — Антонио Лабриола и Энрике Пери. Формально они читали философию, историю и уголовное право, но правда, которую они открыли ему, повлияла на него намного сильнее, чем преподаваемые ими предметы. Они привили ему любовь к человеку, веру в доброту человечества, заложили в нем святой принцип либерализма. Позднее он напишет: «Мечта о порядке и справедливости — общечеловеческая мечта, сотканная из жалости, терпения и веры в честность человека». Частично Жаботинский усвоил взгляды анархизма, ставящего человека в центр бытия. Вначале Бог сотворил личность — такова была суть его учения. Потом он вывел вторую формулу — вначале Бог создал нацию. Он не усматривал здесь какого-либо противоречия: личность добровольно склоняется перед нацией, но власть ни в коем случае не должна принуждать личность к послушанию. Человек может идти выбранной им дорогой — это его право. Задача общества — не угнетать личность, оно обязано помочь ей, когда она оступается. От наших предков, сочинителей Мишны — наиболее древней части Талмуда, — Жаботинский усвоил мысль, что каждый человек — царь, и его надо соответственно уважать. Поэтому он питал отвращение к любым проявлениям диктата; он был демократом до глубины души.

Вскоре после переезда в Рим Жаботинский перешел на работу в газету «Одесские новости». Из Рима он регулярно посылал свои фельетоны под псевдонимом «Альтадена», которые вскоре стали популярны, особенно в среде российской интеллигенции. Написанные легким и отточенным пером, полные остроумных и ярких афоризмов, они свидетельствовали о незаурядных способностях автора. Темы их были разнообразны и касались в основном вопросов литературы и искусства, иногда политики. Описываемые им повседневные мелочи итальянского быта полны какой-то непередаваемой прелести. Создать эти зарисовки мог лишь опьяненный жизнью, влюбленный в Божий мир человек.

Одновременно он публиковал свои статьи в газете итальянских социалистов «Аванти», а в одном из журналов напечатал переводы рассказов Чехова и Горького.

САМООБОРОНА

Из Италии Жаботинский вернулся в «новую» Россию. Эго был 1901 год. В воздухе стоял запах мятежа. Все было охвачено революционным духом: действовали подпольные партии, звучали революционные лозунги. К своему удивлению, он обнаружил, что стал одним из самых популярных фельетонистов в стране, особенно в кругах интеллигенции. Когда редактор «Одесских новостей» Хейфиц предложил ему стать сотрудником газеты с окладом 120 рублей в месяц (в то время деньги немалые), он не устоял перед соблазном. Отказался от карьеры юриста и остался в Одессе.

Осенью того же года Жаботинский впервые испытал свои силы как драматург. Городской театр поставил его пацифистскую пьесу «Кровь», в которой он протестовал против войны вообще, и англобурской в частности. Пьеса не имела большого успеха, как и последовавшая за ней через год пьеса «Ладно».

Поскольку у «Альтадены» был широкий круг почитателей, редактор предоставил ему возможность писать все, что он хочет. Жаботинский будоражил у читателей совесть, раздражал их своими сентенциями, нарушал их душевное спокойствие. В сущности он принадлежал к радикальному лагерю, проповедовавшему изменение режима и общества. Так или иначе он должен был привлечь к себе внимание властей.

В начале 1902 года, в полночь, полиция нагрянула к нему на квартиру и устроила обыск — искали запрещенную литературу. Обнаружили несколько брошюр, которые послали на проверку — не содержится ли в них «оскорбление престола». Жаботинский без суда был заключен в тюрьму, но вскоре освобожден. Он вспоминал, что был арестантом камеры 52, расположенной в крыле «политических». В книге «Повесть о моей жизни» он писал: «Семь недель, проведенных мной в этой тюрьме, стали одним из самых приятных и дорогих мне воспоминаний».

1903 год стал поворотным в жизни Жаботинского. Он все еще был «вундеркиндом» Одессы, его носили на руках, но перед ним встал во всей своей мрачности еврейский вопрос. Начало его сионистской деятельности в России связано с идеей самообороны. В канун пасхи 1903 года распространились слухи о предстоящем еврейском погроме. Жаботинский немедленно стал действовать. Он послал письма десяти наиболее известным деятелям Одессы и предложил им организовать отряд самообороны. К своему большому удивлению, ни от кого из них он ответа не получил. Впервые в жизни он столкнулся с еврейским равнодушием, вызванным страхом, с одной стороны, и беспечностью, с другой: были еще люди, верившие, что можно надеяться на полицию, которая не допустит погрома. Жаботинский ненавидел позорное понятие «еврей под покровительством». Он решил действовать самостоятельно. Случайно ему стало известно, что в Одессе уже существует ядро самообороны, и он немедленно присоединился к нему. Вместе с несколькими молодыми людьми он собирал деньги и приобретал оружие. В одном из подвалов печатали на гектографе прокламации. «Их содержание было очень простым, — писал позже Жаботинский, — два параграфа из уголовного кодекса, в которых ясно сказано, что тот, кто убивает в целях самообороны, свободен от наказания, и короткий ободряющий призыв к еврейской молодежи — не подставлять шею под нож».

Но погром, который ожидался в Одессе, разразился в Кишиневе: 41 человек убитых, сотни раненых. Весь просвещенный мир возмутило это злодеяние, еврейство впало в оцепенение. Газета «Одесские новости» получила денежные пожертвования и одежду для пострадавших, и Жаботинский был послан раздавать их в места кровавой расправы. Там он увидел своими глазами результаты резни и там же впервые встретился с лидерами русского сионизма (Усышкиным, Темкиным, Бернштейном-Коэном и другими) и поэтом Бяликом, выразившим свое гневное обвинение в поэме «В городе убийств» (по соображениям цензуры, она была переименована в «Немировское дело»). Вскоре Жаботинский перевел эту поэму на русский язык. Перевод, сопровождавшийся предисловием переводчика и прокламацией самообороны, был распространен среди всех еврейских общин России.

Хотя Жаботинский и утверждал, что «события нас ничему не учат, что они являются результатом ненормального положения народа и следствием неспособности видеть вещи правильно», погром все же не прошел для него бесследно и способствовал сближению с сионистским движением в России.

Когда он вернулся в Одессу, его друг Шломо Зальцман предложил ему от имени сионистского общества «Эрец-Исраэль» поехать на Шестой сионистский конгресс в качестве делегата от этого общества. Жаботинский согласился, хотя ему не хватало полутора лет до 24 — возраст, который по уставу давал право быть избранным в делегаты. Этот конгресс в Базеле был последним, в котором участвовал Герцль. Именно на нем было обнародовано предложение найти страну взамен Эрец-Исраэля, вызвавшее бурю негодования. Позднее Жаботинский признавался, что сионистские конгрессы его никогда не привлекали, но впечатление от этого первого, в котором ему довелось участвовать, он сохранил в сердце как самое дорогое воспоминание. Его очаровало яркое выступление Герцля. Впечатляли его страстная убежденность идеолога и величие лидера. И тем не менее, как и большинство делегатов из России, Жаботинский не допускал мысли о сионизме без Сиона. Он был среди 177 голосовавших «против» и вместе с ними покинул в знак протеста зал, когда было принято решение создать комиссию для изучения британского предложения о территории в Восточной Африке. Он присоединился к оппозиции, которую тогда возглавил еще не знакомый ему доктор Вейцман[9]. Но этот порыв был стихийным, а в глубине же души Жаботинский преклонялся перед Герцлем и готов был идти с закрытыми глазами за «последним главой израильской диаспоры».

На всю жизнь сохранил Жаботинский память о драматическом выступлении Герцля перед восставшими после исторического голосования «сионистами Сиона». Именно Жаботинский увековечил «речь примирения» Герцля, записав ее после заседания. В его ушах до самой смерти звучала клятва вождя, произнесенная на другой день перед всем конгрессом: «Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…»

Всего один раз Жаботинский поднялся на трибуну конгресса. Он решил поддержать Герцля: российские делегаты подвергли лидера критике за то, что он поехал в Петербург и вел там переговоры с министром-антисемитом Плеве, считавшимся главным идеологом Кишиневского погрома. Жаботинский выступил на стороне Герцля. Зал загудел, многие требовали, чтобы Жаботинский покинул трибуну. Герцль подошел к молодому оратору и мягко сказал ему: «Ваше время истекло…»

Только эти слова услышал Жаботинский из уст лидера. По иронии судьбы их сказал учитель ученику, наследнику и продолжателю его пути в сионизме. Время Жаботинского тогда не истекло, оно начиналось: звезда одного лидера заходила, звезда другого поднималась.

ГЕЛЬСИНГФОРСКАЯ ПРОГРАММА

Смерть Герцля в 1904 году вызвала в сионистском движении замешательство. Появились даже сомнения, будет ли его детище существовать после него. Звуки извне стали проникать на еврейскую улицу и занимать умы молодежи. Были такие, которые смотрели на сионизм, как на маленькую мечту по сравнению со всеобщим рассветом, занимавшимся на горизонте. Надежда на решение еврейского вопроса на волне революционных преобразований в России особенно усилилась после русско-японской войны и революции 1905–1907 годов. Крепла сила «Бунда», верившего в социализм и еврейскую культурную автономию, поднимали голову и разного рода ассимилянты. Настроения сионистского меньшинства выразил Иосиф Клознер в статье «Оставшийся лагерь». На флангах движения наблюдалась растерянность, почти бессилие.

Капитулянтские настроения не затронули Жаботинского. Уже тогда проявилось его основное качество — не бояться остаться в меньшинстве. Он бесстрашно плыл против течения, веря, что довольно одной искры, чтобы разжечь пламя веры.

Вернувшись с конгресса, он вскоре уехал из Одессы — раздражали конфликты с полицией — и поселился в Петербурге, хотя и не имел прав на жительство в столице. Он по-прежнему зарабатывал статьями в общерусской печати («Наша жизнь», «Русь») и по-прежнему был популярен, но душа его была отдана еврейскому народу и сионизму. В 1904 году был основан ежемесячник «Еврейская жизнь», который стал официальным органом сионистского движения в России. Со временем он был преобразован в журнал «Рассвет», просуществовавший 30 лет в Москве, Берлине и Париже. Это издание выполнило историческую роль в истории российского сионизма. С первого номера Жаботинский стал в нем центральной фигурой. «Рассвет» возвестил весну сионизма в России. «Духовным отцом» редакции был Авраам Идельсон, а путеводной звездой — Зеев Жаботинский. Журнал активно выступал против ассимилянтов и «Бунда», проводил идеи самообороны и национальных прав евреев России. Жаботинский был блестящим полемистом, обладавшим железной логикой и острым умом. Однако он не опускался до личных выпадов, хотя и бил иногда «ниже пояса». Но даже самые ярые его противники всегда отмечали его рыцарское поведение.

«Весна» в России пробудила надежды и среди евреев, занимавших по численности четвертое место среди народов империи. Теперь борьба шла не только за равноправие, но и за национальные права. В ней Жаботинскому принадлежала ведущая роль. Подтверждением этого могут служить формулировки Гельсингфорской программы о правах национальных меньшинств.

Некоторые сионисты усматривали в его идеях ошибки. Они полностью отрицали диаспору и не видели пользы в попытке использовать ее. По их мнению, каждое отклонение от дороги к Сиону наносило вред движению. Не так думал Жаботинский, не усматривавший в требовании национального равноправия противоречия с последовательным сионизмом. Напротив, он хотел возложить на сионистов дополнительную задачу: направить диаспору на осуществление идей сионизма. «В диаспоре мы не создаем никаких ценностей, — говорил он, — единственное, что можно делать сейчас, это организовать еврейство для взаимопомощи перед исходом из Египта». Это был отзвук требования Герцля завоевать еврейские общины в странах рассеяния для сионизма. Жаботинский не отказался от принципа ликвидации диаспоры и в гельсингфорской программе хотел создать предварительные условия для этой ликвидации. Гельсингфорская программа была сформулирована в ряде встреч представителей печати и принята на третьей всероссийской конференции сионистов в 1906 году в Гельсингфорсе, ныне Хельсинки… Отцом программы считается Идельсон, но ее главным редактором был Жаботинский (помогал ему Ицхак Гринба-ум), считавший ее до конца жизни вершиной своей сионистской молодости, мечтой объединенного сионистского лагеря, сочетавшего политические взгляды Герцля с «практической работой» палестинофилов.

ПРОПАГАНДИСТ СИОНИЗМА

Хотя Жаботинский и уделял основное внимание идеям сионизма, он не отошел окончательно от русской литературы, правда, его связь с ней стала намного слабее. На это сетовали некоторые русские писатели, следившие за его творчеством. Он очень интересовал Максима Горького. Когда появилась в печати поэма Жаботинского «Бедная Шарлотта» (о женщине, убившей Марата), Горький восторженно отозвался о ней и даже дал указание издательству «Знание», которое возглавлял, приобрести право на распространение всего тиража. К сожалению, была реализована только половина тиража, остальное конфисковали власти, усмотревшие в произведении поощрение террора. Позднее (в 1913 году), прочитав комедию Жаботинского «Чужбина», Горький писал знаменитому еврейскому адвокату, защитнику Бейлиса, Оскару Грузенбергу: «…Превосходное произведение, и вообще Жаботинский удивительно интересный человек… его комедия взволновала меня до глубины души». Другой известный русский писатель, Куприн, сказал про Жаботинского, что у него врожденный талант, он может вырасти в орла русской литературы, а вы украли его у нас, просто украли… Боже мой, что вы сделали с этим молодым орлом? Вы потащили его в еврейскую черту оседлости и обрезали его крылья…»

Сионистские статьи Жаботинского печатались отдельными брошюрами и широко распространялись. Позднее, завершив перевод стихов Бялика на русский язык (замечательный художественный перевод, по мнению многих, не уступающий оригиналу), он выполнил важную сионистскую миссию — ознакомил десятки тысяч еврейских семей со словом Сиона.

Тогда же евреи России узнали, что сила речи Жаботинского не уступает силе его пера. Впервые он покорил евреев Петербурга на собрании в память о Герцле, которое проходило в большой синагоге столицы в 1904 году. Сначала он прочитал написанное им стихотворение, а затем произнес свою знаменитую речь «Сидя на полу». Он умел задевать струны скрытой арфы, потрясая души слушателей. В сионистском лагере не было оратора, равного Жаботинскому. Многие пытались разгадать его секрет: что покоряло сердца, содержание слов или их риторическая форма? Богатый ли звуками голос или выразительные жесты? Тексты выступлений Жаботинского, дошедшие до нас, отражают только малую часть его ораторского мастерства.

Манера произнесения Жаботинским речей менялась с годами. В молодости он испытал влияние итальянской школы: пульсирующий ритм и обращение к душе и чувству. Главным в них был пафос. Чтобы усилить влияние на слушателей, широко применялись поза и жестикуляция. Это было, в известной мере, искусство ради искусства, подчеркнутая форма в ущерб содержанию. Позднее Жаботинский стал сдержаннее; его речи стали более содержательными и менее цветистыми, с меньшим расчетом на внешний эффект. Он быстро обнаружил, что логикой и внутренним чувством тоже можно вызвать немалое внимание.

Так Жаботинский стал и устным агитатором. Он вдоль и поперек исколесил еврейские поселения в черте оседлости, Произносил речи в каждом городе и в каждом местечке, вселял надежду в сердца угнетенных, ободрял и воодушевлял слабых, будил умы и радовался росту доверия со стороны слушателей.

В соответствии с Гельсингфорской программой было решено, что голос сионизма должен прозвучать в самой главной аудитории страны — в Государственной думе. Три раза баллотировался Жаботинский в Думу, но все попытки были тщетны. Виной тому интриги и склоки внутри еврейского движения.

27 октября 1907 года произошло серьезное событие в жизни Жаботинского. В самый разгар избирательной кампании в третью Государственную думу он женился на Анне Гальпериной. Жаботинскому не свойственно описывать в своих произведениях личную жизнь. В «Повести о моей жизни» он рассказывает в основном об общественной деятельности. Он «не пускает» читателя в свои «частные владения». Большинство личных переживаний он унес с собой в могилу. Лишь изредка в его сочинениях можно встретить кое-какие лирические отступления. Касались они в основном женщин, которых он считал вершиной творения. Он называл себя «прогрессивным феминистом» и утверждал, что «каждая средняя женщина, без исключения, ангел». Он восторгался «нитями стали и нитями шелка», из которых соткана женская душа. Эти рыцарские чувства были результатом влияния на него трех женщин: матери, сестры, жены.

Он рассказывает, что завоевал сердце жены джентльменским поступком еще в возрасте 15 лет, когда учился в Ришельевской гимназии в Одессе. Ей было 10 лет. При первой их встрече она пошутила по поводу его «негритянского профиля под растрепанной шевелюрой», но он первый из ее знакомых назвал ее «мадемуазель». С такой вежливостью он обращался ко всем, даже к трехлетней девочке.

Анна полностью ему доверилась, пожертвовав семейным уютом ради его святой цели. Она была надежной спутницей в его рискованных походах. Жаботинский посвятил ей свое лучшее стихотворение «Мадригал»: «…Вся моя жизнь цикл поэм, и все их содержание — только ты…, столько струн сменила моя арфа…, но Бог свидетель, что Он в своей милости свил их из твоих локонов».

С конца 1901 по июнь 1908 года Жаботинский жил в Вене. Жена уехала во Францию, в Нанси, завершать агрономическое образование, а он целые дни проводил в библиотеках австрийской столицы, изучая проблемы национальных меньшинств и разные языки центральной Европы.

КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Жизнь в Вене была лишь затишьем перед бурей. Разве могли стены его маленькой комнаты удержать эту бурную энергию, этот мятежный дух! В июле 1908 года разразилась Младотурецкая революция. Со свержением деспотического режима султана Абдул-Хамида II вновь появились надежды на осуществление идей сионизма в рамках Оттоманской империи, Мысль эту Герцль проводил еще в начале века. Правда, его переговоры с султаном ни к чему не привели. Но это не обезнадежило сионистских лидеров. До самой смерти Герцль верил, что евреи сами виновны в провале его усилий. В одной из последних речей (1904) он утверждал, что, если бы в его распоряжении были 15 миллионов фунтов, можно было бы добиться успеха, но акции банка, основанного в Лондоне, принесли лишь 80 тысяч фунтов, и возможность была упущена.

Теперь, после тех изменений, которые произошли в Турции, вновь забрезжила надежда. В первые месяцы революции ее руководители, стремясь к достижению широкой общественной поддержки, объявили, что не будут противиться еврейской иммиграции в Эрец-Исраэль.

В самый разгар событий Жаботинский принял предложение одной из петербургских газет выехать в Константинополь и написать серию статей непосредственно с места действия. Когда он прибыл туда, члены революционной организации «Единение и прогресс» приняли его с восторгом. Они жаждали популярности. В воздухе витали революционные лозунги: «Нет теперь разницы между турком, греком или армянином — все оттоманы». Казалось, что сионистская ориентация и опора на новую Турцию может принести известные плоды.

Зимой 1908 года Жаботинский впервые посетил Эрец-Исраэль. Он провел в стране лишь короткое время, но видел своими глазами все, что там происходит. Он видел деятелей «халука» из «старого ишува»[10] и первые ростки рабочих партий. Все находилось в начальной стадии, почти в пеленках. К северу от Яфо (где потом возник Тель-Авив) простирались дюны. «С вершины горы Табор, — пишет он, — я видел дикую пустыню — долину Израэль».

Весной 1909 года Жаботинский возвращается в Россию. Там был организован сбор средств для отправки сионистской делегации в Турцию. На Виктора (Авигдора) Якобсона и Жаботинского возлагается руководство пропагандисткой работой в Константинополе. На самом деле они возглавили политическое бюро, созданное для контактов с новыми лидерами страны, С июня того же года Жаботинский курирует широкую сеть печатных изданий — ежедневную газету на французском языке «Жен Тюрк», французский еженедельник «Л’Орор», еженедельник на языке ладино «Эл Жудео» и еженедельник на иврите «А-мевасер». Он сотрудничает с ними и одновременно ведет активную устную пропаганду. В этот период он знакомится с евреями сефардами и буквально влюбляется в них. Ему приятна их «простота»; у них нет «согнутой спины» их братьев ашкенази, они далеки от казуистики, калечащей душу. «Если есть переселение душ, — пишет он в книге «Повесть о моей жизни», — и если перед новым рождением мне разрешат на небесах выбрать себе народ и племя по вкусу, отвечу: ладно, еврей, но сефард».

Но если еврейские общины в турецкой империи не разочаровали его, то разочаровали младотурки. Он с ними хорошо познакомился и понял, что в действительности в Турции не произошло никаких коренных изменений. Руководство страны по-прежнему боялось каждого проявления «сепаратизма» и вместо того, чтобы разрешить репатриацию евреев в Эрец-Исраэль, было готово разрешить въезд в Македонию. Поэтому вся сионистская работа в Турции показалась Жаботинскому бессмысленной.

Позднее, с началом первой мировой войны, он сформулировал свое отношение к Оттоманской империи в книге «Турция и война», в которой он приговаривает «Великую Турцию» к смерти, предлагает расчленить страну и раздать народам, населяющим ее. От этого, как он утверждал, выиграют и сами турки, которые, ограничась Анатолией, освободятся от «груза» народов, входящих в империю. «Тот, кто стремится к разрушению Турции, является другом турецкого народа, а не врагом», — писал Жаботинский. Сионизм, по его утверждению, тоже извлечет пользу из распада империи, ибо опыт прошлого доказал, что там, где ступает турецкая нога, не может быть ни роста, ни процветания. Турки не годятся в союзники сионистского поселенческого движения. В 1910 году Жаботинский вернулся из Константинополя в Россию.

БОРЬБА ЗА ИВРИТ

1910–1913 годы прошли под знаменем упорной и бескомпромиссной борьбы за иврит и за внедрение его в диаспору. Здесь он тоже был пионером, новатором. Причем его не понимали не только ассимилянты, но даже сионисты. Кто мог бы предположить в те далекие годы, что настанет день, когда иврит станет разговорным языком — языком жизни, науки и быта? Ведь даже писатели, создавшие на иврите свои произведения, включая Бялика, не разговаривали на этом языке в повседневной жизни. Рассказывают, что когда пропагандист иврита Элиазер Бен Иегуда пришел к сионистскому деятелю Лилиеблюму и стал говорить с ншм на иврите, тот ответил: «Перестань дурить, разговаривай, как человек!»

Но Жаботинский понял, что заложить основу для строительства сионизма можно только при условии, что иврит снова станет языком быта и языком культуры. Иврит — это связь с прошлым и мост в будущее, объединяющее начало в истории еврейского народа. Будучи бойцом по натуре, Жаботинский знал, что добиться приоритета иврита можно только при помощи крайнего фанатизма. Ирландский народ, например, не обладающий этим фанатичным упрямством, не сумел вернуть к жизни свой древний язык, поэтому до сих пор большинство ирландцев говорит на языке их вчерашних врагов — английском.

Как всегда, Жаботинский не только требовал, но и подавал пример. С того дня, как родился его сын (в декабре 1910 года), он разговаривал с ним только на иврите, он произнес свою речь на иврите и на юбилейном торжестве в честь Менделя Мохер Сфорима, когда большинство поздравлявших писателя говорило на идиш. Жаботинского всегда огорчало, что официальным языком сионистских конгрессов был немецкий. Он усматривал в этом позор и требовал от делегатов, чтобы они изучали иврит. Сам он готов был выступать только на иврите, но другим это было слишком трудно. В речи на 12-м конгрессе (1921) он сказал: «Я дал себе зарок не произнести на этом конгрессе ни одного слова на каком-либо другом языке, кроме иврита… Только одна причина заставляет меня говорить по-немецки. Если бы я пришел сюда защищаться, я бы делал это на иврите, не обращая внимания, сколько делегатов понимают меня и сколько не понимают. Но я собираюсь нападать и нападать именно на тех господ, которые иврита не понимают. А нападать на человека на не понятном ему языке недостойно».

