Юлиан Семенович Семенов. Семнадцать мгновений весны

Памяти отца посвящаю

1

Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и, хотя тона кругом были весенние, осторожные, похожие на тонкую акварель, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.

Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Того, сопутствующего весне, сильного запаха прошлогодней еловой и осиновой прели еще не было, а соловей заливался вовсю — щелкал, рассыпался трелью — пустой и беззащитной в этом черном, тихом парке.

Штирлиц вспомнил деда. Бородатый, с мохнатыми бровями старик умел разговаривать с птицами. Он подманивал синиц, садился под деревом и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими — быстрыми, и птицы совсем не боялись его.

— Пинь-пинь-тарарах! — высвистывал дед.

Синицы отвечали ему — доверительно и весело.

Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями.

«Замерзнет, бедный, — подумал Штирлиц и, запахнув шинель, вернулся в дом. — И помочь никак нельзя: только одна птица не верит людям — соловей».

Штирлиц посмотрел на часы: было ровно семь.

«Сейчас он придет, — подумал Штирлиц. — Он всегда был точен. Я сам просил его идти от станции через лес, чтобы ни с кем не встречаться. Ничего. Я подожду. Здесь приятно ждать — такая красота...»

Этого агента Штирлиц всегда принимал здесь, в маленьком особнячке на берегу озера. Эта конспиративная квартира была самой удобной: тихая, вдали от людских глаз, в дубовом лесу. Он три месяца уговаривал обергруппенфюрера СС Поля выделить ему деньги на приобретение виллы у детей погибших при бомбежке танцоров «Оперы». Детки просили много, и Поль, отвечавший за хозяйственную политику СС и СД, категорически отказывал Штирлицу. «Вы сошли с ума, — говорил он. — Можете снять что-нибудь поскромнее. Откуда эта тяга к роскоши? Мы не можем швырять деньги направо и налево! Это бесчестно по отношению к нации, несущей бремя войны».

Штирлицу пришлось привезти сюда своего шефа — начальника политической разведки службы безопасности тридцатичетырехлетнего бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга. Тонкий ценитель красоты, интеллектуал и умница, Шелленберг прекрасно понимал, что лучшего места для бесед с серьезными агентами, чем здесь, найти невозможно. Через подставных лиц была произведена покупка, и некий Бользен, главный инженер «химического народного предприятия имени Роберта Лея», получил право пользования виллой. Он же нанял сторожа за высокую плату и хороший паек. Бользеном был штандартенфюрер СС фон Штирлиц.

...Кончив сервировать стол, Штирлиц включил приемник. Лондон передавал веселую музыку. Оркестр американца Глэна Миллера играл композицию из «Серенады Солнечной долины». Этот фильм понравился Гиммлеру, и в Швеции была закуплена одна копия. С тех пор ленту довольно часто смотрели в подвале на Принц-Альбрехтштрассе, особенно во время ночных бомбежек, когда нельзя было допрашивать арестованных.

Штирлиц позвонил сторожу и, когда тот пришел, сказал:

— Сегодня можете поехать в город, к детям. Завтра возвращайтесь к шести утра и, если я еще не уеду, заварите мне крепкий кофе, самый крепкий, какой только сможете...

«Юстас — Алексу.

Из Берлина.

Справка о численном и боевом составе групп армий на Восточном фронте по состоянию на февраль.

1. Группа армий «Курляндия» — 20 соединений

численный состав — 232 тысячи человек

боевой состав — 110 тысяч человек

2. Группа армий «Север» — 28 соединений

численный состав — 384 тысячи человек

боевой состав — 141 тысяча человек

3. Группа армий «Висла» — 37 соединений

численный состав — 527 тысяч человек

боевой состав — 280 тысяч человек

4. Группа армий «Центр» — 43 соединения

численный состав — 413 тысяч человек

боевой состав — 191 тысяча человек

5. Группа армий «Юг» — 35 соединений

численный состав — 449 тысяч человек

боевой состав — 143 тысячи человек

Общий численный состав — 2 миллиона 5 тысяч человек

Общий боевой состав — 865 тысяч человек

Источник — подполковник армии резерва».

«Шварц — Алексу.

Из Вены.

Содержание — численность армии резерва по состоянию на 1.2.1945 года:

а) резервный состав, включая выздоравливающих, — 546 тысяч человек;

б) постоянный состав учебных воинских частей — 147 тысяч человек;

в) курсанты военных школ и курсов — 113 тысяч человек;

г) находящиеся на излечении в госпиталях — 650 тысяч человек;

д) ландверные части — 205 тысяч человек;

е) гарнизонные части — 18 тысяч 500 человек;

ж) прочие службы и воинские части — 143 тысячи человек;

з) не учтенный личный состав — 310 тысяч человек.

Всего — 2 миллиона 132 тысячи 800 человек.

Источник — стенографист ОКВ».

«Гретта — Алексу.

Полученные документы дают возможность вывести, что в январе 1945 года промышленность Германии выпускала: боеприпасов — в три раза больше, чем в 1941 году; вооружений — в два раза больше, чем в 1941 году; танков — в семь раз больше, чем в 1941 году; самолетов — в три раза больше, чем в 1941 году; кораблей — в полтора раза больше, чем в 1941 году.

Источник — секретарь помощника рейхсминистра Шпеера по вопросам планирования».

«Зигфрид — Алексу.

Из Копенгагена.

Вчера яхта под испанским флагом приняла на борт двух высших офицеров СД. Яхта «Небесная лазурь» вышла в Стокгольм. Офицеры СД отплыли с документами инженеров-гидрологов. Их провожал шеф политической разведки Шелленберг.

Источник — портовая карантинная служба».

«Анжела — Алексу. Из Мюнхена.

В местное отделение РСХА приезжают машины высших офицеров СС. Здесь они берут другие автомобили, чаще всего французских или американских фирм, и на этих машинах выезжают в Швейцарию. Вчера пять таких машин в течение дня выехали в Швейцарию.

Источник — мастер технического обслуживания автомобилей погранрайона».

«Томас — Алексу.

Из Лейпцига.

Каждый день банк для торговли переводит в Испанские банки — точные названия выяснить пока не удалось — значительные суммы денег. От 100000 до 400000 марок вносят рядовые члены партии или их жены. По сведениям, которые удалось навести, эти деньги им принадлежать не могут.

Источник — кассир банка».

Все эти данные, пришедшие к Алексу — руководителю советской разведки, были самым тщательным образом — по возможности — перепроверены. Перепроверка подтвердила истинность полученных сообщений. После этого они были отправлены для ознакомления всем членам ГКО[1].

Руководитель разведки справедливо полагал, что в ближайшие дни он получит какое-то в высшей мере сложное задание, поскольку складывалась картина занятная, довольно сложная, со многими вопросительными знаками.

— На всякий случай, — сказал он своему секретарю, — свяжитесь с радио. Пусть они подготовят спецпередачу для Юстаса. Ничего конкретного — пусть ждет задания. Я отчего-то убежден, что задание придется выполнять ему. Я очень хочу надеяться, что он его выполнит и что это будет его последнее задание.

...После того как в январе 1945 года русские ворвались в Краков и город, столь тщательно заминированный, остался целехоньким, Кальтенбруннер приказал доставить к нему шефа восточного управления гестапо Крюгера, отвечавшего за проведение в жизнь этой акции возмездия.

Кальтенбруннер долго молчал, приглядываясь к тяжелому, массивному лицу генерала, а потом очень тихо спросил:

— У вас есть какое-либо оправдание — достаточно объективное, чтобы фюрер мог поверить вам?

Мужиковатый, внешне простодушный Крюгер ждал этого вопроса и был готов к ответу. Но он обязан был сыграть целую гамму чувств: за пятнадцать лет пребывания в СС и партии он научился актерству. Крюгер знал, что сразу отвечать нельзя, как нельзя и полностью оспаривать свою вину. Он научился точности и режиссуре поведения во всем и всюду — даже дома ловил себя на том, что стал совершенно другим человеком. Он заметил, что иногда ночью, проснувшись, долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине: ему казалось, что и здесь, в темной комнате, кто-то холодноглазый и спокойный продолжает наблюдать за ним. Сначала он еще изредка говорил с женой — да и то шепотом, по ночам, но с развитием специальной техники, а Крюгер, как никто другой, знал ее успехи, он перестал вообще говорить вслух то, что временами позволял себе думать. Даже в лесу, гуляя с женой, он молчал или говорил о пустяках, потому что ему казалось, что в центре уже изобрели аппарат, способный записывать на расстоянии в километр или того больше.

Так, постепенно, в нем произошла перемена. Прежний Крюгер исчез, вместо него в оболочке знакомого всем и внешне ничуть не изменившегося человека существовал другой, созданный прежним, совершенно не знакомый никому, боявшийся не то что говорить правду, нет — боявшийся разрешать себе думать правду.

— Нет, — ответил Крюгер, нахмурившись, подавляя вздох, очень прочувствованно и тяжело, — достаточного оправдания у меня нет... И не может быть. Я — солдат, война есть война, и никаких поблажек себе я не жду.

Он играл точно. Он знал — чем суровее по отношению к самому себе он будет, тем меньше оружия оставит в руках Кальтенбруннера. Ничто так не бесит гончих, как бегство зайца, Крюгер, правда, не знал, как поведут себя гончие, ляг заяц и подними лапки; но отношения в СС были ему известны достаточно точно; чем сильнее он будет бичевать себя сам, чем меньше будет сопротивляться и оспаривать свою вину, тем мягче станет Кальтенбруннер или любой другой на его месте.

— Не будьте бабой, — сказал Кальтенбруннер, закуривая, и Крюгер понял, что линия его поведения была абсолютно точной; он выигрывал самого себя. — Надо проанализировать провал, чтобы не повторять этого впредь.

Крюгер сказал:

— Обергруппенфюрер, я понимаю, что моя вина — безмерна. Но я хотел бы, чтобы вы выслушали штандартенфюрера Штирлица. Он был полностью в курсе нашей операции и может подтвердить: все было подготовлено в высшей мере тщательно и добросовестно.

— Какое отношение к операции имел Штирлиц? — пожал плечами Кальтенбруннер. — Он из разведки, он занимался в Кракове иными вопросами.

— Я знаю, что он занимался в Кракове пропавшим ФАУ, но считал своим долгом посвятить его во все подробности нашей операции, справедливо полагая, что, вернувшись, он доложит или рейхсфюреру или вам о том, как мы организовали дело. Я ждал каких-то дополнительных указаний от вас, но так ничего и не получил.

— Штирлиц входил в состав лиц, подлежащих ознакомлению с этой операцией?

— Этого я не знаю.

Кальтенбруннер вызвал секретаря и попросил его:

— Пожалуйста, узнайте, был ли внесен Штирлиц из шестого управления в список лиц, допущенных к проведению операции «Шварцфайер».

Когда секретарь ушел, Крюгер, поняв, что слишком рано начал подставлять под удар Штирлица, отработал назад.

— Всю вину несу один я, — продолжал он, опустив голову, выдавливая из себя глухие, тяжелые слова. Мне будет очень больно, если вы накажете Штирлица. Я глубоко уважаю его как преданного борца. Мне нет оправдания, и я смогу искупить свою вину только кровью на поле битвы.

— А кто будет бороться с врагами здесь?! Я?! Один?! Это слишком просто — умереть за родину и фюрера на фронте! И куда сложнее жить здесь, под бомбами, и выжигать каленым железом скверну. Здесь нужна не только храбрость, но и ум! Большой ум, Крюгер!

Крюгер понял: отправки на фронт не будет, а это самое страшное наказание. И не столько страшно из-за русских пуль — на фронте у него будет, естественно, командная должность, — просто он знал, какую яростную нелюбовь питали к бывшим сотрудникам СД армейские офицеры. Они только искали повода, чтобы подвести людей СД под суд партийного или военного трибунала — а там пощады ждать не приходилось, законы фронта — смертельные законы...

Секретарь, неслышно отворив дверь, положил на стол Кальтенбруннера несколько тонких папок. Кальтенбруннер перелистал папки и, удивленно хмыкнув, сказал:

— Спасибо. Узнайте, пожалуйста, был ли на приеме у руководства Штирлиц после возвращения из Кракова — и если был, то у кого. Поинтересуйтесь также, какие вопросы он затрагивал в беседе.

— Я уже поинтересовался, — ответил секретарь, — на всякий случай. Нет, по приезде Штирлиц сразу же переключился на работу по выявлению стратегического передатчика, работающего на Москву...

Крюгер вспомнил, как он прослушивал в Кракове разговор полковника абвера Берга с генералом Нойбутом, когда тот просился на фронт. Крюгер решил повторить это: его вдруг осенило, что Кальтенбруннер, как все жестокие люди, предельно сентиментален.

— Обергруппенфюрер, тем не менее я прошу вас позволить мне уйти на передовую.

— Сядьте, — сказал Кальтенбруннер, — и не будьте Гретхен. Сегодня можете отдохнуть, а завтра подробно, в деталях, напишете мне все об операции. Там подумаем, куда вас направить на работу... Людей мало, а дел много, Крюгер. Очень много дел...

Когда Крюгер ушел, Кальтенбруннер вызвал секретаря и попросил его:

— Подберите мне все дела Штирлица за последний год-два, но так, чтобы об этом не узнал Шелленберг. Не надо вносить паники: Штирлиц ценный работник и смелый человек, не стоит бросать на него тень. Просто-напросто обычная товарищеская взаимная проверка... И заготовьте приказ на Крюгера: мы отправим его заместителем начальника пражского гестапо — там горячее место...

— Как вы думаете, пастор, чего больше в человеке: человека или животного?

— Я думаю, что этого в человеке поровну.

— Так не может быть.

— Может быть только так.

— Нет.

— В противном случае что-нибудь одно давно бы уже победило.

— Вы упрекаете нас в том, что мы апеллируем к низменному, считая духовное вторичным. Духовное действительно суть вторично. Духовное вырастает как грибок на основной закваске.

— И эта закваска?

— Честолюбие. Это то, что вы называете похотью, а я называю здоровым желанием спать с женщиной и любить ее. Это здоровое стремление быть первым в своем деле. Без этих устремлений все развитие человечества умерло бы. Церковь немало приложила сил к тому, чтобы затормозить развитие человечества. Вы понимаете, о каком периоде церкви я говорю?

— Да, да, конечно, я знаю этот период. Я прекрасно знаю этот период, но я знаю и другое. Я перестаю видеть разницу между вашим отношением к человеку и тем отношением к человеку, которое проповедует фюрер.

— Да?

— Да. Он видит в человеке честолюбивую бестию. Здоровую, сильную, желающую отвоевать себе жизненное пространство.

— Вы не представляете себе, как вы неправы, ибо фюрер видит в каждом немце не просто бестию, но белокурую бестию.

— А вы видите в каждом человеке бестию вообще.

— А я вижу в каждом человеке то, из чего он вышел. А человек вышел из обезьяны. А обезьяна суть животное.

— Тут мы с вами расходимся. Вы верите в то, что человек произошел от обезьяны; вы не видели той обезьяны, от которой он произошел, и эта обезьяна ничего вам не сказала на ухо на эту тему. Вы этого не пощупали, вы этого не можете пощупать. И верите в это, потому что эта вера соответствует вашей духовной организации.

— А вам бог сказал на ухо, что он создал человека?

— Разумеется, мне никто ничего не сказал, и я не могу доказать существование божье, это недоказуемо, в это можно только верить. Вы верите в обезьяну, а я верю в бога. Вы верите в обезьяну, потому что это соответствует вашей духовной организации; я верю в бога, потому что это соответствует моей духовной организации.

— Здесь вы несколько подтасовываете. Я не верю в обезьяну. Я верю в человека.

— Который произошел от обезьяны. Вы верите в обезьяну в человеке. А я верю в бога в человеке.

— А бог, он что — в каждом человеке?

— Разумеется.

— Где он в фюрере? Где он в Геринге? Где он в Гиммлере?

— Вы задаете трудный вопрос. Мы же говорим с вами о природе человеческой. Разумеется, в каждом из этих негодяев можно найти следы падшего ангела. Но, к сожалению, вся их природа настолько подчинилась законам жестокости, необходимости, лжи, подлости, насилия, что практически там уже ничего и не осталось человеческого. Но я в принципе не верю, что человек, рождающийся на свет, обязательно несет в себе проклятие обезьяньего происхождения.

— Почему проклятие обезьяньего происхождения?

— Я говорю на своем языке.

— Значит, надо принять божеский закон по уничтожению обезьян?

— Скорее всего, нет.

— Вы все время очень нравственно уходите от ответа на вопросы, которые меня мучают. Вы не даете ответа «да» или «нет», а каждый человек, ищущий веры, любит конкретность, и он любит одно «да» и одно «нет». У вас же есть «да нет», «нет же», «скорее всего, нет» и прочие фразеологические оттенки «да». Вот именно это меня глубоко, если хотите, отталкивает не столько от вашего метода, сколько от вашей практики.

— Вы неприязненно относитесь к моей практике. Ясно... И тем не менее практически вы прибежали из концлагеря ко мне. Интересно, как это увязать?

— Это лишний раз свидетельствует о том, что в каждом человеке, как вы говорите, наличествует и божественное и обезьянье. Если бы во мне наличествовало только божественное, я бы к вам не обратился. Не стал бы убегать, а принял бы смерть от эсэсовских палачей, подставил бы им вторую щеку, чтобы пробудить в них человека. Вот если бы вам пришлось попасть к ним, интересно, вы бы подставили вторую щеку или постарались избежать удара?

— Что значит — подставить вторую щеку? Вы опять проецируете символическую притчу на реальную машину нацистского государства. Одно дело — подставить щеку в притче. Как я вам уже говорил, эта притча совести человеческой. Другое дело — попасть в машину, которая не спрашивает у тебя, подставляешь ты вторую щеку или нет. Попасть в машину, которая в принципе, в идее своей лишена совести... Разумеется, с машиной, или с камнем на дороге, или со стеной, на которую ты натыкаешься, нечего общаться так, как ты общаешься с другим существом.

— Пастор, мне неловко, — может быть, я прикасаюсь к вашей тайне, но фрау Айзенштадт сказала мне... Может быть, она проговорилась и я не смею задавать вам этот вопрос... Вы что, были в свое время в гестапо?

— Ну что же я могу вам сказать? Я был там...

— Понятно. Вы не хотите касаться этого вопроса, ибо для вас это болезненный вопрос. А не думаете ли вы, пастор, что после окончания войны ваша паства не будет верить вам?

— Мало ли кто сидел в гестапо.

— А если пастве шепнут, что пастора в качестве провокатора подсаживали в камеры к другим заключенным, которые не вернулись? А таких-то — вернувшихся, как вы, — единицы из миллионов... Не очень-то паства поверит вам... Кому вы тогда будете проповедовать свою правду?

— Разумеется, если действовать на человека подобными методами, можно уничтожить кого угодно. В этом случае навряд ли я смогу что бы то ни было исправить в моем положении.

— И что тогда?

— Тогда? Опровергать это. Опровергать, сколько смогу, опровергать до тех пор, пока меня будут слушать. Когда не будут слушать — умереть внутренне.

— Внутренне. Значит, живым, плотским человеком вы останетесь?

— Господь судит. Останусь так останусь.

— Ваша религия против самоубийства?

— Потому-то я и не покончу с собой.

— Что вы будете делать, лишенный возможности проповедовать?

— Я буду верить не проповедуя.

— А почему вы не видите для себя другого выхода — трудиться вместе со всеми?

— Что вы называете «трудиться»?

— Таскать камни для того, чтобы строить храмы науки, — хотя бы.

— Если человек, кончивший богословский факультет, нужен обществу только за тем, чтобы таскать камни, то мне не о чем говорить с вами. Тогда действительно мне лучше сейчас вернуться в концлагерь и сгореть там в крематории...

— Я лишь ставлю вопрос — а если? Мне интересно послушать ваше предположительное мнение — так сказать, фокусировку вашей мысли вперед.

— Вы считаете, что человек, который обращается к пастве с духовной проповедью, — бездельник и шарлатан? Вы не считаете это работой? У вас работа — это таскание камней, а я считаю, что труд духовный есть мало сказать равноправный с любым другим трудом — труд духовный есть особо важный.

— Я сам по профессии журналист, и мои корреспонденции подвергались остракизму как со стороны нацистов, так и со стороны ортодоксальной церкви.

— Они подвергались осуждению со стороны ортодоксальной церкви по той элементарной причине, что вы неправильно толковали самого человека.

— Я не толковал человека. Я показывал мир воров и проституток, которые жили в катакомбах Бремена и Гамбурга. Гитлеровское государство назвало это гнусной клеветой на высшую расу, а церковь назвала клеветой на человека.

— Мы не боимся правды жизни.

— Боитесь! Я показывал, как эти люди пытались приходить в церковь и как церковь их отталкивала; именно паства отталкивала их, и пастор не мог идти против паствы.

— Разумеется, не мог. Я не осуждаю вас за правду. Я осуждаю вас за то, что вы показывали правду. Я расхожусь с вами в прогнозах на будущего человека.

— Пастор, а вам не кажется, что в своих ответах вы не пастырь, а политик?

— Просто вы видите во мне только то, что укладывается в вас. Вы видите во мне политический контур, который составляет лишь одну плоскость. Точно так же, как можно увидеть в логарифмической линейке предмет для забивания гвоздей. Логарифмической линейкой можно забить гвоздь, в ней есть протяженность и известная масса. Но это тот самый вариант, при котором видишь десятую, двадцатую функцию предмета, между тем как с помощью линейки можно считать, а не только забивать гвозди.

— Пастор, я ставлю вопрос, а вы, не отвечая, забиваете в меня гвозди. Вы как-то очень ловко превращаете меня из спрашивающего в ответчика. Вы как-то сразу превращаете меня из ищущего в еретика. Почему же вы говорите, что вы — над схваткой, когда вы тоже в схватке?

— Это верно: я в схватке, и я действительно в войне, но я воюю с самой войной.

— Вы очень материалистически спорите.

— Я спорю с материалистом.

— Значит, вы можете воевать со мной моим оружием?

— Я вынужден это делать.

— Послушайте... Во имя блага вашей паствы — мне нужно, чтобы вы связались с моими друзьями. Адрес я вам дам. Я доверю вам адрес моих товарищей... Пастор, вы не предадите невинных...

— Опять! Я же ответил вам...

Штирлиц кончил прослушивать эту магнитофонную запись, быстро поднялся и отошел к окну, чтобы не встречаться взглядом с тем, кто вчера просил пастора о помощи, а сейчас ухмылялся, слушая свой голос, пил коньяк и жадно курил.

— С куревом у пастора было плохо? — спросил Штирлиц не оборачиваясь.

Он стоял у окна — громадного, во всю стену — и смотрел, как вороны дрались на снегу из-за хлеба: здешний сторож получал двойной паек и очень любил птиц. Сторож не знал, что Штирлиц — из СД, и был твердо уверен, что коттедж принадлежит либо гомосексуалистам, либо торговым воротилам: сюда ни разу не приезжала ни одна женщина, а когда собирались мужчины, разговоры у них были тихие, еда — изысканная и первоклассное, чаще всего американское, питье.