Сначала кампания за распространение иврита в России велась под лозунгом «две пятых», то есть две пятых предметов из программы еврейской школы должны были преподаваться только на иврите. Потом Жаботинский потребовал создать образцовые детские сады и школы, в которых преподавание велось бы только на иврите. Он хотел подготовить резервный отряд людей, говорящих на иврите, носителей мечты о Сионе в европейской диаспоре, которые стали бы ядром сионистского движения. «В 50 городах и местечках я выступал с одной и той же речью, посвященной языку еврейской культуры, — пишет он, — я выучил ее наизусть, слово в слово, и, хотя я весьма скептически отношусь к себе как к оратору, эта речь единственная, которой я буду гордиться всю жизнь. В каждом городе и местечке сионисты горячо аплодировали мне, но потом подходили и в тоне серьезного человека, обращающегося к шалуну, говорили: фантазия…»

Но отступать Жаботинский не собирался. Он делал все возможное, чтобы его идея укоренилась в умах сионистов. В 1913 году на съезде сионистов России, проходившем в Вене, он предложил принять решение о том, что иврит должен стать единственным языком преподавания во всех национальных школах страны. Его радикализм вызвал негативную реакцию многих делегатов, но съезд не мог пройти мимо такого рода предложения. Поэтому делегаты несколько смягчили формулировку, выдав предложение Жаботинского за желанный идеал для мессианских времен.

Однако Жаботинский продолжал бороться, иногда в полном одиночестве, и через десять лет наконец дождался начала реализации своей мечты. При участии общества «Тарбут» в Восточной Европе была создана сеть еврейских школ, где тысячи молодых евреев диаспоры черпали еврейскую культуру из первоисточников, проникались духом героизма еврейского народа, становились верными исполнителями мечты многих поколений.

В те же годы Жаботинский помогал становлению еврейской культуры в России. В 1911 году он основал издательство «Тургман» (Переводчик), которое выпускало на иврите лучшие произведения мировой литературы. Среди книг, изданных им, были «Спартак» Джованьоли (в переводе и обработке самого Жаботинского), «Дон Кихот» (в переводе Бялика) и «Тысяча и одна ночь» (переводе Давида Елина). Жаботинский планировал также выпускать учебники, но планам этим не суждено было осуществиться. Через несколько лет он издал вместе с доктором Ш. Перельманом атлас на иврите. Это было равносильно подвигу.

В дни кризисов и стесненных обстоятельств Жаботинский всегда искал спасение в литературе. Он говорил, что в нем борются два начала: то, что ищет разрядку в царстве духа, литературном творчестве, поэзии, и то, что толкает его к борьбе, общественной деятельности. Временами он не знал, чему отдать предпочтение. «По своей природе я домосед, — писал он, — но люди всегда втягивали меня в политику». Не раз ему хотелось бросить все и полностью уйти в мир литературы. Но разве он смог бы жить в «башне из слоновой кости», разве смог бы справиться со страстью служить людям? Побег в литературу был для него всегда желанным. Само желание бегства уже почти равно бегству, которое, впрочем, никогда не происходит…

Жаботинский был человеком высокой души и тонкого вкуса, поэтому он не только искал сторонников в борьбе за иврит, но предъявлял высокие требования к его пропагандистам, борясь за красоту языка и мелодичность его звучания. Он много раз воспевал «самый чудесный из языков… язык десяти заповедей и пророчеств Исайи, язык назидания и язык Песни Песней… язык забытый и незабываемый, похороненный и вечно живой». Он много делал для улучшения произношения, учил артистов еврейского театра в Берлине правильно говорить и даже написал оригинальную и ценную брошюру «Еврейское произношение». Он стремился к тому, чтобы обновленный иврит приобрел европейскую окраску, точнее средиземноморскую, и избавился от истинной или кажущейся тяги к Востоку. Чтобы приблизить иврит к тем, кто никогда не учился в религиозной школе, а также к неевреям, интересующимся этим языком, он выступал за латинизацию ивритской письменности по образцу реформ Ататюрка — «отца новой Турции». Да и самому Жаботинскому легче было пользоваться латинским алфавитом, чем древнееврейским квадратным шрифтом.

Язык творчества Жаботинского, как письменного, так и устного, отличается исключительной ясностью. В предисловии к «Переводам» он писал. «Тог, кто перевел стихи, собранные в этой тетради, не поэт. Но он считает, что язык нашей современной поэзии — иврит в сефардском наречии. И хотя его рифмы оставляют желать лучшего, его точка зрения победит». В этом пассаже — характерная для Жаботинского скромность, так как на самом деле в каждой его строчке чувствуется поэт с тонким музыкальным вкусом. Еще больше свидетельствуют об этом переводы Жаботинского, которые стали классикой в литературе на иврите: «Ворон» Эдгара По, «Ад» Данте, отрывки из «Фауста» Гете, стихи Омара Хайяма, Ростана и другие.

У Жаботинского были феноменальные способности к языкам. Он говорил, что может научиться любому языку за три месяца. При этом он имел в виду глубокое овладение языком, основанное на знании его законов, понимании духа народа, говорящего на нем. Десять языков он знал в совершенстве, то есть мог не только писать и говорить на них, но и произносить речи и творить. Еще языков двадцать он знал менее совершенно. Знание языка подкреплялось у него глубоким знанием мировой литературы как древней, так и новой. Его друг юности Шломо Гепштейн рассказывает, что И. Штейнберг, автор русско-ивритского словаря, пришел в восторг от Жаботинского. Восьмидесятилетний метр сказал: «Молодой человек, оставьте своих сионистов и прочую чепуху и отдайтесь языкам Я вам гарантирую, что вы станете первым языковедом Европы».

Когда XI конгресс в Вене (1913) принял предложение доктора Вейцмана создать еврейский университет в Иерусалиме, Жаботинский возглавил организационный отдел и приложил много сил для сбора денег и определения структуры университета. Он даже ездил в Бельгию и Италию, чтобы изучить положение в университетах, имеющих ограниченный бюджет. Идея создания университета вызвала серьезный спор в сионистском руководстве относительно его предназначения. Жаботинский хотел создать учебное заведение, воспользовавшись мировым опытом. В нем получат возможность изучать науки еврейские юноши, осаждавшие в то время чужие институты и натыкавшиеся на ограничения из-за процентной нормы. Иначе думал доктор Вейцман, считавший, что университет должен стать исследовательским учреждением, «духовным центром», научной академией, которая будет выращивать будущих нобелевских лауреатов.

В июле 1918 года Жаботинский еще в военной форме принял участие в церемонии закладки фундамента университета на горе Скопус в Иерусалиме, а в 1928 году восторжествовала его точка зрения: университет, как и всякое учреждение такого типа, стал высшим учебным заведением и открыл свои двери перед выпускниками средних школ. Но это было после. А пока шел спор о существе университета, который прервала разразившаяся в 1914 г. первая мировая война.

ЕВРЕЙСКИЙ ЛЕГИОН

Борьба Жаботинского за основание еврейского легиона — это один из наиболее активных периодов его жизни, она отражает и основу его мировоззрения. Она является логическим продолжением его общественной деятельности до начала войны и после нее. Его «Слово о полку», которое отличается поэтической и художественной прелестью, не только книга об истории борьбы, это исповедь страстного борца. Хотя он, как обычно, преуменьшал и здесь свою роль. Ни одна из его книг нс раскрывала личность Жаботинского так полно, как эта. Читая ее, ощущаешь его мощную силу воли, страстную веру и могучий дух, способные преодолеть серьезные трудности и испытания. В мелодии этой борьбы как рефрен звучат слова: «Я один, и все против меня!» При чтении книги невольно на ум приходят аналогии с античными героями типа Геракла и Сизифа. Он бесстрашен, не останавливается перед трудностями, не отступает перед любым «нет», ибо уверен в своей правоте. Это свойство — национальная черта евреев, и хотя Жаботинский неоднократно утверждал, что у него «нееврейская голова», на самом деле он был настоящим евреем, потомком еврейских пророков и героев, образцом для тех, кто выстоял благодаря вере, упорству, «вопреки всему» и «все-таки»…

Когда разразилась первая мировая война (август 1914), Жаботинскому было почти 34 года, он был в расцвете сил, однако политическая активность его в то время несколько снизилась. Шестимиллионное еврейское население России находилось в инертном состоянии, а сионизм переживал период застоя. Выстрел в Сараеве разбудил многих. Жаботинский чувствовал, что грядут большие перемены, но еще не знал, в каком направлении они пойдут. Он тут же выехал в Москву и заключил контракт с респектабельной газетой «Русские ведомости». Три года он верно служил этой газете в качестве разъездного корреспондента «в районе Западного фронта». У него был острый глаз опытного газетчика. Статьи его отличались глубоким и серьезным анализом, помогали читателям разобраться в быстро меняющихся ситуациях. Позднее он с гордостью вспоминал свою работу фронтового репортера, который, как он считал, должен быть военным дипломатом, обозревателем и аналитиком, уметь предвидеть, когда и где произойдут интересные для его читателей события.

Более того, Жаботинский использовал «Русские ведомости» в своих целях. С помощью газеты он продолжал борьбу за еврейский легион. Его известность как журналиста помогла ему установить контакты с руководителями официальных учреждений в Лондоне, включая работников посольства России.

1 сентября 1914 он начал свое путешествие и в течение десяти недель посетил Швецию, Норвегию, Данию, Англию, Голландию, Бельгию, Францию, Испанию, Португалию, Марокко, Алжир, Тунис, Сардинию и Италию, Египет. После такой поездки все политические и стратегические проблемы были ему совершенно ясны.

Вернувшись в Бордо, куда переехало из Парижа французское правительство, он узнал, что 30 октября Турция вступила в войну на стороне Германии. Он понял, настало время борьбы за освобождение Эрец-Исраэля от турецкого владычества. «Там, где правит турок, там не светит солнце и не растет трава. Без падения Оттоманской империи нет надежды на возвращение Эрец-Исраэля к жизни», — утверждал Жаботинский. Он был убежден в поражении Турции, так как знал ситуацию в этой стране. Его катоновский девиз: «Турция должна быть разрушена» был вызван не ненавистью к ней, а сознанием, что для оздоровления и решения основных проблем региона надо ликвидировать существовавшую там имперскую структуру. В исходе войны против Германии он не был уверен, в отношении же судьбы Турции у него не было никаких сомнений: «Камень и железо могут устоять перед огнем, деревянный же дом обязательно сгорит, и никакое чудо его не спасет».

Идея легиона захватила его. Еврейство не может оставаться нейтральным и должно принять активное участие в расшатывании оттоманского режима.

Жаботинский был за активную политику, понимая, что народ, не имеющий ничего, вынужден быть активным. «Бездействие» не может быть основой политики для народа без родины. Только богатый может позволить себе пассивное поведение и пребывание в застое. Народ еще никогда не получал родину задарма. Так было в прошлом и так будет всегда. В конце первой мировой войны, например, многие политики на Западе были убеждены в справедливости армянских требований независимости, но поскольку сами армяне не сумели поставить этот вопрос достаточно твердо и не создали своих полков, они не получили ничего…

Хотя Жаботинский по природе своей был человеком мирным, а по мировоззрению убежденным пацифистом, он понял, что наступил решающий момент. Еврейский народ должен определиться, на чьей он стороне, и принять участие в этой войне. Сегодня трудно сказать, насколько революционной была эта мысль. Многие сионистские руководители называли безумной идею создания еврейского легиона. Со времен восстания Бар-Кохбы (132–135 гг.) еврейский народ не участвовал в войнах; его направлял дух Иоханана Бен Закаи[11]. Более того, само существование еврейского народа в условиях рассеяния было с незапамятных времен определено его нейтралитетом; он не вмешивался в споры других народов, в этом и есть секрет его вечности… некоторые руководители и тогда требовали соблюдения нейтралитета, будучи убежденными в победе Германии, другие опасались за судьбу еврейского населения в Эрец-Исраэле, где правил деспотичный турецкий губернатор Джемаль-Паша. И опасения были не напрасны: сразу же после начала войны население Эрец-Исраэля уменьшилось со 100 до 85 тысяч человек. Турецкие власти относились к евреям как к подданным вражеских государств.

Некоторые сионистские лидеры боялись, что в результате открытого присоединения к странам Антанты еврейское население будет брошено на произвол судьбы и превратится в заложников в руках турецких властей.

Жаботинский соглашался со всеми этими аргументами. Но в начале войны он не мог даже предположить, насколько сильным будет сопротивление сионистских деятелей попытке создать еврейский легион. Впервые он это понял в беседе с Максом Нордау в Мадриде (куда тот был выслан французами из Парижа как «немец»1), сомневавшемся в возможности осуществить идею легиона.

В Египте Жаботинский нашел более 11 000 человек, высланных из Эрец-Исраэля. Он принял активное участие в работе комитета беженцев. 1200 депортированных евреев поселили в старой казарме Габари вблизи Александрии, Именно из них было создано ядро еврейского легиона. В Александрии Жаботинский впервые встретил Иосифа Трумпельдора, однорукого героя русско-японской кампании. Жаботинский был очарован им, его жизненной философией, выражавшейся одним словечком — «неважно». Трумпельдор увлекся идеей легиона, и они принялись за дело.

3 марта 1915 года в частном доме в Александрии состоялось учредительное собрание, в котором, кроме Жаботинского и Трумпельдора, участвовали еще шесть членов комитета. Жаботинский изложил свой план, который был принят пятью голосами против двух при одном воздержавшемся. Пятеро голосовавших «за» образовали Комитет еврейского легиона, который взял на себя задачу создания еврейских вооруженных формирований в составе британской армии для освобождения Эрец-Исраэля.

Молодежь с восторгом откликнулась на призыв Комитета. Однако, когда Жаботинский и Трумпельдор начали переговоры с британскими властями в Египте об участии в боевых действиях еврейских волонтеров, они встретились с трудностями. Генерал Максвел заявил, что не видит необходимости открытия фронта в Палестине. Кроме того, законы Британской империи запрещают принимать чужих солдат в состав королевской армии. Вместо этого он предложил создать «батальон погонщиков мулов», который будет послан на другой фронт. Жаботинский воспринял это предложение как оскорбление — мулы да еще другой фронт! Но Трумпельдор подошел к нему трезво, по-солдатски, и принял его. 600 погонщиков мулов выехали в Галлиполи для участия в Дарданелльской операции, положив тем самым начало новой эпохе в сионистском движении. Они были отличными бойцами. Их командир, ирландец Джон Генри Паттерсон, дал им самую высокую оценку. Когда англичане оставили район Дарданелл, «батальон погонщиков мулов» был возвращен в Александрию и через два месяца расформирован. Жаботинский впоследствии признал правоту Трумпельдора: на войне каждый фронт — фронт Сиона, и погонщик мулов подвергает себя такой же опасности, как солдат в окопах. Более того, 120 человек из погонщиков мулов стали потом ядром еврейского легиона в Англии.

Жаботинский тем временем продолжал борьбу за осуществление своей идеи. В апреле 1915 года он встретился в Бриндизи (Италия) с Пинхассом Рутенбергом, одним из активных деятелей российского революционного движения, который вернулся к еврейской и сионистской деятельности. Он обещал развернуть пропаганду идеи создания легиона в Америке. Сам же Жаботинский взял на себя более трудную задачу — убедить лондонское правительство принять его. Сначала он предпринял эту попытку в Париже, но натолкнулся на глухую стену. Во встрече с французским министром иностранных дел Теофилом Делькасса он услышал знакомый мотив: «Вообще, еще не известно, будет ли наступление на том фронте и когда и кто будет наступать». Была у Жаботинского и встреча с бароном Ротшильдом, опекуном еврейской диаспоры во Франции. Он выразил восторг от плана, но не предложил никакой помощи.

Самое сильное сопротивление ожидало Жаботинского в Лондоне. Там еще господствовало мнение британского военного министра лорда Китченера, полностью отвергавшего мысль о создании «игрушечного полка» в составе британской армии. Кроме того, министр был категорически против новой попытки (после провала Дарданелльской операции) прорвать фронт «центральных держав» на Востоке. Он считал, что Германия будет побеждена на Западном фронте. Поэтому зондаж в Лондоне не увенчался успехом, но это не заставило Жаботинского отступить. Он следовал разработанной им «теории терпения»:

«После поражения проверь себя, был ли ты прав? Если не был, сойди с трибуны и молчи. Но если был, не отступай: поражение — не поражение, нет — это не ответ, подожди часок и начни сначала».

Лидеры сионистской организации стремились, как уже было сказано, к нейтралитету. Только доктор Вейцман обещал Жаботинскому поддержку, но она была ограниченной, ибо Вейцман сосредоточил в то время свои усилия на осуществлении декларации Бальфура[12]. Лишь изредка он знакомил Жаботинского кое с кем из своих влиятельных друзей.

Летом 1915 года Жаботинский в последний раз побывал на своей родине — в России. По дороге он остановился в Копенгагене, где состоялась сессия сионистского исполнительного комитета. Он не был его членом, но его просили принять участие в совещании. Ехиэль Членов, Якобсон и Артур Хантке потребовали, чтобы он отказался от идеи создания еврейского легиона, так как это «уголовное дело», которое может навсегда похоронить все сионистское движение. Напрасно он обвинял их в политической слепоте, убеждал, что их вера в победу Германии ни на чем не основана. Он даже предложил им компромисс: пусть сионистская организация заявит, что она нейтральна и у нее нет никакой связи с теми, кто выступает за создание легиона, сам же Жаботинский выйдет из организации и будет действовать самостоятельно. Этот компромисс тоже был отклонен. Лидеры движения, со своей стороны, решили всячески мешать Жаботинскому в осуществлении его идеи. Сионистские организации всех стран получили указание бороться против пропаганды в пользу легиона. «Я вдруг оказался один в борьбе с сионистскими организациями во всем мире», — вспоминал впоследствии Жаботинский.

Но он не сдался, а, наоборот, усилил свою борьбу. Были люди поддержавшие его. Среди них Меир Гросман, который вместе с ним основал в Копенгагене газету «Ди Трибуне», выходившую на идиш. Он же занялся затем пропагандистской работой в Лондоне. Поддержали его и Иосиф Кован и доктор Монтегю Д. Идер. Но что они могли сделать против мощных сионистских центров?

Против идеи создания легиона выступила еврейская молодежь в восточном пригороде Лондона — Уайтчепле. Эти потомственные ремесленники, эмигрировавшие из России, сначала проявили к идее Жаботинского полное безразличие, а затем и открытую неприязнь. Назначенные в Уайтчепле собрания в пользу легиона были сорваны, а ораторов забросали камнями и картошкой.

Однако Жаботинский не отступал, несмотря на атмосферу ненависти и клеветы, сгущавшуюся вокруг него. Все были против, даже «уважаемые евреи» из ассимилянтов, действовавшие за кулисами. Им подыгрывал и Георгий Чичерин (впоследствии нарком иностранных дел СССР), дирижировавший на «левом» фланге. Но Жаботинский был непоколебим. Вначале он жил в Лондоне на одной квартире с доктором Вейдманом. Как-то тот ему признался: «Я не смог бы работать в такой атмосфере ненависти, среди враждебных мне людей. Такое ежедневное давление угнетало бы меня, парализовало бы желание работать». Жаботинский же боролся в такой обстановке целых два года после возвращения в Лондон из России в августе 1915 года. Но постепенно тучи стали рассеиваться и горизонт проясняться. Его личные контакты расширялись. Он встречался с членами парламента, план основания легиона обсуждался в нижней палате, хотя им и не удалось заинтересовать Черчилля, в то время министра военного снабжения. Встреча Жаботинского с редактором внешнеполитического отдела газеты «Таймс» Генри Викхемом Стидом открыла перед ним многие двери. «Таймс» была влиятельной газетой, с мнением которой считались даже высшие эшелоны власти. Большую помощь оказал Жаботинскому Леопольд Эмири, член парламента и один из секретарей военного министра лорда Дерби. Он помог передать в кабинет министров докладную записку Жаботинского и Трумпельдора, и весной 1917 года план создания легиона был в принципе принят. Жаботинский воспользовался и помощью полковника Паттерсона, когда тот приехал в Лондон, а также получил поддержку двух крупнейших английских газет «Нейшн» и «Манчестер Гардиан». Идея легиона заинтересовала также выдающегося южноафриканского политического деятеля Смэтса.

К тому времени усилилось влияние «восточной» школы, утверждавшей, что основные военные действия будут разворачиваться на востоке В обоснование новой ориентации внес немалый вклад и Жаботинский, опубликовав на английском языке книгу «Турция и война», в которой снова высказал идею расчленения Турции и включения Эрец-Исраэля в британскую сферу влияния. Трумпельдор задержался в Лондоне всего на несколько недель и летом 1911 года выехал в Россию, чтобы организовать там стотысячную еврейскую армию, которая через Кавказ будет пробиваться к палестинскому фронту. Революция в России и начавшийся там хаос помешали осуществлению этого плана.

И все же борьба Жаботинского увенчалась успехом.

23 августа 1911 года официальная английская «Газет» объявила о создании еврейского легиона — «38-го батальона королевских стрелков». Его солдаты носили обычную форму британской армии, лишь на кокардах красовался семисвечник со словом «Кадима» (Вперед). Командиром батальона был назначен полковник Патерсон. Жаботинский, верный своему правилу подавать пример, был зачислен рядовым. Позднее, обдумывая этот шаг, он пришел к выводу, что ему лучше было бы оставаться вне армии и продолжать пропаганду, не будучи стесненным армейской дисциплиной, но характер взял верх над логикой. Итак, он стал рядовым (правда, за два дня до выезда в Эрец-Исраэль его произвели в офицеры) и к мрачному «Слову о полку» — зеркалу подавленности — прибавилась насмешка над самим собой: «Очкарик, который, как и его товарищи, нападал по приказу на мешок с сеном, имитировавший немца, и попадал штыком в живот вместо сердца…»

Как и положено рядовому, он подметал пол в казарме, драил столы в сержантской столовой, мыл посуду. 2 февраля 1918 года еврейский батальон маршировал по улицам Лондона. Люди приветствовали его: над крышами реяли бело-голубые флаги, а дочери Израиля забрасывали солдат цветами…

38-й батальон прибыл в Эрец-Исраэль до того, как были освобождены Самария и Галилея. Тем временем был организован 39-й батальон, американский (мобилизацией в США и Канаде занимались Рувен Брайнин, Давид Бен Гурион и Ицхак Бен Цви), а в самом Эрец-Исраэле под влиянием выступлений Жаботинского в Иудее был сформирован 40-й батальон. Летом 1918 года еврейские части прибыли на фронт и заняли позиции в горах Эфраим в районе дороги из Иерусалима в Шхем. В августе их направили на Иорданский фронт (примерно в 15 километрах от Мертвого моря), где они провели пять недель в крайне тяжелых условиях. Солнце было страшнее артиллерийского огня, очень утомляли и пешие переходы. Малярия наносила больше потерь, чем сами бои. Жертвы ее покоятся под звездой Давида на военном кладбище на горе Скопус в Иерусалиме. После тяжелых боев 38-й батальон занял переправу через Иордан в районе Ум-Эс-Шарт, а 39-й — город Эс-Салт.

Жаботинский мечтал мобилизовать 20–30 тысяч человек, которые составили бы впоследствии гарнизон Эрец-Исраэля до принятия решения о политической судьбе страны. Возможно, мечты эти и осуществились бы, если б не препятствия, чинимые британскими властями и всевозможными еврейскими организациями. Полковник Патерсон тоже считал, что если бы еврейских солдат из британской армии перевели в еврейский легион, то образовалась бы могучая сила примерно в сто тысяч человек. Но этого не произошло. Было мобилизовано около 10 тысяч человек, и только половина их попала на фронт в Эрец-Исраэль, а тем временем война закончилась.

Жаботинский всегда видел в легионе не только военную, но и политическую силу, работающую в пользу сионизма. По его мнению, половина декларации Бальфура — заслуга легиона. Но его основная цель — это переворот в настроении народа, в восстановлении его славных боевых традиций. Благодаря легиону понятие «портной», символизировавшее еврея во мраке гетто, осветилось ореолом мужества. В прощальной речи перед однополчанами — «портными» во время последнего парада в Ришон-Леционе Жаботинский сказал: «Ты вернешься к своей семье, и там, далеко за морем, развернув как-нибудь газету, прочтешь о свободной жизни евреев в свободной еврейской стране, о мастерских и кафедрах, о полях и театрах, и, может быть, о депутатах и министрах. Ты задумаешься, и газета выпадет из твоих рук; ты вспомнишь долину Иордана, пустыню за городом Рафинах и Эфраимские горы над Абу-Эйном. Встань тогда и подойди к зеркалу, посмотри на себя с гордостью, подтянись и отдай честь: это твоя работа».

ИЕРУСАЛИМ, 1920

Вероятно, 1920 год был самым бурным в жизни Жаботинского. Вначале он думал с наступлением мира осесть в Иерусалиме и отдохнуть после изнурительной борьбы. Наступил час спокойного созидания, осуществления декларации Бальфура. Он хотел быть всего лишь одним из строителей. Еще в конце 1919 года приехали в Иерусалим его жена и сын, а в начале 1920-го ему удалось привезти из России мать и сестру. Деятельность же его была весьма активной. Он участвует в работе комитета депутатов, сионистской делегации, прибывшей в страну в 1918 году, а потом становится одним из его членов. Он работает также в области еврейской культуры и публикует свои статьи по всем важным текущим вопросам в газете «Га-Арец» («Страна»).

Но покоя, которого так жаждал Жаботинский, не наступило. Наоборот, небо страны затянулось тучами. Силы зла подступали со всех сторон, чтобы утопить «еврейский национальный дом» в море крови и слез. 1920 год стал годом отрезвления после иллюзий и надежд. Британский союзник не только не выполнил своего обещания, но делал все возможное, чтобы забыть о нем. Такова была политика британских властей в стране. Военный аппарат захватили антисемитски настроенные чиновники. Само существование декларации Бальфура, обещавшей содействовать созданию в Палестине «национального очага для еврейского народа», раздражало командующего британскими силами в Палестине генерала Алленби, он просто не признавал ее. Когда в декабре 1917 года он занял Иерусалим, то даже не намекнул па ее существование, и в течение всего периода его власти она не была официально обнародована. В своей переписке с Лондоном он недвусмысленно заявил, что декларация восстановит против Британии всех арабов. Большинство военных вело себя так же. Руководством для них стали «Протоколы сионских мудрецов» — фальшивка, изготовленная российской охранкой. С каждым днем увеличивалось число антисемитских выходок. К примеру, генерал Муни, один из будущих руководителей администрации, отказался встать, когда на публичном собрании исполняли национальный гимн «Га-Тиква». Один британский судья прикрикнул на евреев, толпившихся в коридоре суда: «Не шумите, здесь вам не синагога».

Более того, те, кто обязался помогать строительству «национального очага для еврейского народа», стали вредить, как только могли. Большинство из них смотрело неодобрительно на то, как сионисты «меняют ландшафт». Сторс, например, заявил; «трамвайные рельсы в Иерусалиме смогут пройти только по моему телу».

Жаботинский не мог мириться с этими настроениями в среде британских военных. Он послал главнокомандующему вежливое, но достаточно резкое письмо. Там, где надо было защищать национальные интересы, он был непреклонен. Он укорял Алленби за антисемитизм, которым поражена гражданская и военная администрация. «Ходят слухи, — писал он, — что Вы являетесь врагом сионизма вообще, и легиона в частности. Стараюсь пока думать, что это не так, что кое-что делается без Вашего ведома, что имеет место недоразумение, и положение еще может улучшиться. В надежде на это и в качестве последней попытки остановить процесс, грозящий разрушить навсегда англо-еврейскую дружбу, я прошу Вас дать мне личное интервью и разрешить говорить с вами достаточно откровенно».

Алленби разгневался. И это пишет офицер главнокомандующему?! Интервью, конечно, не состоялось, а Жаботинского заставили уволиться из армии. Так закончилась история его участия в создании еврейского легиона, приправленная горечью расформирования последнего. В 1919 году в стране насчитывалось 5 тысяч еврейских солдат, а к весне 1920 года оставалось только 400 человек. Вопреки предупреждениям Жаботинского добровольцы слишком увлеклись демобилизацией. Впоследствии ему пришлось защищать на суде некоторых из них, в своей поспешности нарушивших воинскую дисциплину. На одном из собраний летом 1919 года в Петах-Тикве он сказал: «Самый ответственный период в жизни легиона только начинается. По всей стране идет мутная волна призывов к погромам. Такой интенсивности еще никогда не было. Ни британские, ни индийские солдаты и пальцем не пошевелят, чтобы защитить еврея… Единственная сила, которой боятся погромщики, — это еврейские батальоны».

Жаботинский вовремя заметил арабо-британские интриги, направленные против еврейского населения. Большинство еврейских деятелей не верили в возможность погромов и пытались «успокоить» народ. В июле 1919 года страну посетил один из руководителей американских сионистов судья Луи Брандейс. Жаботинский высказал ему свои опасения: «Мы, выходцы из России, чувствуем запах крови издали, как охотничьи собаки». Но Брандейс игнорировал его предсказание и назвал Жаботинского человеком, сеющим панику. В письме доктору Вейцману в Лондон Жаботинский писал: «Погром может здесь разразиться каждый день».

Его предупреждения не были услышаны. 6 января 1919 года Жаботинский был назначен начальником политического отдела Комитета депутатов. Но когда британские чиновники выразили недовольство его «агрессивностью» и несговорчивостью, Вейцман отстранил его от должности. После того, как бразды правления в комитете взял в свои руки Усышкин, Жаботинский уже не был туда вхож. Но то, чего он боялся, случилось. Ободренные скрытым и явным сочувствием властей, арабы подняли голову. До их поселений быстро дошел слух, что правительство с ними. Более того, им разрешили устроить демонстрацию против сионизма.

Пока еврейские батальоны охраняли транспортные магистрали страны, было более или менее спокойно. Но когда уже нельзя было надеяться па эту силу, Жаботинский организовал в конце 1919 года самооборону — «хагану». В самом начале ее деятельности возник спор между ним и представителями рабочих. Последние требовали создать подпольную хагану, он же хотел отрытой деятельности. Он сообщил полковнику Уотерс-Тейлору, начальнику штаба генерала Боулса, о существовании военной организации. Этот шаг он считал необходимым и соответствующим духу декларации Бальфура. В каждом колонизаторском режиме следует обеспечить охрану поселенцев от произвола туземцев. Уход же в подполье без принуждения со стороны властей был бы признанием того, что сионисты отказываются от своего основного права. Такой отказ непременно повлек бы за собой и другие отказы. Жаботинский требовал от властей оружия. Получив отказ, он стал приобретать его тайно. В Иерусалиме в рядах хаганы объединились 300–400 юношей. Возглавлял ее Жаботинский. Все действия проводились с ведома Комитета депутатов и от его имени.

Беда пришла с севера. В конце 1919 года начались нападения бедуинов на разрозненные поселения евреев в Верхней Галилее. Район этот был ничейной землей: британские войска покинули его, французские еще не вошли. Поэтому бедуины могли бесчинствовать здесь безнаказанно. Во время нападения на поселение Тель-Хай 1 марта погибли Трумпельдор и его товарищи.

Жаботинский, потрясенный этой трагедией, произнес в Иерусалиме прочувственную надгробную речь, посвященную однорукому герою. Газета «Га-Арец» писала: «Многочисленная толпа стояла в полной тишине, завороженная речью оратора. Его мощный голос был слышен в самых отдаленных уголках площади. Иногда он возвышался в неожиданном волнении и походил на пророчества и откровения, несущиеся к нам через множество поколений».

Месяц спустя в Иерусалиме разразился погром. Мусульманский праздник «Неби Муса» — «Могилы Моисея» — совпал с еврейской пасхой. В Иерусалим на праздник прибывали арабы из Шхема, Хеврона и близлежащих деревень. Произносились провокационные речи, выкрикивались лозунги, призывающие к убийству евреев. Британские власти не приняли необходимых мер для поддержания порядка. Алленби и Сторс присутствовали на богослужении в мечети Омара. Это было воспринято как выражение симпатии к арабскому населению. Атмосфера сгущалась. Хагана была приведена в состояние боевой готовности. Новый город разделили на зоны, за которыми были закреплены свои защитники. Население Старого города отказалось от защиты, понадеявшись на хорошие отношения с арабскими соседями. Погром начался в первый день полупраздника — 4 апреля. За два дня погромщики убили шесть человек, более двухсот ранили, изнасиловали двух девушек, разрушили несколько синагог. Все это произошло в Старом городе. Когда же отряды хаганы попытались прорваться в него, британские военные части заперли ворота.

Власти, решившие восстановить порядок, не делали различия между убийцами и жертвами. Вместе с руководителями погрома они арестовали 19 членов хаганы, находившихся в «Доме холостых», расположенном в центре Нового города, и конфисковали найденное там оружие. На другой день Жаботинский явился в полицию и сообщил дежурному офицеру, что он является командиром хаганы и поэтому несет полную ответственность за действия арестованных. Через несколько часов он тоже был заключен под стражу.

Арест Жаботинского и его товарищей потряс еврейское население страны. В знак солидарности с защитниками города верховный раввин Кук в седьмой день Пасхи разрешил подписывать (и сам подписал первым) обращение к суду, в котором евреи Иерусалима заявили, что являются соучастниками Жаботинского и его товарищей. Суд над Жаботииским проходил 13 и 14 апреля в военном трибунале. Обвинительное заключение содержало пять серьезных пунктов: владение оружием, заговор и вооружение граждан с целью вызвать насилие, грабеж, разрушения и убийство, нарушение порядка. Другими словами, власти пытались переложить ответственность за погром на хагану.

Жаботинский защищал себя сам, ему помогал адвокат доктор Элиаш, выступавший как «друг обвиняемого». Речь Жаботинского была эмоциональной и полной достоинства. Он превратил сухой юридический процесс в драматический спор с властями. «Я ответствен за организацию еврейской самообороны, цель которой защищать евреев от нападений», — заявил он. Далее он доказал, что властям было известно о хагане, и они молчаливо согласились с фактом ее существования. Он показал двуличие Сторса, который на суде выступал свидетелем обвинения, и напомнил ему, что тот давно знал о «мальчиках Жаботинского», которые учатся обороняться. Он представил суду копию секретной телеграммы, посланной властями центральному командованию в Каир, в которой прямо было сказано, что кровавые беспорядки в Иерусалиме являются результатом подстрекательства со стороны арабских агитаторов. Жаботинский выдвигал смелые и неопровержимые обвинения. Позднее один из английских журналистов писал, что начальник еврейской самообороны чувствовал себя не как обвиняемый, а как обвинитель, что он почти глумился над тремя судьями, собирающимися его судить; неважно, какой приговор они вынесут — значения он иметь не будет…

Ио приговор Жаботинскому и его друзьям был предрешен. Вечером 19 апреля подсудимые были доставлены в иерусалимскую центральную тюрьму, где им зачитали приговор. Жаботинский был осужден на 15 лет каторжных работ с последующей высылкой из страны после отбытия наказания. Его товарищи получили по 3 года каторжных работ. Приговор этот вызвал волну возмущения. Горечь от его несправедливости усугублялась так называемой «политикой равновесия»: аналогичное наказание было вынесено двум арабам, изнасиловавшим еврейских девушек, и двум главарям погромщиков — Хадж Амину эль Хусейни[13] (впоследствии «великому муфтию») и Арефу эль Арефу. Но Жаботинский не пал духом. «Сущая чепуха, — говорил он соседям по тюрьме, — пятнадцать лет я должен провести на каторге! Обещаю вам, что вы и я не останемся здесь долее пятнадцати недель».

Жестокие приговоры взволновали общественность, и еврейский Иерусалим объявил забастовку протеста. Были закрыты все школы и магазины. Солидарность с арестованными была всеобщей. Перед выборами в Собрание депутатов первого созыва партия «Ахдут га-авода» выпустила воззвание, в котором призвала каждого избирателя вписать имя Жаботинского в бюллетень и тем продемонстрировать, что «грех Жаботинского — это грех каждого из нас». Через несколько дней британские власти предприняли первую попытку выслать Жаботинского и его друзей из Эрец-Исраэля. Их отправили в Кантару. Но в последний момент из штаба Алленби поступило сообщение о том, что он не заинтересован в «сионистских преступниках» в Египте, где и без того наблюдается брожение среди арабов. Поэтому арестанты были возвращены в страну в крепость Ако.

АРЕСТАНТ КРЕПОСТИ АКО

Ворота тюрьмы закрылись за Жаботинским и его товарищами. Приговор в Иерусалиме вызвал негативную реакцию в Лондоне, где многие политические деятели хорошо знали Жаботинского еще с того времени, когда он выступал с идеей создания легиона. «Таймс» и «Манчестер Гардиан» выразили сомнение в «разумности» оккупационных властей и суровых приговоров. Черчилль, бывший в то время военным министром, вынужден был отбиваться от вопросов по поводу судьбы начальника хаганы и его товарищей, которыми его забрасывали в палате общин. Поток протестов захлестнул общественные учреждения, а на массовых митингах Нордау и Зангвиль[14] требовали пересмотра приговора. Доктор Вейцман тоже был потрясен приговором. Правда, его больше занимала приближающаяся конференция в Сан-Ремо и предполагаемое назначение еврея Герберта Самюэля Верховным комиссаром Палестины. Он боялся перегнуть палку.

Жаботинский же считал свой арест частью политической борьбы. Из застенка он пытался преподать не только уроки, извлеченные из ареста и суда, но и теорию революции, внедрить в сознание еврейского народа, что дорога к национальному освобождению и революции непременно проходит через тюрьму. Зангвиль понял это. Он писал: «Новая история никогда не делается толковыми министрами. В действительности она начинается в тюрьмах, и будущее евреев связано теперь с Жаботинским в большей степени, чем с усердным служакой Самюэлем».

Собственная судьба совсем не заботила Жаботинского. Он приобрел тюремный опыт еще в дни молодости в России, и иерусалимский приговор его ничуть не испугал. Он установил для себя и своих товарищей жесткий режим. Все учились и занимались спортом, а сам он погрузился в мир литературы — переводил Данте и Конан-Дойля, читал лекции по истории освободительных движений, рассказывал о подвигах Трумпельдора. В Ако Жаботинский сочинил свою знаменитую песню: «От Дана до Беэр-Шевы, от Гилеады до моря нет и пяди земли не обагренной кровью…» и дальше в духе «ирриденты»: «Нашей, нашей будет вершина горы Хеврон».

Множество людей приходило к крепости ежедневно — местные общественные деятели, почетные гости из-за границы, молодежные делегации. «Либеральная» администрация тюрьмы разрешала визиты и беседы почти без ограничений. Но Жаботинский хотел не поблажек, он жаждал стать глашатаем политических требований еврейского населения Палестины, чтобы добиться коренных изменений в отношениях британских властей к сионизму. Уже тогда наметились расхождения между сионистским руководством и Жаботинским относительно политических задач движения. 26 апреля, еще до того, как арестованных членов хаганы перевезли в Ако, временный комитет и раввины объявили пост и забастовку в знак протеста против приговора. Но в тот же день после обеда в Иерусалим пришла телеграмма из Сан-Ремо с известием о международном признании декларации Бальфура. Менахем Усышкин, председатель Комитета депутатов, сделал все, чтобы превратить день траура в день радости. Многие пошли в синагогу «Хурва» в Старом городе, чтобы отпраздновать это доброе известие, и арестанты в Ако были забыты. Такое отношение возмутило Жаботинского, он усмотрел в этом грубую политическую ошибку. «Мы, члены хаганы, заключенные в Ако, спокойно восприняли арест, приговор, перевозки и унижения. Мы всем сердцем верим, что служим делу самообороны, и что вместе с нами и за нас борется все население Иерусалима. Мы хотим продолжить нашу борьбу. Только это может быть целью жизни в нынешних условиях. Наша судьба это в конечном счете вопрос личный, но арест членов хаганы еще раз демонстрирует вопиющую несправедливость, которой подвергается еврейский народ. Мы думали, что наш арест поможет объединить боевые силы от Израиля до Нью-Йорка, поднять голос протеста против погромщиков, превративших Иерусалим в Кишинев, а декларацию Бальфура — в жалкую бумажку». Во втором письме, написанном лично от себя, Жаботинский восклицает: «Нет более глубокого и более горестного унижения, чем сидеть в тюрьме в качестве защитника народа, в то время, как народ забыл и тебя, и твои протест, и твою борьбу… Да, вы получили указания от Вейцмана, с одной стороны, и Комитета депутатов, с другой, не продолжать борьбу, успокоить население. Послушавшись этих указаний, вы совершили большую глупость и политический грех. Вейцман блестящий дипломат, но политического положения в стране он никогда не понимал, не понял он и той роли, которую сыграли годы бесконечных погромов, вследствие которых пустила корни и расцвела наглость наших врагов, в чьих глазах мы стали объектом произвола».

Далее он протестует против убаюкивающего лозунга: «Все в порядке в нашей стране». День траура, который превратили в день танцев, он считает провозвестником несчастья, предостерегает от беспечности, приводящей к поражению. «Самое большое преступление, — пишет он, — совершает тот, кто бросает своего раненого защитника, чтобы плясать перед убийцей. Где молодое поколение? Где партии, денно и нощно толкующие о борьбе и восстании? Не понимаю их, не понимаю вас и жалею, что потащил за собой в тюрьму славных ребят, поверивших мне».

В начале мая 1920 года приговор по делу хаганы был смягчен: вместо многолетней каторги Жаботинский получил год тюрьмы, а его товарищи — шесть месяцев вместо трех лет. Но Жаботинский отказался признать новый приговор. Он не хотел милости и требовал полной отмены приговора. Он знал, что если проявит слабость и согласится с новым решением, то на нем навсегда останется пятно виновного в «грабеже и убийстве». Он требовал справедливости и продолжал борьбу. 6 июня арестованные объявили о своем решении провести голодовку. В стране прошли митинги солидарности. Напуганные власти уговорили заключенных отказаться от голодовки. Тем временем Герберт Самюэль был назначен Верховным комиссаром, и в стране была установлена гражданская власть. 7 июля была объявлена всеобщая амнистия для всех, кто был осужден по делам погромов. Свободу получили и евреи, и арабы. Жаботинского и его товарищей встретили, как героев. Особенно бурный прием был устроен в Иерусалиме. Но Жаботинский отказался признать амнистию. В августе он выехал в Лондон и продолжал там борьбу за отмену приговора. В марте 1921 года военное министерство переслало судебное дело над членами хаганы главному командованию в Каир, и там весь процесс в Иерусалимском суде был признан недействительным. Жаботинский и его товарищи были полностью оправданы.

В СИОНИСТСКОМ РУКОВОДСТВЕ

В Лондоне Жаботинского встретили триумфально. Он был героем, символом сражающегося сионизма. Он не принимал участия в Лондонской конференции, состоявшейся в июне 1920 года, но его имя не раз упоминалось в выступлениях. После освобождения из тюрьмы его ждали высокие должности. В марте 1921 года Президентский комитет, которому было поручено Лондонской конференцией образовать сионистское руководство, предложил ему вместе с доктором Вейцманом и Наумом Соколовым возглавить политический отдел. Кроме того, под его начало был передан отдел печати и пропаганды, одновременно он был включен в дирекцию «Керен га-Есод»[15]. Как известно, на Лондонской конференции произошел разрыв между Вейцманом и Брандейсом по вопросу о назначении сионизма. Брайдейс и его группа утверждали, что «политическая стадия» сионизма закончилась и пришло Время практической поселенческой работы на основе частной инициативы и частного капитала. Они не ориентировались на национальный капитал, поэтому отрицали «Керен га-Есод» и предложили пригласить несионистов принять участие в строительстве страны. Самое парадоксальное, что доктор Вейцман несколько лет спустя положил именно эти принципы в основу своей политики, но в 1921 году он категорически выступил против них. Жаботинский принял сторону доктора Вейцмана. В тот период между ними установилось искреннее взаимопонимание, может быть, потому, что Вейцман поддерживал предложение Жаботинскою о восстановлении легиона в Эрец-Исраэле, который мог быть превращен в местный гарнизон.

Кровавый погром в Иерусалиме и роспуск легиона после погрома в Яфо в 1921 году показали, что без вооруженной силы сионизму не устоять. В речи на сессии сионистского исполкома в Праге в июле 1921 года Жаботинский сделал особый упор на этом. Восстановление легиона — главное условие безопасности населения. Недопустимо, чтобы защита евреев «зависела от милости английского солдата или арабского полицейского. Когда в стране 5000 еврейских солдат поддерживали спокойствие, было спокойно, хотя в Египте в это время полыхало пламя». Иммиграция тоже зависела от вооруженных сил. «Арабы всегда будут против иммиграции евреев, — утверждал Жаботинский. — Я не знаю ни одного примера из истории, чтобы страна была заселена кем-либо с любезного согласия местного населения». Без военной силы невозможно было создать еврейское большинство в Эрец-Исраэле. Жаботинский требовал от сионистской организации, чтобы она приняла участие в расходах на содержание еврейского легиона. Ведь непорядочно и нелогично требовать, чтобы британский налогоплательщик оплачивал защиту еврейского населения. «Разве евреи не поймут, — спрашивал Жаботинский, — что нужно выделить 5 % от средств «Керен га-Есод» на защиту жизни самих же евреев?» Его точка зрения была поддержана, и исполком принял следующее решение: «Предпринять необходимые меры для восстановления полка, который действовал в прошлом в Эрец-Исраэле». На той же сессии возник спор между Жаботинским и социалистами Эрец-Исраэля по вопросу организации еврейских вооруженных сил — будет ли это подпольная организация или легальные формирования. Жаботинский утверждал, что подпольная военная организация не сможет обеспечить безопасность населения: «2000 еврейских солдат произведут на арабское население большее впечатление, чем 10 000 вооруженных граждан».

Все свои способности пропагандиста Жаботинский поставил на службу «Керен га-Есод». Ему нравилась первоначальная программа этого фонда — собрать в ближайшие пять лет 5 млн. фунтов стерлингов. Он даже написал книгу о «Керен га-Есод». После 12 сионистского конгресса в Карлсбаде (1921) Жаботинского попросили вместе с Наумом Соколовым, Александром Гольдштейном, Отто Варбургом и полковником Патерсоном принять участие в первой делегации фонда, отправлявшейся в США. Он пробыл в Соединенных Штатах около семи месяцев. Его выступления воспринимались с большим воодушевлением. В 50–60 городах десятки тысяч слушателей жадно внимали слову Сиона. Пока Жаботинский находился в Америке, произошла переориентация среди членов сионистского руководства в Англии. Он узнал об этом по обрывочным сообщениям печати. Из газет он понял, что доктор Вейцман ведет политику компромиссов, отступает и уступает настоящему или воображаемому давлению. Верховный комиссар капитулирует перед требованиями арабов, прекращает еврейскую иммиграцию, ищет пути к умиротворению арабских националистов. Свою политику уступок он навязывает Британскому правительству, которое он представлял в Иерусалиме.

Покидая США, Жаботинский не имел никакого представления о «Белой книге»[16], переданной сионистскому руководству в черновике. Доктор Вейцман показал ему черновик и рассказал, что лондонское правительство требует, чтобы руководство приняло этот документ не позже утра 18 июня. Если же документ не будет принят, то Лондон вычеркнет 4-й параграф мандата, по которому сионистская организация признается официальным еврейским агентством. После этого она превратится в неофициальную частную организацию без полномочий вести переговоры с членами правительства (надо помнить, что в тот момент мандат еще не был утвержден и поэтому не существовало никаких обязательств со стороны Beликобритании, кроме декларации Бальфура).

Жаботинский оказался перед сложной дилеммой, формулировки предложенного документа ему не нравились, но лишение официального статуса было серьезнейшей угрозой. Доктор Вейцман заверил его, что сделал все возможное, чтобы убедить Черчилля, формального автора «Белой книги» и Герберта Самюэля, фактического автора, отказаться от своих угроз, но все усилия были тщетны. Обсуждение в руководстве продолжалось до поздней ночи. Жаботинский пытался вывести лидеров из тупика, смягчить остроту момента. Он напоминал, что в свое время Англия поступила благородно по отношению к сионистскому движению. «Мы должны привести нашу практическую работу в соответствие с предложенными условиями, я надеюсь, что вскоре наступят лучшие времена», — убеждал он. Собрание приняло формулировку Жаботинского, но Вейцман заявил, что не подпишет ее, и потребовал принять первоначальную формулировку. Он заставил собравшихся проголосовать за нее. Таким образом, ответ на ультиматум был передан вовремя и без оговорок.