— Да, я там замучился без курева... Старичок говорун, а мне хотелось повеситься без курева...

Агента звали Клаус. Его завербовали два года назад. Он сам шел на вербовку: бывшему корректору хотелось острых ощущений. Работал он артистично, обезоруживая собеседников искренностью и резкостью суждений. Ему позволяли говорить все: лишь бы работа была результативной и быстрой. Присматриваясь к Клаусу, Штирлиц с каждым днем их знакомства проникался к нему все большим и большим чувством страха.

«А может быть, он болен? — подумал однажды Штирлиц. — Жажда предательства тоже своеобразная болезнь. Занятно: Клаус полностью бьет Ломброзо[2] — он страшнее всех преступников, которых я видел, а как благообразен и мил...»

Штирлиц вернулся к столику, сел напротив Клауса, улыбнулся ему.

— Ну? — спросил он. — Значит, вы убеждены, что старик наладит вам связь?

— Да, это вопрос решенный. Я больше всего люблю работать с интеллигентами и священниками. Знаете, это поразительно — наблюдать, как человек идет на гибель. Иногда мне даже хотелось сказать иному: «Стой! Дурашка! Куда?!»

— Ну, это уж не стоит, — сказал Штирлиц, — это было бы неразумно.

— У вас нет рыбных консервов? Я схожу с ума без рыбы. Фосфор, знаете ли. Требуют нервные клетки...

— Я приготовлю вам хороших рыбных консервов. Каких вы хотите?

— Я люблю в масле...

— Это я понимаю... Какого производства? Нашего или...

— «Или», — засмеялся Клаус. — Пусть это не патриотично, но я очень люблю и продукты и питье, сделанные в Америке или во Франции...

— Я приготовлю для вас ящик настоящих французских сардин. Они в оливковом масле, очень пряные... Масса фосфора... Знаете, я вчера посмотрел ваше досье...

— Дорого бы я дал за то, чтобы взглянуть на него хоть одним глазом...

— Это не так интересно, как кажется... Когда вы говорите, смеетесь, жалуетесь на боль в печени — это впечатляет, если учесть, что перед этим вы провели головоломную операцию... А в вашем досье — скучно: рапорты, донесения. Все смешалось: ваши доносы, доносы на вас... Нет, это неинтересно... Занятно другое: я подсчитал, что по вашим рапортам, благодаря вашей инициативе, было арестовано девяносто семь человек... Причем все они молчали о вас. Все без исключения. А их в гестапо довольно лихо обрабатывали...

— Зачем вы говорите мне об этом?

— Не знаю... Пытаюсь анализировать, что ли... Вам бывало больно, когда людей, дававших вам приют, потом забирали?

— А как вы думаете?

— Я не знаю.

— Черт его поймет... Я, видимо, чувствовал себя сильным, когда вступал с ними в единоборство. Меня интересовала схватка... То, что будет с ними потом, — не знаю... Что будет потом с нами? Со всеми?

— Тоже верно, — согласился Штирлиц.

— После нас — хоть потоп. И потом, наши люди: трусость, низость, жадность, доносы. В каждом, просто-напросто в каждом. Среди рабов нельзя быть свободным... Это верно. Так не лучше ли быть самым свободным среди рабов? Я-то все эти годы пользовался полной духовной свободой...

Штирлиц спросил:

— Слушайте, а кто приходил позавчера вечером к пастору?

— Никто...

— Около девяти...

— Вы ошибаетесь, — ответил Клаус, — во всяком случае, от вас никто не приходил, я был там совсем один.

— Может быть, это приходили к пастору... Мои люди не разглядели лица.

— Вы наблюдали за его домом?

— Конечно. Все время... Значит, вы убеждены, что старик будет работать на вас?

— Будет. Вообще я чувствую в себе призвание оппозиционера, трибуна, вождя. Люди покоряются моему напору, логике мышления...

— Ладно. Молодчина, Клаус. Только не хвастайтесь сверх меры. Теперь о деле... Несколько дней вы проживете на одной нашей квартире... Потому что после вам предстоит серьезная работа, и причем не по моей части...

Штирлиц говорил правду: коллеги из гестапо сегодня попросили дать им на недельку Клауса: в Кёльне были схвачены два русских «пианиста». Их взяли за работой, прямо у радиоаппарата. Они молчали, к ним нужно было подсадить хорошего человека. Лучше, чем Клаус, не сыщешь. Штирлиц обещал найти Клауса.

— Возьмите в серой папке лист бумаги, — сказал Штирлиц, — и пишите следующее: «Штандартенфюрер! Я смертельно устал. Мои силы на исходе. Я честно работал, но больше я не могу. Я хочу отдыха...»

— Зачем это? — спросил Клаус, подписывая письмо.

— Я думаю, вам не помешает съездить на недельку в Инсбрук, — ответил Штирлиц, протягивая ему пачку денег. — Там казино работают и юные лыжницы по-прежнему катаются с гор. Без этого письма я не смогу отбить для вас неделю счастья.

— Спасибо, — сказал Клаус, — только денег ведь у меня много...

— Больше не помешает, а? Или помешает?

— Да в общем-то — не помешает, — согласился Клаус, пряча деньги в задний карман брюк. — Сейчас гонорею, говорят, довольно дорого лечить... — И он засмеялся.

— Вспомните еще раз: вас никто не видел у пастора?

— Нечего вспоминать — никто...

— Я имею в виду и наших людей.

— Вообще-то меня могли видеть ваши, если они наблюдали за домом этого старика. И то — вряд ли... Я не видел никого.

Штирлиц вспомнил, как неделю назад он сам одевал его в одежду каторжника, перед тем как устроить спектакль с прогоном заключенных через ту деревню, в которой теперь жил пастор Шлаг. Он вспомнил лицо Клауса тогда, неделю назад: его глаза лучились добротой и мужеством — он уже вошел в роль, которую ему предстояло сыграть. Тогда Штирлиц говорил с ним иначе, потому что в машине рядом сидел святой — так прекрасно было его лицо, скорбен голос и так точны были слова, которые он произносил.

— Это письмо мы опустим по пути на вашу новую квартиру, — сказал Штирлиц. — И набросайте еще одно — пастору, чтобы не было подозрений. Это попробуйте написать сами. Я не стану вам мешать, заварю еще кофе.

Когда он вернулся, Клаус держал в руках листок бумаги.

— «Честность подразумевает действие, — посмеиваясь, начал читать он, — вера зиждется на борьбе. Проповедь честности при полном бездействии — предательство: и паствы, и самого себя. Человек может себе простить нечестность, потомство — никогда. Поэтому я не могу простить себе бездействия. Бездействие — это хуже чем предательство. Я ухожу. Оправдайте себя. Бог вам в помощь». Ну как? Ничего?

— Лихо. Скажите, вы что: играете самого себя?

— Конечно. Я живу тысячи лет, потому что, работая с тем или иным человеком, играю себя: не того, который перед вами, а иного, неизвестного мне самому, неожиданного, красивого, смелого, сильного...

— Вы не пробовали писать?

— Нет. Если бы я мог писать — разве бы я стал... — Клаус вдруг смолк и украдкой глянул на Штирлица.

— Продолжайте, чудак... Мы ж с вами говорим в открытую. Вы хотели сказать — умей вы писать, разве бы вы стали работать на нас?

— Что-то в этом роде.

— Не в этом роде, — поправил его Штирлиц, — а именно это вы хотели сказать. Нет?

— Да.

— Молодец. Со мной-то — какой вам резон врать? Никакого нет резона. Выпейте виски, и тронем. Уже стемнело, скоро, видимо, прилетят.

— Квартира далеко?

— В лесу, километров десять. Там тихо, отоспитесь до завтра.

Уже в машине Штирлиц спросил:

— О бывшем канцлере Брюнинге[3] он молчал?

— Я же написал вам в отчете — сразу замыкался в себе. Я боялся на него жать...

— Правильно делали... И о Швейцарии он тоже молчал?

— Наглухо.

— Ладно. Подберемся с другого края. Важно, что он согласился помогать коммунисту. Ай да пастор!

Штирлиц убил Клауса выстрелом в висок. Он не говорил ему, как это любят показывать в фильмах, за что убивает его и от чьего имени. Они стояли на берегу озера, когда начался налет союзной авиации. Здесь была запретная зона, но пост охраны — это Штирлиц знал точно — находился в двух километрах. Во время налета сухой щелчок пистолетного выстрела не слышен. Он рассчитал, что Клаус упадет с бетонной площадки — раньше отсюда ловили рыбу — прямо в воду и следов крови на площадке не останется. Впрочем, это не суть важно: по ночам шел снег с дождем, так что кровь на бетонной площадке в запретной зоне — не так опасна. Вовсе не опасна — так точнее.

Клаус упал в воду молча, кулем. Штирлиц бросил в то место, куда он упал, пистолет (версия самоубийства на почве нервного истощения выстроилась точно, письма были написаны самим Клаусом), снял перчатки и пошел через лес к своей машине. До «Ам Дорфа» было сорок километров. Там жил пастор Шлаг. Штирлиц рассчитал, что он будет у него через час, — он предусмотрел все, даже возможность предъявления алиби по времени...

«Центр — Юстасу.

Известно ли вам о контактах нацистов с западными дипломатами в Стокгольме — и если да, то что именно? Что вы можете сообщить о Кляйсте, сотруднике Риббентропа?»

«Юстас — Центру.

По-моему, никакие серьезные контакты нацистов с Западом сейчас невозможны. По приказу Гитлера рейхсфюрер СС Гиммлер объявил, что он будет карать смертью всех изменников, которые решатся на контакты с союзниками. Доктор Кляйст является осведомителем гестапо в МИДе. Как удалось установить, никаких серьезных связей с Западом в прошлом не имел. Его миссия в Стокгольме была связана с вопросами протокола, и никаких — по моим сведениям — заданий по установлению связи с союзниками он не получал».

Шеф службы имперской безопасности СД Эрнст Кальтенбруннер говорил с сильным венским акцентом. Он знал, что это сердило фюрера и Гиммлера, и поэтому одно время занимался с отменным фонетистом, чтобы научиться истинному «хохдойч». Но из этой затеи ничего путного не вышло — он любил Вену, жил Веной и не мог заставить себя даже час в день говорить на «хохдейч» вместо своего веселого, правда, несколько вульгарного венского диалекта. Поэтому в последнее время Кальтенбруннер перестал подделываться под немцев и говорил со всеми так, как ему и следовало говорить, — по-венски. С подчиненными он говорил даже не по-венски, а на диалекте Инсбрука: в горах австрийцы говорят совершенно особенно, и Кальтенбруннеру порой нравилось ставить людей своего аппарата в тупик: сотрудники боялись переспросить непонятное слово и испытывали острое чувство растерянности и замешательства.

— Не Сиблиц, а Штирлиц, — хохотнул в трубку Кальтенбруннер, — по-моему, среди штатных работников Сиблицев нет, а ваши агенты меня не интересуют. Да, пожалуйста, и если можно — поскорее. Спасибо. Жду.

Он посмотрел на шефа гестапо группенфюрера СС Мюллера и сказал:

— Я не хочу будить в вас злобную химеру подозрительности по отношению к товарищам по партии и совместной борьбе, но факты говорят о следующем: первое — Штирлиц, косвенно правда, но все-таки причастен к провалу краковской операции. Он был там, но город по странному стечению обстоятельств остался невредим, хотя должен был взлететь на воздух. Второе — он занимался исчезнувшим ФАУ, но не нашел его, ФАУ исчез, и я молю бога, чтобы он утонул в болотах междуречья Вислы и Вислоки... Третье — он и сейчас курирует круг вопросов, связанных с оружием возмездия, и хотя явных провалов нет, но и успехов, рывков, очевидных побед мы тоже не наблюдаем. А курировать — это не значит только сажать инакомыслящих. Это также означает помощь тем, кто думает точно и перспективно... Четвертое — блуждающий передатчик, работающий на стратегическую, судя по коду, разведку большевиков, которым он занимался, по-прежнему работает в окрестностях Берлина. Я был бы рад, Мюллер, если бы вы сразу, не дожидаясь, пока нам принесут его дела, опровергли мои подозрения. Я симпатизирую Штирлицу, и мне хотелось бы получить у вас документальные опровержения моим внезапно появившимся подозрениям.

Мюллер работал сегодня всю ночь, не выспался, в висках шумело, поэтому он ответил без обычных своих грубоватых шуток:

— У меня на него никогда никаких сигналов не было. А от ошибок и неудач в нашем деле вряд ли кто гарантирован.

— То есть вам кажется, что я — здорово ошибаюсь?

В вопросе Кальтенбруннера были жесткие нотки, и Мюллер, несмотря на усталость, смог понять их.

— Почему же... — ответил он. — Появившееся подозрение нужно проанализировать со всех сторон, для чего же держать мой аппарат?.. Иначе нас можно считать бездельниками, уклоняющимися от фронта. Больше у вас нет никаких фактов? — спросил Мюллер.

Кальтенбруннер молчал, быстро сжевывая сигарету. Табак попал ему в дыхательное горло, и он долго кашлял, лицо его посинело, жилы на шее сделались громадными, взбухшими, багровыми.

— Как вам сказать, — ответил он, вытирая слезы. — Я даже и не знаю, как вам сказать... Я попросил несколько дней записывать его разговоры с нашими людьми. Те, кому я беспрекословно верю, открыто говорят друг с другом о трагизме положения, тупости наших военных, кретинизме Риббентропа, о болване Геринге, о том страшном, что ждет нас всех, если русские ворвутся в Берлин... А Штирлиц отвечает: «Ерунда, все хорошо, дела развиваются нормально...» Любовь к родине и фюреру заключается не в том, чтобы слепо врать друзьям по работе... Я спросил себя — а не болван ли он? У нас ведь много тупиц, которые бездумно повторяют абракадабру Геббельса. Нет, он не болван. Почему же он тогда неискренен? Или он никому не верит, или он чего-то боится, или он что-то затевает и хочет быть кристально чистым. А что он затевает в таком случае? Все его операции должны иметь выход за границу, к нейтралам... И я спросил себя — а вернется ли он оттуда? И если вернется — то не свяжется ли там с оппозиционерами или иными негодяями? Я не смог себе ответить точно — ни в положительном, ни в отрицательном аспекте...

Все перечисленные перед этими пункты Мюллер не ставил ни в грош: Кальтенбруннер был дилетантом в разведке. Но то, что он сказал сейчас, заставило Мюллера отдать дань аналитическому уму обергруппенфюрера. Пустяк, о котором он только что сказал, высвечивал Штирлица с совершенно неожиданной стороны.

Мюллер спросил:

— Сначала вы посмо´трите его досье, или сразу взять мне?

— Возьмите сразу вы, — схитрил Кальтенбруннер, успевший изучить все материалы. — Я сейчас должен ехать к фюреру.

Мюллер вопросительно посмотрел на Кальтенбруннера. Он ждал, что тот расскажет какие-нибудь свежие новости из бункера, но Кальтенбруннер ничего рассказывать не стал. Он выдвинул нижний ящик стола, достал бутылку «Наполеона», подвинул рюмку Мюллеру и спросил:

— Вы сильно пили?

— Совсем не пил.

— А почему глаза красные?

— Я не спал — было много работы по Праге: наши люди повисли на хвосте у подпольных групп. Там будет интересно в ближайшие недели.

— Крюгер будет вам хорошим подспорьем. Он отличный службист, хотя фантазии маловато. Выпейте коньяку, это взбодрит вас.

— От коньяка я, наоборот, совею. Я люблю водку.

— От этого не осовеете, — улыбнулся Кальтенбруннер и поднял свою рюмку. — Прозит!

Он выпил залпом, и кадык у него стремительно, как у алкоголиков, рванулся снизу вверх.

«Здорово пьет, — отметил Мюллер, выцеживая свой коньяк, — сейчас наверняка нальет себе вторую рюмку».

Кальтенбруннер закурил самые дешевые крепкие сигареты «Каро» и спросил:

— Ну, хотите повторить?

— Спасибо, — ответил Мюллер, — с удовольствием. Коньяк действительно отменно хорош.

2

Штирлиц решил для себя, что сегодня он высвободится пораньше и уедет с Принц-Альбрехтштрассе в Науэн: там в лесу, на развилке дорог стоял маленький ресторанчик Пауля, и, как год и как пять лет тому назад, сын Пауля безногий Томас каким-то чудом доставал свинину и угощал своих постоянных клиентов настоящим айсбайном с капустой или, на крайний случай, парной крольчатиной с маринованной свеклой.

Когда не было бомбежек, казалось, что никакой войны нет: так же, как и прежде, играла радиола и низкий голос Бруно Варнке напевал: «О, как прекрасно было там, на Могельзее...»

Но освободиться пораньше Штирлицу так и не удалось. К нему зашел Холтофф из гестапо и сказал:

— Я совсем запутался. То ли мой арестованный психически неполноценен, то ли его следует передать к вам, в разведку, потому что он говорит так, как говорят по радио эти английские свиньи.

Штирлиц пошел в кабинет к Холтоффу и просидел там до семи часов, слушая истерику астронома, арестованного позавчера местным гестапо в Ванзее. Он разбрасывал прокламации, написанные им самим. В прокламациях был разный текст. Холтофф подвинул Штирлицу целую папку. Штирлиц начал перебирать листочки, вырванные из ученической тетради: «Немцы! Прозрейте! Наши безумные вожди ведут нас к гибели. Мир проклинает нас! Кончайте войну! Сдавайтесь!» Таких прокламаций было больше всего. Другие были покороче: «Нами правят маньяки! Гитлеру — нет! Миру — да!»

И сейчас, сидя на табуретке, привинченной к полу, астроном истерично, в который раз уже, выкрикивал:

— Я больше не могу! Не могу! Я хочу жить! Просто жить — понимаете вы или нет! При фашизме, капитализме, большевизме! Я не могу больше так! Я задыхаюсь от вашей слепоты, глупости, безумия!

— Кто приказывал тебе писать прокламации? — методически, негромко повторял Холтофф. — Ты сам не мог дойти до такой гнусности. Кто передавал тебе этот текст? Твоей рукой водила чужая, вражеская воля. С кем ты снюхался из врагов, где и когда?

— Никогда и ни с кем я не снюхивался! Я боюсь говорить даже с самим собой! Я всего боюсь! — кричал астроном. — Неужели у вас нет глаз?! Неужели вы не понимаете, что все кончено?! Мы пропали! Неужели вы не понимаете, что каждая новая жертва сейчас — это вандализм! Вы все время твердили, что живете во имя нации! Так уйдите! Помогите остаткам нации! Вы обрекаете на гибель несчастных детей! Вы фанатики, жадные фанатики, дорвавшиеся до власти! Вы сыты, вы курите дорогие сигареты и пьете кофе! Дайте нам жить как людям, а не как бессловесным рабам! — Астроном вдруг замер, вытер пот с висков и тихо закончил: — Или убейте меня поскорее здесь, чем сходить с ума от понимания собственного бессилия и тупости нации, которую вы превратили в трусливое стадо...

— Погодите, — сказал Штирлиц. — Крик — не довод. У вас есть какие-либо конкретные предложения?

— Что? — испуганно спросил астроном.

Спокойный голос Штирлица, его манера неторопливо говорить, чуть при этом улыбаясь, произвели на астронома обратное впечатление: он уже за время ареста привык к крику и зуботычинам, к ним привыкают быстро, отвыкают — медленно.

— Я спрашиваю: каковы ваши конкретные предложения? Как нам спасти детей, женщин, стариков? Что вы предлагаете для этого сделать? Критиковать и злобствовать — всегда легче. Выдвинуть разумную программу действий — значительно труднее.

— Я отвергаю астрологию, — медленно, после долгого раздумья ответил астроном, — но я преклоняюсь перед астрономией. Меня лишили кафедры в Киле...

— Так ты поэтому и злобствуешь, собака?! — закричал Холтофф.

— Подождите, — сказал Штирлиц, досадливо поморщившись, — не надо кричать... Продолжайте, пожалуйста...

— Мы живем в год неспокойного солнца. Взрывы протуберанцев, передача огромной дополнительной массы солнечной энергии влияют на светила, на планеты и звезды, влияют на наше маленькое человечество...

— Вы, вероятно, — прервал его Штирлиц, — вывели какой-либо гороскоп? И поэтому так нервничаете?

— Гороскоп — это интуитивная, может быть даже гениальная, недоказанность. Нет, я иду от обычной, отнюдь не гениальной гипотезы, которую пытался выдвигать: о взаимосвязанности каждого живущего на земле с небом и солнцем... И эта взаимосвязь помогает мне точнее и трезвее оценивать происходящее на земле моей родины...

— Мне будет интересно поговорить с вами на эту тему подробнее, — сказал Штирлиц. — Вероятно, мой товарищ позволит вам пойти сейчас в камеру и пару дней отдохнуть, а после мы вернемся к этому разговору.

Когда астронома увели, Штирлиц сказал:

— Он в определенной степени невменяем, разве ты не видишь? Все ученые, писатели, артисты по-своему невменяемы. К ним нужен особый подход, потому что они живут своей, придуманной ими жизнью. Отправь этого чудака в нашу больницу на экспертизу. У нас сейчас слишком много серьезной работы, чтобы тратить время на безответственных, хотя, может быть, и талантливых болтунов. Если бы сейчас был мир, мы бы отправили его в лагерь, там бы он быстро перековался, а после приносил бы пользу рейху и нации, работая в институте или на кафедре... А сейчас...

— Но он говорит, как настоящий англичанин из лондонского радио... Или как проклятый социал-демократ, снюхавшийся с Москвой.

— Люди изобрели радио для того, чтобы его слушать. Вот он и наслушался. Нет, это несерьезно. Нас, как разведку, это не интересует. Будет целесообразно встретиться с ним через несколько дней: просто пощупать его — действительно ли он ученый или обычный псих. Если он серьезный ученый, мы войдем к Мюллеру или Кальтенбруннеру с просьбой: дать ему хороший паек и эвакуировать в горы, там, где сейчас цвет нашей науки, — пусть работает, он сразу перестанет болтать, когда не будет бомбежек и будет много хлеба с маслом и удобный домик в горах, в сосновом лесу... Нет?

Холтофф усмехнулся:

— Тогда бы никто не болтал, если бы у каждого был домик в горах, много хлеба с маслом и никаких бомбежек...

Штирлиц внимательно посмотрел на Холтоффа, дождался, пока тот, не выдержав его взгляда, начал суетливо перекладывать бумажки на столе с места на место, и только после этого широко и дружелюбно улыбнулся своему младшему товарищу по работе.

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали Кейтель, Йодль, посланник Хавель — от министерства иностранных дел, рейхслейтер Борман, обергруппенфюрер СС Фегеляйн — посланник ставки рейхсфюрера СС, рейхсминистр промышленности Шпеер, а также адмирал Фосс, капитан третьего ранга Людде-Нейрат, адмирал фон Путкамер, адъютанты, стенографистки.

Борман. Кто там все время расхаживает? Это мешает! И потише, пожалуйста, господа военные.