В тот момент Жаботинский считал себя обязанным поддержать руководство. Он полагал, что не имеет права уйти от моральной ответственности и выйти из руководства. Это было бы не по-джентльменски. Для него существовало железное правило: если поражение неминуемо, нужно признать его и тем самым спасти все, что еще возможно спасти. «У меня вовсе не возникало мысли… увильнуть, ссылаясь на то, что это поражение ваше, а не мое, что я не был здесь и что борьбу проиграли вы!» — писал он позже. Да, «Белая книга» была плоха и вредна, но она не содержала ни одного слова, которое бы прямо или косвенно отрицало возможность создать в Эрец-Исраэле еврейское большинство. Там, правда, была некоторая казуистика о «еврейском национальном доме в Палестине» вместо «Палестины в качестве еврейского национального дома», кроме того, в ней впервые появилось понятие «возможность экономической абсорбции», но эти оговорки не ограничивали декларацию Бальфура в той мере, чтобы помешать полному осуществлению сионистской мечты. Более того, даже единственный абзац, в котором говорилось о законодательном собрании в Палестине, в котором было бы больше арабов, в конечном итоге не имел значения, ибо правительство Англии отменило его через несколько месяцев после опубликования «Белой книги».

Много фальшивых сказок создано в связи с «подписью» Жаботинского под «Белой книгой». Его противники приписали ему даже согласие на отчуждение Трансиордании от «еврейского национального дома». На самом деле подписей сионистских руководителей под «Белой книгой» не было. «Белая книга» являлась правительственным документом, подписанным только уполномоченными британского правительства. Письмо с согласием сионистского руководства имело только одну подпись — доктора Вейцмапа. Что же касается Трансиордании, то в «Белой книге» нет прямого параграфа, который указывает на отделение ее от сионистского поселения. Там сказано, что западная Палестина исключена из территории, оговоренной соглашением между Мак-Магоном и Хуссейном[17]. Это своего рода намек на то, что восточная Палестина не исключена из территории, обещанной арабам. Решение отторгнуть у сионистов Трансиорданию было принято на Каирском совещании 1921 года, и 25 параграфом установлялось, что некоторые правила палестинского мандата не будут распространяться на эту часть страны. Но и это постановление было временным. Только позднее, в 1946 году, при министре иностранных дел Эрнесте Бевине Британия предоставила статус «суверенного короля Иордании» эмиру Абдалле. Таким образом, нет основания утверждать, что Жаботинский подписался под решением о Трансиордании. Позже Жаботинский жалел о том, что не вышел из руководства после утверждения «Белой книги». С годами ему стало ясно, что виновным в поражении был Вейцман, и что не были приняты должные меры, чтобы предотвратить беду. Вывод Жаботинского был поучительным: «Лояльность — это нечто, к чему надо относиться критически».

Осенью 1922 года обозначилось серьезное расхождение взглядов у Всйцмана и Жаботинского. Их пути стали расходиться. Сионистское руководство в Лондоне охватил дух пораженчества. Вейцман и его последователи воспринимали любое указание властей как приказ, исключающий возражения. Перед правительством они вели себя робко и податливо и были готовы на любые уступки. Еврейское же население успокаивали, бесконечно повторяя одну и ту же байку: «Положение, безусловно, удовлетворительное». Жаботинский, напротив, требовал проведения активной политики, выполнения всех обещаний, данных Великобританией. Он верил в силу британского общественного мнения, а во время борьбы за легион он научился искусству политического давления. Вскоре после освобождения из тюрьмы, Жаботинский опубликовал об этом искусстве в газете «Га-Арец» статью под названием «футбольная мудрость». «Если потребуешь свое до конца и докажешь свою правоту, — писал он, — тогда и только тогда англичанин покажет истинное величие своей души. Он не будет сердиться и не затаит в сердце злобу на того, что «победил». Напротив, он скажет тебе «ол райт» и пригласит, как друга, выпить виски с содовой в знак мира и согласия и будет уважать тебя, как одного из своих… Первое правило этой игры — ударить по мячу, ударить сильно и точно. Если ты вместо этого промедлишь, и поклонишься, и произнесешь комплименты в адрес Великой Британии, страны правды, справедливости и т. д., не надейся, что он последует твоему примеру… Ударь».

Когда арабский национализм в Эрец-Исраэле стал усиливаться, а еврей Герберт Самюэль стал склоняться перед его нажимом, Жаботинский проповедовал «все мое», не соглашаясь даже признать, что арабам принадлежат по меньшей мере три четверти. Жизнь научила его, что иногда надо перегнуть палку, не для того, чтобы обеспечить преимущественные права, а чтобы сохранить те права, которые полагаются по закону.

Когда Герберт Самюэль был назначен верховным комиссаром Палестины, Жаботинский, еще заключенный в Ако, сомневался, справится ли этот либеральный англоеврейский политик со своими задачами. Вначале он питал кое-какие иллюзии, но вскоре глубоко разочаровался. Герберт Самюэль превратился в помеху для сионизма, а его политика подрывала самые основы сионистских начинаний. Жаботинский понял ее опасность и потребовал незамедлительных действий. На заседании политического комитета 12 сионистского конгресса он предложил направить к Самюэлю делегацию, которая бы поставила его в известность, что сионисты не согласны с его политикой и требуют коренных изменений. Предложение было принято конгрессом, но делегацию не послали — доктор Вейцман не желал обострения отношений и воздержался от выполнения решения полномочного сионистского органа. В сентябре 1922 года Жаботинский посетил Эрец-Исраэль как частное лицо, чтобы навестить больную мать. Он встретился с Гербертом Самюэлем по инициативе последнего. «Во время этой беседы, — вспоминал Жаботинский, — я вежливо и энергично высказал Верховному комиссару свое мнение о том, что нынешняя тактика палестинского правительства парализует у рядовых сионистов способность действовать и поэтому неизбежно ведет к денежному банкротству всей нашей работы в Эрец-Исраэле. Но на его предостережения не обратили внимания.

В те же дни произошло печально известное соглашение между Жаботинским и Славинским. Это событие вызвало волнение и споры в сионистских кругах, которые не затухали в течение многих лет. Еще в молодости Жаботинский интересовался украинским вопросом. Он в совершенстве знал все его проблемы. Один из его друзей, М. А. Славинский, был деятелем Украинского националистического движения и после первой мировой войны занимал пост главы особой дипломатической миссии Украинской народной республики в Чехословакии. Главой правительства Украины был Симон Петлюра, войска которого устраивали еврейские погромы в 1917–1920 гг. Сам Славинский был либералом и симпатизировал евреям, он даже послал поздравление 12 конгрессу. Когда Жаботинский встретился со Славинским, украинская пятнадцатитысячная армия еще стояла на границе России и собиралась возобновить войну против большевиков. Вторжение в Россию было назначено на весну 1922 года. Опасаясь, что после начала военных действий вновь вспыхнут погромы, Жаботинский предложил Славинскому создать еврейские жандармские формирования, которые будут размещены в виде гарнизонов в небольших городах на Украине. Отряды эти не будут вмешиваться в украинско-большевистский конфликт. Предложение было сделано Жаботинским в порядке личной инициативы. Славинский представил предложение своему правительству, и оно было утверждено. После соответствующих переговоров Жаботинский подписал соглашение. Украинское вторжение не состоялось, и соглашение было аннулировано. Но когда сведения о нем просочились в прессу, в еврейской общественности разразилась буря. Особенно негодовали социалисты. Партия «Поалей Цион» требовала осудить Жаботинского за союз с погромщиком Петлюрой и предложить ему выйти из руководства сионистского движения. Сионистские лидеры заявили официально, что «переговоры между господином Жаботинским и господином Славинским носили частный характер, а Жаботинский публично изложил свои доводы в пользу соглашения».

Перед конференцией русско-украинских сионистов в Берлине в 1922 году он рассказал всю историю соглашения, и конференция выразила ему доверие. До конца жизни он утверждал, что шаг его был правильным. Хотя вопрос был исчерпан, социалистические круги вновь и вновь возвращались к нападкам, продолжая сеять раздор в сионистском лагере.

Расхождения между Жаботинским и Вейцманом и его сторонниками в руководстве привели к открытому разрыву на сессии сионистского исполкома в Берлине в январе 1923 года. Формально полемика велась вокруг политического предложения Жаботинского, внесенного в качестве предложения меньшинства. В нем говорилось: «Ввиду того, что распространяются слухи будто определенные документы последних месяцев (имелась в виду — «Белая книга» 1922 г.), с содержанием которых согласилось руководство, означают как бы отказ сионистской организации от идей сионизма, исполком заявляет, что, по его мнению, нет оснований истолковывать параграфы этих документов как не соответствующие историческому содержанию Базельской программы, и обязательства руководства перед британским правительством не должны иметь никакого другого толкования». Но почва для спора была гораздо более широкой и серьезной. Доктор Вейдман сетовал на отсутствие согласия в руководстве. Он был против открытой борьбы с британским правительством и не поддерживал идею «свержения» Самюэля. После него выступили другие участники, подчеркивавшие важность существования единого руководства. Они прямо требовали, чтобы Жаботинский вышел из него. Хотя Жаботинский и оказался в меньшинстве, он не собирался подавать в отставку. «Поверьте мне, что очень неприятно работать среди людей, которые тебя не приемлют, — говорил он, — поэтому я с удовольствием вышел бы из руководства. Но что делать с совестью? Она говорит мне: ты избран, чтобы защищать свои взгляды. Я чувствую опасность. Мы приближаемся к политическому и финансовому краху. Как я могу уйти? Я защищаю свои взгляды, и это моя обязанность». Однако на другой день после заседания он послал письмо с просьбой об отставке, в котором написал: «Поскольку я не признаю больше этого руководства, считаю себя вышедшим из сионистской организации».

В беседе с корреспондентом журнала «Рассвет», опубликованной через несколько дней, Жаботинский разъяснил причины своей отставки следующим образом: «Меня все больше одолевают сомнения, есть ли вообще смысл числиться в рядах сионистской организации. Более двадцати лет я был активным сионистом, но кроме обвинений и нападок ничего не видел. Я отказываюсь терпеть это. Если я увижу, что в качестве независимого деятеля не найду обшей дороги с сионистами, то буду готов полностью и навсегда отойти от сионистской деятельности. Но об одном прошу помнить: я никогда не соглашусь осуществить или помочь осуществлению плана, идущего вразрез с моими собственными воззрениями. Ни внутри сионистской организации, ни вне ее не может возникнуть положения, при котором я сделаю нечто, кроме того, что мне подсказывает мой «оракул». Задача публициста или общественного деятеля, как я ее понимаю, не в том, чтобы следовать за ошибочным общественным мнением или «выражать» его, а в том, чтобы ему противостоять или, если хотите, преодолеть его. Насколько хватит моих сил, я это буду делать, в противной ситуации честнее будет разойтись».

БЕЙТАР И ГА-ЦОАР

Когда в январе 1923 года Жаботинский вышел из сионистской организации, он напоминал гневного пророка, ушедшего в пустыню. Все заткнули уши и не желали его слушать. Сионизм в ту пору существовал под девизом «малых дел», великая мечта Герцля как бы исчезла. Политический сионизм был на закате, появились сомнения в том, сможет ли он выжить. В одном из писем к Жабогинскому в 1924 г. Зангвиль писал: «Политический сионизм умер, и даже вы не сможете реанимировать его». Жаботинский был подавлен. Он вновь вернулся к литературной деятельности. В Берлине он основал издательство «Га-Сефер» («Книга»), которое собирался перевести в Эрец-Исраэль, когда переедет туда. Он не поехал на 13 сионистский конгресс в августе 1923 года, считая, что подходит закат его общественной деятельности. Но судьба распорядилась иначе. В сионистском движении появились отдельные группки, близкие по духу Жаботинскому. Одна из них сосредоточилась вокруг органа российских сионистов — издающегося в Берлине журнала «Рассвет», во главе которого стояли редактор Шломо Эпштейн и секретарь редакиии Иосиф Б. Шехтман. «Рассвет» стал выразителем идей Жаботинского, и, когда журнал был переведен в Париж, Жаботинский стал его главным редактором. В разных точках земного шара возникали группы еврейских активистов. Они ожидали изменений в сионистской политике и с надеждой смотрели на Жаботинского. Трудно сказать, захотел бы он стать во главе этой оппозиции, если бы ему на помощь не пришла новая сила в лице Союза еврейской молодежи имени Иосифа Трумпельдора, который возглавлял Аарон Пропес. Эти юноши считали свою организацию частью еврейского легиона, который будет создан в Эрец-Исраэле, и были близки по духу Жаботинскому. Он сразу нашел с ними общий язык. Организация эта стала первой ячейкой всемирного движения Брит Иосиф Трумпельдор (Бейтар)[18].

Жаботинский считал Бейтар своим детищем и видел в нем мощный рычаг, с помощью которого можно будет совершить переворот в общественном сознании. Только из молодежи можно еще выковать новый тип людей, свободных от комплексов диаспоры и от скверны гетто. Молодежь понесет в своих сердцах великую мечту и выйдет на борьбу за освобождение родины. Мечтой Жаботинского было создание «гордого, благородного и беспощадного племени». Свои лучшие мысли вложил Жаботинский в идеологические основы Бейтара. Он проповедовал абсолютную преданность движению. В своих выступлениях перед молодежью он повторял слова Бялика: «Одно солнце на небе, одна песня в сердце и нет ничего другого».

Жаботинский наполнил жизнь молодежи содержанием, он спас ее от «красной чумы». Десятки тысяч молодых людей последовали за ним. Для них он был «рош Бейтар», т. е. глава Бейтара. В их обществе он находил покой после бурных споров в сионистском движении. Он вселял в них силу духа и в них же черпал душевную стойкость. Бейтар всегда оставался для Жаботинского прочной опорой в дни кризиса и разлада. Это был самый эффективный инструмент для осуществления его учения. Именно он стал со временем истоком повстанческих движений.

В письме от 2 ноября 1928 года Менахему Арберу, главе Бейтара в Эрец-Исраэле, Жаботинский определил основы личного характера и методов воспитания, необходимые молодежному движению: «В области военной подготовки следует отдать предпочтение упражнениям, даже в ущерб строевой подготовке… Нет надобности в Бейта-ре, если в нем нет «аристократического» ядра… В повседневной жизни молодежь в Эрец-Исраэле, особенно школьники, производит в целом удручающее впечатление, она груба и вульгарна; в своей жизни она отменила такое понятие, как «церемонии» — мы должны его восстановить, ибо церемония это то свойство, которое отличает культуру от дикости. Учите членов Бейтара церемониям повседневной жизни, учите их наполнять красотой самые обычные проявления жизни, красиво шагать, красиво говорить, смеяться, есть, учите их рыцарскому отношению к женщине, неважно — девчонка она или старуха… Ибо рыцарское отношение к женщине это то, что превратило европейскую культуру в подлинную культуру. Мы здесь являемся представителями Европы, охраняющими ее традиции, — и эта миссия — одна из самых возвышенных. И еще мне кажется, что наши товарищи никак не могут овладеть тем новым чувством, которое мы стараемся вселить в сердца — чувством физического геройства… Они должны понять, что сила кулака тоже является священным даром, предназначенным в первую очередь для защиты народа от врага, явившегося убивать и грабить, и нельзя пользоваться этим священным даром напрасно, особенно среди мирного населения.

Цель Бейтара — нс быть одной из молодежных организаций; Бейтар — это вся еврейская молодежь». Жаботинский считал, что образцом для каждого члена Бейтара должен служить Трумпельдор. Когда Жаботинский писал «Клятву» организации, он несомненно помнил свою беседу с Трумпельдором в Лондоне, летом 1916 года. Программу Бейтара Жаботинский построил на воспитании и военном обучении. Военный аспект был чужд еврейской черте оседлости. Как и другие новшества Жаботинского, они подверглись насмешкам. Автора называли милитаристом, генералом, командующим солдатами, вооруженными бутафорскими винтовками! Одна из статей Жаботинского, посвященная этому вопросу, была опубликована в 1926 году в варшавской газете «Хайнт», выходящей на идиш. Называлась она «У камелька: новый алфавит». В ней Жаботинский объяснял важность военного дела для воспитания молодежи. Статью читали десятки тысяч людей — в клубах и лагерях, открыто и тайно. Читали не один год, так как мысли, высказанные в ней, соответствовали вновь возникающим обстоятельствам. Основная идея ее — создание национальной силы. «Хотя я и признаю, что это печально, — писал Жаботинский, — но из всех нужд национального возрождения первая и важнейшая нужда — научиться стрелять… Мы вынуждены учиться стрелять, и нет смысла спорить против этой исторической необходимости».

С того дня, как Жаботинский установил контакт с еврейскими молодежными организациями в европейской диаспоре, он большую часть своего времени посвящал вопросам воспитания. Роман «Самсон Назорей», который он начал писать в 1925 году, был задуман им как выражение новых идей. Он стал своего рода путеводителем для нового поколения евреев. Это не просто исторический роман, хотя он и содержит все основные части этого жанра, это рассказ, в котором прошлое, настоящее и будущее соединены в единую мозаику. Хотя роман и написан по-русски, он проникнут подлинно еврейским духом. В каждой его главе слышен отзвук библейских времен. Рукой настоящего художника рисует Жаботинский сложный образ древнего героя — сплетение разнообразных талантов, необычных привычек, сильных страстей. Он сын еврейского народа и в то же время чужак в своей среде. В романе можно несомненно найти много черт, присущих самому автору, обнаружить отождествление или, по крайней мере, духовную близость писателя и его героя. Не является ли это завуалированной автобиографией?

Главное свойство романа — его поучительность. Самсон политически мудр, удачлив, смел и решителен. Он «завоевал Ханаан штурмом». Но это тип вождя, который еще не нашел полного признания в своей стране. Тысячи молодых людей, боровшихся за независимость Израиля, воспитывались на романе «Самсон Назорей» и на его завещании: копить железо, выбрать себе царя и научиться смеяться.

В 1924 г. стало формироваться всеобщее движение за изменение сионистской политики. Статья Жаботинского в журнале «Рассвет», его многочисленные речи вызвали широкий общественный резонанс. Со всех сторон раздавались требования о расформировании движения. В Берлине был образован временный комитет Союза за ревизию сионистской политики. Затем был создан Союз сионистов-ревизионистов (Брит га-ционим га-ревизионистим, сокращенно Брит га-Цоар). Центром союза стал Париж. 25 апреля 1925 года там состоялась первая мирная конференция. В ней участвовали делегаты из разных стран (из Эрец-Исраэля прибыл один делегат — доктор Яков Вайншал). Жаботинский изложил основы своих взглядов. Он выступил за возвращение к сионизму Герцля, за ясное определение цели: создать еврейское государство с еврейским большинством, способствовать массовой репатриации евреев в Эрец-Исраэль. Он требовал включить все Заиорданье в область еврейского заселения; Верховный комиссар должен избираться правительством мандата по согласованию с сионистской организацией; контроль над еврейской иммиграцией должен находиться исключительно в руках сионистской организации; необработанные земли в Эрец-Исраэле следует отдать в распоряжение еврейских поселений. Он предложил организовать еврейский национальный заем и установить систему налогов и пошлин в пользу еврейского хозяйства; восстановить еврейский легион как составную часть британского гарнизона и установить ответственность всех членов правления еврейского агентства перед сионистским конгрессом.

На предстоящий 14 конгресс был избран только один делегат от га-Цоар — Жаботинский, но во время работы конгресса к нему присоединились еще три делегата. По существовавшим правилам, фракция из четырех делегатов имела право участвовать в общей дискуссии в течение 30 минут. Жаботинский произнес блестящую речь. «Левые» постоянно пытались мешать ему, выступление неоднократно прерывалось выкриками с мест. Но большинство проявило к нему интерес. Ему даже были предоставлены дополнительные 30 минут В сионистском лагере подули свежие ветры.

После конгресса Жаботинский выехал в пропагандистское турне по США и Эрец-Исраэлю. Число его сторонников увеличивалось во всех странах еврейского рассеяния. Несмотря на происки противников, партия га-Цоар приобретала все больше сторонников. Особенно мощную реакцию вызвал его визит в Эрец-Исраэль. Его еще помнили как героя 1920 года, обнаженная правда его речей находила отклик во многих сердцах.

Во время этой поездки Жаботинский затронул и арабский вопрос. Он обсуждал его без прикрас, без двуличия и иллюзий. Он не верил в идеи «Союза мира»[19] и «двунационального государства». Арабы должны принимать положение таким, каким оно есть: территория Эрец-Исраэля по обе стороны Иордана предназначена для еврейского государства с еврейским большинством. Сионизм хочет решить всемирную проблему, и справедливость требует, чтобы тот, у кого территории в сто или двести раз больше, чем у преследуемого народа, пе должен завидовать соседу, у которого относительно мало земли. Если будет проводиться такая реалистическая политика, возможно, что арабы в конечном итоге смирятся с ней, несмотря на то, что между сторонами существуют немалые противоречия. В любом случае надо говорить правду, ибо «невозможно устранить противоречия между нами и арабами словами, подарками или взятками».

Когда еврейское государство будет создано, евреи будут знать, как относиться к арабскому меньшинству. Жаботинский был сторонником предоставления арабам полного равноправия. В своей последней книге «Фронт войны еврейского народа», вышедшей в 1940 году, он даже видит возможность, чтобы «в каждом правительстве, в котором еврей будет главой, его заместителем был бы араб и наоборот». В отличие от Зангвиля, который видел решение вопроса только в удалении арабов из Эрец-Исраэля, даже если оно будет принудительным, Жаботинский не был сторонником изгнания арабов, если они не захотят уйти добровольно. Он неоднократно утверждал, что в Эрец-Исраэле есть место и для еврейского большинства, и для арабского меньшинства, и для мира.

Вместе с этим он еще в 1926 году сказал на собрании молодежи в Тель-Авиве, что столкновение между евреями и арабами неминуемо и «требует от нас военной подготовки».

НА СИОНИСТСКИХ КОНГРЕССАХ

Выступления Жаботинского на сионистских конгрессах всегда находились в центре внимания. Его речи вызывали интерес и бурные споры. Но сам он участвовал в конгрессах неохотно, потому что не верил, что сможет хоть что-то изменить. Среди делегатов он чувствовал себя чужим, они отличались от него по темпераменту и по духу. Он никогда не обольщался мыслью, что ему удается завоевать конгресс изнутри. Он хорошо видел разницу между восторгами, вызванными его выступлениями и голосованием в решающий момент. Как он считал, сионистские конгрессы — это всего лишь «клуб для дебатов», поэтому нелепо ожидать от них реальных результатов.

На 14 конгресс он поехал против своего желания, поэтому и в выборах участвовал нехотя. Коллеги в руководстве партии уговорили его испытать свои силы еще раз, хоть он не верил в успех. Он считал это последней попыткой.

Мнение его коллег по поводу его участия в конгрессе основывалось на вере в конечную победу, и эта вера имела под собой основания: влияние партии возрастало от конгресса к конгрессу.

На 15 конгрессе в 1927 году у га-Цоар было уже 9 делегатов из 281; на 16 конгрессе в 1929 году — 21 делегат из 310.

На 16 конгрессе горячая дискуссия развернулась вокруг расширения сионистского агентства «Сохнут», то есть вокруг предложения о создании совместного органа сионистов и несионистов по мобилизации средств для строительства «еврейского национального дома». Доктор Вейцман считал, что можно уговорить еврейских богачей, даже если они безразлично относятся к сионизму, а может быть, и отрицают его, выделить фонды помощи для сионистского дела в Эрец-Исраэле по образцу помощи, которая оказывается каждой нуждающейся еврейской общине в мире. Чтобы заручиться их поддержкой, он был готов предоставить им равную долю в руководстве. Жаботинский восставал против самой мысли передать даже часть руководства в руки несионистской «денежной аристократии»; ведь этим подрывалась бы демократическая основа сионизма. Кроме того, он не верил, что возможен «золотой дождь» для сионизма со стороны чуждых ему кругов.

Несмотря на решительное сопротивление Жаботинского, конгресс утвердил в черновом варианте положение о создании расширенного еврейского агентства.

На 17 конгрессе в 1931 году га-Цоар представляли 52 делегата из 254 присутствовавших (то есть 21 %), то есть она стала третей по величине фракцией. Это был самый острый из всех конгрессов, в которых Жаботинский участвовал. Там он сделал последнюю попытку изменить характер сионизма изнутри. Казалось, время для этого наступило — обстоятельства требовали изменения режима и смены руководства.

События 1929 года вызвали пессимистические настроения в сионистском лагере. Разочарование политикой Великобритании было повсеместным. Эта страна была не в состоянии, а, возможно, просто не желала выполнять свои задачи в соответствии с мандатом. Она согласилась с ущемлением прав еврейского народа в Эрец-Исраэле. Пошла на сокращение репатриации евреев и практически приостановила приобретение евреями земли, ущемляла права евреев у «Стены плача», капитулировала перед требованиями арабских погромщиков, и после всего этого еще пыталась изображать себя бескорыстной, громко провозглашая принципы демократии: она собиралась создать законодательный совет, в котором евреи составили бы жалкое меньшинство. Казалось, что с обнародованием «Белой книги» Пасфильда (в октябре 1930 года) все сионистское дело приговорено.

Было ясно, что политика примирения и компромиссов доктора Вейцмана потерпела фиаско; благодаря ей сионизм сдавал свои позиции одну за другой. Таким образом, без коренных изменений всей сионистской мечте грозил бесславный конец. Вопреки этим настроениям доктор Вейцман стоял на своем и ни на йоту не отступал от своих взглядов. В речи на заседании сионистского исполкома в Берлине (27 августа 1930 г.) он заявил: «Еврейское государство было не целью, а только средством для достижения ее. В Базельской программе не говорится о еврейском государстве. В декларации Бальфура о ней тоже нет ни слова. Задача сионизма — это создать в Эрец-Исраэле материальную базу, на которой будет построено автономное продуктивное общество».

Заявление Вейцмана буквально взорвало общественное мнение. Это была попытка исказить сионизм. Бесконечно много раз повторял Жаботинский перед еврейской и нееврейской аудиторией, что цель сионизма — создание еврейского государства с еврейским большинством. Этой же концепции придерживались такие политики, как Ллойд Джордж и Смэтс. Попытка завуалировать истину могла только повредить делу. Поэтому фракция га-Цоар сочла необходимым поставить на повестку дня 17 конгресса следующий проект решения относительно «конечной цели» сионизма.

«Цель сионизма, выраженная как «еврейское государство^1', «еврейский национальный дом» или «безопасное убежище», обеспеченное международным правом, это — создание еврейского большинства среди населения Эрец-Исраэля по обе стороны реки Иордан».

На этом конгрессе Жаботинский произнес свою историческую речь «Верую». В какой-то момент казалось, что большинство делегатов склоняется в его сторону и его пригласят, если не возглавить новое сионистское руководство, то по крайней мере принять участие в новой коалиции, без доктора Вейцмана. И эта коалиция сумеет постоять за права сионизма. Еще до начала конгресса доктор Вейцман подал в отставку с поста президента сионистской организации в знак протеста против опубликования «Белой книги» Пасфильда, но его отставка была лишь политическим ходом. Это выявилось на конгрессе.

Накануне голосования проекта ревизионистов о «конечной цели сионизма» был предпринят хитрый маневр: из Иерусалима в адрес конгресса от имени Хагани пришла телеграмма, в которой говорилось, что если предложение ревизионистов будет принято, то в Эрец-Исраэле произойдет кровавый погром. Многие делегаты испугались, и большинством голосов (121 против 57) конгресс решил не ставить на голосование внесенный проект. Разыгрался скандал. Несколько делегатов стали петь гимн «Гатиква». Сквозь шум прорвался голос Жаботинского: «Это не сионистский конгресс!» И он демонстративно разорвал свою делегатскую карточку. Один молодой ревизионист снял с трибуны бело-голубое знамя. Заседание было прервано.

Вместо доктора Вейцмана президентом сионистской организации был избран Наум Соколов. Буря улеглась, но ожидаемые изменения не произошли. Попытка Жаботинского, предпринятая на конгрессе, еще больше убедила его в том, что для изменения состояния дел надо изменить характер народа, а не его настроения во время голосования.

ПРИГОВОРЕН К ИЗГНАНИЮ

Большую часть жизни Жаботинский провел в скитаниях. Он переезжал из страны в страну, из города в город, чтобы донести до еврейского народа слово Сиона. В любой стране он чувствовал себя, как дома, знал ее язык и литературу. Он был гражданином мира в полном смысле этого слова! Но в сумерки, в час удрученности и печали, в сердце его звучали мелодии тоски и томления по родине. Он, вся жизнь которого прошла в беспрестанной борьбе за возвращение родины его народу, был по сути безродным человеком, цыганом, «вечным жидом», обладателем Нансеновского паспорта Лиги наций, — документа, который давался человеку без подданства.

Еще будучи в легионе, он выбрал Иерусалим как постоянное место жительства для себя и своей семьи. Национальные обязанности заставляли его время от времени выезжать за границу, но центром своей жизни он считал Эрец-Исраэль. В октябре 1926 года Жаботинский подал заявление о предоставлении гражданства, но вскоре ему пришлось опять отправиться в путь.

В 1926 году он решил окончательно поселиться в стране, заключив договор на два года со страховой компанией «Иегуда» в Иерусалиме, где он должен был служить директором. Находясь в Париже, он подал заявление на получение въездной визы от правительства мандата. Сначала со стороны британских властей была сделана попытка заткнуть ему рот: от него потребовали письменного обязательства не заниматься в Эрец-Исраэле политикой. Это требование вызвало всеобщее возмущение. Даже противники Жаботинского выразили протест против решения властей лишить его основных прав. Протест возымел действие, и Жаботинский получил визу без каких-либо условий. Но в действиях властей угадывался дурной симптом.

Деятельность Жаботинского в стране была обширной и активной. Партия га-Цоар значительно расширила свое влияние. С 2 декабря 1928 года Жаботинский стал редактором газеты «Доар га-Иом» («Дневная почта»), тираж которой с его приходом стал увеличиваться. Статьи Жаботинского способствовали распространению его идей, увеличению числа его последователей и противников. Его оригинальные идеи вызывали недовольство властей, арабов и левых сионистов. Разрыв между ним и социалистическими партиями углублялся.

Когда он захотел окончательно вернуться в Эрец-Исраэль, ворота родины закрылись перед ним. Власти отказали ему в визе. Сэр Джон Чанселор, Верховный комиссар, уступил арабскому давлению. Жаботинский не примирился с этим решением, он обратился в английские инстанции, но надежды на успех были малы. Волей-неволей ему пришлось смириться, и с этого момента ему оставалось только наблюдать издали за событиями на родине.

За время сионистской деятельности отношения Жаботинского и властей Великобритании складывались по-разному. Хотя он и критиковал империю за все ее недостатки, но воздерживался от полного разрыва отношений с ней. Он уважал демократический образ жизни Англии, особенно ценил силу общественного мнения в этой стране. В глубине души он знал, что Англия тот соперник, с которым можно бороться. Его можно заставить принять справедливое требование, если не в первом раунде, то во втором, третьем и так далее, до победы. Много раз он выдвигал против лондонского правительства серьезные обвинения, открыто обсуждал возможность передачи мандата другой стране, указывал на растущее отчуждение между Великобританией и народом Израиля, осуждал Лондон за нарушение обязательств и лицемерие, но не доводил дела до того, чтобы хлопнуть дверью, бросив в лицо «свидетельство о разводе».

В 1928 году вера Жаботинского в Англию еще была сильна. На третьей всемирной конференции га-Цоар в Вене обсуждалась (в значительной мере по его инициативе) программа Иошаи Веджвуда о предоставлении Палестине статуса «седьмого доминиона» в рамках Британской империи. Конференция решила, что нет противоречия между этой программой и идеей еврейского Эрец-Исраэля. В мае 1929 года в Иерусалиме было создано «Общество седьмого доминиона», председателем которого избрали Жаботинского.

На пятой всемирной конференции га-Цоар в Вене в 1932 году Жаботинский уже утверждал, что «Англия лишилась своего морального права на мандат, ибо что-то порвалось в отношениях между Англией и евреями». Но приговор этот не был окончательным и безоговорочным. Жаботинский возлагал вину не только на правительство мандата, он обвинял и сионистское руководство за то, что оно ни разу не поставило перед властями конкретные требования, а, наоборот, утверждало, что «положение безусловно удовлетворительное».

С годами конфликт между евреями и Великобританией обострялся, В конце концов отношения дошли до открытого и окончательного разрыва.

ПРОЦЕСС СТАВСКОГО

С 1929 года обострились отношения между ревизионистским движением и социалистическими партиями. Ряды га-Цоар и Бейтар непрерывно росли. Усиливалось разочарование политической линией доктора Вейцмана. Как и предсказывал Жаботинский, сионистская организация зашла в тупик. Левым деятелям было ясно, что приближается решительный бой за влияние на еврейской улице. Они выразили поддержку доктору Вейцману и его умеренной программе. Прежде всего они были заинтересованы в сохранении существующего положения, которое целиком принадлежало им.

В 1920 году Жаботинский был кумиром рабочих масс Эрец-Исраэля. Однако с годами, когда он стал защищать частное хозяйство и частную инициативу и даже предложил в статье «Баста» (1925) оказать среднему классу и ремесленникам помощь из национальных фондов, — левые партии заклеймили его как «врага рабочего класса».

Это была чистейшей воды инсинуация, Жаботинский никогда не выступал против рабочих. Но с того дня, как он проникся идеями сионизма, он понял, что невозможно поклоняться двум культам, что служба высокому сионистскому идеалу исключает служение другой идее. Классовая борьба возможна в уже сложившемся обществе, но не в таком, которое еще только создается. Каж дый человек в Эрец-Исраэле не просто рабочий и не просто работодатель, а прежде всего доброволец. Все должны подчинить свои групповые и классовые интересы национальному. «Когда народ хочет строить свою родину, — писал Жаботинский, — национальная солидарность стоит выше ее».

В разгар заселения страны Жаботинский восставал против лозунга левых — «Работающий Эрец-Исраэль». По его мнению, этот подход, разделявший еврейское население на «работающих» и «неработающих», был совершенно необоснованным. «В совместной экономике при строительстве еврейского государства, — писал он, — достижения лавочника не более и не менее значительны, чем достижения земледельца или других работников… В Эрец-Исраэле рабочий ничего не построил один. В каждом камне, в каждом дереве и в каждой травинке скрыты две капли пота, нужно покончить со всякой претензией на привилегию».

В начале тридцатых годов Жаботинский развил свою социальную теорию для строящейся страны. Гармония между классами превыше всего. В Эрец-Исраэле нет места забастовкам, они только вредят народному хозяйству и задерживают его развитие. Жаботинский предложил тогда идею «обязательного национального арбитража» и создание «нейтральной биржи труда». «Арбитражная комиссия» должна была представлять интересы как рабочего, так и работодателя.

Жаботинский также видел противоречие между идеей пролетарской солидарности, выраженной лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и национальными интересами, ибо если еврейские рабочие в стране объединяются с арабскими в рамках одной организации, они тем самым похоронят сионистское дело.

Особенно восставал Жаботинский против политических забастовок, проводившихся с целью лишить работы членов га-Цоар и Бейтар. У них не было экономической основы, это были попытки устранения политических противников под предлогом борьбы с «неорганизованными рабочими». Именно эти «забастовки» привели к серьезным столкновениям в Кфар-Сабе, на заводе Фрумин в Иерусалиме и на стройках в Петах-Тикве, вызвавших даже вмешательство полиции.

В мае 1932 года Жаботинский призвал к созданию «второго профсоюза рабочих», основанного на отрицании классовой борьбы во время становления страны и на принципе «обязательного национального арбитража». Пятая всемирная конференция га-Цоар (Вена, август 1932) утвердила создание «Национального профсоюза», который был организован весной 1934 года.

Одна из наиболее тяжелых бурь, выпавших на долю Жаботинского, связана с убийством Арлозорова. Возможно, что ни одна из кампаний, в которых он участвовал, не потребовала от него стольких душевных сил. В этой борьбе проявились его лучшие качества пропагандиста и публициста. Он отдал всего себя делу спасения людей от «кровавого навета» не только потому, что они были членами его партии и его сторонниками, но и потому, что сам он был человеком высокой нравственности и верил в торжество справедливости и добра. Если бы не эта вера, вряд ли удалось бы спасти невинных людей от виселицы. Жаботинский бросил на чашу весов весь свой авторитет.

Доктор Хаим Арлозоров, глава политического отдела еврейского агентства, был убит в канун субботы, 17 июня 1933 года, во время прогулки с женой по берегу моря в Тель-Авиве. Убийцы не были пойманы. И хотя в первых сообщениях намека-лось, что они были арабами, вскоре распространился слух, будто этого известного деятеля рабочего движения убили ревизионисты, то есть налицо политическое убийство.

Оголтелая травля против га-Цоар и Бсйтара со стороны левых кругов Эрец-Исраэля и Польши началась уже на другой день после убийства. Она усилилась после ареста Авраама Ставского (19 июня), обвиняемого в соучастии (якобы он осветил Арлозорова фонариком до выстрела), члена рабочего отряда Бейтар в Кфар-Сабе Цви Розенблата (будто бы он стрелял) и доктора Аба Ахимеира, проживавшего в одной комнате со Ставским (обвинялся в подстрекательстве к преступлению).

Страсти бушевали, население было на грани гражданской войны, Жаботинский интуитивно понял, что готовится лживый навет. В первом заявлении, опубликованном им по поводу убийства, он писал: «Я уверен, что Ставский не виновен… мы встанем на его защиту так, как в свое время мое поколение встало на защиту Менделя Бейлиса».

Он осудил своих противников прежде всего за то, что они не стыдятся нарушить два священных принципа человеческой культуры: во-первых, человек, утверждающий, что он не виновен, считается невиновным до тех пор, пока суд не признает его вину, и, во-вторых, даже если доказана его вина, ее не возлагают на всю общину.

Свои мысли Жаботинский выразил в одной из лучших публицистических статей «Холодно и стойко», опубликованной в варшавской газете «Момент» 21 июня, на четвертый день после убийства.

«Учитывая их подстрекательства, — писал он, — мы перейдем к следующему вопросу повестки дня. Мы ни на йоту не изменим наше поведение — нечего менять. Это хорошее поведение. Мы не ослабим нашу борьбу против классовой ненависти и против классового захвата власти, подстрекателей ожидает неудача, им не поможет спекуляция кровью, назойливо демонстрируемой всему еврейскому миру. Наше движение — это движение простых евреев, бедняков и их детей, и оно бесконечно гордится этим… Подстрекайте, пока хватит ваших сил, бейте по всякому встречному — не поможет, мы идем нашим единственным путем, предназначенным нам, он ведет к победе; и вы ведь сами знаете, что ничто не может остановить нас… Вместе с моими товарищами и учениками я заявляю: пусть будут осуждены и прокляты убийство и убийца. Если убил чужой, не я ему судья, а если еврей — во что я не верю — пусть он будет проклят, проклят больше, чем то сумасшествие, которое создало в Эрец-Исраэле угрозу поножовщины… Каждому, умеющему читать, известно святое правило человеческой справедливости: даже когда прокурор уже оглашает обвинительную речь и приводит множество доказательств, даже тогда подсудимый в принципе еще не виновен как перед законом, так и перед обществом. Это самый священный закон, и каждый знает его. Особенно еврей. Ведь когда Менделя Бейлиса поймала полиция и сотни газетчиков публиковали «доказательства» его «вины», каждый еврей в Сионе и в рассеянии не переставал повторять: нельзя утверждать, что Бейлис виноват, подождите хотя бы до приговора! Есть еще одно святое правило человеческой справедливости: если человек совершил преступление, нельзя возлагать ответственность за это преступление на общество, к которому он принадлежит. Эго еще один из принципов, который дорог особенно нам, евреям, ибо таким образом нас угнетали и преследовали во все годы нашего рассеяния, — поймав одного «подозреваемого», возлагали вину на всех. Восемьсот лет протестует еврей перед миром против этого обычая…»

Дело Ставского стало кошмаром для евреев всего мира на протяжении целого года. Хотя ему этого и не хотелось, но, сознавая свою моральную ответственность, Жаботинский решил поехать на 18 сионистский конгресс в Праге. Он решил не принимать активного участия в работе конгресса, а только выступить в защиту обвиняемых.

С самого начала и до конца конгресс проходил под знаком клеветы. Поблизости бушевало нацистское мракобесие. Жаботинский предложил объявить Германии бойкот, «ввиду ее попытки уничтожить еврейский народ», но это предложение даже не было поставлено на голосование. Делегаты были слишком заняты попытками уничтожить соперников у себя дома.

Жаботинский активно занимался организацией юридической защиты Ставского. Еврейское агентство мобилизовало на службу обвинения четырех наиболее известных в стране юристов, поэтому пришлось искать адвокатов за границей. Жаботинский предложил возглавить защиту своему другу времен легиона, известному адвокату Хорясу Самюэлю. Это стоило немалых денег. Но Жаботинский достал их. Основную часть расходов покрыл Михель Хескель из Южно-Африканского Союза.

Тем временем в Эрец-Исраэле началось движение в защиту Ставского. В него включились раввин Кук, писатель Бенцион Кац, Моше Смилянский, Альтер Друянов, Равницкий и другие. Большой сдвиг в общественном мнении произошел после признания Абд-эль-Маджида в убийстве Арлозорова (хотя позднее он отрекся от своих показаний)[20].

Наконец, судебное дело закончилось. Первым был оправдан доктор Аба Ахимеир, за ним Цви Розенблат и последним Авраам Ставский. Правда, Ставский был признан виновным в областном суде (только большинством голосов, так как еврейский судья Може Валеро не согласился с большинством), но он был оправдан Верховным судом 20 июля 1934 года за отсутствием доказательств.

Дело Ставского оставило у многих тяжелый осадок. Он ощущался многие годы, рана эта не зарубцевалась до сего дня. В дни судебного разбирательства было немало случаев насилия, кровопролития, несправедливости. Сионистское руководство, например, лишило членов Бейтара права на репатриацию, из-за этого запрета покончил с собой член Бейтара Симха Плотницкий. Эта смерть вдохновила Жаботинского на известное стихотворение «Вся моя»: «Члены Бейтара, родина не для нас, для нас вечная чужбина. Боже, ты избрал нас для скорби и палачом выбрал моего брата».

Тем не менее Жаботинский возвысил свой голос в пользу мира в сионистском движении. Он ясно видел серьезную опасность, грозящую народу извне, поэтому искал пути, если не достичь полного мира, то хотя бы ослабить напряженность и согласиться на «перемирие». Ряд его обращений к сионистской организации остался без ответа. Но затем к нему присоединился Пинхас Рутенберг. Он пригласил к себе в Лондон Жаботинского и Бен Гуриона. Там они приступили к переговорам, завершившимся тремя соглашениями (октябрь-декабрь 1934 года), основная цель которых сводилась к прекращению насилия и успокоению страстей в межпартийной полемике сионистского движения.

Жаботинский представил эти соглашения шестой всемирной конференции га-Цоар в Кракове, проходившей в январе 1935 года. Вопреки возражениям Эрец-исраэльской делегации они были приняты подавляющим большинством делегатов. Однако официальный сионизм отклонил их плебисцитом в марте 1935 года (15227 против 10187).

НОВАЯ СИОНИСТСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

Когда Жаботинский решил окончательно выйти из сионистской организации, он почувствовал себя орлом, вырвавшимся из клетки. Он не привык к беспрекословному подчинению. С того момента, как он примкнул к сионистскому движению, Жаботинский старался действовать самостоятельно. Он знал, что, будучи свободным, сможет сделать для своего народа гораздо больше, чем в рамках навязанной ему дисциплины.

В речи на учредительном съезде Новой сионистской организации в 1935 году он сказал; «Двенадцать лет тому назад у меня появилась идея и надежда на новую сионистскую организацию». С тех пор он обдумывал этот вопрос, строил планы осуществления своей мечты, но верность товарищам брала верх, и ради единства партии он уступал им.

Перед 17 конгрессом (1931) он чувствовал, что время не терпит, дальше медлить нельзя. Поэтому он решил, что участие в этом конгрессе будет «его последней попыткой». Еще до открытия конгресса, в апреле 1931 года, руководство га-Цоар решило, что, если конгресс не объявит еврейское большинство в Эрец-Исраэле целью сионизма, партия поставит вопрос о выходе из организации. Конгресс, как известно, отклонил подготовленный ревизионистами проект решения о «конечной цели». Сразу после этого вновь проявились внутренние распри, которые привели к разрыву на конференции в Катовицах в марте 1933 года.

Из-за дела Ставского Жаботинский счел нужным принять участие в 18 конгрессе, но это не было новой «последней попыткой»: он не верил, что положение в сионистской организации может измениться. Он поехал на конгресс в качестве защитника, обязанного вступиться за честь Израиля на публичной арене, к которой в тот момент были прикованы взгляды всего мира…

Еще до основания Новой сионистской организации Жаботинский сделал несколько самостоятельных политических шагов. Один из них выразился в борьбе против «Третьего рейха». Цель была гораздо шире, чем объявление бойкота товарам нацистской Германии. «Мы не должны думать, что стоим перед железным великаном, против которого нет смысла применять силу», сказал он в 1935 году. Он хотел сплотить все организации, борющиеся против нацизма. Он пытался даже предотвратить передачу Германии Саарской области. Но мир остался равнодушен, и еврейство вместе с ним пребывало в преступной беспечности; вместо того, чтобы защищаться в полную силу, оно приняло участие в постыдном деле «передачи»[21].

Второй явно политический шаг — это «петиция». Много лет обдумывал Жаботинский эту идею, будучи уверенным, что можно потрясти мир мощью еврейского протеста, который в конечном итоге превратится в широкое политическое наступление и заставит Британию изменить ее политику и вернуть еврейскому народу его родину. На пятой всемирной конференции га-Цоар (1932) он сказал, что петиция будет «процессом, который всколыхнет мир, и вручение самого документа будет только заключительным актом последнего действия пьесы: наблюдатели со всех концов планеты увидят миллионы рук, протянутых в одном направлении, зовущих, ищущих, требующих…»

Кампания за петицию началась в 1934 году. Разные по содержанию тексты были отправлены королю Великобритании, британскому парламенту, мандатной комиссии Лиги Наций, главе правительства той страны, гражданином которой был подписавший послание, к парламенту этой страны. До конца 1934 года под посланиями подписались более 60 тысяч евреев из 24 стран.

Решение сионистского исполкома (весной 1935 года), требующее строжайшего соблюдения партийной дисциплины от каждого члена организации и таким образом исключающее самостоятельную политическую деятельность, окончательно разорвало связь между га-Цоар и сионистской организацией.

3 июня 1935 года состоялся плебисцит, который призвал членов га-Цоар к созданию Новой сионистской организации. Призыв был поддержан 167 тыс, голосов против 3000. Так закончилась длительная борьба Жаботинского за создание независимой сионистской организации. Изменилось также отношение к членским взносам в сионистскую организацию («сионистский шекель»). Чтобы обеспечить свободное право выбора, для всех было установлено, что «шекель» не будет продаваться за деньги.

Ревизионистская партия всегда была бедной, и для большинства ее сторонников в странах гетто стоимость «шекеля» вовсе не была ничтожной. Право выбора в Новой сионистской организации предоставлялось бесплатно каждому взрослому, подписавшему следующее заявление:

1. Я требую создания еврейского государства по обе стороны реки Иордан.

2. Я требую общественного согласия в стране без классовой борьбы.

Выборы на учредительный съезд Новой сионистской организации прошли на волне всеобщего подъема. Казалось, Жаботинский вернулся в дни своей молодости, он работал по 24 часа в сутки, не чувствуя усталости. Это напоминало времена Гельсингфорской конференции. Он вербовал сторонников, произносил речи, вел огромную организационную работу, чтобы придать съезду солидный характер.

В выборах делегатов на съезд, который должен был проходить в Вене, участвовало 713 тыс. избирателей из 32 стран (против 635 тыс., участвовавших в выборах делегатов на 19 сионистский конгресс в Люцерне). В Вене собрались 278 делегатов. Старшим из них был Яков Де-Газ, в прошлом секретарь Герцля и один из его ближайших помощников. Он был избран председателем съезда.