Путкамер. Я попросил полковника фон Белова дать мне справку о положении люфтваффе в Италии.

Борман. Я не о нем. Все говорят, и это создает постоянный, надоедливый шум.

Гитлер. Мне это не мешает. Господин генерал, на карту не нанесены изменения на сегодняшний день в Курляндии.

Йодль. Мой фюрер, вы не обратили внимания: вот коррективы сегодняшнего утра.

Гитлер. Очень мелкий шрифт на карте. Спасибо, теперь я увидел.

Кейтель. Генерал Гудериан снова настаивает на выводе наших дивизий из Курляндии.

Гитлер. Это неразумный план. Сейчас войска генерала Рендулича, оставшиеся в глубоком тылу русских, в четырехстах километрах от Ленинграда, притягивают к себе от сорока до семидесяти русских дивизий. Если мы уведем оттуда наши войска, соотношение сил под Берлином сразу же изменится — и отнюдь не в нашу пользу, как это кажется Гудериану. В случае, если мы уберем войска из Курляндии, на каждую немецкую дивизию под Берлином будет приходиться по крайней мере три русские.

Борман. Надо быть трезвым политиком, господин фельдмаршал...

Кейтель. Я военный, а не политик.

Борман. Это неразделимые понятия в век тотальной войны.

Гитлер. Для того чтобы нам эвакуировать войска, стоящие сейчас в Курляндии, потребуется — учитывая опыт Либавской операции — по крайней мере полгода. Это смехотворно. Нам отпущены часы, именно часы — для того, чтобы завоевать победу, рассчитывая при этом на реальные факты, а не на химерные выдумки. Каждый, кто может смотреть, анализировать, делать выводы, обязан ответить себе на один лишь вопрос: возможна ли близкая победа? Причем я не прошу, чтобы ответ был слепым в своей категоричности. Меня не устраивает слепая вера, я ищу веры осмысленной. Никогда еще мир не знал такого парадоксального в своей противоречивости союза, каким является коалиция союзников. Чужеродность идей, устремлений элементов и характеров может соседствовать без ущерба для себя — лишь поставленная в безвыходное положение: я имею в виду заключение в концентрационный лагерь, например, где, как говорят, прекрасно уживаются в одном доме папские нунции, коммунистические атеисты и французские радикалы вместе с британскими консерваторами. Безвыходность рождает союз. Это союз отчаяния, союз без надежд и без целей. В то время как цели России, Англии и Америки являются диаметрально противоположными, наша цель ясна всем нам. В то время как они движутся, направляемые разностью своих идеологических устремлений, мы движимы одним устремлением, ему подчинена наша жизнь. В то время как противоречия между ними растут и будут расти, наше единство теперь, как никогда раньше, обрело ту монолитность, которой я добивался многие годы этой тяжелой и великой кампании. Помогать разрушению коалиции наших врагов дипломатическими или иными путями — утопия. В лучшем случае утопия, если не проявление паники и утрата всяческой перспективы. Лишь нанося им военные удары, лишь демонстрируя несгибаемость нашего духа и неистощимость нашей мощи, мы ускорим конец этой коалиции, которая развалится при грохоте наших победных орудий. Ничто так не действует на западные демократии, как демонстрация силы. Ничто так не отрезвляет Сталина, как растерянность Запада, с одной стороны, и наши удары — с другой. Учтите, Сталину приходится сейчас вести войну не в лесах Брянска или на полях Украины. Он держит свои войска на территории Польши, Румынии, Венгрии. Русские, войдя в прямое соприкосновение с «не родиной», уже ослаблены и — в определенной мере — деморализованы. Но не на русских и не на американцев я сейчас обращаю максимум внимания. Я обращаю свой взор на немцев! Только наша нация может одержать и обязана одержать победу! В настоящее время вся страна стала военным лагерем. Вся страна — я имею в виду Германию, Австрию, Норвегию, часть Венгрии и Италии, значительную территорию Чешского и Богемского протектората, Данию и часть Голландии. Это — сердце европейской цивилизации. Это концентрация мощи — материальной и духовной. В наши руки попал материал победы. От нас, от военных, сейчас зависит — в какой мере быстро мы используем этот материал во имя нашей победы. Поверьте мне — после первых же сокрушительных ударов наших армий коалиция союзников рассыплется. Эгоистические интересы каждого из них возобладают над стратегическим видением проблемы. Я предлагаю во имя приближения часа нашей победы следующее: шестая танковая армия СС начинает контрнаступление под Будапештом, обеспечивая таким образом надежность южного бастиона национал-социализма в Австрии и Венгрии, с одной стороны, и подготавливая выход во фланг русским — с другой. Учтите, что именно там, на юге в Надьканиже, мы имеем семьдесят тысяч тонн нефти. Нефть — это кровь, пульсирующая в артериях войны. Я скорее пойду на сдачу Берлина, чем на потерю этой нефти, которая гарантирует мне неприступность Австрии, ее общность с итальянской миллионной группировкой Кессельринга. Далее: группа армий «Висла», собрав резервы, проведет решительное контрнаступление во фланги русских, использовав для этого померанский плацдарм. Войска рейхсфюрера СС, прорвав оборону русских, выходят к ним в тыл и овладевают инициативой. Поддерживаемые штеттинской группировкой, они разрезают фронт русских. Вопрос подвоза резервов для Сталина — это вопрос вопросов. Расстояния против него. Расстояния, наоборот, за нас. Семь оборонительных линий, укрывающих Берлин и — практически — делающих его неприступным, позволят нам нарушить каноны военного искусства и перебросить на запад значительную группу войск с юга и с севера. У нас будет резерв времени: Сталину потребуется два-три месяца для перегруппировки резервов, нам же для переброски армий — пять дней; расстояния Германии позволяют сделать это, бросив вызов традициям стратегии.

Йодль. Желательно было бы все же увязать этот вопрос с традициями стратегии...

Гитлер. Что вы хотели сказать, Йодль?

Йодль. Мне кажется, что это очень мудро и дальновидно, но я позволю себе не согласиться лишь с одним: с тем, чтобы не увязывать детали этого плана с традициями военной науки.

Гитлер. Речь идет не о деталях, а о целом. В конце концов, частности всегда могут быть решены в штабах группами узких специалистов. Военные имеют более четырех миллионов людей, организованных в мощный кулак сопротивления. Задача состоит в том, чтобы организовать этот мощный кулак сопротивления в сокрушающий удар победы. Мы сейчас стоим на границах августа 1938 года. Мы слиты воедино. Мы, нация немцев. Наша военная промышленность вырабатывает вооружений в четыре раза больше, чем в 1939 году. Наша армия в два раза больше, чем в том году. Наша ненависть страшна, а воля к победе неизмерима. Я спрашиваю вас — неужели мы не выиграем мир путем войны? Неужели военный успех не родит успех политический?

Кейтель. Как сказал рейхслейтер Борман — военный сейчас одновременно и политик.

Борман. Вы не согласны?

Кейтель. Я согласен.

Гитлер. Я прошу к завтрашнему дню подготовить мне конкретные предложения, господин фельдмаршал.

Кейтель. Да, мой фюрер. Мы приготовим общую наметку и, если вы одобрите ее, начнем отработку всех деталей.

Обергруппенфюрер СС Фегеляйн, шурин Гитлера, прибыв в ставку Гиммлера, проинформировал его о последнем заседании в бункере.

— Всякое политическое решение проблемы, — сказал он, — категорически отвергается фюрером.

— Как военные отнеслись к его плану? — спросил Гиммлер.

— С иронией. Как это ни странно, но именно военные сейчас пришли к твердому убеждению, что исход войны не может быть решен иными путями, кроме как политическими.

— Капитуляция? — спросил Гиммлер задумчиво. — Устали воевать?

— Почему же обязательно капитуляция? Переговоры...

Штирлиц приехал к себе в семь часов, когда только-только начинало темнеть. Он любил это время года: снега почти не было, по утрам высокие верхушки сосен освещались солнцем, и казалось, что уже лето и можно уехать на Могельзее на весь день и там ловить рыбу или спать в шезлонге.

Здесь, в Бабельсберге, совсем недалеко от Потсдама, в маленьком своем коттедже, он теперь жил один: его экономка неделю назад уехала в Тюрингию, в горы, к племяннице. Женщина не могла больше выдерживать бесконечных налетов, сдавали нервы.

Теперь у него убиралась дочка хозяина кабачка «К охотнику». Она была молоденькая, очень смышленая и красивая. «Наверное, саксонка, — думал Штирлиц, наблюдая за тем, как девушка управлялась с большим пылесосом в гостиной, вычищая ковер, — черненькая, а глаза голубые. Правда, акцент у нее берлинский, но все равно она, наверное, из Саксонии».

Штирлиц посмотрел на свои старомодные часы и подумал: «Пора менять. Если бы мой «ланжин» спешил или отставал, я бы к нему приноровился. Но эти то отстают, то спешат. Это плохо, совсем никуда не годится».

— Сколько времени? — спросил Штирлиц.

— Около семи...

Штирлиц усмехнулся: «Счастливая девочка... Она может себе позволить это «около семи». Самые счастливые люди на земле те, которые могут вольно обращаться со временем, ничуть не опасаясь за последствия... Но говорит она на берлинском, это точно. Даже с примесью мекленбургского диалекта...».

Услыхав шум подъезжающего автомобиля, он крикнул:

— Девочка, посмотри, кого там принесло?

Он услыхал, как дверь открылась, и девушка, заглянув к нему в маленький кабинет, где он сидел в кресле возле камина, сказала:

— К вам господин из полиции.

Штирлиц поднялся, потянулся с хрустом и пошел в прихожую. Там стоял унтершарфюрер СС с большой корзинкой в руке.

— Господин штандартенфюрер, ваш шофер заболел, я привез паек вместо него...

— Спасибо, — ответил Штирлиц. — Положите в холодильник. Девочка вам поможет.

Он не вышел проводить унтершарфюрера, когда тот уходил из дома. Он открыл глаза, только когда в кабинет неслышно вошла девушка и, остановившись у двери, тихо сказала:

— Если герр Штирлиц хочет, я могу оставаться и на ночь.

«Девочка впервые увидала столько продуктов, — понял он, — бедная девочка».

Он открыл глаза, снова потянулся и ответил:

— Не надо... А половину колбасы и сыр можешь взять себе без этого...

— Что вы, герр Штирлиц, — ответила она, — я не из-за продуктов...

— Ты влюблена в меня, да? Ты от меня без ума? Тебе снятся мои седины, нет?

— Седые мужчины мне нравятся больше всего на свете...

— Ладно, девочка, к сединам мы еще вернемся... После твоего замужества... Как тебя зовут?

— Мари... Я ж говорила... Мари...

— Да, да, прости меня. Мари. Мария Магдалина. Вы все грешницы, маленькие Мари, нет? Возьми колбасу и не кокетничай. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— О, совсем уже взрослая девушка. Ты давно из Саксонии?

— Давно. С тех пор, как сюда переехали мои родители.

— Ну иди, Мари, иди отдыхать. А то я боюсь, не начали бы они бомбить, тебе будет страшно идти, когда бомбят.

Девушка ушла. Штирлиц закрыл окна тяжелыми светомаскировочными шторами и включил настольную лампу. Нагнулся к камину и только тут заметил, что поленца сложены именно так, как он любил: ровным колодцем и даже береста лежала на грубом голубом блюдце.

«Я ей об этом не говорил... Или нет... Сказал. Мимоходом... Девочка умеет запоминать, — думал он, зажигая бересту, — мы все думаем о молодых, как старые учителя, и со стороны это, верно, выглядит очень смешно. А я уже привык думать о себе как о старике: сорок девять лет...».

Штирлиц дождался, пока огонь начал жадно лизать сухие березовые поленца, подошел к приемнику и включил его. Он услышал Москву: передавали старинные романсы. Штирлиц вспомнил, как однажды Геринг сказал своим штабистам: «Это непатриотично — слушать вражеское радио, но временами меня так и подмывает послушать, какую ахинею они о нас несут». Штирлиц понял тогда, что Геринг — неумный трус: сигналы о том, что он слушает вражеское радио, поступали и от его прислуги, и от шофера, завербованного Мюллером. Если «наци № 2» таким образом пытается выстроить свое алиби, это свидетельствует о его трусости и полнейшей неуверенности в завтрашнем дне. Наоборот, думал Штирлиц, ему не стоило бы скрывать того, что он слушает вражеское радио. Стоило бы просто комментировать соответствующим образом вражеские передачи, подвергать их осмеянию и грубо вышучивать. Это наверняка подействовало бы на Гиммлера, не отличавшегося особым изыском в мышлении.

Романс окончился тихим фортепьянным проигрышем. Далекий голос московского диктора, видимо немца, начал передавать частоты, на которых следовало слушать передачи по пятницам и средам. Штирлиц записывал цифры: это была шифровка, предназначенная для него, он ждал ее уже шесть дней. Он записывал цифры в стройную колонку. Цифр было много, и диктор, видимо опасаясь, что их не успеют записать, прочитал во второй раз.

А потом снова зазвучали прекрасные русские романсы.

Штирлиц достал из книжного шкафа томик Монтеня, перевел цифры в слова и соотнес эти слова с кодом, скрытым среди мудрых истин великого и спокойного французского мыслителя.

Кончив расшифровку полученной радиограммы, он сжег листочек с цифрами и словами, смешал пепел с золой в камине и выпил еще немного коньяку.

«Кем они считают меня? — подумал он. — Гением или всемогущим? Это же немыслимо... Я не могу поверить в такие контакты...»

Думать так у Штирлица были все основания, потому что задание, переданное ему через московское радио, гласило следующее.

«Алекс — Юстасу.

По нашим сведениям, в Швеции и Швейцарии появлялись высшие офицеры службы безопасности СД и СС, которые пытались найти выход на резидентуру союзников. В частности, в Берне люди СД пытались установить контакт с работниками Аллена Даллеса. Вам необходимо выяснить — являются ли эти попытки контактов: 1) дезинформацией, 2) личной инициативой высших офицеров СД, 3) выполнением задания центра.

В случае, если эти сотрудники СД и СС выполняют задание Берлина, необходимо выяснить, кто послал их с этим заданием. Конкретно: кто из высших руководителей рейха ищет контактов с Западом».

Юстасом был он, штандартенфюрер Штирлиц, известный в Москве как полковник Максим Максимович Исаев только трем высшим руководителям...

...За шесть дней перед тем как эта шифровка попала в руки Штирлица, Сталин, ознакомившись с последними донесениями советских разведчиков, вызвал на Ближнюю дачу начальника разведки и сказал ему:

— Только подготовишки от политики могут считать Германию окончательно обессиленной, а потому не опасной... Германия — это сжатая до предела пружина, которую должно и можно сломить, прилагая равно мощные усилия с обеих сторон. В противном случае, если давление с одной стороны превратится в подпирание, пружина может, распрямившись, ударить в противоположном направлении. И это будет сильный удар, во-первых, потому, что фанатизм гитлеровцев по-прежнему огромен, а во-вторых, потому, что военный потенциал Германии отнюдь не до конца истощен. Поэтому всякие попытки соглашения фашистов с возможными антисоветчиками Запада должны рассматриваться вами как задача номер один. Естественно, — продолжал Сталин — вы должны отдать себе отчет в том, что главными фигурами в этих возможных сепаратных переговорах будут скорее всего ближайшие соратники Гитлера, имеющие авторитет и среди партийного аппарата, и среди народа. Они, его ближайшие соратники, должны стать объектом вашего пристального наблюдения. Бесспорно, ближайшие соратники тирана, который на грани падения, будут предавать его, чтобы спасти себе жизнь. Это аксиома в любой политической игре. Если вы проморгаете эти возможные процессы — пеняйте на себя.

Где-то далеко завыли сирены воздушной тревоги, и сразу же залаяли зенитки. Электростанция выключила свет, и Штирлиц долго сидел возле камина, наблюдая за тем, как по черно-красным головешкам змеились голубые огоньки. «Если закрыть вытяжку, — лениво подумал Штирлиц, — через три часа я усну. Так сказать, почил в бозе... Мы так чуть не угорели с бабушкой на Якиманке, когда она прежде времени закрыла печку, а в ней еще были такие же дрова — черно-красные, с такими же голубыми огоньками. А газ, которым мы отравились, был бесцветным. И совсем без запаха... По-моему...»

Дождавшись, пока головешки сделались совсем черными и уже не было змеистых голубых огоньков, Штирлиц закрыл вытяжку, зажег большую свечу, вставленную в горлышко бутылки из-под шампанского, и подивился тому странному, что составил стеарин, обтекая бутылку. Он сжег много свечей, и бутылка почти не была видна: какой-то странный пупырчатый сосуд, вроде древних амфор, только бело-красный. Штирлиц специально просил своих друзей, выезжавших в Испанию, привозить ему цветные свечи: после эти диковинные стеариновые бутылки он раздаривал знакомым.

Где-то рядом рвануло подряд два тяжелых взрыва.

«Фугаски, — определил он. — Здоровые фугаски. Бомбят ребята славно. Просто великолепно бомбят. Обидно, конечно, если пристукнут в последние дни. Наши и следов не найдут. Вообще-то противно погибнуть безвестно. Сашенька, — вдруг увидел он лицо жены. — Сашенька маленькая и Сашенька большой... Теперь умирать совсем не с руки. Теперь надо во что бы то ни стало выкарабкаться. Одному жить легче, потому что не так страшно погибать. А повидав сына — погибать страшно. Идиоты пишут в романах: он умер тихо, на руках у любящих родственников. Нет ничего страшнее, чем умирать на руках своих детей, видеть их в последний раз, чувствовать их близость и понимать, что это навсегда, что это конец и тьма, и горе им...»

Однажды на приеме в советском посольстве на Унтер ден Линден Штирлиц, беседуя вместе с Шелленбергом с молодым советским дипломатом, хмуро — по своей обычной манере — слушал дискуссию русского и шефа политической разведки о праве человека на веру в амулеты, заговоры, приметы и прочую, по выражению секретаря посольства, «дикарскую требуху». В веселом споре этом Шелленберг был, как всегда, тактичен, доказателен и уступчив. Штирлиц злился, глядя, как он затаскивает русского парня в спор.

«Светит фарами, — подумал он, — присматривается к противнику. Характер человека лучше всего узнается в споре, это Шелленберг умеет делать, как никто другой».

— Если вам все ясно в этом мире, — продолжал Шелленберг, — тогда вы, естественно, имеете право отвергать веру человека в силу амулета. Но все ли вам так уж ясно? Я имею в виду не идеологию, но физику, химию, математику...

— Кто из физиков или математиков, — горячился секретарь посольства, — приступает к решению задачи, надев на шею амулет? Это нонсенс.

«Ему надо было остановиться на вопросе, — отметил для себя Штирлиц, — а он не выдержал — сам себе ответил. В споре важно задавать вопросы: тогда виден контрагент, да и потом, отвечать всегда сложнее, чем спрашивать...»

— Может быть, физик или математик надевает амулет, но не афиширует этого? — спросил Шелленберг. — Или вы отвергаете такую возможность?

— Наивно отвергать возможность. Категория возможности — парафраз понятия перспективы.

«Хорошо ответил, — снова отметил для себя Штирлиц. — Надо было отыграть... Спросить, например: «Вы не согласны с этим?» А он не спросил и снова подставился под удар».

— Так, может быть, и амулет нам подверстать к категории непонятой возможности? Или вы против?

Штирлиц пришел на помощь.

— Немецкая сторона победила в споре, — констатировал он, — однако истины ради стоит отметить, что на блестящие вопросы Германии Россия давала не менее великолепные ответы. Мы исчерпали тему, но я не знаю, каково бы нам пришлось, возьми на себя русская сторона инициативу в атаке — вопросами...

«Понял, братишечка?» — спрашивали глаза Штирлица, и по тому, как замер враз взбухшими желваками русский дипломат, Штирлицу стало ясно, что его урок понят...

«Не сердись, милый, — думал он, глядя на отошедшего парня, — лучше это сделать мне, чем кому-то другому... Только не прав ты про амулет... Когда мне очень плохо и я с открытыми глазами иду на риск, а у меня он всегда — смертельный, я надеваю на грудь амулет — медальон, в котором лежит прядь Сашенькиных волос... Мне пришлось выбросить ее медальон — он был слишком русским, и я купил немецкий, тяжелый, нарочито богатый, а прядь волос — золотисто-белых, ее, Сашенькиных, — со мной, и это мой амулет...»

Двадцать три года назад, во Владивостоке, он видел Сашеньку в последний раз, отправляясь по заданию Дзержинского с белой эмиграцией — сначала в Шанхай, потом в Париж. Но с того ветреного, страшного, далекого дня образ ее жил в нем; она стала его частью, она растворилась в нем, превратившись в часть его собственного «я»...

Он вспомнил свою случайную встречу с сыном в Кракове, поздней ночью. Он вспомнил, как «Гришанчиков» приходил к нему в гостиницу и как они шептались, включив радио, и как мучительно ему было уезжать от сына, который волею судьбы избрал его путь. Штирлиц знал, что сын сейчас в Праге, что он должен спасти этот город от взрыва — так же, как он с майором Вихрем спас Краков. Он знал, как сейчас сложно ему вести свое дело, но он также понимал, что всякая его попытка увидеться с сыном — из Берлина до Праги всего шесть часов езды — может поставить его под удар...

Штирлиц поднялся и, взяв свечу, подошел к столу. Он достал несколько листков бумаги и разложил их перед собой, словно карты во время пасьянса. На одном листе бумаги он нарисовал толстого высокого человека. Он хотел подписать внизу — Геринг, но делать этого не стал. На втором листке он нарисовал лицо Геббельса, на третьем сильное, со шрамом лицо: Борман. Подумав немного, он написал на четвертом листке — «рейхсфюрер СС». Это был титул его шефа Генриха Гиммлера.

Отложив в сторону три листка, Штирлиц подвинул ближе к себе лист бумаги с изображением Геринга и начал чертить понятные только ему одному кружки и квадраты, соединяя их линиями — то двумя жирными, то одной тонкой, а то и вовсе чуть заметным пунктиром.

...Разведчик, если он оказывается в средоточии важнейших событий, обязан быть человеком бесконечно эмоциональным, даже чувственным — сродни актеру; но этот ряд эмоциональной обнаженности должен быть наглухо закрыт хладнокровием логики: жесткой и четкой.