Учредительный съезд Новой сионистской организации открылся 7 сентября 1935 года. Жаботинский произнес блестящую речь. В ней была изложена программа, согласно которой он действовал в последующие годы. Он впервые сформулировал мысль о ликвидации диаспоры и о новом «исходе из Египта». Он заново определил «высокий сионизм», стремящийся к осуществлению мечты поколений — созданию еврейского государства. Он определил также в общих чертах «десятилетний план», а также коснулся вопросов религии, которых до этого времени не подымал.

«Мы живем, по-видимому, на пороге бездны, накануне решающей катастрофы мирового гетто, в период, который называют «мессианские дни» или по крайней мере, «мессианские муки». Перед этим всемирным крахом еврейство стоит невооруженным. Есть мелкие цели, карликовые организации, режим препятствий в стране и ничтожность сионистской политики…

Все это привело нас в Вену… Дело, великое, как разгар бури, как муки мессианского времени.

Не исправление диаспоры при помощи образцового кусочка земли в Палестине, а ликвидация рассеяния — «исход из Египта» для всех жаждущих родины, который явится концом диаспоры.

Может быть, цель слишком скромна — только нормализация еврейского народа. Пусть он будет нормальным, как великая французская нация или как маленькая датская; все они в своих государствах; все они свободны, без диаспоры…

Еврейское государство тоже не является конечной целью. Это всего лишь первый шаг к осуществлению высокого сионизма, затем придет время для второго шага — возвращения народа в Сион, исхода из диаспоры, решения еврейского вопроса. Конечная же и истинная цель высокого сионизма проявится только на третьей стадии. Она содержит то, для чего, собственно, существуют великие нации: создание национальной культуры, которая обогатит весь мир, как сказано в Писании: «Ибо из Сиона выйдет учение»…

«Десятилетний план» основывается на мысли, что в стране поселятся полтора миллиона репатриантов-евреев, которые создадут государство с еврейским большинством по обе стороны Иордана. Этим определяется наше отношение к Британии, С ней мы будем разговаривать так, «как большая, благородная и нравственная нация говорит с другой большой, благородной и нравственной нацией. Хотите ли вы помочь нам, но без торга, без скидок, а полностью, по-крупному и благородно?» Хотя Жаботинский и не поддерживал религиозного фанатизма, он признавал огромное духовное значение религии, «дела высшей важности для государства, а у нас и для нации — чтобы вечный огонь не погас, чтобы среди бесчисленных влияний, ныне увлекающих молодежь, а иногда вводящих ее в заблуждение и отравляющих, сохранилось влияние Божьего духа, несомненно самого чистого из всех…»

Поэтому Жаботинский приветствовал группу набожных евреев, приехавших на съезд из Польши, «чтобы представить вечную правду и вечную тоску». К концу съезда Жаботинский был избран президентом Новой сионистской организации и ее правления.

ПРОТИВ «РАЗДЕЛА» И «СДЕРЖАННОСТИ»

Вскоре после основания Новой сионистской организации Жаботинский приступил к активной политической деятельности в ряде европейских столиц и в Женеве, где находилась штаб-квартира Лиги Наций. Он добивался поддержки правительств «стран еврейского бедствия» в борьбе за то, чтобы заставить Великобританию выполнить обещания, данные еврейскому народу. Но в первую очередь его внимание было приковано к Эрец-Исраэлю, где снова происходили кровавые столкновения.

События начались 19 апреля 1936 года. Интуитивно Жаботинский предчувствовал запах крови еще до этого. 5 апреля он предупредил британские власти о грядущих событиях. В телеграмме Верховному комиссару в Иерусалиме он говорил о приближающемся погроме и обращал внимание на то, что в стране нет достаточного количества войск и что нельзя надеяться лишь на полицию. Копию телеграммы он послал в министерство колоний, но оно не удостоило его ответа. Позднее Жаботинский требовал отставки Верховного комиссара, обвиняя его в преступной халатности.

19 мая британский министр колоний объявил о создании комиссии Пиля для выяснения причин, приведших к трагическим событиям. И хотя в стране еще нс прекратились кровавые инциденты, подготовка к приезду комиссии шла полным ходом: обе стороны готовились представить ей свои основные требования. Лондонское правительство придавало этой комиссии большое значение, что было видно из ее состава как численного, так и качественного — в комиссию входили крупные эксперты Британской империи по колониальным вопросам.

Жаботинский тоже решил выступить со свидетельством перед комиссией. Он хотел сделать это в Иерусалиме, но и на этот раз — как и в схожем его обращении по поводу выступления перед комиссией Шоу в 1930 году — ему было отказано. Пришлось свидетельствовать в Лондоне.

Жаботинскому и Веджвуду[22] было посвящено специальное заседание II февраля 1937 года в малом зале Палаты лордов, где в то утро собралось несколько десятков людей.

Это было историческое выступление. Жаботинский произнес одну из лучших, а может быть, и самую лучшую свою речь. Он коснулся наиболее важных и болезненных проблем сионизма, указал на его первоначальное значение, как его понимали и ведущие британские политики (еврейское государство по обе стороны Иордана с еврейским большинством) и подчеркнул его назначение: спасти вечно гонимый народ от нужды, когда под его ногами сотрясается земля и миллионы людей вынуждены покидать места своего жительства. Он противопоставил большой настоящий сионизм ограниченному, мелкому, который удовлетворяется «тоской по чудесным игрушкам из бархата и серебра». Он вновь выдвинул требование создать еврейский легион, ибо «если защитники Эрец-Исраэля должны проливать свою кровь, пусть это будет наша кровь, а не английская». Со смелостью и гордостью бросил он свое «я обвиняю» властям, из-за которых пролилась кровь в Эрец-Исраэле; он говорил с насмешкой о «разрешенном бунте» арабов, который британские войска не в силах были подавить, он не смог сдержать себя (ударил кулаком по столу), когда говорил о погроме 1929 года, потребовав от британского правительства либо выполнить свою миссию, либо отказаться от мандата…

Комиссия Пиля рекомендовала разделить Эрец-Исраэль на арабское и на еврейское государства. В день опубликования отчета комиссии (7 июля 1937 года) Жаботинский находился в Александрии — он возвращался в Лондон после визита в Южную Африку. Через два часа после опубликования плана «раздела» он заявил: «Ни в коем случае». Он объявил войну абсурдному плану, пытавшемуся втиснуть еврейское государство на территорию, составлявшую лишь 4 % от первоначально выделенной по декларации Бальфура и мандату. Он назвал ее «чертой оседлости» при всех неприятных ассоциациях, которые вызывало это понятие. Выступление Жаботинского против «раздела» было рассчитано как на внешнюю, так и на внутреннюю реакцию.

В официальном сионистском лагере мнения о «разделе» разделились, но на 20 конгрессе в Цюрихе доктор Вейцман и сторонники плана взяли верх. Их прельщала идея еврейского государства, несмотря на его небольшие, едва ли не чисто символические размеры. Большинством голосов — 300 против 150 — конгресс уполномочил руководство вести переговоры с британским правительством об условиях осуществления плана.

Но прошло лишь несколько месяцев, и восторг, проявленный первоначально Лондоном по поводу «раздела», стал улетучиваться. Отрицательная реакция Жаботинского тоже внесла свой вклад в сомнения. Была создана комиссия Вудхэда, которой было поручено проверить рекомендации, сделанные предыдущей комиссией. Она пришла к выводу, что план неосуществим, и правительство отказалось от него (9 ноября 1938 года).

Кровавые события 1936 года продолжались беспрерывно. Войска и полиция в стране проявили полную беспомощность, и банды погромщиков безнаказанно творили свое дело. Каждый день приносил новые жертвы, и каждое утро еврейское население смотрело со страхом и стыдом на черные рамки в газетах. «Еврейский национальный дом» превратился в западню, а его население — в «евреев под покровительством», отданных на милость разгулявшимся погромщикам. В воздухе висел вопрос: «Доколе?». Терпение молодежи иссякало. В 1937 году появилась «Книга обвинения и веры» поэта Ури Цви Гринберга, который призвал «сломить сдержанность», навязанную населению его официальными органами. Поэт жаловался, что «у нас каждые ворота сорваны с петель, царит беззаконие, кто хочет убивает и кто хочет стреляет, а наша кровь течет», его душа чувствует отвращение к тем, кто «плачет на могилах убитых, но не клянется отомстить».

14 ноября 1937 года «сдержанность» была сломлена Национальной военной организацией под командованием Давида Разиэля. С тех пор еврейское население освободилось от позора.

Вначале Жаботинский затруднялся определить свое отношение ко всему происходящему. Как либерал он восставал против резни, в которой могут пострадать и невинные арабы, в частности женщины и дети. Но вскоре политик в нем взял верх. Он пришел к выводу, что нужде закон не писан. Не избежать было в Эрец-Исраэле ответных действий. Ведь в каждой войне есть невинные жертвы. В речи на открытии съезда Новой сионистской организации в Праге (февраль 1938 года) он с гордостью сообщил, что «евреями в Эрец-Исраэле наконец преодолено то пассивное отношение к бандам террористов, которое называют «сдержанностью», и от имени собравшихся он жмет руки руководителям движения в Эрец-Исраэле, заключенным в тюрьму в Ако из-за ответных действий. В июле 1938 года, выступая в варшавском театре «Новосци» он использует более резкие выражения, обличая политику «сдержанности». «В Эрец-Исраэле нарушение сдержанности — необходимость. Необходимость! — заявил он. — Есть ситуации, когда решают не писаные законы, а лишь Бог и совесть. И я уверяю вас, что высшая совесть и божественная справедливость ответят на вопрос о нарушении сдержанности — невиновен! И если в этом зале или в любом другом месте есть еврей, который думает и говорит иначе — виновен! — то этот еврей — преступник! Вы можете думать, что хотите, но, когда касаются этого вопроса, все вы, как один человек, обязаны встать и во весь голос крикнуть — невиновен! Иначе вас заклеймят перед еврейской историей как низких предателей».

Речь в Варшаве Жаботинский произнес через несколько дней после казни члена Бейтара Шломо Бен Иосифа. Это было одно из самых сильных переживаний, выпавших на долю «главы Бейтара» за все годы его бурной политической деятельности. Произошло это в самый разгар арабского террора в стране. 21 апреля 1938 года три члена рабочего отряда Бейтара в Рош-Пина — Авраам Шейн, Шалом Журавин и Шломо Бен Иосиф — несмотря на запрет командира вышли в горы, чтобы отомстить за своего товарища по отряду, члена Бейтара Бена Гаона, убитого террористами. Они обстреляли арабскую машину, но ни в кого не попали. Вскоре их арестовали. 3 июня военный суд приговорил Шейна и Бен Иосифа к смертной казни. Позднее Шейну из-за несовершеннолетия смертная казнь была заменена пожизненным заключением. Приговор Шломо Бен Иосифу остался в силе и был утвержден генералом Хейнингом (с подачи Верховного комиссара Мак-Майкла). «Британская администрация жаждала еврейской крови, она хотела повесить еврея, чтобы продемонстрировать перед арабами свою беспристрастность», — писал позже английский писатель Марло.

Казнь Бен Иосифа была назначена на 29 июня 1938 года. Накануне Жаботинский предпринял в Лондоне неимоверные усилия, чтобы спасти его. Он добился аудиенции у министра колоний Малколма Макдональда, которого пытался убедить, что казнь Бен Иосифа вызовет в стране восстание, а не ослабит напряженность. В ту же ночь защитник Бен Иосифа позвонил Жаботинскому и попросил его покопаться в сборниках законов Британской империи и попытаться отыскать прецедент, когда бы было обжаловано решение военного суда. Жаботинский тут же выехал в Лондонский центр. Вместе с Веджвудом и членом ирландского парламента Робертом Бриско он буквально перевернул библиотеку палаты представителей, затем попытался еще раз встретиться с Макдональдом, но все было напрасно.

Шломо Бен Иосиф взошел на помост героем. Имя Жаботинского было на его устах. До этого он выразил готовность принести себя в жертву идее. На стенах камеры он вырезал стих из гимна Бейтара («умереть или завоевать вершину»). Свою короткую жизнь он закончил пением «Га-тиква», как человек, завершивший свою миссию.

Жаботинский в смерти Бен Иосифа увидел чудесное знамение. Он назвал его «предводителем неизвестных». Особенно он восторгался величием, проявленным «простым членом Бейтара», которого Бог, не глядя, извлек из рядов.

В речи на всемирном съезде Бейтара в Варшаве (1938 год) Жаботинский сказал: «Мы не должны копаться в фактах: была ли дисциплина или не была; это не паше дело. Трос вышли на дорогу… Они хотели покончить с положением, когда можно проливать еврейскую кровь и нельзя — нееврейскую. Невозможно допустить, чтобы такое существовало. И если это нужно, то я, глава Бейтара, даю тебе, Бен Иосиф, и двум твоим товарищам приказ, выйти на дорогу и сделать то, что вы сделали. Браво, Бен Иосиф! Ты поступил правильно. Ты выполнил мой приказ. Я награждаю тебя орденом…»

В Бен Иосифе Жаботинский видел представителя того нового «племени», о котором мечтал. «Из его виселицы, — писал он, — мы создадим башню, из его могилы — храм, из его памяти — гражданскую религию».

ЭВАКУАЦИЯ

Пророческое чутье Жаботинского часто вредило ему, ибо не каждое поколение любит тех, кто предвидит будущее и плывет против течения. В последней своей речи в Польше (в мае 1939 года) Жаботинский сказал: «Я всегда что-то говорил и всегда натыкался на сопротивление. Затем наступал момент, когда сопротивлявшиеся признавали: а ведь я опять был прав. И так каждый раз. Если бы я был моральным банкротом, я обязан был бы сдаться и сказать: вижу, что я ошибся, что был слеп… Но все эти годы за мной гонятся как проклятие слова: он был прав. Он, этот человек, всегда был рабом еврейского народа, у него не было другой жизни; он искал правду и указывал дорогу правды. А еврейский народ продолжал идти своим путем — и обанкротился…»

Одним из пророчеств Жаботинского было предвидение европейской катастрофы. Задолго до того, как лава стала извергаться из европейского «вулкана», он почувствовал землетрясение и призвал своих сородичей бежать от обвала, пока возможно. Он постоянно повторял евреям в Польше: «Если вы не ликвидируете диаспору, диаспора ликвидирует вас!» Еще на всемирной конференции га-Цоар в Вене (1932 год) он сказал, что несколько миллионов евреев будут вынуждены в скором времени оставить Европу, а на учредительном съезде Новой сионистской организации (1935 год) говорил о ликвидации диаспоры и массовом «возвращении в Сион».

Если бы ворота Эрец-Исраэля были открыты для репатриантов, можно было бы легко репатриировать евреев из Европы. Но Жаботинский не собирался ждать, пока мандатные власти соизволят проявить «великодушие», он нашел хитрый обходной маневр и придумал «нелегальную иммиграцию».

В феврале 1932 года Жаботинский опубликовал статью под названием «Об авантюризме», оказавшую глубокое влияние на еврейскую молодежь в диаспоре и вызвавшую, как и многие его статьи, общественную бурю. Он призвал молодежь не признавать никаких запретов на репатриацию и переходить границы без разрешения: «Где написано, что вхождение в страну зависит только от визы? Разве мы не слышали рассказов о временах, когда переходили границу без разрешения?.. Я хорошо знаю границы Эрец-Исраэля. Они не легки, но не все трудное невозможно… Эта авантюра не хуже многих других. В ней столько же шансов на провал, сколько на успех. Одно ясно: народу, а особенно его молодежи, нельзя опускать голову, вздыхать и говорить: раз полиция запретила нам избавление, мы должны смириться и продолжать послушно сидеть дома. Нет, ясно, что мы должны продолжать бороться за наше избавление… Если бы я был молод, я бы посмеялся над их визами и запретами. Невозможно? Расскажите это моей бабушке, а не мне. Я бы сказал: трудно — да; очень трудно — да; но ведь в этом соль авантюры — взбираться на горы, а не на холмы. Если бы я был молодым, я бы ввел новый метод агитации, и символ ее — свисток, да, такой простенький жестяной свисточек, цена которому грош, а лозунг этой кампании будет — свистеть в ответ на все их законы и запреты…»

Еврейские молодые люди в диаспоре прислушивались к его совету и «свистели». Сначала переходили границу, если их ловили, сидели в тюрьме. А Жаботинский еще до этого говорил: «Тюрьма — это вовсе не трагедия для тех, кто невиновен. Так это будет в Эрец-Исраэле, если мы действительно еще живой народ».

Потом стали переправляться в Эрец-Исраэль на пароходах, Сначала на старых посудинах для перевозки грузов или скота. Теснота была ужасной. Кроме того, предприятие это было связано с риском для жизни. Руководители официального сионизма на первых порах осуждали эти рейсы, но потом махнули рукой и стали сами посылать суда с перебежчиками. Эти «плавучие человеческие грузы», переправлявшиеся по Средиземному морю, стали частью борьбы за независимость, странным флотом еще не созданного государства…

Когда Жаботинский, будучи в Польше в 1936 году, заговорил об эвакуации, он восстановил против себя большинство еврейской общественности этой страны. Противники и союзники всех лагерей объединились в попытке заглушить его голос протестами. Сионистские партии, члены «Бунда» и «Агудат Исраэль» вместе осуждали «врага евреев», который хочет «изгнать евреев из Польши», «расшатать» их положение равноправных граждан и «реабилитировать» антисемитское правительство.

Одним из главных обвинителей Жаботинского был писатель Шалом Аш. Среди прочих инсинуаций он заявил: «То, что Жаботинский творит теперь в Польше, переходит всякие границы. В Жаботинском я узнаю нееврея… Надо иметь каменное сердце без малейшего человеческого сочувствия к людским страданиям, чтобы осмелиться появиться в Польше в этот тяжкий час с таким предложением… Евреи не упали на Польшу с луны, чтобы их надо было эвакуировать из страны. Они не напали на Польшу как саранча, и Жаботинскому нет нужды приезжать из Парижа или Лондона чтобы помогать уничтожить эту саранчу. Мы не вторглись, и нечего нам устраивать эвакуцию». Позднее, в 50-е годы, когда Шалом Аш поселился в Израиле, он признавал свои ошибки и близорукость и жалел о клеветнических выпадах против Жаботинского.

Даже газеты в Эрец-Исраэле осудили в свое время поездку Жаботинского в Польшу. «Давар» писала в октябре 1936 года, что «мы не хотим и не можем быть изгнанными в Эрец-Исраэль польскими антисемитами, которые преследуют нас и желают нам зла. Мы не откажемся от права существовать во всем мире».

Жаботинский предпринимал отчаянные попытки разъяснить свою позицию. Он не предлагал высылать евреев, он предлагал лишь оказать с помощью правительства содействие добровольной эвакуации. Кто не желает уехать, тот пусть остается, и его гражданские права не будут ущемлены. Он хочет только предотвратить паническое бегство. Ведь в самой идее эвакуации нет ничего нового: Герцль говорил об этом еще в 1896 году, а Нордау в 1919–1920 годах предложил высадить 600 тыс. евреев у берегов Эрец-Исраэля, чтобы создать там еврейское большинство. На митинге в Варшаве в июне 1936 года Жаботинский требовал принять программу Нордау с той лишь поправкой, что время уже не терпит, и первая очередь в рамках «десятилетнего плана» должна насчитывать по меньшей мере миллион человек, а затем организованно эвакуировать еще 3–4 миллиона.

Жаботинский никогда не оправдывал антисемитов. Он лишь пытался объяснить евреям Польши, что антиеврейское законодательство — результат не злонамеренности, а объективные обстоятельства: это неизбежный общественный процесс, и единственное решение — для снижения напряженности — переселение евреев в Эрец-Исраэль Он пришел к выводу о необходимости «политики союзов». Он предлагал сотрудничать с правительствами стран, где рост еврейской диаспоры грозил перенаселением. Они должны были давить на Британию и убеждать ее выполнить свои обязательства в соответствии с мандатом. Для этой цели Жаботинский встречался с министром иностранных дел Польши Иозефом Беком, маршалом Рыдз-Смиглы, с королем Румынии, президентом Чехословакии Бенешем и другими политиками.

Предлагая план эвакуации, Жаботинский имел в виду простых людей, а не избранников. Слова доктора Вейцмана на конгрессе в Цюрихе об «умственно и морально ущербных людях» преследовали его до конца жизни. Он удивлялся делегатам, которые, услышав это ужасное заявление, не встали и не закричали: «Горе нам, что такой человек руководит нами!» «Я всегда утверждал, — сказал он, обращаясь к делегатам, — что есть два подхода в сионизме; один — для «избранных», а другой для «ущербных». Я говорю, что вначале Бог создал «ущербных».

План эвакуации разбился о глухую стену сопротивления беспечного еврейского народа.

НАВСТРЕЧУ ВООРУЖЕННОМУ ВОССТАНИЮ

Как уже говорилось, Жаботинский был апологетом идеи военного духа. С тех пор, как он проникся идеями сионизма, он выступал за создание еврейской военной силы и верил только в нее. Правда, он разделял мысль Герцля о том, что надо доверять мировой совести и что в конечном итоге «мир судей» возьмет верх над «миром разбойников»; но вместе с тем он был реалистом и умел оценить те огромные изменения, которые произошли в XX веке в сознании народов. Поэтому он призывал молодежь «копить железо» и готовиться к часу, когда проблемы будут решаться силой оружия.

Жаботинский был идеологом, певцом мятежа, и все, что произошло в Эрец-Исраэле при его жизни и после его смерти прямо или косвенно питалось его учением. Тем не менее первые побеги восстания появились в Эрец-Исраэле без него. С 1930 года Жаботинский жил в изгнании, власти запретили ему въезд в Эрец-Исраэль. Однако он был в курсе событий, происходивших в стране — не только на основании отчетов, которые он получал за границей, но и благодаря своей интуиции. Для него не было секретов. Но совесть не позволяла ему руководить издалека. Он всегда старался принимать личное участие в борьбе. Характерен его ответ одному из руководителей га-Цоар во время беседы в Александрии в июле 1937 года. В то время предполагалось, что может вспыхнуть восстание против англичан из-за их новой попытки навязать план раздела. Жаботинский сказал: «Если вы попросите меня призвать народ к восстанию, я это сделаю, но только в том случае, если я буду участвовать в нем вместе с вами. Поэтому вам придется высадить меня в стране, чтобы мы могли вместе воевать, вместе сесть в тюрьму, а если понадобится, то вместе и умереть».

Можно с уверенностью утверждать, что если бы Жаботинский продолжал жить, он последовал бы за развивающимися событиями и призвал бы к освободительной войне, к полной ликвидации британского владычества. Еще на пятой всемирной конференции га-Цоар (1932 год) он говорил о «будущих более широких и глубоких мерах, которые будут приниматься в самом Эрец-Исраэле… На наступление вражеских сил, на установление антиеврейского режима население не сможет в будущем реагировать словесными протестами. Эрец-Исраэль, в котором существуют глубокие противоречия между правительством и частью населения, станет страной сопротивления».

Вместе с тем Жаботинский до конца жизни ценил политические методы борьбы. На той же конференции га-Цоар в 1932 году, когда во время его речи раздался выкрик с места со стороны максималистов о том, что «кровью и мечом, а не водичкой мы добьемся избавления», оратор спросил: «Почему не водой? Чтобы построить еврейское государство нужны и вода, и огонь — все свято. Нельзя, чтобы кто-то сказал: я займусь водой, и поэтому тебе нельзя заниматься огнем… Все нужно в моем хозяйстве, и все это я люблю».

В движении, которое он возглавлял, всегда существовал свободный обмен мнениями. Как истинный демократ, он уважал мнение своих товарищей и учеников. Когда в 1931 году был основан Союз бунтарей, протестовавший против британского правления в стране, Жаботинский поддержал его, хоть он и не принимал некоторые его положения. Основателя же союза, доктора Абу Ахимеира он называл своим учителем и наставником.

Незадолго до его смерти возникли трения между двумя молодежными организациями — Бейтаром и Эцелом (Национальная военная организация). Трения эти были не на идейной почве, а из-за полномочий, представляемых каждой из этих организаций. Жаботинский признавал растущую силу Эцела и в своей последней речи в Варшаве (май 1939 года) сказал: «Сегодня больше об этом не спорят. Когда молодой Эцел укрепляется, крепнет и ваша надежда, когда он ослабевает, слабеете и вы. Из всех видов протеста это самый сильный» Но он не считал, что Эцел может главенствовать над Бейтаром. Если бы он прожил дольше, он бы наверное нашел компромисс.