Когда Штирлиц ночью, да и то изредка, позволял чувствовать себя Исаевым, он рассуждал так. Что значит быть настоящим разведчиком? Собрать информацию, обработать объективные данные и передать их в центр — для политического обобщения и принятия решения? Или сделать свои, сугубо индивидуальные выводы, наметить свою перспективу, предложить свои выкладки? И считая, что ты, именно ты точно чувствуешь, чего ждать в будущем, — вправе ли ты, Максим Исаев, влиять на это будущее? Бич разведки, считал Исаев, заключается в том, что чрезмерное обилие текущей информации захлестывает перспективу, скрывает ее, делает решения субъективными, а отнюдь не объективными следствиями анализа правды: какой бы зловещей или радостной она ни была. Исаев считал, что если разведке разрешить заниматься планированием политики, тогда может оказаться, что рекомендаций будет много, а сведений — мало. Исаев считал, что он, разведчик, обязан быть в первую голову объективным. Очень плохо, когда разведка полностью подчинена политической, заранее выверенной линии: так было с Гитлером, когда он, уверовав в слабость Советского Союза, не прислушался к осторожным мнениям, высказывавшимся военными: Россия не так слаба, как кажется. Также плохо, когда разведка тщится подчинить себе политику. Идеально, когда разведчик имеет свою собственную перспективу на важнейшее развитие событий и предоставляет политикам ряд возможных, наиболее, с его точки зрения, целесообразных решений.

Разведчик, полагал Исаев, имеет право сомневаться в непогрешимости своих предсказаний, он не имеет права только на одно — отходить от объективного метода исследования действительности.

Приступая сейчас к последнему анализу того материала, который он смог собрать за все эти годы, Штирлиц поэтому обязан был взвесить все свои «за» и «против»: вопрос шел о судьбах миллионов людей, и ошибиться в анализе ему было никак нельзя.

..Впервые Штирлиц самым внимательным образом начал присматриваться к преемнику Гитлера — «наци № 2» Герингу в апреле 1942 года, после налета восьмисот американских «летающих крепостей» на Киль. Город был сожжен и разрушен. Геринг сообщил фюреру, что в налете участвовало триста вражеских самолетов. Гаулейтер Киля Грохе, поседевший за эти сутки, документально опроверг Геринга: в налете принимало участие восемьсот «летающих крепостей», а люфтваффе были бессильны и ничего не смогли сделать для того, чтобы спасти город.

Гитлер молча смотрел на Геринга, и только брезгливая гримаса пробегала по его лицу, и левая рука не находила себе места — казалось, что фюрер весь чешется, словно больной псориазом. Потом он взорвался.

— Ни одна вражеская бомба не упадет на города Германии?! — нервно, с болью заговорил он, не глядя на Геринга. — Кто говорил об этом нации? Кто уверял в этом нашу партию?! Я читал в книгах об азартных карточных играх — мне знакомо понятие блефа! Германия — не зеленое сукно ломберного стола, на котором можно играть в азартные игры! — Гитлер тяжело посмотрел на Геринга и продолжал: — Вы погрязли в довольстве и роскоши, Геринг! Вы живете в дни войны словно император или еврейский плутократ! Вы стреляете из лука оленей, а мою нацию расстреливают из пушек самолеты врага! Призвание вождя — это величие нации! Удел вождя — скромность! Профессия вождя — точное соотнесение обещаний с их выполнением!

Позже стало известно, что Геринг, выслушав эти слова Гитлера, вернулся к себе и слег с температурой и сильнейшим нервным припадком. Он всегда выезжал в те города, которые подвергались бомбардировкам, встречался там с народом, требовал оказания немедленной помощи пострадавшим, заново организовывал городскую ПВО и после этого ложился в постель с температурой: прыгало давление, пальцы становились ледяными, раскалывалась голова в висках, лоб схватывал тугой обруч боли. Гиммлер, стараясь получить в свое досье на Геринга компрометирующие материалы — а вдруг это все симуляция, — попросил достать ему врачебное заключение. Однако данные медицинского обследования подтвердили, что давление у Геринга действительно резко подскакивало.

Итак, в 1942 году впервые Геринг, официальный преемник Гитлера, был подвергнут такой унизительной критике, да еще в присутствии аппарата фюрера. Это событие немедленно легло в досье Гиммлера, и на следующий день, не испрашивая разрешения Гитлера, рейхсфюрер СС отдал директиву начать прослушивание всех телефонных разговоров «ближайшего соратника фюрера».

Впервые, да и то с санкции фюрера, Гиммлер в течение недели прослушивал разговоры рейхсмаршала после скандала с его братом Альбертом. После того как Геринг-старший перевел его из Вены в Прагу руководителем экспорта заводов «Шкода», Альберт, слывший защитником обиженных, написал на бланке брата письмо коменданту лагеря Маутхаузен: «Немедленно освободите профессора Киша, против которого нет серьезных улик». И подписался — «Геринг». Без инициалов. Перепуганный комендант концлагеря отпустил сразу двух Кишей: один из них был профессором, а второй — подпольщиком. Герингу стоило большого труда выручить брата: он вывел его из-под удара, рассказав об этом фюреру как о занятном анекдоте — это спасло дело, и Гиммлер немедленно ушел в сторону, рассказывая об этом так же шутливо, как говорил фюрер.

Главное, что отметил для себя Исаев в том, как фюрер кричал на Геринга после бомбежки Киля, было упоминание о роскоши и барстве. Именно то, на чем пытались играть десять лет все остальные сподвижники фюрера и что сам фюрер всегда брал под защиту, теперь было поставлено Гитлером в вину своему преемнику.

Однако и после этого события Гитлер повторял Борману:

— Никто иной не может быть моим преемником, кроме Геринга. Во-первых, он никогда не лез в самостоятельную политику, во-вторых, он популярен в народе, и, в-третьих, он — главный объект для карикатур во вражеской печати.

Это было сказано Гитлером о человеке, который вел всю практическую работу по захвату власти, о человеке, который совершенно искренне сказал — и не кому-нибудь, а жене, и не для диктофонов — он тогда не верил, что его когда-либо смогут подслушивать «братья по борьбе», — а ночью, в постели:

— Не я живу, но фюрер живет во мне...

Боевой летчик первой мировой войны, герой кайзеровской Германии, после неудачи первого нацистского выступления он сбежал в Швецию. Начал работать там летчиком гражданской авиации и однажды, когда вез князя Розена, в страшный шторм чудом усадил свой самолет в замке Роклштадт. Там он познакомился с дочерью полковника фон Фока Кариной фон Катцов, отбил ее у мужа, уехал в Германию, встретился с фюрером, вышел на демонстрацию национал-социалистов 9 ноября 1923 года, был ранен, чудом избежал ареста, эмигрировал в Инсбрук, где его уже ждала Карина. У них не было денег, но владелец отеля кормил их бесплатно: он был так же, как Геринг, национал-социалистом и страдал от засилья евреев, владевших семьюдесятью процентами отелей в Инсбруке. Потом Герингов пригласил в Венецию хозяин отеля «Британия», и там они жили до 1927 года, до того дня, как в Германии была объявлена амнистия. Менее чем через полгода он стал депутатом рейхстага вместе с другими одиннадцатью нацистами. Гитлер баллотироваться не мог: он был австрийцем.

Надо было готовиться к новым выборам. По решению фюрера Геринг ушел с партийной работы, он оставался только членом рейхстага. Задача его тогда заключалась в том, чтобы наладить связи с сильными мира сего — партия, намеревающаяся взять власть, должна иметь широкий круг связей. По решению партии он снял шикарный особняк на Баденштрассе: туда к нему начали приезжать принц Гогенцоллер, принц Кобург, магнаты. Душой дома была Карина: обаятельная женщина, аристократка, она импонировала всем — дочь высшего сановника Швеции, ставшая женой героя войны, изгнанника, борца, оппозиционера разнузданной западной демократии, которая не в силах противостоять большевистскому вандализму.

Каждый раз, перед тем как состояться приему, рано утром приезжал партайлейтер берлинской организации национал-социалистов Геббельс. Он был связным между партией и Герингом. Геббельс садился к роялю, а Геринг, Карина и Томас, ее сын от первого брака, пели народные песни: в доме лидера нацистов рейхстага не переносили разнузданных ритмов американского или французского джаза.

Именно сюда, в особняк, снятый на деньги партии, 5 января 1931 года приехали Гитлер, Шахт и Тиссен. Именно этот шикарный особняк услышал слова сговора финансовых и промышленных воротил с лидером национал-социалистов Гитлером.

А после была победа Гитлера. Карина улетела в Швецию и там умерла во время припадка эпилепсии. Ее последним желанием было — пусть Герман делает все, чтобы и впредь быть рабочим фюрера.

После рэмовского путча, когда в оппозицию к фюреру стали многие ветераны, считавшие, что он предал идею, заключив союз с капиталом, в низовых партийных кругах пошли разговоры:

— Геринг перестал быть Германом, он стал президентом... Он не принимает товарищей по партии, их унизительно ставят на очередь в его канцелярии... Он погряз в роскоши...

Сначала об этом говорили вполголоса только рядовые члены партии. Но когда Геринг в 1935 году построил под Берлином замок Каринхале, Гитлеру пожаловались на него уже не рядовые национал-социалисты, а главари — Лей и Заукель. Геббельс считал, что Геринг начал портиться еще в своем особняке.

— Роскошь засасывает, — говорил он. — Герингу надо помочь, он слишком дорог всем нам.

Гитлер поехал в Каринхале, осмотрел этот замок и сказал:

— Оставьте Геринга в покое... В конце концов, он один знает, как надо представляться дипломатам Запада. Пусть Каринхале будет резиденцией для приема иностранных гостей... Пусть! Герман этого заслужил. Будем считать, что Каринхале принадлежит народу, а Геринг только живет здесь...

В замке, как явствовало из перехваченного сообщения чешского посла Местного, Геринг проводил все время, перечитывая Жюля Верна и Карла Мэя — это были два его самых любимых писателя. Здесь он охотился на ручных оленей, а по вечерам просиживал долгие часы в кинозале: он мог смотреть по пять приключенческих фильмов подряд. Во время сеанса он успокаивал своих гостей.

— Не волнуйтесь, — говорил он, — конец будет хороший...

Штирлиц отложил бумагу с рисунком толстой фигуры Геринга и придвинул к себе листок с профилем Геббельса. За его похождения в Бабельсберге, где была расположена киностудия рейха и где жили все актрисы, его прозвали «бабельсбергским бычком». В досье на него хранилась запись беседы фрау Геббельс с Герингом, когда Геббельс был увлечен чешской актрисой Лидой Бааровой. Геринг тогда сказал его жене:

— Он разобьет себе лоб из-за баб. Позор! Человек, отвечающий за нашу идеологию, сам позорит себя случайными связями!

Фюрер рекомендовал фрау Геббельс развестись.

— Я поддержу вас, — сказал он, — а вашему мужу до тех пор, пока он не научится вести себя, как подобает истинному национал-социалисту — человеку высокой морали и святого соблюдения долга перед семьей, — я отказываю в личных встречах...

Сейчас это все ушло на задний план — в январе этого года Гитлер приехал в дом Геббельса на день рождения. Он привез фрау Геббельс букетик цветов и сказал:

— Я прошу простить меня за опоздание, но я объехал весь Берлин, пока смог достать цветы — гаулейтер Берлина партайгеноссе Геббельс закрыл все цветочные магазины: тотальной войне не нужны цветы...

Когда через сорок минут Гитлер уехал, Магда Геббельс сказала:

— К Герингам фюрер никогда бы не поехал...

Берлин лежал в развалинах, фронт проходил в ста сорока километрах от столицы тысячелетнего рейха, а сияющая Магда Геббельс торжествовала свою победу. Ее муж стоял рядом, и лицо его было бледно от счастья: после шестилетнего перерыва фюрер приехал в его дом...

«Это уже сейчас не суть важно, — продолжал размышлять Штирлиц, — это теперь все суета сует...»

Он нарисовал большой круг и стал неторопливо заштриховывать его четкими и очень ровными линиями. Он вспоминал сейчас все относящееся к дневникам Геббельса. Он знал, что дневниками Геббельса интересовался рейхсфюрер, и прилагал в свое время максимум усилий для того, чтобы как-то познакомиться с ними. Ему удалось посмотреть фотокопию только нескольких страниц. Память у Штирлица была феноменальной: он зрительно фотографировал текст, запоминая почти механически, без всяких усилий.

«9 декабря 1943 года. В Англии эпидемия гриппа, — записывал Геббельс. — Даже король болен. Хорошо бы, чтобы эта эпидемия стала фатальной для Англии, но это слишком замечательно, чтобы быть правдой.

2 марта 1943 года. Я не буду отдыхать до тех пор, пока все евреи не будут убраны из Берлина. После беседы со Шпеером в Оберзальцберге поехал к Герингу. У него в подвале 25 тысяч бутылок шампанского, у этого национал-социалиста! Он был одет в тунику, и от ее цвета у меня началась идиосинкразия. Но что делать, надо его принимать таким, каков он есть».

Штирлиц хмыкнул: он вспомнил, как Гиммлер то же самое, слово в слово, сказал о Геббельсе. Это было в сорок втором году. Геббельс жил тогда на даче, но не с семьей, в большом доме, а в маленьком скромном коттеджике, построенном «для работы». Коттедж стоял возле озера, и ограду можно было обойти по камышам — воды там было по щиколотку, и пост охраны СС находился в стороне. Туда к нему приезжали актрисы: они ехали на электричке и шли пешком через лес. Геббельс считал чрезмерной роскошью, недостойной национал-социалиста, возить к себе женщин на машине. Он сам проводил их через камыши, а после, под утро, пока СС спало, выводил их. Гиммлер, конечно же, узнал об этом. Вот тогда-то он и сказал: «Придется принимать его таким, каков он есть...»

Штирлиц скомкал листки с изображением Геринга и Геббельса, поджег их над пламенем свечи и, дождавшись, пока пламя начало жечь пальцы, бросил листки в камин. Поворошил красивой чугунной кочергой, снова вернулся к столу и закурил.

Потом подвинул к себе два оставшихся листка: Гиммлер и Борман.

«Геринга и Геббельса я исключаю. На них делать ставку не будут. Ни на того, ни на другого. Геринг, видимо, на переговоры мог бы пойти, но он в опале, он никому не верит. Геббельс? Нет. Этот не пойдет. Этот фанатичен, этот будет стоять до конца, но и на него опираться нельзя, потому что он сразу же начнет искать альянса. Один из двоих: Гиммлер или Борман. Если я смогу получить гарантии от одного из них, чтобы работать против всех остальных, — я выиграю. Если я просчитаюсь — буду трупом. Немедленно. На кого же из них ставить? Видимо, на Гиммлера. Видимо, он никогда не сможет пойти на переговоры — он знает, какой ненавистью окружено его имя... Да, видимо, на Гиммлера...»

Именно в это время Геринг — осунувшийся, бледный, с разламывающей голову болью, возвращался к себе в Каринхале из бункера фюрера. Сегодня утром он выехал на машине к фронту, к тому месту, где прорвались русские танки. Оттуда он сразу же ринулся к Гитлеру.

— На фронте нет никакой организации, — говорил он, — полный развал. Глаза солдат бессмысленны. Я видел пьяных офицеров. Наступление большевиков вселяет в армию ужас, животный ужас... Я считаю...

Гитлер слушал его, полузакрыв глаза, придерживая правой рукой локоть левой, которая все время тряслась мелкой дрожью.

— Я считаю... — повторил Геринг, но Гитлер не дал ему продолжать.

Он тяжело поднялся, покрасневшие глаза его широко раскрылись, усики дернулись в презрении.

— Я запрещаю вам впредь выезжать на фронт! — сказал он своим прежним, сильным голосом. — Я запрещаю вам распространять панику!

— Это не паника, а правда, — впервые в своей жизни возразил фюреру Геринг и сразу же почувствовал, как у него захолодели пальцы ног и рук. — Это правда, мой фюрер, и мой долг сказать вам эту правду!

— Замолчите! Занимайтесь лучше авиацией, Геринг! И не лезьте туда, где нужно иметь спокойную голову, провидение и силу. Это, как выяснилось, не для вас. Я запрещаю вам выезжать на фронт: отныне и навсегда.

Геринг был раздавлен и унижен, он чувствовал спиной, как вслед ему улыбались эти ничтожества — адъютанты фюрера Шмундт и Бургдорф.

В Каринхале его уже ждали штабисты люфтваффе: он приказал собрать своих людей, выходя из бункера. Но совещание начать не удалось — адъютант доложил, что приехал рейхсфюрер СС Гиммлер.

— Он просит разговора тет-а-тет, — сказал адъютант с той долей многозначительности, которая делала его работу столь загадочной для окружающих.

Геринг принял рейхсфюрера у себя в библиотеке. Гиммлер был, как всегда, улыбчив и спокоен. В руках у него была черная толстая кожаная папка. Он сел в кресло, снял очки, долго протирал стекла замшей, а потом без всяких вступлений сказал:

— Фюрер больше не может быть вождем нации.

— А что же делать? — машинально спросил Геринг, не успев даже толком испугаться слов, произнесенных лидером СС.

— Вообще-то в бункере войска СС, — так же спокойно, своим ровным голосом продолжал Гиммлер, — но не в этом, в конечном счете, дело. У фюрера парализована воля. Он не может принимать решений. Мы обязаны обратиться к народу.

Геринг посмотрел на толстую черную папку, лежавшую на коленях Гиммлера. Он вспомнил, как в сорок четвертом его жена, разговаривая по телефону с подругой, сказала: «Лучше приезжай к нам, говорить по телефону рискованно, нас прослушивают». Геринг вспомнил, как он тогда постучал пальцами по столу и сделал Эмми знак: «Не говори об этом, это безумие». И сейчас он смотрел на черную папку и думал, что там может быть диктофон и что этот разговор через два часа будет проигран фюреру. И тогда — конец.

«Он может говорить все, что угодно, — думал Геринг о Гиммлере. — Отец провокаторов не может быть честным человеком. Он уже знает про мой сегодняшний позор у фюрера. Он пришел довести до конца свою миссию».

Гиммлер, в свою очередь, понимал, что думает «наци № 2». Поэтому он, вздохнув, решил помочь ему. Он сказал:

— Вы — преемник, следовательно, вы — президент. Таким образом, я — рейхсканцлер.

Он понимал, что нация не пойдет за ним как за вождем СС. Ему нужна была фигура прикрытия. Лучшей, чем Геринг, фигуры прикрытия не было.

Геринг ответил — тоже автоматически:

— Это невозможно... — Он помедлил мгновение и добавил, очень тихо, рассчитывая, что шепот не будет записан диктофоном, если он спрятан в черной папке: — Это невозможно. Один человек должен быть и президентом и канцлером.

Гиммлер чуть улыбнулся, посидел несколько мгновений молча, а потом пружинисто поднялся, обменялся с Герингом партийным приветствием и неслышно вышел из библиотеки...

3

Штирлиц спустился из кабинета в гараж. По-прежнему бомбили, но теперь где-то в районе Цоссена — так ему, во всяком случае, казалось. Штирлиц открыл ворота, сел за руль и включил зажигание. Усиленный мотор его «Хорьха» заурчал ровно и мощно. Штирлиц выехал из гаража, прикрыл ворота и рванул машину. Он позволял себе вот так рвать машину с места, только когда был один, ночью, во время налета. Немецкие шоферы — большие аккуратисты, рвать машину с места может только иностранец: или славянин, или американец.

«Поехали, машинка», — подумал он по-русски, предварительно включив радио. Передавали легкую музыку. Во время налетов обычно передавали веселые песенки. Это вошло в обычай: когда здорово били на фронте или сильно долбали с воздуха, радио передавало веселые, смешные программы. «Ну, едем, машинка. Быстро поедем, чтобы не попасть под бомбу. Бомбы чаще всего попадают в неподвижные цели, а вероятность попадания в движущуюся цель уменьшается. Поедем со скоростью пятьдесят километров: значит, вероятность попадания уменьшится именно в пятьдесят раз...»

Он любил ездить на машине. Когда перед ним стояла задача и он не знал, как ее решить, то садился в свой «Хорьх» и ездил часами по дорогам вокруг Берлина. Сначала он просто смотрел перед собой, выжимая акселератор что было сил: скорость заставляла быть внимательным, надо было чувствовать себя слитым с машиной, и поэтому голова высвобождалась от всех мелких и больших, взаимоисключающих и, наоборот, дополняющих друг друга соображений. Скорость — помощница разума. Она дает возможность полного отключения. И только потом, когда рискованная, стремительная езда оканчивалась где-нибудь возле маленького кабачка — коньяк продавали без карточек в самые трудные дни войны, — можно было сесть за столик возле окна и, слушая, как шумит лес, выпить двойной «Якоби» и начать неторопливо обдумывать все то, что предстояло решить. После максимальной скорости думалось неторопливо. Пережитый риск помогает спокойствию в раздумьях — так, во всяком случае, было у Штирлица.

Его радисты — Эрвин и Кэт — жили в Кепенике, на берегу Шпрее. Они уже спали: и Эрвин и Кэт. Они в последнее время ложились спать очень рано, потому что Кэт ждала ребенка.

— Ты славно выглядишь, — сказал Штирлиц, — ты относишься к тому редкостному типу женщин, которых беременность делает неотразимыми.

— Беременность делает красивой любую женщину, — ответила Кэт. — Просто ты не имел возможности это замечать...

— Не имел возможности, — усмехнулся Штирлиц, — это ты верно сказала.

— Тебе кофе с молоком? — спросила Кэт.

— Откуда молоко? Я забыл привезти вам молоко... Черт...

— Я поменял костюм, — ответил Эрвин. — Ей надо обязательно хоть немного молока. Это, оказывается, огромная хитрость — пища для беременных.

Штирлиц погладил Кэт по щеке и спросил:

— Ты поиграешь нам что-нибудь?

Кэт села к роялю и, перебрав ноты, открыла Баха. Штирлиц отошел к окну и тихо спросил Эрвина:

— Ты проверял, они тебе не всадили какую-нибудь штуку в отдушину?

— Я проверял. По-моему, ничего нет. А что?

— Ничего. Все в порядке. Просто для страховки.

— Твои братья в СД уже изобрели новую гадость?

— А черт их знает. Наверное. Человечество больше всего любит чужие тайны.

— Ну? — спросил Эрвин. — Что?

Штирлиц хмыкнул и покачал головой.

— Понимаешь, — медленно заговорил он, — я получил задание... — Он снова хмыкнул. — Мне следует выяснить, кто из высших бонз собирается выйти на сепаратные переговоры с Западом... Они имеют в виду гитлеровское руководство, не ниже. Как тебе задача, а? Веселая? Там, видимо, считают, что если я не провалился за эти двадцать лет, — значит, я всесилен. Неплохо бы мне стать заместителем Гиммлера. Или вообще пробиться в фюреры. Хайль Штирлиц, а? Я становлюсь брюзгой, ты замечаешь?

— Тебе это идет, — ответил Эрвин.

— Как ты думаешь рожать, малыш? — спросил Штирлиц, когда Кэт перестала играть.

— По-моему, нового способа еще не изобрели, — ответила женщина.

— Я говорил позавчера с одним врачом-гинекологом... Я не хочу вас пугать, ребята... — Он подошел поближе к Кэт и попросил: — Играй, малыш, играй. Я не хочу вас пугать, хотя сам здорово испугался. Этот старый доктор сказал мне, что во время родов он может определить происхождение любой женщины.

— Я не понимаю, — сказал Эрвин.

Кэт оборвала музыку.

— Играй, малыш, играй, — попросил Штирлиц, — и не пугайся. Сначала выслушай, а после станем думать, как вылезать из каши. Понимаешь, женщины-то кричат во время родов.

— Спасибо, — улыбнулась Кэт, — а я думала, они поют песенки.

Штирлиц покачал головой, вздохнул.

— Понимаешь, малыш, они кричат на родном языке. На диалекте той местности, где родились. Значит, ты будешь кричать «мама» по-рязански...

Кэт продолжала играть, но Штирлиц увидел, как глаза ее — вдруг сразу — набухли слезами.

— Что станем делать? — спросил Эрвин.

— А если отправить вас в Швецию? Я, пожалуй, смогу это сделать.

— И останешься без последней связи? — спросила Кэт.

— Здесь буду я, — сказал Эрвин.

Штирлиц отрицательно покачал головой.

— Одну тебя не выпустят. Только если вместе с ним: он, как инвалид войны, нуждается в лечении в санатории, есть приглашение от немецких родственников из Стокгольма... Одну тебя не пустят. Ведь его дядя у нас числится шведским нацистом, а не твой...

— Мы останемся здесь, — сказала Кэт. — Ничего. Я стану кричать по-немецки.

— Можешь добавлять немного русской брани, но обязательно с берлинским акцентом, — пошутил Штирлиц. — Решение этого дела отнесем на завтра: подумаем не спеша и без героических эмоций. Поехали, Эрвин, надо выходить на связь. В зависимости от того, что мне завтра ответят, — мы и примем решение.

Через пять минут они вышли из дома. Эрвин держал в руке чемодан, в чемодане была рация. Они отъехали километров пятнадцать, к Рансдорфу, и там, съехав в лес, Штирлиц выключил мотор. По-прежнему продолжалась бомбежка. Эрвин посмотрел на часы и сказал:

— Начали?

— Начали, — ответил Штирлиц и глубоко затянулся крепкой французской сигаретой «Галуаз». — Начали, — повторил он.

«Юстас — Алексу.

По-прежнему убежден, что ни один из серьезных политиков Запада не пойдет на переговоры с СС или СД. Однако, поскольку задание получено, приступаю к его реализации.

Считаю, что оно может быть выполнено, если я сообщу часть полученных от вас данных Гиммлеру. Опираясь на его поддержку, я смогу выйти в дальнейшем на прямое наблюдение за теми, кто, по-вашему, нащупывает каналы возможных переговоров. Мой «донос» Гиммлеру — частности я организую здесь, на месте, без консультаций с вами — поможет мне информировать вас обо всех новостях — как в плане подтверждения вашей гипотезы, так и в плане опровержения ее. Иного пути в настоящее время не вижу. В случае одобрения прошу передать «добро» по каналу Эрвина».

— Он на грани провала, — сказал руководитель Центра, когда эта шифровка попала в Москву. — Если он пойдет напрямую к Гиммлеру — провалится сразу же, и ничто его не спасет. Даже если предположить, что Гиммлер решит поиграть им... Хотя — вряд ли, не та он фигура для игр рейхсфюрера СС. Передайте ему завтра утром немедленный и категорический запрет.

То, что знал Центр, Исаев знать не мог, потому что сведения эти, подобранные за несколько последних месяцев, давали отмычку к пониманию человека, фамилия которого была Гиммлер.

...Он проснулся сразу, всем телом — словно ощутив толчок в плечо. Он сел на кровати и быстро огляделся. Было очень тихо. Светящиеся стрелки маленького будильника стояли на пяти часах.

«Рано, — подумал Гиммлер, — надо еще поспать хоть часок».

Он зевнул, откинулся на подушки и повернулся к стене. В открытую форточку доносился шум леса. С вечера шел снег, и Гиммлер представил себе, какая сейчас красота — в этом тихом, пустом, зимнем лесу. Он вдруг подумал, что ему было бы страшно сейчас одному уйти в лес — так страшно, как в детстве.

— Нет, — вдруг неожиданно для самого себя тихо сказал Гиммлер, — нет, нет и нет.

Поднялся с кровати, накинул халат и подошел к столу. Не зажигая света, сел на краешек деревянного кресла и опустил руку на трубку черного телефона.

«Надо позвонить дочери, — подумал он. — Девочка обрадуется. У нее так мало радостей».

Под стеклом большого письменного стола расплывчато виднелись силуэты двух мальчишеских лиц.

Гиммлер неожиданно ясно увидел Бормана и подумал, что этот негодяй виноват в том, что он не может сейчас позвонить дочери и сказать: «Здравствуй, котенок, это папа. Какие сны ты видела, солнце мое?» Он не может сейчас позвонить и мальчикам из-за того, что они родились не от законного брака. Гиммлер помнил, как Борман молчал, когда в сорок третьем году он попросил в долг из партийной кассы восемьдесят тысяч марок, чтобы построить Марте, матери двух своих мальчиков, небольшую виллу в Баварии, подальше от бомбежек. Он помнил, как фюрер, узнав об этом от Бормана, несколько раз недоуменно разглядывал его во время совместных обедов в ставке. Он из-за этого не смог развестись с женой, хотя не жил в доме уже шесть лет. Он вынужден был появляться с ней на приемах.

«Борман здесь ни при чем, — продолжал думать Гиммлер, — я не прав. В этом моем горе толстая скотина ни при чем. Я бы пошел на все унижения, связанные с разводом. Но я никогда не смог бы травмировать девочку».

Гиммлер улыбнулся, вспомнив самое начало, когда было голодно и когда он жил с женой и маленькой девочкой в холодной комнате в Нюрнберге. Боже мой, как это было давно и в то же время совсем недавно. Всего восемнадцать лет тому назад. Он тогда был секретарем у Грегора Штрассера, «брата» фюрера. Он мотался по Германии, спал на вокзалах, питался хлебом и бурдой, именовавшейся кофе, налаживая связи между партийными организациями. Тогда, в 1926 году, он еще не понимал, что идея Штрассера — создать охранные отряды СС — была рождена не очевидной необходимостью, но начинавшейся борьбой против Рэма, вождя СА. Гиммлер тогда свято верил, что создание СС необходимо для охраны вождей партии от красных. Он свято верил, что главная задача красных — уничтожить великого вождя, единственного друга трудящихся немцев Адольфа Гитлера. Он повесил над своим столом огромный портрет Гитлера. Когда однажды Гитлер заехал к Штрассеру и увидел под своим громадным портретом веснушчатого худенького молодого человека, он сказал:

— Стоит ли одного из лидеров партии так высоко поднимать над остальными национал-социалистами?

Гиммлер ответил:

— Если бы вы были просто лидером, я бы не состоял в рядах партии. Я состою в рядах партии, у которой не лидер, а вождь!

Гитлер запомнил его. Штрассер тоже, казалось, был доволен ответом технического секретаря баварской организации НСДАП, но в глубине души он посетовал на неблагодарность человека, вытащенного им к руководству из мещанской безвестности. Предлагая фюреру назначить Гиммлера рейхсфюрером вновь организовавшихся отрядов СС, Штрассер тем не менее рассчитывал, что СС будут служить в первую голову ему, в его борьбе против Рэма — за влияние на партию и на фюрера. Двести первых эсэсовцев объединились под его началом, всего двести. Но без СС не было бы победы фюрера в 1933 году — Гиммлер отдавал себе в этом отчет. Однако после победы фюрер назначил его всего лишь начальником криминальной полиции Мюнхена. К Гиммлеру приехал Грегор Штрассер, человек, принимавший его в партию, теоретик и идеолог партии, выдвинувший идею создания отрядов СС. К тому времени Штрассер находился в оппозиции к фюреру, прямо заявляя ветеранам партии, что Гитлер продался промышленным тузам.

Но Гиммлер тогда оборвал Штрассера, сказав ему, что верность фюреру — долг каждого члена НСДАП.

— Вы можете вынести ваши сомнения на съезд, но вы не имеете права использовать ваш авторитет в оппозиционной борьбе — это наносит ущерб единству партии.

Дома в тот вечер Гиммлер, зная, что его квартира прослушивается центральным аппаратом полиции, подчинявшейся в то время Герингу, сказал за праздничным столом:

— Я мечтал заняться выведением элиты нации, организуя браки моих СС, выходцев из простых семей, с аристократками, а теперь мне предстоит иметь дело с врагами нации: коммунистами, евреями и попами. Но если этого хочет фюрер — так будет.

Гиммлер тщательно наблюдал за тем, что происходит в центре. Он видел, что упоение победой отодвинуло — в определенной мере — практическую работу на задний план. Ему казалось, и отнюдь не без основания, что вожди партии в Берлине только тем и занимаются, что выступают на митингах, проводят ночи на дипломатических приемах, — словом, пожинают сладкие плоды победы национал-социализма. Гиммлер считал, что все это — преждевременно. И он за какой-то месяц организовал в Дахау первый образцовый концентрационный лагерь.

— Это хорошая школа трудового воспитания истинной германской гражданственности у тех восьми миллионов, которые голосовали за коммунистов. Нелепо сажать все эти восемь миллионов в концлагеря. Надо сначала создать атмосферу террора в одном лагере и постепенно выпускать оттуда сломавшихся. Эти отпущенники будут лучшими агитаторами практики национал-социализма. Они смогут внушить и друзьям и детям религиозное послушание нашему режиму.

К нему приехал личный представитель Геринга. Много часов он провел в Дахау, а после спросил:

— Не кажется ли вам, что этот концлагерь вызовет резкое осуждение в Европе и Америке — хотя бы в силу того, что эта мера антиконституционна?

— Почему вы считаете арест врагов режима неконституционным?

— Потому что большинство людей, арестованных вами, не было даже в здании суда. Никакого обвинительного заключения, никакого намека на законность...

Гиммлер обещал подумать над этим вопросом. Представитель Геринга уехал, а Гиммлер написал личное письмо Гитлеру, в котором великолепно обосновал необходимость арестов и заключения в концлагеря без суда и следствия.

«Это, — писал он фюреру, — всего лишь гуманное средство спасти врагов национал-социализма от народного гнева. Не посади мы врагов нации в концлагеря, мы не могли бы отвечать за их жизнь: народ устроил бы самосуд над ними».

И чтобы это письмо не попало в руки кому бы то ни было из окружения фюрера, Гиммлер в тот же день собрал грандиозный митинг и сказал все это там, слово в слово, а назавтра эта его речь была напечатана во всех газетах.

А когда в конце 1933 года в берлинской полиции, подчиненной непосредственно Герингу, разразился скандал, Гиммлер ночью выехал из Мюнхена и утром получил аудиенцию у фюрера. Он просил отдать «продажную, старорежимную полицию» под контроль «лучших сыновей народа» — СС.

Гитлер не мог обижать Геринга. Он не ответил Гиммлеру ничего определенного. Просто, крепко пожав ему руку, он проводил его до дверей кабинета, близко, изучающе заглянул ему в глаза и, вдруг весело улыбнувшись, заметил:

— В будущем все-таки присылайте ваши умные предложения на день пораньше: я имею в виду вашу записку мне и идентичное выступление на митинге в Мюнхене.

Гиммлер уехал расстроенный. Но спустя месяц, без вызова в Берлин, он был назначен шефом политической полиции Мекленбурга и Любека; еще через месяц, 20 декабря, шефом политической полиции Бадена, 21 декабря — Гессена, 24 декабря — Бремена, 25 — Саксонии и Тюрингии, 27 — Гамбурга. За одну неделю он стал шефом полиции Германии, исключая Пруссию, по-прежнему подчинявшуюся Герингу.

Гитлер предложил Герингу компромисс: назначить Гиммлера шефом секретной полиции всего рейха, но с подчинением его Герингу. Рейхсмаршал принял это компромиссное предложение фюрера. Принял он это предложение без особого энтузиазма, ясно понимая, что в условиях тоталитарного режима тот будет победителем, кто властвует над тайной полицией. Возглавлять полицию человеку такого положения, как Геринг, — было унизительным. У него были титулы маршала, премьер-министра Пруссии, председателя рейхстага. Стать при этом еще и главным полицейским казалось ему унизительным. Поэтому он мог пойти по двум направлениям: либо сделать Гиммлера своим человеком, либо, сломав его, подчинить себе. По первому пути Геринг не пошел — слишком незначительным казался ему молчаливый, косноязычный и незаметный Гиммлер. Он пошел по второму пути. Он дал указание своему секретариату провести через канцелярию фюрера решение о присвоении Гиммлеру титула заместителя министра внутренних дел и шефа секретной полиции с правом участия в заседаниях кабинета, когда обсуждались вопросы полиции. Фразу «и безопасности рейха» он вычеркнул собственноручно. Это было бы слишком много для Гиммлера. После того как проект провели через канцелярию фюрера, Геринг дал указание опубликовать документ в газетах.

Как только Гиммлер увидал это напечатанным в газетах, он вызвал двух своих сотрудников, занимавшихся прессой — сбором компрометирующих материалов на журналистов, и попросил их прокомментировать свое назначение иным образом, отличным от комментария официальной прессы. Геринг допустил главную ошибку, пойдя на компромисс: он забыл, что никто еще не отменил главного титула Гиммлера — рейхсфюрер СС. И вот назавтра все центральные, а особенно скандальные газеты вышли с комментарием: «Важная победа национал-социалистской юриспруденции — объединение в руках рейхсфюрера СС Гиммлера криминальной, политической полиции, гестапо и жандармерии. Это предупреждение всем врагам рейха: карающая рука национал-социализма занесена над каждым оппозиционером, над каждым противником — внутренним и внешним».

Он перебрался в Берлин, на шикарную виллу Ам Донненстаг, рядом с Риббентропом. И пока продолжалось ликование по случаю победы над коммунистами, Гиммлер вместе со своим помощником Гейдрихом начал собирать досье: и на врагов, но — главное — на друзей. Досье на своего бывшего шефа Грегора Штрассера Гиммлер вел лично. Он понял, что очистить себя он сможет в полной мере только кровью Штрассера — своего учителя и первого наставника. Поэтому он с особой тщательностью собирал по крупицам все, что могло подвести Штрассера под расстрел.

20 июня 1934 года Гитлер вызвал Гиммлера для беседы по поводу предстоявших антирэмовских акций. Гиммлер ждал этого. Он не понимал еще, в какую форму выльются действия фюрера, но что такие действия необходимы, явствовало из тысяч страниц агентурных сводок и данных телефонных прослушиваний, которые он ежедневно просматривал.

Гиммлер понимал, что акция против Рэма — только повод к уничтожению всех тех, с кем начинал Гитлер. Для тех, с кем он начинал, Гитлер был человеком, братом по партии, теперь же Адольф Гитлер должен стать для немцев вождем и богом. Ветераны партии стали для него обузой.

Гиммлер ясно понимал это, слушая, как Гитлер метал громы и молнии по адресу той абсолютно незначительной части ветеранов, которые попали под влияние вражеской агитации. Гитлер никому не мог говорить всю правду — даже ближайшим друзьям. Гиммлер понимал и это, посему он помог фюреру — положив на стол досье на четыре тысячи ветеранов, практически на всех тех, с кем Гитлер начинал строить национал-социалистскую партию. Он психологически точно рассчитал, что Гитлер не забудет этой услуги: ничто так не ценится, как помощь в самооправдании злодейства.

Но Гиммлер пошел еще дальше: поняв замысел фюрера, он решил стать в такой мере ему необходимым, чтобы будущие чистки не только не могли коснуться лично его, но, наоборот, чтобы возможные в дальнейшем чистки проходили только под его контролем.

«Я такой же ветеран, как и Штрассер, — думал Гиммлер, — но я стану ветераном навечно, если докажу нации, что Штрассер был не ветераном, а карьеристом и злостным оппозиционером».

Когда Гитлер пригласил с собой Гиммлера на дачу Геринга в Шорфейде, Гиммлер разыграл спектакль: подставной агент в форме рэмовского СА выстрелил в открытую машину фюрера, и Гиммлер закрыл вождя своим телом и закричал — первым в партии:

— Мой фюрер, как я счастлив, что могу отдать свою кровь за вашу жизнь!

До этого никто не говорил «мой фюрер». Гиммлер стал автором обращения к «богу», к «своему богу».

— Вы с этой минуты мой кровный брат, Генрих, — сказал Гитлер, и эти его слова услышали люди, стоявшие вокруг.

А после того как Гиммлер провел операцию по уничтожению Рэма, после того как был расстрелян его учитель Штрассер и еще четыре тысячи ветеранов партии, борзописцы немедленно сочинили миф о том, что именно Гиммлер стоял рядом с фюрером с самого начала движения.

Сказав «а», нужно было начинать серьезно подумывать о «б». Гейдрих подсказал мысль: создать дивизии СС — оплот силы в государственной машине. Геринг имеет люфтваффе, у генштаба — армия, а у Гиммлера — лишь детективы, агенты и провокаторы. Нужны были военные соединения. Такими соединениями стали дивизии СС «Германия» — в Гамбурге и «Дейчланд» — в Мюнхене.

7 октября 1935 года фюрер направил Гиммлеру в день его рождения телеграмму: «Мой дорогой товарищ по партии Гиммлер! В связи с Вашим днем рождения шлю Вам наилучшие пожелания в дальнейшей работе по охране национал-социализма. Адольф Гитлер».

А в 1936 году, после того как он, по совету Гейдриха, выдвинул Гитлеру предложение — с помощью пропагандистской машины Геббельса объяснить миру, что оккупация Рейнской области отнюдь не вызов Парижу и Лондону, но лишь необходимая мера по подготовке вооруженного противодействия Москве, — с этого дня он начал посещать «тафельрунде»[4] у фюрера. А на «тафельрунде» собирались только самые близкие друзья Гитлера.

Обмениваясь дружескими рукопожатиями с Герингом, Гессом и Геббельсом, Гиммлер ни на минуту не прекращал собирать досье на своих боевых друзей.

Штирлиц сейчас ехал медленно, потому что он очень уставал после каждого сеанса связи с Центром — нервы напрягались до предела, а после он ощущал физическую, тяжелую усталость.

Дорога шла через лес. Ветер стих. Небо было чистым, звездным, высоким.

«Хотя, — продолжал рассуждать Штирлиц, — Москва права, допуская такую возможность переговоров. Даже если у них нет никаких конкретных данных — такой вариант возможен, поскольку он оправдан. В Москве знают о той грызне, которая идет тут, в рейхсканцелярии, вокруг фюрера. Раньше эта грызня была целенаправленна: стать ближе фюреру. Теперь возможен обратный процесс. Все они: Геринг, и Борман, и Гиммлер, и Риббентроп — намертво повязаны с рейхом, СС, партией. Они лично заинтересованы в том, чтобы сохранить рейх. Сепаратный мир для каждого из них — если кто-либо сможет его добиться — будет означать личное спасение. Они не думают о несчастном народе, о его муках; их не волнует и германская государственность — каждый из них думает о себе, лично о себе, но никак не о судьбах Германии и немцев. В данном случае пятьдесят миллионов немцев — лишь карты в их игре за себя. Пока они держат в своих руках армию, полицию, СС — они могут повернуть рейх куда угодно, получив взамен лишь гарантии личной неприкосновенности...»

Острый луч света резанул глаза Штирлица. Он зажмурился и автоматически нажал на педаль тормоза. Из кустов выехали два мотоцикла СС. Они стали поперек дороги, и один из мотоциклистов направил на его машину автомат.

...Гиммлер поднялся с кресла, отошел к окну: зимний лес был поразительно красив — снежные лапы серебрились под лунным светом, тишина лежала над миром; яркие, низкие звезды искрились в фиолетовой яме неба.

Гиммлер вдруг вспомнил, как удалось — неожиданно для него самого — провести операцию против самого близкого фюреру человека — против Гесса. Правда, какую-то минуту Гиммлер тогда был на волоске от гибели: Гитлер был человеком парадоксальных решений. Гиммлер тогда получил от своих людей кинопленку, на которой был заснят Гесс в туалете — он занимался там онанизмом. Гиммлер немедленно поехал с этой пленкой к Гитлеру и прокрутил ее на экране.

Фюрер рассвирепел. Была ночь, но он приказал вызвать к себе Геринга и Геббельса, а Гесса пригласить в приемную. Геринг приехал самым первым — очень бледный. Гиммлер знал, почему так испуган рейхсмаршал: у него проходил бурный роман с венской балеринкой (Гиммлер заметил, что рейхсмаршала всегда тянуло к худым балеринам: он смотрел восемь лент, на которых было запечатлено грехопадение Геринга, и всегда у него были бабы одна тоньше другой). Гитлер попросил своих друзей посмотреть «эту гнусность Гесса». Геринг хохотал. Гитлер оборвал его: «Нельзя же быть бессердечным человеком!» Он пригласил Гесса в кабинет, подбежал к нему и закричал:

— Вы грязный, вонючий негодяй! Вы грешите ононом!

И Гиммлер, и Геринг, и Геббельс понимали, что они присутствуют при крушении исполина — второго человека партии.

— Да, — ответил Гесс неожиданно для всех очень спокойно. — Да, мой фюрер! Я не стану скрывать этого! Почему я делаю это? Почему я не сплю с актрисами? — Он не взглянул на Геббельса, но тот вжался в кресло. — Почему я не езжу на ночь в Вену, на представления балета?! Потому что я живу только одним: партией! А партия и вы, мой фюрер, для меня одно и то же! У меня нет времени на личную жизнь! Я живу один!

Гитлер обмяк, подошел к Гессу, неловко обнял его, потрепал по затылку.

Гесс выиграл бой. Гиммлер затаился: он знал, что Гесс умеет мстить. Когда Гесс ушел, Гитлер сказал:

— Гиммлер, подберите ему жену. Я понимаю этого прелестного и верного движению человека. Покажите мне фотографии кандидаток, я остановлюсь на какой-нибудь одной: он примет мою рекомендацию.

Гиммлер понял: сейчас все может решить мгновение. Дождавшись, когда Геринг и Геббельс разъехались по домам, Гиммлер сказал:

— Мой фюрер, вы спасли национал-социализму его верного борца. Мы все ценим подвижничество Гесса. Никто не смог бы так мудро решить его судьбу. Поэтому позвольте мне сейчас, не медля, привезти вам еще некоторые материалы! Вашим солдатам надо помочь так же, как вы помогли Гессу.

И он привез Гитлеру досье на вождя трудового фронта Лея. Тот был алкоголиком, его пьяные скандалы не были секретом ни для кого, кроме Гитлера. Гиммлер выложил досье на «бабельсбергского бычка» — таким псевдонимом обозначали в сводках его агенты рейхсминистра Геббельса, — его шальные связи с женщинами отнюдь не чистых кровей шокировали истинных национал-социалистов. Лег на стол Гитлеру в ту ночь и компрометирующий материал на Бормана: Гиммлер не без основания подозревал его в гомосексуальной связи с Гессом.

— Нет, нет, — заступился Гитлер за Бормана, — у него девять детей. Гомосексуалисты не могут иметь детей. Это сплетня.

Гиммлер не стал разубеждать Гитлера, но он заметил, с каким обостренным любопытством фюрер листал материалы, как он по нескольку раз прочитывал донесения агентов, и Гиммлер понял, что он выиграл фюрера — окончательно.