У Жаботинского была непоколебимая вера в молодежь, в творение ее рук, в то, что она сумеет в сложных условиях самостоятельно найти дорогу. На всемирном съезде Бейтара в Варшаве в 1938 году возник идейный спор, который в то время носил чисто теоретический характер, но позднее приобрел большое практическое значение. Член правления Бейтара в Польше Менахем Бегин[23] потребовал сосредоточить все воспитание партии па вооруженной освободительной борьбе в Эрец-Исраэле, то есть с оружием в руках выступить против англичан. В этой связи он предложил изменить четвертый пункт клятвы Бейтара, И вместо «Буду готовить себя для защиты моего народа и подниму руку только для обороны» записать «Буду готовить себя для защиты моего народа и для завоевания моей родины». Съезд утвердил изменение большинством голосов, и Жаботинский дал на это свое согласие.

И в дальнейшем Жаботинский пытался сохранить нечто вроде двух ведомств и отделить, по крайней мере формально, сферу политической деятельности Новой сионистской организации и ее ответвлений от военной деятельности Эцела. Их связывало сердце, а не бумага. Жаботинский хотел предоставить Эцелу полную свободу действий, понимая, что в таких делах «не спрашивают папу…»

В то же время Жаботинский написал «Обращение к еврейской молодежи», которое открывается словами: «Мы пришли к выводу, что наша страна будет освобождена только при помощи меча». Он даже говорил в этом обращении об «открытом вооруженном восстании».

Летом 1939 года он много думал о восстании, которое намечал на октябрь того же года. План заключался в прорыве к берегам Эрец-Исраэля корабля с вооруженными репатриантами. Они должны были высадиться на берег при поддержке отрядов Эцела. Одновременно по всей стране должно вспыхнуть вооруженное восстание, в ходе которого люди Эцела захватят правительственные здания, прежде всего в Иерусалиме, и поднимут на них национальные флаги. Восставшим необходимо было продержаться по меньшей мере сутки. Тем временем будет объявлено о создании временного правительства и, если восстание потерпит поражение, правительство в изгнании продолжит борьбу.

Возможно, что, возвратившись в Лондон, Жаботинский предпринял какие-то шаги для осуществления своего плана, может быть, он даже поделился мыслями со своим другом — английским полковником Мейнерцхагеном — в воспоминаниях последнего есть намеки на это.

В сентябре 1939 года разразилась вторая мировая война, и все планы Жаботинского о мобилизации восточноевропейского еврейства в рамках европейского парламента и о вооруженном восстании в Эрец-Исраэле рухнули.

ИТОГ

Война нарушила планы Жаботинского, но открылись новые горизонты для его активной деятельности. Война обычно пробуждает народы от спячки, только в результате войны могут произойти масштабные изменения. Поэтому Жаботинский верил, что настал великий час еврейского народа, несмотря на угрозу его уничтожения нацистской чумой.

В качестве председателя Новой сионистской организации он обратился к премьер-министру Великобритании Невилю Чемберлену с предложением забыть прошлое и открыть новую страницу в отношениях обоих народов, союзников в общей войне. Его инициатива осталась без ответа. В апреле 1940 года он подал британскому правительству меморандум о создании еврейского войска. На это тоже не последовало ответа. Лондон был еще погружен в скверну Мюнхенского соглашения и находился под впечатлением злого духа «Белой книги». Жаботинский сделал вывод, что должен искать новых союзников и обратился к Соединенным Штатам Америки.

В последние месяцы жизни в Лондоне (январь-февраль 1940 года) Жаботинский всецело был занят своей последней книгой «Военный фронт еврейского народа». Основная идея ее заключалась в том, чтобы еврейский вопрос был предусмотрен в конечных целях войны союзников. Он предложил создать еврейскую армию численностью 100 000 человек, которая будет сражаться на всех фронтах войны. С наступлением мира еврейский народ будет иметь право на представительство в мирной конференции, которая объявит о создании еврейского государства и о путях осуществления этого решения.

13 марта Жаботинский на корабле «Самария» прибыл в Нью-Йорк и сразу окунулся в работу. Казалось, вновь наступили дни его молодости — новый этап борьбы за еврейский легион, но в более широком масштабе и с учетом огромного личного опыта. Увы, он сызнова встретил те же трудности, обусловленные людским консерватизмом. В Америке царил дух безразличия, большинство людей было охвачено идеей изоляционизма. Они считали, что на этот раз им удастся уклониться от «далекой» войны в Европе. Еврейская община Соединенных Штатов не была исключением. Даже сионистская организация вспомнила старинную песню осуждения «авантюристической программы» Жаботинского. Везде одно и то же. Как в 1917 году, он должен был пробивать плотную стену сопротивления. Жаботинский был уверен, что недалек день, когда Америка присоединится к войне. Он даже просил правительство Черчилля, чтобы ему помогли быть «разжигающей искрой».

Но одного Жаботинский не учел: его физические силы в 1940 году не были такими, как в 1917. Его тело было еще крепким, но бесчисленные жизненные бури надорвали его сердце.

В Нью-Йорке Жаботинский жил очень скромно. Он тосковал по жене, которая осталась в Лондоне под фашистскими бомбами. Их единственный сын Эри томился в крепости Ако, Жаботинский гордился им, воспринявшим идеи отца, он опасался, что англичане будут преследовать Эри за провоз «нелегальных иммигрантов» в Эрец-Исраэль и лишат его палестинского гражданства. Кроме того, ему не давала покоя мысль о страшной участи, грозящей евреям Европы.

Его врач в Нью-Йорке не стал скрывать от него, что он серьезно болен, и прописал ему полный покой. Но Жаботинский не последовал совету доктора и он продолжал свою политическую деятельность.

В последний день жизни Жаботинский вместе с товарищами и учениками выехал в летний лагерь Бейтара, расположенный в Хантере, в трех часах езды от Нью-Йорка. Стоял жаркий августовский день, езда утомила его; по дороге он глотал пилюли, но ничего не сказал товарищам. Он попросил Арона Копиловича прочитать молитву «Кол нидрей» и повторял за ним каждое слово.

С темнотой приехали в лагерь. Жаботинский с трудом вылез из машины и медленно прошел вдоль шеренги встречавших его членов Бейтара. Его провели в комнату на верхнем этаже. Боли усиливались. Копилович помог ему раздеться и лечь в постель. Вызвали лагерного врача, а затем врача из Хантера, беженца из Германии. Больному сделали серию уколов. Приступ продолжался два с Уюловиной часа. Его последние слова были: «Покоя, только покоя, хочу только покоя». Это произошло 4 августа 1940 года в 22.45. Арон Пропес и Ирмиягу Гальперин закрыли ему глаза и оставались рядом с его телом всю ночь.

Известие о кончине Жаботинского быстро распространилось по всему миру. Со дня смерти Герцля еврейский народ не испытывал такого горя, во всех еврейских поселениях звучали слова траурной песни; «Погасло великое светило, сломалась чудесная скрипка…»

Его похоронили на кладбище «Нью-Монтефи-ори» на острове Лонг-Айленд, в штате Нью-Йорк. В завещании он указал: «Хочу, чтобы меня погребли там, где меня застигнет смерть; мои останки (если я буду похоронен вне Эрец-Исраэля) не следует перевозить в Эрец-Исраэль иначе, как по указанию еврейского правительства этого государства, когда оно будет создано».

15 марта 1964 года правительство Израиля во главе с Леви Эшколом решило выполнить завещание Жаботинского и перевезти его останки на родину. Его гроб и гроб его жены были переправлены в Израиль на самолете и погребены на горе Герцля в Иерусалиме в день 24-летия смерти подвижника. Могучий изгнанник, человек великой мечты, вернулся в страну своих устремлений и своей борьбы, «Надгробное слово», произнесенное Жаботинским в 1904 году в честь Герцля, применимо и к нему самому:

«Он сжег себя на пылающем огне, на огне священнодействия ради Сиона; ему суждено сойти еще в пустыне — И в день освобождения мы передадим родине только прах нашего великого избавителя…»

Жаботинский был одним из тех вечных певцов, песня которых продолжает звучать для всех поколении даже после того, как ее перестали петь. Говорят, что жизнь его была несчастлива. Это ошибка. У этого нового Самсона были другие понятия о счастье. Он никогда не искал тишины и проторенных дорог. Вся его жизнь была напряженной борьбой и битвой ради народа, он был счастлив даже в самые тяжкие минуты, потому что предвидел победу…

Тем не менее и его порой охватывали грустные мысли. Кто может знать пути нашего народа и секреты его мечтаний? Это трудный народ, зачастую неблагодарный, он не признает величия вождя, пока тот не прошел испытания в очищающем горниле. Кто знает, будет ли его влияние заметным и запомнится ли его имя будущим поколениям?

Такие мысли приходили Жаботинскому в часы его победы в 1917 году, после того как осуществилась его мечта о еврейском легионе. Вот, что он писал в «Слове о полку»:

«Поздно ночью, помню, я стоял один посреди большого двора, освещенного месяцем, и осматривался кругом со странным чувством. Низенькие бараки со всех сторон, в каждом по сотне молодых людей. Ведь это и есть тот самый еврейский легион, моя мечта, так дорого мне доставшаяся, и в конечном счете я здесь чужой, ничего не строю и не направляю. Совсем вроде сказки: дворец Аладдину построили незримые духи. Кто такой Аладдин? Никто и ничто. Случай подарил ему старую ржавую лампу, он хотел ее почистить, стал тереть тряпкой, вдруг явились духи и построили ему дворец. Но теперь дворец готов, он стоит и будет стоять, и никому больше не нужен Аладдин с его лампой. Я задумался и даже расфилософствовался. Может быть, все мы Аладдины, каждый замысел есть волшебная лампа, наделенная силой вызывать творящих духов. Надо только иметь терпение и скрести ржавчину, пока ты не станешь лишним. Может быть, в том и заключается настоящая победа, что победитель становится лишним».

Рассказ о жизни Жаботинского не заканчивается его безвестностью, ибо каждый камень в государстве Израиль кричит о победе его учения, и вся страна — памятник ему…

ЕГО СИОНИСТСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ

Зеев Жаботинский умер 4 августа 1940 года, но исследование его учения отнюдь не является сугубо архивным занятием — его идеи актуальны и сегодня. Что главное в них?

Всю жизнь Жаботинский считал себя учеником Герцля, «политическим» сионистом. Еврейский вопрос требует решения в международном масштабе, при участии великих держав. Ненависть к евреям бывает двух видов. Жаботинский видел различие между «антисемитизмом людей» — ненавистью рас и поколений, которую, может быть, удастся «смягчить» воспитанием, выкорчевыванием предрассудков, появлением «просвещенной генерации», и гораздо более опасным «антисемитизмом вещей», являющимся результатом объективной действительности разрушающегося экономически и социально мира. Этот антисемитизм угрожает подрывом самих основ существования еврейского народа в странах его рассеяния. Против него нет лекарства, исхода из «развалин» и возвращения народу самостоятельности на его исторической родине. «Гетто Восточной и Центральной Европы, — пишет он в книге «Фронт еврейского народа» (в 1940 г.), — уже давно приговорено к уничтожению. Никакое правительство, никакой режим, никакой ангел или черт не смогут превратить его в нечто, хоть немного напоминающее нормальную родину. Ни у кого теперь нет надежды, если не наступит решительное изменение в численных и этнических соотношениях». Чтобы это произошло, нужны определенные политические условия, «режим поселения», достойный этого названия, который сделает возможной репатриацию в Эрец-Исраэль. Жаботинский никогда не пренебрегал «практической работой» в Эрец-Исраэле. «Сионизм состоит — и таким ему придется быть и в будущем — на 90 % из экономики и всего только на 10 % из политики. Но эти 10 % являются непременным условием нашего успеха», — утверждал он. Мелкие поселения в Эрец-Исраэле, неспособные создать нечто большее, чем меньшинство, то есть новое гетто, не дают никакого решения, и еврейские поселения не являются самоцелью, а инструментом в сионистской борьбе, «нашим политическим передовым отрядом». Для процесса поселения важен также фактор времени, и в этом вопросе Жаботинский поддерживал подход Герцля, который еще в речи на первом сионистском конгрессе (в 1897 году) выступал против «инфильтрации», то есть медленных темпов поселения, по которым в год прибывает 10 000 евреев, и тогда для решения еврейского вопроса потребуется 900 лет.

Ревизионистское движение, основанное Жаботинским в 1925 году, чтобы добиться коренного изменения мандатного режима в Эрец-Исраэле, базировалось главным образом на активной деятельности при помощи политического давления. «В вопросах политики нет дружбы, — писал Жаботинский, — есть давление. Решает не доброе или плохое отношение власть имущих, а сила давления со стороны самих подданных… Даже самое малое улучшение в делах государства добывается только давлением и борьбой; и у кого нет энергии, смелости или способности и воли бороться, тот не добьется и самого малого улучшения, даже со стороны правительства, состоящего из наших лучших друзей».

Много лет вынашивал Жаботинский идею, на которую он возлагал большие надежды, — идею «петиции». Он сумел осуществить ее только в 1934 году. Евреи во всем мире призывались поставить свою подпись под петицией, которая будет публично и торжественно подана королю Англии и британскому парламенту, главам государств и парламентам стран, гражданами которых являются подписавшиеся; на протяжении многих месяцев еврейский мир будет охвачен волнением: в разных столицах состоятся массовые шествия, главы правительств и дипломатические представители примут делегации, волны симпатии охватят нееврейский мир. Жаботинский считал, что таким образом удастся заставить британское правительство выполнить свои обязательства согласно декларации Бальфура и мандату. Разумеется, в основе принципа политического давления была вера в существование морали в мире, и Жаботинский, убежденный либерал образца XIX века, до конца жизни верил в человеческую мораль — даже когда в 30-е годы небо Европы затянулось тучами, сулящими жестокость и убийство. «Только одна сила в мире способна действовать, — говорил он, — сила морального давления. Мы, евреи, — самая могучая нация в мире, ибо мы обладаем этой силой и знаем, как ею пользоваться».

Жаботинский пытался научить людей своего поколения не только принципам, но и тактическим приемам, забытым евреями на протяжении многовекового изгнания. Еврей по самой своей сущности перестал настаивать на своих правах и требовать их осуществления. В результате привычки сгибаться и поклоняться апологетика стала его второй натурой. Жаботинский ненавидел это пресмыкательство еврея диаспоры, это трусливое пожимание плечами и примирение с судьбой. Он не принимал еврейского «пусть так», и в этом отношении в нем было нечто от нееврея, глядящего глазами чужого на происходящее «дома». Хотя Жаботинский и не получил еврейского религиозного воспитания, он глубоко понимал смысл талмудического принципа, проиллюстрированного в его историческом романе «Самсон Назорей», который многие считали своего рода кодексом правил современного сионизма. Когда два брата пришли к судье Самсону, чтобы он разделил между ними урожай, он попросил их изложить свои требования. Старший потребовал все, а младший удовлетворялся половиной. «Значит, — сказал Самсон, — об одной половине спора нет, оба согласны, что она полагается старшему. Спор только о второй половине, ее мы и разделим поровну. Три четверти урожая старшему брату, младшему — четверть». Приговор вызвал недовольство. Тогда Самсон обратился к младшему брату: «Брат твой — обманщик; но ты — глупец, а это еще хуже. Сказал бы тоже: весь урожай мой! — получил бы свою половину. Когда тебя бьют дубинкой, хватай дубину, а не камышевую трость. Ступай, впредь будь умнее и научи этому остальных жителей твоего города, им это пригодится».

Жаботинский хорошо знал, что права не дают, их берут, и что не следует обходить молчанием ущемление прав. Бывает, что минутная уступка приводит к потере всего. Во время полемики вокруг плана раздела Эрец-Исраэля (1937 год) Жаботинский огорчался той легкостью, с которой некоторые из руководителей сионизма уступают наследие отцов. В речи для еврейского населения Эрец-Исраэля, записанной на пленку, он сказал: «Не говорите, что неважно, если мы устно или на клочке бумаги откажемся от Хеврона, Шхема и Заиорданья, что этот отказ только пустое слово, и все это поймут. Не пренебрегайте силой отказа! Как случилось чудо двадцать лет назад, когда народы мира признали наше право на Эрец-Исраэль? Они тогда даже не знали, что мы на самом деле заинтересованы в стране. Они лишь знали, что на протяжении двух тысяч лет мы ни разу не отказались, и это решило дело».

Было еще одно «диаспорное» свойство, которое Жаботинский постоянно обсуждал, это нежелание «рассердить» неевреев, стремление «вести себя скромно» и «тихо» продолжать строительство. Он восставал против любых попыток затуманить цели сионизма. По его мнению, с того момента, когда официально было объявлено о политике «еврейского национального дома» и был утвержден мандат, не имело смысла затуманивать основы этого понятия. Наоборот — сионистское руководство должно было настаивать на всех своих правах и бороться за их осуществление. Любое умолчание все равно будет истолковано как отказ. Это расхождение в основном подходе привело к разрыву на 17 сионистском конгрессе после внесения ревизионистской партией проекта решения о «конечной цели» сионизма. Жаботинский, в отличие от Вейцмана, категорически требовал публичного заявления, что цель сионизма — создание еврейского большинства в Эрец-Исраэле по обе стороны Иордана. Расхождения в сионистском кредо были резкими, и Жаботинский подчеркнул силу веры в права сионизма и в справедливость его требований. «Сионизм, — заявлял он, — является олицетворением гордости, суверенного самоуважения, которые никак не могут смириться с тем, чтобы еврейский вопрос был менее важен, чем другие проблемы… Для человека, который это чувствует, даже спасение мира — всего только ложь, пока у еврейского народа нет своей страны, как у всех других народов. Мир, в котором у еврейского народа нет своего государства — это мир грабителей и разбойников, дом позора, не достойный существования, даже если все остальные проблемы решены наилучшим образом. Даже если мне докажут, что для осуществления сионизма придется задержать на поколение освобождение мира, или даже на сто лет, на сотни лет, пусть задерживают, пусть подождут, пусть мир подождет, ибо мы тоже часть этого мира, не менее святая и важная, нежели все остальные части, ожидающие освобождения».

Эта вера в историческую и моральную справедливость сионизма руководила действиями Жаботинского до конца жизни. В одной из последних статей он писал: «Когда еврей, особенно молодой еврей, приходит к нам, он этим самым заявляет всему миру: либо будет справедливость для меня, либо не будет справедливости ни для кого и нигде на этом свете. Там, где я царь среди других царей, там прогресс; там, где меня исключают из этого правила, там меня не беспокоит, если вы сгорите живьем. Я еще подолью масла в огонь. Нет спасения для мира, если я не являюсь его участником. Вначале Бог создал мое требование».

В этом духе представил Жаботинский требования сионизма перед комиссией Пиля (1937 год). Он высмеял утверждение, что сионисты требуют «слишком много», и напомнил членам комиссии ситуацию с героем книги Чарльза Диккенса Оливером Твистом, который однажды вызвал волнение в сиротском доме, требуя «еще» порцию жидкого супа. «Оливер Твист имел в виду, собственно, вот что: дайте мне, пожалуйста, ту нормальную порцию, которая требуется мальчику моего возраста, чтобы он мог жить. Заверяю вас, — продолжал Жаботинский, — что перед вами сегодня в виде еврейского народа и его требований находится тот же Оливер Твист, которому, к сожалению, нечего уступить. Какие тут могут быть уступки? Мы должны спасти миллионы, много миллионов. Не знаю, касается ли это трети еврейского народа или половины, или четверти — этого я не знаю. Но это вопрос миллионов».

Тридцать семь лет участвовал Жаботинский в сионистском движении, и его концепция была революционной в своей основе. Он искал окончательное решение еврейской трагедии и полностью отрицал «сионизм забав» или «сионизм утешения», типа «духовного центра» и других эфемерных и нереальных альтернатив. Был в ревизионизме элемента риска, как в любом революционном максималистском движении, но и тут Жаботинский следовал за Пинскером[24] и Герцлем, которые не видели смысла в продолжении жалкого существования, а также не принимали ассимиляцию. Поэтому они были готовы сделать «последнюю попытку» при всех связанных с нею опасностях. Еще одна причина толкала Жаботинского на путь «большого сионизма»: с юных лет он жил с предчувствием надвигающейся катастрофы. В 1898 году (ему тогда не исполнилось и 18 лет) он произнес в Берне, в Швейцарии, свою первую сионистскую речь. К удивлению слушателей он тогда пророчески предсказал, что «концом еврейского народа в рассеянии будет Варфоломеевская ночь, и единственное спасение — это всеобщая репатриация в Эрец-Исраэль». Ощущение трагического конца не покидало его и в последующие годы. На пятой всемирной конференции ревизионистской партии в 1932 году, то есть еще до прихода Гитлера к власти, он утверждал, что «в самом ближайшем будущем несколько миллионов евреев должны покинуть свои земли в Восточной Европе и создать в Эрец-Исраэле еврейское государство». В речи на учредительном съезде Новой сионистской организации (сентябрь 1935 года) он предложил «исход из Египта» в качестве решения еврейского вопроса. В Польше в 1936–1939 годах он не переставал проповедовать «эвакуацию» — тотальный исход из диаспоры. Его кампания, вызвавшая возмущение среди польского еврейства, проводилась под лозунгом: «Евреи, уничтожьте диаспору, или она уничтожит вас!» В это роковое время отрицание диаспоры не было в глазах Жаботинского абстрактным понятием. Он не собирался, как утверждали его соперники и недоброжелатели, наносить вред правам евреев в местах их жительства, способствуя тем самым стихийной эмиграции в Эрец-Исраэль. Ведь он был в свое время одним из авторов «Гельсингфорской программы» и не стыдился этого до конца жизни, но в тридцатые годы он ясно видел, чего не видел никто из руководителей сионизма, что позиции евреев совершенно расшатываются и что положение евреев в Восточной Европе становится отчаянным. Правда, уже сотни лет нашему народу грозит опасность уничтожения, но в силу того, что у евреев в течение веков выработалось могучее желание жить, только немногие понимают всю глубину этой опасности. Слово «уничтожение» стало обыденным, а само понятие воспринимается в аллегорическом смысле, в то время как Жаботинский понимал его конкретно, не переставая предупреждать о грозящей катастрофе.

В речи о плане «эвакуации», произнесенной в Варшаве в октябре 1936 года, он сказал: «Не думайте, что я бросил слово «эвакуация» случайно. Долго, очень долго я искал это слово. Тысячу и один раз я проверял и взвешивал и не нашел более подходящего выражения… Когда я нашел слово «эвакуация», что я представлял за ним? Я представлял, как генерал осматривает свое войско с высокой горы и замечает, что один из полков находится под огнем противника. И вот генерал (а не враг, который продолжает стрелять) решает по своей воле и для пользы дела вывести этот полк, находящийся в опасности. Или другой пример: в Швейцарии есть вулкан, извергающий огненную лаву. У его подножия расположена деревня, и ей угрожает опасность. Поэтому правительство принимает решение и прежде всего в интересах населения этой деревни переселить ее жителей в безопасное место. Мы, объявляя о плане «эвакуации», тоже поступаем так из чувства нашей национальной самостоятельности. Ведь мы хотим этого, и это нам выгодно. Мы хотим спасти евреев от приближающейся лавы, и разве может кто-либо из вас, господа, отрицать, что эта лава существует, что она приближается и что нам нужно принять меры против нее?»

В другом месте он пишет (1936 год): «Не знаю, придется ли вывезти всех евреев из всех стран или существуют такие оазисы, из которых не нужно будет вывозить более половины или трети… В ближайшие десять лет нам предстоит поселить в Эрец-Исраэле миллион или два миллиона евреев, а может быть, еще больше… Верит ли кто-нибудь из вас, что можно починить эту разваливающуюся телегу, называемую диаспорой?»