Он был прав: десятилетний юбилей Гиммлера как вождя СС Гитлер приказал отметить во всей Германии, точно праздник. С этого дня все гаулейтеры — партийные вожди провинций — поняли, что единственный человек после Гитлера, обладающий полнотой власти, есть не кто иной, как Гиммлер. Таким образом, вся провинция, все местные организации партии начали посылать основную информацию не столько в штаб партии к Гессу, сколько в канцелярию Гиммлера. Основные материалы, поступавшие Гиммлеру от особо доверенной группы агентов, не проходили через отделы, а сразу оседали в его личных бронированных архивах: это были компрометирующие данные о вождях партии. В 1942 году Гиммлер впервые положил в свой сейф компрометирующие документы на фюрера. Этому предшествовал разговор Гиммлера со своим помощником по политической разведке Шелленбергом. Он прилетел ранним августовским утром 1942 года в ставку рейхсфюрера под Житомиром. На восточном фронте шло победоносное наступление. Африку сотрясали победы Роммеля. А Шелленберг сказал — после подробного рапорта об успехах:

— Теперь, рейхсфюрер, у меня осталось совсем немного — одна идея.

Гиммлер обеспокоился.

— Против кого-либо персонально? Какие-нибудь неприятности?

— Нет. Отнюдь. Просто я помню завет Бисмарка: никогда ничего не предпринимай, не имея в нижнем ящике стола альтернативы. Могу я спросить вас, рейхсфюрер, — в каком ящике вашего стола лежит альтернатива войне?

Гиммлер включил радио — чтобы разговор, спаси бог, не записали ненароком на пленку — и ответил:

— Я дам вам пять недель отпуска. У вас расшатались нервы. Вам плохо, Шелленберг. Понятно вам? Да и потом — кто дал вам право так говорить со мной?!

— Мы сейчас так сильны, — продолжал Шелленберг, — что можем диктовать мир. Мы в зените славы, а Бисмарк всегда шел на мир в зените славы.

Гиммлер тогда — он это вспомнил сейчас до мельчайших подробностей — прилег на диван и начал щупать живот (у него была пониженная кислотность, и он очень боялся рака). А после сказал:

— До тех пор пока фюреру советует во внешней политике этот идиот Риббентроп — мир невозможен.

— Риббентроп дерется с Герингом — мы можем помочь Герингу и свалить Риббентропа. Можно назначить его гаулейтером не только винной Бургундии, но и коньячного Брабанта. Наш пьяница пойдет на такое перемещение.

Гиммлер протянул тогда руку к маленькому столику, на котором лежал географический атлас Брокгауза, и, пролистывая страницы, начал тыкать пальцем:

— Как все это вы мыслите практически? Как быть с Бельгией? Что делать с Голландией? Как быть с Украиной?

— Надо разделить проблему! — сказал Шелленберг. — Россия сломлена, так что Украины как проблемы не существует. Бельгия и Голландия — тема для переговоров с Англией и Америкой. Я боюсь только Америки и Бормана.

Гиммлер чуть усмехнулся.

— Ну, хорошо, — сказал он, — а Франция?

— Союз с ней. Ее колонии дадут нам могущество.

— Вы хотите попробовать зондировать союзников через Фрицхена? — спросил Гиммлер, хотя вопрос его, скорее, походил на рекомендацию. — Все под вашу ответственность, меня в эту игру не впутывайте.

Шелленберг тогда начал действовать. Он не торопился войти в контакт с людьми Даллеса в Берне. Не использовал он и Фрицхена — фон Папена. Сначала надо было свалить Риббентропа. Шелленберг нашел человека в его аппарате, который был готов идти против Риббентропа в открытую. Этим человеком был статс-секретарь Лютер. На одном из приемов тот, воодушевленный предварительными беседами с Шелленбергом, подошел к Гиммлеру и стал на глазах у всех приятельски беседовать с ним, а возвратившись домой, написал три доноса против Риббентропа: Борману, Гиммлеру и Герингу. Но поскольку Риббентроп был обергруппенфюрером СС, Гиммлер не воспользовался моментом и не начал против него дела: этого не позволяла партийная этика. Перед отстранением Риббентропа от должности обязан был состояться партийный суд, после — суд СС, а после уже можно было снимать его с поста министра.

Гиммлер колебался, боялся нанести удар, а в это время сработал аппарат: шеф гестапо по документам, подброшенным агентами из разведки Риббентропа, арестовал Лютера. Источник компрометации Риббентропа был сам скомпрометирован. Более того, Мюллер, выпотрошив Лютера, послал Борману доклад, что кое-кто собирается вступить в сепаратные переговоры с Западом. Борман доложил об этом фюреру. Тот приказал Риббентропу издать указ: переговоры с воюющими державами — измена, кара — смерть.

Тогда впервые Гиммлер, поняв, что он опоздал и проиграл Риббентропу, устало пожаловался Шелленбергу:

— Мне надоело воевать за фюрера. Я буду идти против него, если он сам этого хочет.

— Документы, — сказал мотоциклист.

Штирлиц протянул ему свое удостоверение и спросил:

— А в чем дело?

Мотоциклист посмотрел удостоверение, поприветствовал и ответил:

— Нас подняли по тревоге. Ищем радистов.

— Ну и как? — спросил Штирлиц, пряча удостоверение в карман. — Пока ничего?

— Ваша машина — первая.

— Хотите заглянуть в багажник? — улыбнулся Штирлиц.

Мотоциклисты засмеялись:

— Впереди две воронки, осторожнее, штандартенфюрер.

— Спасибо, — ответил Штирлиц. — Я всегда осторожен...

«Это после Эрвина, — понял он, — они перекрывают дороги на восток и на юг. В общем-то довольно наивно, хотя в принципе правильно — если иметь дело с дилетантом, не знающим Германии».

Он объехал воронки — они были свежие: в ветровик пахнуло легким запахом гари.

«Вернемся к нашим баранам, — продолжал думать Штирлиц. — Впрочем, не такие уж они бараны, как их рисуют Кукрыниксы и Ефимов. Значит, отмычка, которую я для себя утверждаю: личная заинтересованность в мире для Риббентропа, Геринга, Бормана или фельдмаршала Клюге — вот главное, что поможет мне понять обеспокоенность Центра. Но кто пойдет на сепаратные переговоры с ними? Рузвельт? Конечно, нет! Общественное мнение Великобритании? Да никогда в жизни! Но, с другой стороны, капитуляция Германии только перед Западом может быть выгодна тамошнему монокапиталу, который тоже личностен. Следовательно, после того как я отработаю высшие сферы рейха, следует самым внимательным образом присмотреться к Шпееру: человек, ведающий промышленностью Германии, — не просто талантливый инженер, наверняка он серьезный политик. А я этой фигурой, которая напрямую выходит к личностям делового мира Запада, еще толком-то и не занимался».

Штирлиц не стал загонять машину в гараж — морозец был слабый, около двух-трех градусов.

«Все равно я завтра рано поднимусь, — решил он, — а вода в радиаторе не замерзнет. Завтра будет трудный день. Еще бы: будучи офицером СД, вербоваться лично к Гиммлеру... При всем том — это парадокс приближающейся развязки. Я был верен Гиммлеру по присяге. Теперь этого недостаточно — я должен быть верен лично ему, рейхсфюреру СС, человеку по фамилии Гиммлер...»

Именно после 1942 года, когда Гейдрих погиб в Праге, Шелленберг стал наиболее доверенным лицом Гиммлера. Преемник Гейдриха — Кальтенбруннер был несимпатичен Гиммлеру в силу своей резкой неинтеллектуальности и прямолинейности. Он очень много пил, выкуривал по сто сигарет в день и — это раздражало Гиммлера — говорил с ужасным австрийским акцентом. Гиммлер плохо понимал его речь еще и потому, что у того были вставные зубы.

— Пойдите к дантисту, — сказал он как-то Кальтенбруннеру, — я ничего не понимаю, особенно когда вы торопитесь.

Кальтенбруннер очень обиделся, Гиммлер заметил это и подумал: «Хорошо, что он болван, — всегда есть кого подставить под удар, но держать его надо от себя подальше. Глупость — заразительна».

Борман... Ах, как Гиммлер ненавидел Бормана...

Это Борман сказал фюреру:

— Мы убедились с особой ясностью, что надежды на армию — сугубо сомнительны. Великое счастье нации, что у нас есть дивизии СС — надежда партии и национал-социализма. Только вождь СС — мой друг Гиммлер может взять на себя командование Восточным фронтом, группой армий «Висла». Только под его руководством СС и подчиненные ему армии отбросят русских и сокрушат их.

Гиммлер прилетел в ставку фюрера на следующий день, ничего еще не зная о своем предрешенном назначении. Поэтому Гитлер легко утвердил привезенный им указ о том, что все гаулейтеры Германии, ранее подчинявшиеся Борману, теперь должны перейти в параллельное подчинение и к нему, рейхсфюреру СС. Гиммлер приготовил смертельный удар Борману. И даже несколько удивился той легкости, с какой фюрер утвердил это решение. Он все понял спустя минуту после того, как фюрер подписал бумагу.

— Я поздравляю вас, Гиммлер. Вы назначены главнокомандующим группой армий «Висла». Вы, и никто кроме вас, сможете разгромить большевистские полчища. Вы, и никто кроме вас, сможете сломить Сталина и продиктовать ему мои условия мира!

Это был крах. Гиммлер все понял. Он проиграл все, что можно было проиграть. Шел январь 1945-го, никаких надежд на победу не было. К черту эти сентиментальные иллюзии! Ставка только одна: немедленный мир с Западом и совместная борьба против большевистских полчищ.

Гиммлер поблагодарил фюрера за столь высокое и почетное назначение и уехал к себе. Потом он поехал к Герингу — разговор не получился.

...И вот он проснулся в пять утра, и не может спать, и слушает тишину соснового леса, и боится позвонить к своей девочке, потому что об этом может узнать Борман, и боится позвонить к мальчикам и к их матери, которую он любит, потому что боится скандала — фюрер не прощает, как он говорит, «моральной нечистоплотности». Проклятый сифилитик... Моральная чистоплотность... Гиммлер с ненавистью посмотрел на телефонный аппарат: машина, которую он создавал восемнадцать лет, сейчас сработала против него.

«Все, — сказал он себе, — все. Если я не начну борьбу за себя сейчас, не медля, я — погиб».

Гиммлер мог предположить из агентурных сводок, что главнокомандующий группой войск в Италии фельдмаршал Кессельринг не будет возражать против переговоров с Западом. Об этом знали только Шелленберг и Гиммлер. Два агента, сообщившие об этом, были уничтожены: им устроили авиационную катастрофу, когда они возвращались к Кессельрингу. Монополизм тайны — основа успеха. Из Италии — прямой путь в Швейцарию. А в Швейцарии сидит глава американской разведслужбы в Европе Аллен Даллес. Это уже серьезно. Это прямой контакт серьезных людей, тем более что друг Кессельринга — вождь СС в Италии генерал Карл Вольф — верный Гиммлеру человек.

Гиммлер снял трубку телефона и сказал:

— Пожалуйста, срочно вызовите генерала Карла Вольфа.

Он верил ветерану СС Вольфу. Тот начнет серьезные переговоры с Западом от его имени...

4

Штирлиц и не думал завязывать никакой комбинации с пастором Шлагом, когда того привели на первый допрос: он выполнял приказ Шелленберга. Побеседовав с ним три дня, он проникся интересом к этому старому человеку, державшемуся с удивительным достоинством и детской наивностью. Штирлиц понимал, что, попади он в руки гестаповцев Мюллера, старика быстро превратили бы в животное.

Штирлиц — когда это было возможно — старался помогать людям, схваченным без достаточных улик и не по серьезному делу. Он, естественно, старался не рисковать главным — своим делом, но человеческие судьбы не могли проходить мимо него. Он придумал определенную форму спасения: он «вербовал» арестованных по пустяшным делам и добивался либо немедленного их освобождения, либо после недолгого заключения в концлагере. По освобождении эти люди направлялись им же на работу в то учреждение, которое представляло интерес для разведки Шелленберга и, конечно, для той разведки, которую представлял Штирлиц. Он просил своих подопечных собирать материал на видных членов партии, рассчитывая скомпрометировать рьяных гитлеровцев: на спекуляции, неосторожном высказывании, моральной неустойчивости. Таким образом, он получал «тройную выгоду». Спасал людей, так или иначе высказывавшихся против гитлеризма, получал секретные данные от своих агентов с тех мест, куда их направляли на работу, и, наконец, пользуясь их материалами, валил верных режиму нацистов.

Беседуя с пастором, знакомясь с досье, собранным на него, он все чаще задумывался над тем, чем пастор мог в будущем оказаться полезным для дела.

Убедившись в том, что пастор не только ненавидит нацизм, но и готов оказать помощь существующему подполью — а в этом он уверился, прослушав его разговор с провокатором Клаусом, — Штирлиц отводил в своей будущей работе роль и для Шлага, хотя не решил еще для себя, как целесообразнее его использовать.

Штирлиц никогда не гадал наперед, каким образом будут развиваться события, зато он всегда точно видел общий контур будущей операции. У него вызывали усмешку детективные романы, в которых дальновидный сыщик уже с самого начала знал, как он изобличит и захватит преступника. Часто он вспоминал один эпизод, вычитанный в поезде, когда он пересекал Европу, отправляясь в Анкару, — эпизод врезался в память. Однажды, писал ушлый литературовед, Пушкина спросили, что будет с прелестной Татьяной. «Спросите об этом у нее, я не знаю», — раздраженно ответил Пушкин. Штирлиц беседовал с математиками и физиками, особенно после того, как гестапо арестовало физика Рунге, занимавшегося атомной проблемой. Штирлиц интересовался — в какой мере теоретики науки заранее планируют открытие. «Это невозможно, — отвечали ему. — Мы лишь определяем направление поиска, все остальное — в процессе эксперимента».

В разведке точно так же. Когда операция замышляется в слишком точных рамках, можно ожидать провала, поскольку нарушение хотя бы одной заранее обусловленной связи может повлечь за собой крушение главного. Нацелив себя на узловую задачу и предвидя различные возможности, особенно когда работать приходится в одиночку, можно с наибольшей вероятностью добиться успеха. Так считал Штирлиц.

«Пастор... — сказал себе Штирлиц. — Займемся пастором. Теперь, после того как Клаус уничтожен и не сможет предать еще двух человек, наших радистов, пастор практически попал в мое бесконтрольное подчинение. Я докладывал Шелленбергу о том, что связей старика с экс-канцлером Брюнингом установить не удалось, и он, судя по всему, потерял к старику интерес. Зато мой интерес к нему вырос — после приказа Центра».

Общее рассуждение Штирлица было абсолютно точным. Он ошибался лишь в одном: Шелленберг не забыл пастора. Наоборот, он именно сейчас и начал им по-настоящему интересоваться...

Мюллер вызвал оберштурмбанфюрера Айсмана к трем часам ночи: он поспал после коньяка Кальтенбруннера и чувствовал себя отдохнувшим.

«Действительно, этот коньяк какой-то особый, — думал он, массируя затылок большим и указательным пальцами правой руки. — От нашего трещит голова, а этот здорово облегчает».

Айсман посмотрел на Мюллера воспаленными глазами и улыбнулся своей обезоруживающей, детской улыбкой.

— У меня тоже раскалывается череп, — сказал он, — мечтаю о семи часах сна как о манне небесной. Никогда не думал, что пытка бессонницей — самая страшная пытка.

— Слушайте, — заговорил Мюллер, — тут какая-то непонятная каша заваривается. Меня сегодня вызвал шеф. Они все фантазеры, наши шефы... Им можно фантазировать — у них нет конкретной работы, а давать руководящие указания умеет даже шимпанзе в цирке... Понимаете, у него вырос огромный зуб на Штирлица...

— На кого?!

— Да, да, на Штирлица. Единственный человек в разведке Шелленберга, к которому я относился с симпатией. Не лизоблюд, спокойный, без истерики и без показного рвения. Не очень-то я верю тем, кто вертится вокруг начальства и выступает без нужды на наших митингах... Бездари, бездельники, болтуны... А он молчун. Я люблю молчунов... Если друг молчун — это друг. Ну а уж если враг — так это враг. Я таких врагов уважаю. У них есть чему поучиться...

— Я знаю Штирлица восемь лет, — сказал Айсман, — я был с ним под Смоленском и видел его под бомбами: он высечен из кремня и стали.

Мюллер поморщился:

— Что это вас на эпитеты потянуло? С усталости? Оставьте эпитеты нашим партийным бонзам. Мы, сыщики, должны мыслить существительными и глаголами: «он встретился», «она сказала», «он передал»... Вы что, не допускаете мысли...

— Нет, — ответил Айсман. — Я не могу поверить в нечестность Штирлица.

— Я тоже.

— Вероятно, надо будет тактично убедить в этом Кальтенбруннера.

— Зачем? — после паузы спросил Мюллер. — А если он хочет, чтобы Штирлиц был нечестным? Зачем его разубеждать? В конце концов, Штирлиц ведь не из нашей конторы. Он из шестого управления. Пусть Шелленберг попляшет...

— Шелленберг потребует доказательств... И вы знаете, что его в этом поддержит рейхсфюрер.

— Вы думаете?

— Убежден.

— Почему?

— Мне трудно доказать это... Я убежден, обергруппенфюрер.

Мюллер снова начал массировать затылок большим и указательным пальцами правой руки.

— Ну, а что делать?

Айсман пожал плечами:

— Лично я считаю, что следует быть до конца честным перед самим собой — это определит все последующие действия и поступки.

— Действия и поступки — одно и то же, — заметил Мюллер. — Как же я завидую тем, кто выполняет приказ — и только! Как бы я хотел только выполнять приказы! «Быть честным»! Можно подумать, что я то и дело думаю, как бы мне быть нечестным. Пожалуйста, я предоставляю вам полную возможность быть честным: берите эти материалы, — Мюллер подвинул Айсману несколько папок с машинописным текстом, — и сделайте свое заключение. До конца честное. Я обопрусь на него, когда буду докладывать шефу о результатах инспекции.

— Почему именно я должен делать это, обергруппенфюрер? — спросил Айсман.

Мюллер засмеялся:

— А где же ваша честность, друг мой?! Где она? Всегда легко советовать другим — будь честным. А поодиночке каждый думает, как бы свою нечестность вывернуть честностью... Как бы оправдать себя и свои действия. Разве я не прав?

— Я готов написать рапорт.

— Какой?

— Я напишу в рапорте, что знаю Штирлица много лет и могу дать за него любые ручательства.

Мюллер помолчал, поерзал в кресле, а потом подвинул Айсману листок бумаги.

— Пишите, — сказал он. — Валяйте.

Айсман достал ручку, долго обдумывал первую фразу, а потом написал своим каллиграфическим почерком: «Начальнику управления обергруппенфюреру СС Мюллеру. Считая штандартенфюрера СС фон Штирлица истинным арийцем, преданным идеалам фюрера и НСДАП, прошу разрешить мне не заниматься инспекцией по его делам. Оберштурмбанфюрер СС Айсман».

Мюллер промакнул бумагу, дважды перечитал ее и сказал негромко:

— Ну что ж... Молодец... Я всегда относился к вам с уважением и полным доверием. Сейчас я имел возможность убедиться еще раз в вашей высокой порядочности, Айсман.

— Благодарю вас, обергруппенфюрер.

— Меня вам нечего благодарить. Это я благодарю вас. Ладно. Вот вам эти три папки: составьте по ним благоприятный отзыв о работе Штирлица — не мне вас учить: искусство разведчика, тонкость следователя, мужество истинного национал-социалиста. Сколько вам на это потребуется времени?

Айсман пролистал дела и ответил:

— Чтобы все было красиво оформлено и документально подтверждено, я просил бы вас дать мне неделю.

— Пять дней — от силы.

— Хорошо.

— И постарайтесь особо красиво показать Штирлица в его работе с этим попом, — Мюллер ткнул пальцем в одну из папок. — Кальтенбруннер считает, что через попов сейчас кое-кто пытается установить связь с Западом: Ватикан и так далее...

— Хорошо.

— Ну, счастливо вам. И поезжайте поспать. Семь часов я вам дать не могу. Пять — даю. Спите сладко.

Когда Айсман ушел, Мюллер положил его письмо в отдельную папку и долго сидел задумавшись. А потом он вызвал другого своего сотрудника — оберштурмбанфюрера Холтоффа.

— Послушайте, — сказал он, не предложив ему даже сесть — Холтофф был из молодых. — Я поручаю вам задание чрезвычайной секретности и важности...

— Слушаю, обергруппенфюрер.

«Этот будет рыть землю, — подумал Мюллер, — ишь, как головой бодается. Словно конь. Этому наши игры еще нравятся, он еще пока в них купается. Этот нагородит черт те чего... И хорошо... Будет чем торговаться с Шелленбергом».

— Вот что, — продолжал Мюллер. — Вам надлежит изучить эти дела: здесь работа штандартенфюрера Штирлица за последний год. Это дело, относящееся к оружию возмездия... то есть к атомному оружию... К физику Рунге... В общем, дело тухлое, но постарайтесь его покопать... Приходите ко мне, когда возникнут любые вопросы.

Когда Холтофф, несколько обескураженный, но старавшийся эту свою обескураженность скрыть, уходил из кабинета шефа гестапо, Мюллер остановил его и добавил:

— Поднимите еще несколько его ранних дел, на фронте, и посмотрите, не пересекались ли пути у Штирлица и Айсмана.

И гестапо, и абвер, и контрразведка Виши знали, что через Францию в тревожные дни лета 1942 года должен будет проехать какой-то таинственный американец. Служба контрразведки Франции, гестапо и ведомство адмирала Канариса начали охоту за этим человеком.

На вокзалах и в стеклянных зданиях аэродромов дежурили секретные агенты, впиваясь глазами в каждого, кто как-то мог походить на американца.

Они не смогли поймать этого человека. Он умел исчезать в ресторанах и неожиданно появляться в самолетах. Умный, расчетливый, спокойный и храбрый, он обыграл немецкую службу безопасности, контрразведку Виши и чудом пробрался в конце 1942 года в нейтральную Швейцарию.

Человек был высок ростом. Глаза его, спрятанные за блестящими стеклами пенсне, смотрели на этот мир снисходительно, добро и в то же время сурово. Человек неизменно держал во рту прямую английскую трубку, был немногословен, часто улыбался и покорял своих собеседников доброжелательной манерой внимательно выслушать, остро пошутить и, если он был не прав, признать свою неправоту сразу же и открыто.

Вероятно, служба Гиммлера, Канариса и Петэна, узнай, кем был этот человек, приложила бы в десять раз больше стараний, чтобы заполучить его в свои руки там же, во Франции, куда немецкая армия вторглась в конце 1942 года, положив конец «суверенной» Франции со столицей в Виши. Этим человеком был Аллен Даллес, работник управления стратегических служб, направленный в Берн генералом Донованом.

В Швейцарии о нем скоро стали говорить как о личном представителе президента Рузвельта.

Даллес опубликовал опровержение в прессе. Оно было странным и таинственным. Он понял, что эта двойная реклама — слух и странное опровержение — в данном случае пойдет ему на пользу. И не ошибся: с первых же месяцев пребывания в Берне к нему со всех сторон потянулись разные люди из разных стран — банкиры, спортсмены, дипломаты, филологи, принцы крови, актеры, то есть все те люди, из которых разведки мира черпают свою агентуру, причем наиболее серьезную.

Перед тем как развернуть свой филиал управления стратегических служб в Швейцарии, Даллес самым тщательным образом изучил материалы, собранные на его сотрудников.

— Здесь, в синей папке, — пояснил ему человек из ФБР, занимавшийся проверкой и систематизацией досье на его сотрудников, — все те, у кого есть родственники и близкие друзья в странах оси и в нейтральных странах. В этой папке — лица, рожденные в Германии и Европе, а также те, у кого родители — немцы. Здесь — фамилии тех, с кем переписываются ваши сотрудники... А вот тут...

Даллес перебил его недоуменным вопросом:

— Какое все это имеет отношение к делу?

— Простите...

— Меня интересует следующее: являлся ли кто-нибудь из людей, сотрудничающих со мной, активистом германо-американского института или нет? Является ли он членом компартии? Не гомосексуалист ли он? И не лесбиянка ли она? Как семья? Устойчив ли брак, или жена истеричка, а муж в силу этого тяготеет к алкоголизму и мечтает послать к чертовой матери скандальный семейный очаг? А что касается родственников в Германии или Италии, то кто-то из моих дальних родичей осел в Германии еще в прошлом веке.

К сожалению, в справочниках «Who is who» было мало сказано о том, кем был этот человек в прошлом. Его история заслуживает того, чтобы службы контрразведки Германии знали ее заранее. Они узнали ее значительно позже.

Когда ведомство Гиммлера смогло внедрить в дом Даллеса своего агента (милая, исполнительная кухарка, работавшая у Аллена Даллеса, была сотрудником шестого управления службы имперской безопасности), и Шелленберг, и Гиммлер, и Мюллер из гестапо, и впоследствии Кальтенбруннер узнали от своего агента много важного и интересного, того выпуклого и объемного, что складывается обычно из, казалось бы, незначительных мелочей.

Этот агент, например, сообщал, что настольной и, по-видимому, самой любимой книгой Аллена Даллеса является книга китайца Сун Цзы «Искусство войны». В этой книге китайский теоретик излагал основы шпионажа. Он излагал те основы шпионажа, которые практиковались в Китае в 400 году до нашей эры.

Особенно часто Аллен Даллес возвращался к той части сочинения китайского автора, где тот писал, какие агенты наиболее ценны в разведке.

Сун Цзы выделял пять видов агентов: туземные, внутренние, двойные, невозвратимые и живые.

Туземные и внутренние агенты (Даллес это выписывал на маленькие листочки бумаги, и эти листочки бумаги также попали в ведомство Шелленберга) соответствуют, писал Даллес, тому, что мы сейчас называем агентами на местах.

Двойной агент — это вражеский разведчик, захваченный в плен: впоследствии перевербован и послан обратно к своим, но уже в качестве агента той страны, которая его захватила.

Аллен Даллес подчеркивал красным карандашом термин «невозвратимый агент». Ему очень понравилась эта китайская изысканность. Сун Цзы невозвратимыми агентами называл таких, через которых противнику поставлялась дезинформация. Сун Цзы называл их невозвратимыми потому, что противник, по всей видимости, должен убить их, когда обнаружит, что информация, представлявшаяся ими, была ложной.

Живые агенты, по выражению Сун Цзы, подчеркивал Даллес в своих заметках, стали называться в наши дни проникающими агентами. Они идут в страну врага, работают там и потом возвращаются обратно живыми.

Сун Цзы утверждал, что настоящий разведчик обязан иметь все пять видов этих агентов одновременно. Он говорил, что тот разведчик, который имеет пять таких агентов, обладает «божественной паутиной», некоей рыболовной сетью, состоящей из множества тонких, невидимых, но очень крепких нитей, скрепленных одной общей веревкой.

Сун Цзы очень много писал, и многое из Сун Цзы Даллес выписывал на отдельные листочки бумаги — о контрразведке, о дезинформации, о психологической войне, о тактике безопасности для агентов.

Шпионаж Сун Цзы был вызовом шпионажу Древней Греции и Древнего Рима. Там во многом полагались на указания духов и богов. В разведке же, считал Сун Цзы, нельзя полагаться на духа и на бога. В разведке нужно полагаться только на человека: на врага и друга.

Агент гестапо смогла сфотографировать Библию с громадным количеством пометок на полях, сделанных американским разведчиком. В ней было отмечено то место, когда Иисус Навин послал двух человек в Иерихон, чтобы они там тайно все высмотрели. И пришли они в дом блудницы Рааб. Это, как казалось Даллесу и как он говорил об этом друзьям, был первый пример, записанный в исторических летописях, того, что сейчас называется у профессиональных разведчиков явкой укрытия. Рааб скрыла шпионов у себя в доме, а потом вывела их из города, и израильтяне, захватив Иерихон, истребили мечом всех, оставив в живых одну только Рааб и ее семью. Именно тогда установлена была традиция вознаграждать тех, кто помогал разведке.

Одной из любимых книг Аллена Даллеса, как доносила в свой центр агент из его дома, была книга Даниеля Дефо «Робинзон Крузо». Также очень часто он возвращался к «Молль Флендерс» и к «Запискам о чумном годе». Эти книги написал Даниель Дефо, один из великолепнейших разведчиков. Он был не только самостоятельным организатором крупной разведывательной сети, но он стал первым шефом английской разведки, о чем мир узнал спустя много лет после его смерти.

Даллес искал на страницах его книг хоть какого-нибудь самого отдаленного упоминания о том, что это писал шеф разведки Британской империи. Он не нашел ни одного намека на это.

Также, доносила агент Шелленберга, Аллен Даллес в свободное время внимательно изучал практику и методы крупнейших шпионских организаций XIX века в Европе.

Много и других данных об Аллене Даллесе скопилось в бронированных архивах ведомства Гиммлера. Однако стройной и точной биографии этого расчетливого разведчика середины XX века руководителям третьего рейха выстроить так и не удалось.

Биография Даллеса была не очень приметной. Получив в двадцать три года диплом магистра искусств, он работал миссионером в Индии и Китае, а в мае 1916 года занял свой первый дипломатический пост в Вене. Работал в Париже в делегации, возглавлявшейся Вудро Вильсоном. Потом он получил специальное задание и работал в Швейцарии и в Австрии, пытаясь сохранить Австро-Венгерскую империю. Там, в 1918 году, он подготовил свой первый заговор, который мог быть грандиозным, если бы Даллес довел его до конца. Однако ноябрьская революция в Германии, возглавлявшаяся коммунистами, встала на пути претворения заговора в жизнь. Будущая монархия Габсбургов, которая должна была стать санитарным кордоном, мощным бронированным щитом Запада на пути распространения большевизма в Европе, потерпела крах.

Через год, в 1919-м, Даллес получил назначение первым секретарем посольства Соединенных Штатов в Германии. Здесь, работая на Вильгельмплац, 7, Аллен Даллес лицом к лицу столкнулся с теми людьми, которые ставили своей главной задачей противостоять большевизму в Европе. Именно здесь Аллен Даллес свел временного поверенного в делах Соединенных Штатов в Германии мистера Дрессела с генералом Гофманом, тем человеком, который разработал первый план немецкого наступления на Кремль.

Гофман говорил им тогда: «За всю свою жизнь я сожалею лишь об одном. Я сожалею, что во времена Брест-Литовска я не сорвал переговоры и не двинулся на Москву. Я легко мог бы сделать это в то время».

Именно тогда и именно Гофман в разговоре с Даллесом элегантно и доказательно оправдывал ту доктрину, которая впоследствии была сформулирована как доктрина «дранг нах остен».

После Берлина Аллен Даллес два года служил в Константинополе, в столице страны, непосредственно граничившей с Советской Россией, в столице страны, которая являла собой, с одной стороны, ключ к Черному и Средиземному морям, а с другой — была предмостным укреплением на пути к мировым запасам нефти.

Оттуда Аллен Даллес возвратился в Вашингтон. Он стал шефом отдела, занимавшегося делами Ближнего Востока в государственном департаменте. Ближний Восток был тогда одной из самых горячих точек земного шара. Ближний Восток — это нефть, это питание войны. Магнаты американской промышленности, занимавшиеся нефтью, в те годы были обеспокоены громадными успехами английских конкурентов на мировых рынках.

Именно тогда мистер Бетфорд, председатель правления компании «Стандард ойл оф Нью-Джерси», заявил: «Для Соединенных Штатов сейчас важно проводить агрессивную политику».

И Даллес работал не покладая рук. Первая победа над Великобританией была одержана под его руководством. Это было в 1927 году, когда компания Рокфеллера получила 25 процентов акций нефтяной компании «Ирак петролеум компани».

В том же году нефтяная корпорация «Галф ойл» из группы Меллона приобрела преимущественные права на концессию Бахрейнских островов.

Подготовив эти победы, Даллес решил уйти в отставку. Изучение службы разведки в банкирском доме Ротшильдов натолкнуло его на мысль о том, что служба в государственном департаменте — лишь первая ступень в его будущей серьезной карьере.

Аллен Даллес получил место в юридической фирме «Салливэн энд Кромвэлл». Фирма, одна из крупнейших на Уолл-стрите. Фирма, тесно связанная с домом Рокфеллеров и Морганов. Именно здесь, в этой юридической фирме, Аллен Даллес провел грандиозную операцию по захвату Соединенными Штатами нефтяных концессий в республике Колумбия.

Именно фирма «Салливэн энд Кромвэлл» работала с правительством Панамы во время строительства канала. Именно тогда фирма «Салливэн энд Кромвэлл» завязала самые тесные отношения с Германией, с той страной, куда после Версальского договора американские промышленники перекачивали огромное количество долларов.

Именно тогда Аллен и его брат Джон Фостер Даллес завязали тесные контакты с трестом Тиссена «И. Г. Фарбениндустри» и с концерном «Роберт Бош». Аллен и Джон Даллесы стали американскими агентами этих немецких корпораций.

В самом начале войны Аллен Даллес был на грани краха. Концерн «Роберт Бош» имел свой филиал в Соединенных Штатах. Этот филиал назывался «Америкен Бош корпорейшн». В начале второй мировой войны фирма стояла перед угрозой занесения в черный список. Ее владельцы срочно заключили соглашение со шведскими банкирами братьями Валленберг. Это соглашение предусматривало установление шведским банком номинального контроля над «Америкен Бош корпорейшн» с условием передачи этой фирмы ее владельцам лишь после окончания войны.

Валленберги согласились, но им нужен был американский контрагент для выполнения всех необходимых формальностей. Эта роль была отведена братьям Даллес. Аллен Даллес сумел обмануть американские власти и скрыть под шведским флагом собственность нацистов. В дальнейшем Аллен Даллес стал не только совладельцем фирмы «Салливэн энд Кромвэлл», он стал директором «Шредер трест компани» и одновременно директором «Дж. Генри Шредер бэнкинг корпорейшн».

Кем же был Шредер?

Он был немецким гражданином в Германии, американским — в Соединенных Штатах, английским — в Великобритании. В тридцатых годах этот концерн возглавлял барон Курт фон Шредер. 7 января 1933 года на вилле Шредера в Кёльне Гитлер встретился с фон Папеном. Там он разрабатывал план захвата власти нацистами. За это Курт фон Шредер получил звание группенфюрера СС. Он же стал председателем тайной организации «Френден Крейсс». Эта организация собирала среди магнатов Рура средства для отрядов СС рейхсфюрера Генриха Гиммлера.

Английский филиал концерна Шредера финансировал в Лондоне «англо-германское общество», то самое общество, которое выполняло функции пропаганды идей фюрера в Великобритании. Можно догадываться, чем занималась фирма «Дж. Генри Шредер бэнкинг корпорейшн» в Соединенных Штатах. Директором этой фирмы был Аллен Даллес...

Именно этот человек, как никто другой знавший Европу, Германию, нацизм, бизнес, нефть, стал резидентом управления стратегических служб Соединенных Штатов в Европе.

Даллес конечно же не был личным представителем Рузвельта в Берне. История его перехода в разведку управления стратегических служб была связана, в частности, с беседой, которая состоялась между ним и одним из представителей большого бизнеса через неделю после того, как японцы напали на Перл-Харбор.

— Вы спрашиваете о перспективе, — задумчиво говорил Даллес, попыхивая, по обыкновению, неизменной английской трубкой. — Я не готов к исчерпывающему ответу. Чтобы наметить свою перспективу, надо изучать финансы и анекдоты, бытующие в стране, новые постановки в театрах и отчеты о партайтагах в Нюрнберге. Одно для меня очевидно: Германия не будет безмолвствовать — я имею в виду Германию серьезных финансистов, типа уволенного в отставку Шахта, и литераторов, вынужденных заниматься переводами с латыни.

— Шахт — это серьезно, а литераторы...

— Это тоже серьезно, — возразил Даллес, — даже серьезнее, чем вы думаете. Гиммлер еще в тридцать четвертом году совершил первую крупную ошибку: он бросил в концлагерь лауреата Нобелевской премии фон Осецкого[5]. Он создал образ мученика. А этого самого мученика, вместо того чтобы сажать в концлагерь, надо было купить: славой, деньгами, женщинами... Никто так не продажен, как актер, писатель, художник. Их надо умело покупать, ибо покупка — это лучший вид компрометации.

— Ну, это нас не интересует, это — частности...

— Это не частности, — упрямо возразил Даллес, — это отнюдь не частности. Гитлер воспитал семьдесят миллионов в слепом повиновении. Его театр, кино и живопись воспитывают слепых автоматов. А это нас не может устроить: автомату чуждо желание торговать, общаться, задумывать выгодную операцию в сфере бизнеса. Слепым автоматам не нужен Шахт. Он нужен нам. Так что, — закончил Даллес, — здесь все очень и очень взаимосвязано... И эта взаимосвязанность неминуемо приведет к интеллигентам в армии... А интеллигенты в армии — это люди в чине от майора и до фельдмаршала, не ниже. Ниже — автоматы, исполняющие любой приказ слепо и бездумно...

— А вот эта версия уже интересна, — сказал собеседник Аллена Даллеса. — Она интересна, ибо перспективна. А вы говорили, что не можете ответить на мой вопрос...

Когда Карл Вольф вышел из кабинета Гиммлера, рейхсфюрер долго сидел неподвижно, словно бы оцепенев. Не страх владел им сейчас, нет. Так, во всяком случае, ему казалось. Просто первый раз в жизни он стал отступником. Он знал отступников, он даже не мешал им, наблюдая за тем, кто выйдет победителем в июле сорок четвертого, но сейчас он сам вершил акт государственного предательства: за переговоры с врагом полагалось только одно наказание — смерть. Беседы с Герингом он всегда мог подстраховать: щупал настроение человека, отошедшего от активной политической жизни. Если бы выплыло то, что он знал о заговоре в июле прошлого года, — и это он мог бы опровергнуть тем, сколь быстро были арестованы все заговорщики: «Я вел игру, они все у меня в кулаке, а Штауффенберг — экстремист, бывают неожиданности, да и потом, я был бункере, рядом с фюрером — это ли не алиби?»

Но сейчас Карл Вольф уехал в Швейцарию для того, чтобы вступить в прямой контакт с Даллесом — высший офицер СС с высшим разведчиком союзников.

Гиммлер по обычной своей манере снял очки — сегодня он был в очках без оправы, такие носят учителя в школе — и медленно начал протирать стекла замшей. Он почувствовал, как в нем что-то изменилось. Он сразу и не понял, что в нем изменилось, а после улыбнулся. «Я начал двигаться, — понял он. — Самое страшное — это мучительная оцепенелость, это сродни кошмару во сне».

Он вызвал Шелленберга. Шеф политической разведки пришел к Гиммлеру через минуту — казалось, он сидел в приемной, а не у себя, на третьем этаже.

— Вольф улетает для контакта с Даллесом, — сказал Гиммлер и хрустнул пальцами.

— Это мудро...

— Это безумие, Шелленберг, это безумие и авантюризм.

— Вы имеете в виду возможный провал?

— Я имею в виду целый комплекс возможного! Это вы, это все ваша работа! Вы меня подводили к этому шагу!

— Если Вольф провалится, то все материалы придут к нам.

— Они могут попасть сначала к ве´нцу...

Шелленберг вопросительно посмотрел на Гиммлера. Тот раздраженно пояснил:

— К Кальтенбруннеру. И я не знаю, куда эти материалы отправятся потом: к Борману или ко мне. А вы знаете, что сделает Борман, как только получит материал подобного рода. И вы можете представить, как прореагирует фюрер, когда он все увидит, да еще с пояснениями Бормана.

— Я анализировал и эту возможность.

Гиммлер досадливо поморщился. В нем сейчас росло желание вернуть Вольфа, оставить его здесь и забыть разговор с ним, вычеркнув его навсегда из памяти.

— Я анализировал эту возможность, — повторил Шелленберг. — Во-первых, Вольф обязан разговаривать с Даллесом не от своего имени и тем более не от вашего, но от имени фельдмаршала Кессельринга: ведь он подчинен ему в Италии. Он — заместитель командующего в Италии, он — вне вашего прямого подчинения...

Гиммлер быстро взглянул на Шелленберга. «Умница, — подумал он. — А ведь все на поверхности! И смыкается с моим разговором у Геринга!»

Фельдмаршал Кессельринг был в свое время помощником Геринга по люфтваффе. Его все считали человеком Геринга.

— Это хорошо, — сказал Гиммлер. — Вы это придумали заранее или вам сейчас пришло в голову?

— Это мне пришло в голову, как только я узнал о поездке Вольфа, — ответил Шелленберг. — Вы позволите мне закурить?

— Да, пожалуйста, — ответил Гиммлер.

Шелленберг закурил — с тридцать шестого года он курил только «Кэмэл» и никаких других сигарет не признавал. Однажды в сорок втором, после того как Америка вступила в войну, его спросили: «Откуда у вас вражеские сигареты?» Шелленберг ответил: «Воистину — куришь американские сигареты — скажут, что продал родину»...

— Я продумал все возможности, — продолжал он, — даже самые неприятные.

— То есть? — насторожился Гиммлер. Он успокоился, он пришел в себя, появилась разумная перспектива, что ж еще может быть неприятного, если все так складно выстраивается?

— А что, если Кессельринг, а еще хуже — его покровитель Геринг — смогут доказать в данном случае свое алиби?

— Мы сможем не допустить этого. Озаботьтесь этим заранее.

— Мы — да, но ведь вы справедливо вывели вашего заместителя Кальтенбруннера за скобки в этой нашей операции. Он может допустить эту возможность. Он. И Мюллер.

— Хорошо, хорошо, — устало сказал Гиммлер, — ну а что вы предлагаете?

— Я предлагаю бить одним патроном двух вальдшнепов.

— Так не бывает, — ответил Гиммлер еще более усталым, потухшим голосом, — впрочем, я не охотник...

— Фюрер говорит, что союзники находятся на грани разрыва, не так ли? Следовательно, разрыв между ними — одна из наших главных задач? Как поступит Сталин, узнай он о сепаратных переговорах, которые ведет генерал СС Вольф с западными союзниками? Я не берусь судить, как именно он поступит, но в том, что это подтолкнет его к действиям, — не сомневаюсь ни на минуту. Следовательно, поездка Вольфа, которую мы закодируем как большую дезинформацию Сталина, — это на благо фюрера или нет? То есть наша легенда — переговоры — это блеф для Сталина! Так мы объясним фюреру операцию в случае ее провала.

Гиммлер поднялся со стула — он не любил кресел и всегда сидел на канцелярском старом стуле, отошел к окну и долго смотрел на развалины Берлина. Местами уже пробивалась зелень. Из школы шли ребята и весело смеялись. Две женщины катили перед собой коляски с малышами. Гиммлер видел все это, и в него входило спокойствие, и он вдруг подумал: «Я бы с радостью уехал в лес и там переночевал у костра. Какой же Вальтер умница, боже мой...»

— Я подумаю над тем, что вы сказали, — не оборачиваясь, заметил Гиммлер. Он хотел взять себе его победу. Шелленберг ее с радостью отдал бы рейхсфюреру — он всегда отдавал ему и Гейдриху свои победы. Поэтому он сказал:

— Вас будут интересовать детали, или мелочи додумать мне самому?

— Додумайте сами, — ответил Гиммлер, но когда Шелленберг пошел к двери, он обернулся: — Собственно, в этом деле не должно быть мелочей. Что вы имеете в виду конкретно?

— Во-первых, операция прикрытия... То есть: надо будет подставить чью-то фигуру, чужую, не нашу, для переговоров с Западом... А потом мы передадим материал об этом... человеке — фюреру... В случае надобности... Это будет победа нашей службы разведки: сорвали коварные замыслы врагов — так, по-моему, вещает Геббельс... Во-вторых, за Вольфом будут смотреть в Швейцарии тысячи глаз. Среди этих тысяч глаз могут оказаться наши агенты, которые немедленно сообщат сюда. Кому попадет сообщение? Чей агент сообщит — мой или Мюллера? Интеллигент, оценивающий трезво момент, или слепой фанатик типа Кальтенбруннера? Следовательно, я хочу, чтобы за тысячей пар глаз западных союзников наблюдали еще пять-шесть пар моих глаз. Вольф не будет знать о наших людях — они будут передавать информацию непосредственно мне. Это — в довершение ко всему — третье алиби. В случае провала придется пожертвовать Вольфом, но материалы наблюдений за ним лягут в наше алиби.

— В ваше, — поправил его Гиммлер, — в ваше алиби.

«Я снова испугал его, — подумал Шелленберг, — эти детали его пугают. Он боится смелой операции, он вообще всего боится. У него всегда надо брать принципиальное согласие, а дальше все делать самому».

— Кого вы хотите туда отправить?

— У меня есть хорошие кандидаты, — ответил Шелленберг, — но это уже детали, которые я смогу решить, не отрывая вас от более важных дел.

В списке кандидатов для решения первой задачи у Шелленберга значился фон Штирлиц с его «подопечным» пастором.

5

Утром, когда Эрвин должен был принять ответ из Центра, Штирлиц медленно ехал по улицам к его дому. На заднем сиденье лежал громоздкий проигрыватель: Эрвин по легенде был владельцем маленькой фирмы проигрывателей — это давало ему возможность много ездить по стране, обслуживая клиентов.

На трассе был затор: во время ночной бомбежки обрушилась стена шестиэтажного дома, и рабочие дорожных отрядов вместе с полицейскими быстро и споро расчищали проезд транспорту.

Штирлиц обернулся: за его «Хорьхом» уже стояло машин тридцать, не меньше. Молоденький паренек, шофер грузовика, крикнул Штирлицу:

— Если сейчас прилетят, вот катавасия начнется — и спрятаться некуда.

— Не прилетят, — ответил Штирлиц, глянув на небо. Облака были низкие, судя по серо-черным закраинам — снеговые.