С большим опозданием, непосредственно перед катастрофой, Жаботинский извлек из глубин сионистских архивов, в которых хранились все «фантастические планы», неосуществленную программу Нордау 1919–1920 годов, получившую лишь слабые отклики в сионистском лагере. Великий прорицатель Нордау утверждал, что декларация Бальфура не будет эффективной, пока евреи не станут большинством в Эрец-Исраэле и не начнут строить со всей энергией «национальный дом» от фундамента до крыши без вмешательства извне. Для этого он предложил перевезти в Эрец-Исраэль 600 тыс. евреев. Когда его спросили, где эти люди будут жить, он ответил: «Климат страны такой, что они смогут спать в палатках». На вопрос американских сионистов, кто возьмет на себя бремя этой массовой репатриации, он ответил: «Вы».

Программа Нордау никогда не обсуждалась в сионистских кругах, и Жаботинский до конца жизни упрекал себя в равнодушии к ней. В 1938 году он одобрил ее, ив «десятилетнем плане», принятом на съезде Новой сионистском организации (т. и. Пражский конвент) были намечены меры для репатриации в течение 10 лет полутора миллионов евреев, но было уже слишком поздно.

Главным новшеством в учении Жаботинского была идея о военном духе. Эта идея как будто простая и известна каждому, кто изучает историю: народ никогда не получал государство в виде подарка от других народов. Страна завоевывается оружием, и родина возвращается народу в результате героических подвигов его сынов. Эта мысль сегодня является аксиомой, тем более, что в наш век военная сила стала повсеместно международным языком. Но это сегодня. А ведь эти мысли Жаботинский высказывал много лет назад. Его не поняли и подвергли резкой критике. Еще в 1926 году, а период расцвета пацифизма в Европе, Жаботинский опубликовал в варшавской газете «Хайнт» статью «У камелька» с призывом к еврейской молодежи «научиться стрелять!» Создание еврейского легиона в первую мировую войну было революционным шагом в истории еврейского народа, но Жаботинский был одинок в борьбе за воссоздание военных традиций. Многие говорили, что еврей не годится в солдаты, что милитаризм — чужеродный побег на древе еврейской истории. Много лет добивался Жаботинский восстановления легиона и размещения его с Эрец-Исраэле. Он не считал «хагану» (самооборону) заменой легиона, который является символом суверенной государственной власти. Если бы еврейский легион не был расформирован после первой мировой войны, государство Израиль, несомненно, было бы создано раньше.

Следует отметить, что подход Жаботинского к военному вопросу был не результатом чувствительности или романтики, а логическим выводом. Его мировоззрение основывалось на святости жизни. Он любил мир и ненавидел милитаризм. «Бог свидетель, — писал он в одной из статей, — что мне противны войны и армия; для меня они всего лишь жестокая отвратительная необходимость, и ничего больше». Но когда он пришел к заключению, что этой «необходимости» не избежать, он преодолел свои чувства и указал нужное направление. В книге «Симон Назорей» Жаботинский устами своего героя говорит современной молодежи: «Железо. Пусть копят железо. Пусть отдают за железо все, что у них есть: серебро и пшеницу, масло и вино, стада, жен и дочерей — все за железо. Ничего на свете дороже нет, чем железо».

Жаботинский осознал необходимость в военной силе уже в свое первое посещение Эрец-Исраэля в 1908 году. В то время он разобрался в сути арабской проблемы и определил свое отношение к ней. Ему было ясно, что любая колонизация вызывает антагонизм со стороны местных жителей. К этому надо подготовиться. История учит, что местные жители никогда не встречали колонизаторов с распростертыми объятиями. Когда в Америку прибыли первые европейские поселенцы, материк был в значительной степени пуст. Число индейцев не превышало одного или двух миллионов, и несомненно было место для прибывающих. Несмотря на это, туземцы отчаянно сопротивлялись. «Поэтому заселение может развиваться лишь с применением силы, независимой от местного населения, под защитой железной стены, которую местное население не в силах пробить… Не хочу сказать, что невозможно никакое соглашение с арабами Эрец-Исраэля. Невозможно только добровольное соглашение, пока у арабов еще гнездится искра надежды, что им удастся избавиться от нас… Единственный путь к такому соглашению — это железная стена, то есть наличие такой силы в Эрец-Исраэле, на которую никоим образом не повлияет арабское давление».

Идею «железной стены» Жаботинский впервые развил на заседании сионистского исполкома в Праге в июле 1921 года.

По мнению Жаботинского, аксиомой для решения арабского вопроса является публичная и откровенная постановка вопроса, без всяких замалчиваний. Его статья «О железной стене» написана в 1923 году. Уже тогда он определил свое трезвое и реалистическое отношение к арабам. Он не принадлежит к ненавистникам арабов и не призывает к их изгнанию из Эрец-Исраэля. Его отношение к ним определяется их отношением к сионизму. Арабам в Эрец-Исраэле следует проникнуться сознанием, что эта страна должна быть еврейским государством и что евреи со всех концов света смогут создать свою родину. Арабам не надо бояться положения меньшинства, «ибо евреи готовы предоставить арабскому меньшинству в еврейском Эрец-Исраэле максимум тех прав, которые они требовали для себя и никогда не достигли в других странах». Более того, универсальная справедливость требует, чтобы кочующий народ, преследуемый во всем мире, как меньшинство, нашел наконец убежище на своей исторической родине. Справедливость требует правильного раздела имущества человечества между всеми народами! В выступлении перед комиссией Пиля Жаботинский сказал: «Есть только один путь к компромиссу. Говорите арабам правду, и тогда вы увидите, что араб разумен, араб смышлен, араб порядочен, араб способен понять, что поскольку есть три, четыре или пять чисто арабских государств, то будет только справедливо, если Британия превратит Эрец-Исраэль в еврейское государство. Тогда наступит изменение и в отношении арабов. Тогда будет почва для компромисса, тогда будет мир».

Жаботинский не призывает выталкивать арабов из Эрец-Исраэля, не видит необходимости в их изгнании, «другой вопрос, захотят ли арабы остаться в еврейской стране. Если не захотят, автор не видит никакой трагедии или несчастья в их готовности эмигрировать. Королевская комиссия для Палестины («комиссия Пиля») не исключила такой ситуации. Смелость — заразная «болезнь». Имея на руках разрешение такого авторитетного органа, как комиссия, обсуждая со спокойной совестью исход 350 тыс. арабов из одного угла Эрец-Исраэля, мы не должны пугаться возможности, что всю страну покинут 900 тыс. человек».

Другой основной момент в сионистском подходе Жаботинского касался внутреннего фронта. Для победы революция требует использования всех сил парода. Нужно отдаться ей без ограничений, служить ей со всей охотой и не отклоняться в сторону от ее столбовой дороги. Эту идею он называл «монизм» и искал молодежь, «в храме которой будет царить одна вера и никакая другая. Ей будет достаточно этой одной, она будет гордиться ею и ценить выше других верований. Вначале Бог создал нацию; все, что помогает се возрождению, — свято, все, что мешает — греховно, каждый, кто мешает, — черен, черна его вера, черны его знамена».

Суть идеи концентрировалась в стихотворении Бялика, которое Жаботинский любил цитировать: «Одно солнце в небесах и одна песня в сердце, и нет второй». Он отрицал любую «идеологическую мешанину» и рассматривал ее как поклонение двум богам. Он не верил в возникновение идеологической мозаики. По его мнению, нельзя добиться настоящего слияния сионизма и социализма. Классовая идея повредит единству, необходимому для всех частей национально-освободительного движения. Тем не менее он видел возможность сотрудничества между сионизмом и коммунизмом, особенно ввиду опасности, скрытой в очаровании, исходящем от идеи «универсальной» справедливости, заложенной в отвлеченном коммунизме. В годы, предшествовавшие Второй мировой войне, на еврейской улице шла ожесточенная борьба между этими двумя движениями за душу еврейской молодежи.

Жаботинский отрицал идею классовой борьбы и тем самым восстановил против себя сионистские рабочие партии, считавшие, что можно совместить оба идеала — сионизм и социализм — в борьбе за независимость евреев. Он настойчиво утверждал, что каждая забастовка вредит строящемуся еврейскому хозяйству и что в конечном счете теряет народ. Противники обвиняли его в «фашизме» и в антидемократических настроениях, но это были несправедливые обвинения. Он чувствовал отвращение ко всякому проявлению деспотизма, к любому нарушению прав личности. В молодости под влиянием его учителей в Риме, он склонялся к социализму, но затем изменил свои взгляды и приблизился к анархистскому, индивидуалистическому течению Макса Штирнера.

Жаботинский ставил личность в центр своей идеологии в духе талмудического изречения: «Каждый еврей — сын царя». Это свое мировоззрение он в общих чертах охарактеризовал в книге «Рассказ о моей жизни». «Вначале Бог создал личность, — пишет он, — каждая личность — царь, равный другим, и этот другой тоже царь. Пусть лучше личность согрешит перед обществом, чем общество согрешит перед личностью. Общество создано для пользы личностей, а не наоборот, и будущий конец, идея мессианских дней — это рай личностей, блестящее царство анархии, борьба личных сил без законов и без границ. Общество не имеет другой задачи, как только помочь павшему, утешить его и поднять и дать ему возможность вернуться к той же борьбе». Жаботинский не отрицал значение рабочего в Эрец-Исраэле, но оспаривал его претензию па исключительность вклада, на монополию, ведь средний класс тоже внес свой труд и свою энергию в сионистское дело. Он не был «врагом рабочих», он был сторонником классового мира, как того требовал период строительства. Его принципиальный подход к межклассовым отношениям у евреев сформулирован в речи на третьем всемирном съезде ревизионистской партии в 1928 году. «Мы говорили: еврейская работа — это сионизм еврейского большинства в Эрец-Исраэле. Любое нанесение ущерба еврейской работе является национальным преступлением. И еще мы говорили: поток частного капитала и строительство страны — это одно и то же. И каждое нанесение ущерба нормальной прибыли частного капитала — это национальное предательство. Как будто тут возникает непреодолимое противоречие. Но мы заявляем, что в период строительства недопустима борьба из-за классовых противоречий, а только примирение этих противоречий. На это время надо лишить их остроты, ради идеи строительства. Отсюда возник лозунг, который следует превратить в национальную религию. Отсюда возникло также наше предложение создать учреждения для национального согласия, систему, которая охватит обширнейший круг проблем и будет действовать от имени всего населения, а позднее, может быть, и от имени всего еврейского народа. Удастся ли нам осуществить эту идею в нашей маленькой стране? Если удастся, мы преподадим миру социальный урок еще до создания еврейского государства, более важный и крупный, чем все псевдокоммунистические и псевдосоциалистические эксперименты».

В последние годы жизни Жаботинский начал формулировать свои социальные взгляды, но не завершил эту работу («Идея юбилея», 1931, «Главы из социальной философии Библии», 1936). Душой он тянулся к «библейской революции», а главной целью совершенствования общества считал уничтожение бедности. Развивая свои мысли, он дошел до характеристики режима, похожего на «государство всеобщего благосостояния» наших дней. По его мнению, государство обязано обеспечить всех граждан жильем, пищей, одеждой, лечением и учебой (на иврите эти пять понятий начинаются с буквы «м», отсюда формула «пять мем’ов»), что же касается остальных потребностей, то надо предоставить каждому действовать по своей инициативе и таким образом осуществить соперничество в «извилистой борьбе», являющейся здоровым и необходимым началом в человеческом обществе.

Жаботинский хотел отложить обсуждение характера еврейского общества па то время, когда будет образовано государство, об этом он писал 2 мая 1935 года Давиду Бен-Гуриону: «Я уверен, что есть сионисты, которым безразлична социальная окраска государства; я один из них. Если бы я убедился, что нет иного пути к государству, как социализм, или даже что это ускорит создание государства на одно поколение, я был бы готов. Более того, государство религиозных фанатиков, в котором меня заставят есть фаршированную рыбу с утра до ночи (ну, нет другого пути) — согласен. Еще хуже: идишистское государство, что для меня означает конец очарования, — ну, нет иного пути — согласен. Я оставлю завещание сыну, чтобы совершили революцию, но на конверте напишу: «Открыть через пять лет после создания еврейского государства». Я неоднократно проверял себя, чтобы убедиться, что я на самом деле так чувствую, и я уверен, что это так».

Главная надежда Жаботинского заключалась в том, что молодежь, носитель активности у всех народов и во все времена, совершит сионистскую революцию. Началом ревизионистского движения в сионистском лагере было создание молодежного движения. До конца жизни Жаботинский рассматривал Бейтар (Союз имени Иосифа Трумпельдора) как вершину своей сионистской деятельности, свою мечту и надежду, его гордость. С самого начала своей сионистской деятельности он ратовал за создание нового типа еврея, новой породы — «гордой, благородной и беспощадной», породы смелых, уверенных в себе борцов. Эту молодежь он призывал к неповиновению, к смене вех и изменению ценностей. Каждая революция имеет свои законы и свою мораль, и они не всегда совпадают с законами и указаниями властей. В своей статье «Об авантюризме» (1932 год) он призывал нарушать решения правительства мандата о «нелегальной иммиграции»: «…свистеть в ответ на их законы и запреты! Британия лишилась права требовать минимального уважения к правилам, которые она установила в Эрец-Исраэле. Все действия в стране являются нарушением справедливости и морали… Прошли те времена, когда мы считали себя обязанными морально поддерживать британский режим даже тогда, когда это не было удобно и приятно. Прошли! Нет их больше!»

В разные времена Жаботинский по-разному относился к британской политике в Эрец-Исраэле. Иногда он приходил к убеждению, что открытый разрыв с правительством мандата неизбежен, и, выступая перед комиссией Пиля, даже упомянул возможность замены «опекуна» другой державой, но потом передумал и пытался еще раз предпринять «последнюю попытку» в контактах с Британией. Похоже, что в этом вопросе Жаботинский страдал идеологической амбивалентностью. Он считал, что можно осуществить сионизм при помощи постоянного и непрерывного политического давления на Британию, и она в конце концов склонится перед мировым общественным мнением. Ему казалось, что «еврейская нужда является могучей силой, против который не устоит никакая мировая держава». С другой стороны, как утверждали некоторые руководители национальной военной организации (Эцел) в 1938–1939 годах, подготовка к освободительной войне против «чужой власти», то есть против правительства мандата, неизбежна. Они замечали у Жаботинского признаки слабости и нежелания до конца исчерпать требования революции. Правда, либеральная основа Жаботинского связывала его руки, когда в час испытания ему приходилось идти на крайние меры. Он неимоверно страдал, когда вынужден был дать согласие на нарушение «сдержанности» после арабского террора. В действительности он утвердил ответные действия только после того, как Шломо Бен Иосиф был казнен в 1938 году. Другая трудность, связывавшая Жаботинского, заключалась в том, что он находился вдали от событий: он отказывался отдавать приказы своим солдатам на поле боя в то время, как сам не мог принять участие в операции. Но он неоднократно высказывал убеждение, что сионизм будет осуществлен только в результате освободительной войны.

В марте 1940 года он писал: «Мы обязаны широко открыть ворота национальной родины евреев перед нашими преследуемыми сородичами, даже если нам для этого придется прорвать ее границы с помощью оружия». За несколько месяцев до этого он разработал план вторжения в Эрец-Исраэль по образцу Гарибальди — он должен был отплыть на корабле «нелегальных» репатриантов, высадиться на берегах Эрец-Исраэля и начать вооруженное восстание с захватом правительственных зданий в Иерусалиме.

Организации Эцел и Лехи («Борцы за свободу Израиля») выросли из рядов Бейтара и действовали по его вдохновению. После опубликования «Белой книги» (1939 год) он писал: «Сыны Эрец-Исраэля пишут лучше меня, более метко и ясно. Издали, от имени миллионов любящих и обожающих, я ставлю свою подпись под всем, что они пишут и делают». Таким образом, нет сомнения, что со временем Жаботинский втянулся бы целиком в акции восстания в Эрец-Исраэле, если не под влиянием чувства, то под влиянием логики.

Ибо путь Жаботинского в сионизме был рационалистическим путем и подчинялся строгой логике. На него распространялось талмудистское правило — мудрец ценнее пророка. Многие из его предсказаний были на самом деле результатом его политической мудрости и непоколебимой веры в справедливость сионистского идеала.

Цели, которые он наметил для сиониского движения, еще не достигнуты полностью. В речи на учреждении Новой сионистской организации в Вене в 1935 году он определил смысл «высокого сионизма»: «… Нечто великое, как буря в своем апогее, как бездна мучений перед приходом мессии», причем цель — не «исправление диаспоры при помощи образцового кусочка земли в Палестине, а ликвидация рассеяния — «исход из Египта» для всех жаждущих родины, который явится концом диаспоры… Еврейское государство тоже не является конечной целью. Это всего лишь первый шаг к осуществлению высокого сионизма. Затем придет время для второго шага — возвращения народа в Сион, исхода из диаспоры, время решения еврейского вопроса. Конечная же и истинная цель высокого сионизма проявится только на третьей стадии. Она содержит то, для чего, собственно, существуют великие нации: создание национальной культуры, которая обогатит весь мир, как сказано в Писании: «Ибо из Сиона выйдет Учение».

Сионистское учение Жаботинского не устарело, и изучение его по-прежнему благотворно.

INFO

ЮЛИУС Г. ШЕПС.

Г 41

Теодор Герцль: человек, проложивший путь политическому сионизму. Пер. с нем. О. Е. Рывкиной

ИОСИФ НЕДАВА.

Владимир Жаботинский: вехи жизни.

Пер. с ивр. Дов Таубина, Татьяны Груз.

Серия «Исторические силуэты».

Ростов-на-Дону: «Феникс», 1998. — 288 с.

ISBN 5-222-00029-Х

ББК 86.36

Серия «Исторические силуэты»

Юлиус Г. Шепс

ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ:

человек, проложивший путь политическому сионизму

Иосиф Недава

ВЛАДИМИР ЖАБОТИНСКИЙ; вехи жизни

Редактор: Григорьян Л.

Корректор: Николаева Т.

Художник: Каштанов С.

Оригинал макет: Ильинов А.

Лицензия ЛР № 065194 от 2 июня 1997 г.

Сдано в набор 02.07.98 г.

Подписано в печать 17.08.98 г.

Формат 84x108 1/32. Бумага офсетная.

Гарнитура Петербург.

Тираж 5000 Заказ № 207

Издательство «Феникс

344007, г. Ростов-на-Дону, пер. Соборный, 17.

Отпечатано с готовых диапозитивов в ЗАО «Книга»

344019, г. Ростов-на-Дону, ул. Советская, 57.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Текст на задней обложке

Работа «Еврейское государство. Попытка решения еврейского вопроса», написанная в 1895 году мало кому известным журналистом Теодором Герцлем, стала своего рода «Коммунистическим манифестом» сионистского движения. В этом сочинении Герцль показал, что еврейский вопрос может быть решен только при условии обретения евреями внутренней и внешней свободы. Идеи Герцля дали толчок беспримерному историческому процессу — процессу, приведшему к основанию государства Израиль…

Владимир Жаботинский, вслед за Герцлем ставший духовным лидером сионизма, по словам одного из современников, «обладал тембром того легендарного храмового инструмента, который звучал сотней звуков. Он был мыслитель и политик, мечтатель и журналист, писатель и переводчик, поэт, полиглот, владевший десятками языков, и знаток мировой литературы». Ему предрекали большое будущее в русской поэзии, но он без сожаления отказался от литературной карьеры.

Теодор Герцль и Владимир Жаботинский… Их имена по вполне понятным причинам долгое время были почти неизвестны массовому советскому читателю, а если и мелькали иногда в печати, то сопровождаемые всеми негативными эпитетами, какие только могла измыслить официальная антисионистская пропаганда. Какими были они в действительности, какие черты характера, интересы, дарования, особенности воспитания и судьбы, наложившись друг на друга, позволили им стать выдающимися деятелями еврейского национального движения, навсегда войти в историю политического и культурного возрождения своего народа?

Примечания

1

Поддержка трудом (фр.) — прим. ред.

2

Международная компания трансокеанского Панамского канала (фр.) — прим. ред.

3

«Рассуждения о неравенстве человеческих рас» (фр.)

4

«Еврейская Франция» (фр.)

5

Джордж Пибоди (1795–1869) — знаменитый американский филантроп. — Прим. ред.

6

Берлин N — северный Берлин. Берлин О — восточный Берлин. — Прим. ред.

7

Влюбленным в Сион (англ.). — Прим. ред.

8

Книга вышла в 1990 году в Израиле (прим. ред.)

9

Вейцман — впоследствии председатель Всемирной сионистской организации, а затем первый президент государства Израиль.

10

Досионистскос еврейское население в стране существовало в значительной мере за счет пожертвований из диаспоры, которые делились («халуком») по общинам.

11

Иоханан Бен Закаи — законоучитель I в., противник политических и военных действий.

12

Письмо министра иностранных дел Великобритании лорда Бальфура лорду Ротшильду от 2 ноября 1917 с обещанием британского правительства создать «еврейский национальный дом» в Палестине.

13

Хадж Амин эль Хусейни возглавлял еврейские погромы и активно поддерживал Гитлера.

14

Зангвиль — один из близких соратников Герцля, писатель

15

Всемирная сионистская организация создала 2 фонда: «Корен га-Есод» для финансирования поселений и «Карен Кеемст» для закупки земель и посадки лесов.

16

«Белая книга» — документы о планах британской политики.

17

Мак-Магон, верховный комиссар в Египте, и правитель Мекки Хуссейн согласовали в 1915–1916 гг. условия арабской независимости в компенсацию за участие арабов в войне против Турции.

18

Союз имени Иосифа Трумпельдора (прим. ред.)

19

Движение, добивавшееся примирения с арабами ценой значительных уступок.

20

В последнее время стали появляться документы о причастности коммунистической партии Палестины к убийству X. Арлозорова (прим. ред.)

21

Было заключено соглашение о передаче еврейского имущества («трансфер») из Германии в обмен на покупку германских товаров евреями.

22

Член британского парламента.

23

Впоследствии глава правительства Израиля.

24

Один из предвестников сионизма к инициаторов создания первых поселений в стране в 1882 году.

Content

Юлиус Г. Шепс
ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ:
человек, проложивший путь
политическому сионизму
*
Иосиф Недава
ВЛАДИМИР ЖАБОТИНСКИЙ:
вехи жизни

Юлиус Г. Шепс ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ: человек, проложивший путь политическому сионизму

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЕТСТВО, ЮНОСТЬ, СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

ДРАМАТУРГ И ФЕЛЬЕТОНИСТ

КОРРЕСПОНДЕНТ В ПАРИЖЕ

АНТИСЕМИТИЗМ И ПРОЦЕСС ДРЕЙФУСА

ТЕОДОР ГЕРЦЛЬ И «ЕВРЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО»

ЗАРОЖДЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО СИОНИЗМА

БАЗЕЛЬСКИЙ КОНГРЕСС

СОПРОТИВЛЕНИЕ, ТРУДНОСТИ, ФИНАНСОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

ПОЕЗДКА В ПАЛЕСТИНУ, «ДРЕВНЯЯ НОВЬ»

СТАРАНИЯ И ПОПЫТКИ

ЭПИЛОГ

Иосиф Недава ВЛАДИМИР ЖАБОТИНСКИЙ: вехи жизни

ИСТОКИ

ЮНОСТЬ В ОДЕССЕ

МОЛОДЫЕ ГОДЫ

САМООБОРОНА

ГЕЛЬСИНГФОРСКАЯ ПРОГРАММА

ПРОПАГАНДИСТ СИОНИЗМА

КОНСТАНТИНОПОЛЬ

БОРЬБА ЗА ИВРИТ

ЕВРЕЙСКИЙ ЛЕГИОН

ИЕРУСАЛИМ, 1920

АРЕСТАНТ КРЕПОСТИ АКО

В СИОНИСТСКОМ РУКОВОДСТВЕ

БЕЙТАР И ГА-ЦОАР

НА СИОНИСТСКИХ КОНГРЕССАХ

ПРИГОВОРЕН К ИЗГНАНИЮ

ПРОЦЕСС СТАВСКОГО

НОВАЯ СИОНИСТСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

ПРОТИВ «РАЗДЕЛА» И «СДЕРЖАННОСТИ»

ЭВАКУАЦИЯ

НАВСТРЕЧУ ВООРУЖЕННОМУ ВОССТАНИЮ

ИТОГ

ЕГО СИОНИСТСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ

INFO

Примечания