«Ночью было тепло, — подумал Штирлиц, — а сейчас похолодало — явно это к снегу».

Он отчего-то вспомнил давешнего астронома — год неспокойного солнца. Все взаимосвязано на шарике. Мы все взаимосвязаны, шарик связан со светилом, светило с галактикой. Штирлиц вдруг усмехнулся: «Похоже на агентурную сеть гестапо. Каждый второй наблюдает за третьим, а третий получил задание наблюдать за вторым. Мы — звезды, а наше светозарное солнце — великий фюрер... Эк ведь народ за десять лет испохабили, а?»

Шуцман, стоявший впереди, резко взмахнул рукой и гортанно крикнул:

— Проезжать!

«Нигде в мире, — отметил для себя Штирлиц, — полицейские не любят так командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас». Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии — как о своей нации и о своей стране. «А наверное, мне иначе нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка уже давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю этот народ и люблю эту страну... А может быть, действительно — гитлеры приходят и уходят?!»

Дальше дорога была открытой, и Штирлиц дал полный газ. Он знал, что крутые повороты сильно «едят» резину, знал, что покрышки сейчас стали дефицитом, но все равно он очень любил крутые виражи, так, чтобы резина пищала и пела, а машина резко при этом кренилась, словно лодка во время шторма.

В Кепенике, там, где был поворот к дому Эрвина и Кэт, стояло полицейское оцепление.

— Что там? — спросил Штирлиц.

— Разбита улица, — ответил молоденький бледный шуцман, — они бросили какую-то мощную торпеду.

Штирлиц почувствовал, как на лбу у него выступил пот.

«Точно, — вдруг понял он, — их дом тоже».

За эти годы он научился анализировать предчувствия. Он с некоторым недоумением смотрел на тех людей, которые уверяли, что вера во всяческие предчувствия — мистика и ерунда. Штирлиц точно чувствовал — за день или за два — важное событие. Он был настроен на восприятие окружающего, словно радар. Он был убежден, что каждый человек наделен этим свойством — предчувствовать; просто, думал он, большинство людей не тренируют эту заложенную в них изначала способность.

— Дом девять? — спросил он. — Тоже?

— Да, разбили совершенно.

Штирлиц отогнал машину к тротуару и пошел по переулку направо. Дорогу ему преградил все тот же болезненного вида шуцман:

— Запрещено, мой господин.

Штирлиц отвернул лацкан пиджака. Шуцман козырнул ему и сказал:

— Саперы опасаются, нет ли здесь бомб замедленного действия...

— Значит, взлетим вместе, — устало ответил Штирлиц и пошел к руинам дома номер девять.

Он ощутил огромную, нечеловеческую усталость, ему хотелось идти очень медленно, но он знал, что идти он обязан своим обычным пружинистым шагом, и лицо его должно, как всегда, хранить след непонятной ухмылки, и он так и шел — пружинисто, и на лице его была его обязательная скептическая усмешка. А в глазах его стояла Кэт. Живот у нее был очень большой, округлый. «К девочке, — сказала она ему как-то. — Когда живот торчит огурцом — это к мальчику, а я обязательно рожу девицу».

— Все погибли? — спросил Штирлиц полицейского, который по-прежнему наблюдал за тем, как работали пожарные.

— Трудно сказать. Попало под утро, было много санитарных машин...

— Много вещей осталось?

— Какое там... Видите, какая каша...

Штирлиц помог плачущей женщине с ребенком оттащить от тротуара коляску и вернулся к машине...

— Мамочка! — кричала Кэт. — Господи! Мама-а-а-а! Помогите кто-нибудь!

Она лежала на столе. Ее привезли в родильный дом контуженой: в двух местах у нее была пробита голова. Она кричала какие-то бессвязные слова: жалобные, русские.

Доктор, принявший мальчика — горластого, сиплого, большого, сказал акушерке:

— Полька, а какого великана родила...

— Она не полька, — сказала акушерка.

— А кто? Русская? Или чешка?

— Она по паспорту немка, — ответила акушерка. — У нее в пальто был паспорт на имя немки Кэтрин Кин.

— Может быть, чужое пальто?

— Может быть, — согласилась акушерка. — Смотрите, какой роскошный карапуз — не меньше пяти килограммов. Просто красавец... Вы позвоните в гестапо или попозже позвоню я?

— Позвоните вы, — ответил доктор, — только попозже... У нас еще много работы...

«Все, — устало, как-то со стороны думал Штирлиц. — Теперь я совсем один. Теперь я попросту совершенно один...»

Он долго сидел у себя в кабинете запершись и не отвечал на телефонные звонки. Автоматически он подсчитал, что звонков было девять. Два человека звонили к нему подолгу, видимо, было что-то важное, или звонили подчиненные — они всегда звонят подолгу. Остальные были короткими: так звонит либо начальство, либо друзья.

Потом он достал из стола листок бумаги и начал писать:

«Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.

Строго секретно.

Лично.

Рейхсфюрер!

Интересы нации заставляют меня обратиться к Вам с этим письмом. Мне стало известно из источников, близких к журналистам нейтральных стран, что за спиной СД, за спиной рейхсфюрера СС какие-то лица налаживают контакты с врагом, зондируя почву для сделки с противником. Я не могу строго документально подтвердить эти сведения, но я прошу Вас принять меня и выслушать мои предложения по этому вопросу, представляющемуся мне крайне важным и не терпящим отлагательств. Прошу Вас разрешить мне, используя мои связи, информировать Вас более подробно и предложить свой план разработки этой версии, которая кажется мне — увы — слишком близкой к правде.

Хайль Гитлер!

Штандартенфюрер СС фон Штирлиц».

Он знал, на кого ссылаться в разговоре: три дня назад во время налета погиб кинохроникер из Португалии Пуэблос Вассерман. Штирлиц знал, что он был тесно повязан со шведами: следовательно, его версия была с этой точки зрения абсолютной.

Пожалуй, после своего массажиста доктора Керстена Гиммлер верил, как себе, лишь одному Шелленбергу. Он следил за ним с начала тридцатых годов, когда Шелленберг еще учился. Он знал, что этот двадцатитрехлетний красавец после иезуитского колледжа закончил университет со званием бакалавра искусств. Он знал также, что его любимым профессором в университете был человек еврейской национальности. Он знал, что Шелленберг поначалу вышучивал идеи национал-социализма и не всегда лестно отзывался о фюрере.

Гиммлер имел тысячи сильных, слепых людей, преданных ему до последней капли крови. Ему нужно было хотя бы пять умных, зрячих помощников, которые, несмотря на свой скепсис, служили бы ему, помогая точно выстраивать политику.

Поэтому, когда Шелленбергу предложили работать в разведке третьего рейха, после нескольких бесед с Гейдрихом и одной встречи с Гиммлером он, к тому времени начавший уже разочаровываться в позиции германской интеллигенции, которая, спрятавшись в своих особняках на берегах озер, в тиши сосновых лесов вокруг Берлина, лишь скорбно комментировала злодейства Гитлера и опасливо издевалась над его истеризмом, принял предложение Гейдриха.

Его первым крещением был салон Китти. Шеф криминальной полиции Небе через свою картотеку выделил в этот светский салон самых элегантных проституток Берлина, Мюнхена и Гамбурга. Потом по заданию Гейдриха он нашел красивых молодых жен дипломатов и высших военных, женщин, которые были утомлены одиночеством (их мужья проводили дни и ночи в совещаниях, разъезжали по Германии, вылетали за границу). Женам было скучно, женам хотелось развлечений. Они находили эти развлечения в салоне Китти, где собирались дипломаты из Азии, Америки и Европы.

Эксперты технического ведомства безопасности СД организовали в этом салоне двойные стены и всадили туда аппаратуру подслушивания и фотографирования. Идею Гейдриха проводил в жизнь Шелленберг, он был хозяином этого салона, исполняя роль светского сводника.

Шелленберг и Гейдрих потом долго просиживали в маленьком кинозале, рассматривая пикантные фотографии времяпровождения жен своих приятелей с иностранными дипломатами.

Вербовка шла в двух направлениях: скомпрометированные дипломаты начинали работать в разведке, у Шелленберга, а скомпрометированные жены военных, партийных и государственных деятелей третьего рейха переходили на картотеку шефа гестапо Мюллера.

Впрочем, Мюллера к работе в салоне не допускали: его крестьянская внешность и грубые шутки могли распугать посетителей. Тогда-то он впервые почувствовал себя зависимым от двадцатитрехлетнего мальчишки.

— Он думает, что я стану хватать за ляжки его фиолетовых потаскух, — сказал Мюллер своему помощнику, — много чести. Я бы не лег ни с одной из них — даже за плату. В нашей деревне таких баб называли навозными червями.

И когда фрау Гейдрих во время отдыха мужа позвонила Шелленбергу и пожаловалась на скуку и он предложил ей поехать куда-нибудь за город, к воде, Мюллер немедленно узнал об этом и решил, что сейчас — самое время свернуть этому красивенькому мальчику голову. Он не относился к числу тех «стариков» в гестапо, которые считали Шелленберга несерьезной фигурой — красавчик, выписывает из библиотеки книги на латыни и на испанском, одевается, как пижон, не скрываясь, крутит романы, ходит на Принц-Альбрехтштрассе пешком, отказываясь от машины, — разве это серьезный разведчик? Болтает, смеется, пьет... Крестьянский, неповоротливый, но быстро реагирующий на новое ум Мюллера подсказал ему, что Шелленберг — первый среди нового поколения. Любимчик притащит за собой подобных себе.

Шелленберг повез фрау Гейдрих на озеро Плойнер. Это была единственная женщина, которую он глубоко уважал, — он мог говорить с ней о высокой трагедии Эллады и о грубой чувственности Рима. Они бродили по берегу озера и говорили, перебивая друг друга. Двое мордастых парнишек из ведомства Мюллера купались в холодной воде, наблюдая за объектом № 2 и объектом № 75. Объектом № 2 Мюллер назвал фрау Гейдрих — по иерархическому положению ее мужа в управлении имперской безопасности. Шелленберг не мог предположить, что эти два идиота, единственные, кто купался в ледяной воде, могут быть агентами гестапо. Он считал, что агент не имеет права так открыто привлекать к себе внимание. Крестьянская хитрость Мюллера оказалась выше стройной логики Шелленберга. Агенты должны были сфотографировать «объекты», если они решат «полежать под кустами» — по словам Мюллера. «Объекты» под кусты не ложились. Выпив кофе на открытой террасе, они вернулись в город. Однако Мюллер решил, что слепая ревность — всегда страшнее зрячей. Поэтому он положил на стол Гейдриха донесение о том, что его жена и Шелленберг гуляли вдвоем в лесу и провели полдня на берегу озера Плойнер. Он не стал комментировать это донесение — Гейдрих был человеком болезненного самолюбия и неожиданных решений.

Прочитав это донесение, Гейдрих ничего не сказал Мюллеру. Кивнув головой, он позволил ему уйти. Мюллер затаился: он не смог прочесть ничего на остром, суровом лице Гейдриха. Весь день прошел в неведении. А вечером, позвонив предварительно Мюллеру, Гейдрих зашел в кабинет к Шелленбергу, хлопнул его по плечу и сказал:

— Сегодня дурное настроение, будем пить.

И они втроем — до четырех часов утра — мотались по маленьким грязным кабакам, садились за столики к истеричным проституткам и спекулянтам валютой, смеялись, шутили, пели вместе со всеми народные песни, а уже под утро, став белым, Гейдрих, придвинувшись близко к Шелленбергу, предложил ему выпить на брудершафт. И они выпили, и Гейдрих, закрыв ладонью рюмку Шелленберга, сказал:

— Ну вот что, я дал вам яд в вине. Если вы мне не откроете всю правду о том, как вы проводили время с фрау Гейдрих, вы умрете. Если вы скажете правду — какой бы страшной она для меня ни была, — я дам вам противоядие.

Шелленберг понял все. Он умел понимать все сразу. Он вспомнил двух молодчиков с квадратными лицами, которые купались в озере, он увидел бегающие глаза Мюллера, его чересчур улыбающийся рот и сказал:

— Ну что же, фрау Гейдрих позвонила ко мне. Ей было скучно, и я поехал с ней на озеро Плойнер. Я могу представить вам свидетелей, которые знают, как мы проводили время. Мы гуляли и говорили о величии Греции, которую погубили доносчики, предав ее Риму. Впрочем, ее погубило не только это. Да, я был с фрау Гейдрих, я боготворю эту женщину, жену человека, которого я считаю воистину великим. Где противоядие? — спросил он. — Где оно?

Гейдрих усмехнулся, налил в рюмку немного мартини и протянул ее Шелленбергу.

Через полгода после этого Шелленберг зашел к Гейдриху и сказал, что он просит его санкции. «Я хочу жениться, — сообщил он, — но моя теща — полька». Это было предметом для разбирательства у рейхсфюрера СС Гиммлера. Гиммлер лично рассматривал фотографии его будущей жены и тещи. Пришли специалисты из ведомства Розенберга. Проверялось микроциркулем строение черепа, величина лба, форма ушей. Гиммлер дал разрешение Шелленбергу вступить в брак.

Когда брак состоялся, Гейдрих, крепко выпив, взял Шелленберга под руку, отвел его к окну и сказал:

— Вы думаете, мне неизвестно, что сестра вашей жены вышла замуж за еврейского банкира?

Шелленберг почувствовал пустоту в себе, и руки у него захолодели.

— Полно, — сказал Гейдрих и вдруг вздохнул.

Шелленберг тогда не понял, почему вздохнул Гейдрих. Он это понял значительно позже, узнав, что дед шефа имперской безопасности был евреем и играл на скрипке в венской оперетте.

6

Шелленберг увидел Штирлица в приемной рейхсфюрера. Штирлиц записался на прием к Гиммлеру: в руке он держал папку — тисненую, серо-зеленую, с золотым ободком. В этой папке лежал листок бумаги. Это было письмо, написанное им только что — сразу же после того, как он вернулся из Кепеника.

— Вы — следующий, — сказал Штирлицу дежурный адъютант, пропуская к Гиммлеру начальника хозяйственного управления СС генерала Поля. — Я думаю, обергруппенфюрер ненадолго: у него локальные вопросы.

— Здравствуйте, Штирлиц, — сказал Шелленберг. — Я ищу вас.

— Добрый день, — ответил Штирлиц. — Что вы такой уставший?

— Заметно?

— Очень.

— Пойдемте ко мне, вы нужны мне сейчас.

— Я просил приема у рейхсфюрера.

— Что за вопрос?

— Личный.

— Вы придете через час-полтора, — сказал Шелленберг. — Попросите перенести прием, рейхсфюрер будет здесь до конца дня.

— Хорошо, — проворчал Штирлиц, — только, боюсь, это неудобно.

— Я забираю фон Штирлица, — сказал дежурному адъютанту Шелленберг. — Перенесите, пожалуйста, срок приема на два часа.

— Есть, бригадефюрер!

Шелленберг взял Штирлица под руку и, выходя из кабинета, весело шепнул:

— Каков голос, а? Он рапортует, словно актер оперетты: голосом из живота и с явным желанием понравиться.

— Я всегда жалею адъютантов, — сказал Штирлиц. — Им постоянно нужно сохранять многозначительность, иначе люди поймут их ненужность.

— Вы неправы. Адъютант очень нужен. Он вроде красивой охотничьей собаки: и поговорить можно между делом, и — если хорош экстерьер — другие охотники будут завидовать.

— Я, правда, знал одного адъютанта, — продолжал Штирлиц, пока они шли по коридорам, — который выполнял роль импресарио: он всем рассказывал о гениальности своего хозяина. В конце концов ему устроили автомобильную катастрофу: слишком уж был певуч, раздражало...

Шелленберг засмеялся:

— Выдумали или правда?

— Конечно — выдумал...

Около выхода на центральную лестницу им повстречался Мюллер.

— Хайль Гитлер, друзья! — сказал он.

— Хайль Гитлер, дружище, — ответил Шелленберг.

— Хайль, — ответил Штирлиц, не поднимая левой руки.

— Рад видеть вас, чертей, — сказал Мюллер, — снова затеваете какое-нибудь очередное коварство?

— Затеваем, — ответил Шелленберг, — почему ж нет?

— С вашим коварством никакое наше не сравнится, — сказал Штирлиц, — мы агнцы божьи в сравнении с вами.

— Это со мной-то? — удивился Мюллер. — А впрочем, это даже приятно, когда тебя считают дьяволом. Люди умирают, память о них остается. Пусть даже дьяволова память.

Мюллер дружески похлопал по плечу Шелленберга и Штирлица и зашел в кабинет одного из своих сотрудников: он любил заходить к ним в кабинеты без предупреждения и особенно во время скучных допросов.

Когда Гитлер в последние месяцы войны повторял как заклинание, что вопрос крушения англо-американо-советского союза есть вопрос недель, когда он уверял всех, что Запад еще обратится за помощью к немцам после решающего поражения, многим казалось это проявлением характера фюрера — до конца верить в то, что создало его болезненное, устремленное воображение. Однако в данном случае Гитлер опирался на факты: разведка Бормана, минуя каналы Гиммлера и Риббентропа, не говоря уже о военной разведке, скомпрометировавшей себя поведением адмирала Канариса, еще в середине 1944 года добыла в Лондоне документ особой секретности. В этом документе, в частности, были следующие строки: «Произошла бы страшная катастрофа, если бы русское варварство уничтожило культуру и независимость древних европейских государств». Поразительная память Гитлера сразу же отнесла его в 1936 год, в Нюрнберг, на съезд национал-социалистской партии Германии. Там Гитлер сказал: «Если методы большевиков окажутся успешными, то европейская культура будет заменена самым страшным варварством, которое когда-либо существовало».

Тот абзац, из выкраденного документа, к которому он все чаще и чаще обращался, принадлежал Уинстону Черчиллю. Он писал это в своем секретном меморандуме в октябре 1942 года, когда русские были не в Польше, а под Сталинградом, не в Румынии, а возле Смоленска, не в Югославии, а под Харьковом.

Вероятно, Гитлер не издавал бы приказов, карающих всякие попытки переговоров немедленной смертью, узнай он о том яростном борении мнений, которые существовали в 1943–1944 годах между англичанами и американцами по поводу направления главного удара союзных армий. Черчилль настаивал на высадке войск на Балканах. Он мотивировал эту необходимость следующим:

— Вопрос стоит так: готовы ли мы примириться с коммунизацией Балкан и, возможно, Италии? Наш вывод должен состоять в том, что мы должны сопротивляться коммунистическому проникновению и вторжению... Надо точно отдавать себе отчет в тех преимуществах, которые получат западные демократии, если их армии оккупируют Будапешт и Вену и освободят Прагу и Варшаву...

Трезво думающие американцы понимали, что попытки Черчилля навязать основной удар по Гитлеру не во Франции, а на Балканах — сугубо эгоистичны. Они отдавали себе отчет в том, что победа точки зрения Черчилля сделает Великобританию гегемоном на Средиземном море: следовательно, именно Великобритания оказалась бы хозяином Африки, арабского Востока, Италии, Югославии и Греции. Баланс сил, таким образом, сложился бы явно не в пользу Соединенных Штатов — и высадка была намечена во Франции.

Зимой 1945 года стратегия Черчилля была сформулирована им для своих самых близких сотрудников следующим образом:

— Во-первых, Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира; во-вторых, надо немедленно создать новый фронт против ее стремительного продвижения; в-третьих, этот фронт в Европе должен уходить как можно дальше на восток; в-четвертых, главная и подлинная цель англо-американских армий — Берлин; в-пятых, освобождение Чехословакии и вступление американских войск в Прагу имеет важное значение; в-шестых, Вена, по существу, вся Австрия должна управляться западными державами...

Политик осторожный и смелый, Черчилль при этом отдавал себе отчет в том, что ни с одним человеком из гитлеровского партийного руководства — даже в случае стремительного рывка русских в Европу — вступать в контакт невозможно, ибо если для него Россия была смертельной угрозой, то для людей, измученных режимом гитлеризма, эта страна была символом освобождения. Он также не мог вступать в контакт с Берлином, поскольку понимал, что вероломство гитлеровской верхушки безбрежно; он понимал и то, что мировое общественное мнение никогда не оправдает контакта демократии с гитлеровцами... Он мог бы — при определенных критических обстоятельствах — вступить в контакты с теми, кто стоял в оппозиции к фюреру, для создания единого фронта, способного противостоять рывку русских к берегам Атлантики, чего Черчилль более всего опасался. Однако таких сил после уничтожения заговорщиков летом 1944 года в Германии не оставалось. Но, считал Черчилль, всякий осторожный «роман» с теми из гитлеровского руководства, кто пытался бы осуществить капитуляцию армий вермахта на западе, был хотя и мало реален — в силу твердой позиции Рузвельта и прорусских настроений во всем мире, — однако позволил бы ему проводить более жесткую политику по отношению к Сталину — особенно в польском и греческом вопросах.

И когда военная разведка доложила Черчиллю о том, что немцы ищут контактов с союзниками, он ответил:

— Британию могут обвинить в медлительности, в дерзости, в юмористической аналитичности... Однако Британию никто не может обвинить в коварстве, и я молю бога, чтобы нас никогда не смогли обвинить в этом. Но, — добавил он, и глаза его сделались стальными, и только где-то в самой их глубине метались искорки смеха, — я всегда просил проводить точную грань между дипломатической игрой, обращенной на укрепление содружества наций, и — прямым, неразумным коварством. Только азиаты могут считать тонкую и сложную дипломатическую игру — коварством. Впрочем, самое понятие игры позволяет сказать в случае надобности — шаг в сторону! Так говорят дети, а они — самые честные политики...

Таким образом, Черчилль дал понять людям из разведки, что контакты с немцами возможны: в определенной ситуации, на определенных условиях и с резервом возможности объявить эти контакты игрой, зондажем, направленным на общее дело союзников в их борьбе против гитлеровской тирании.

— Причем, — добавил он, — поскольку наши американские коллеги в равной мере, а может быть даже больше, информированы, им следует предоставить право быть первой скрипкой в этом ансамбле.

— Но в случае целесообразности игра может оказаться не игрой, а более серьезной акцией? — спросил помощник шефа разведки.

— По-вашему, игра — это не серьезно? Игра — это самое серьезное, что есть в мире. Игра и живопись. Все остальное суетно и мелко, — ответил Черчилль. Он лежал в постели, он еще не поднялся после дневного отдыха, и поэтому настроение у него было благодушное и веселое. — Политика в таком виде, в каком мы привыкли воспринимать ее, умерла. На смену локальной политике элегантных операций в том или ином районе мира пришла глобальная политика. Это уже не своеволие личности, это уже не эгоистическая устремленность той или иной группы людей, это наука, точная, как математика, и опасная, как экспериментальная радиация в медицине. Глобальной политике будут подчинены живописцы и астрономы, лифтеры и математики, короли и гении. — Черчилль поправил плед и добавил: — Соединение в одном периоде короля и гения отнюдь не обращено против короля; противопоставление, заключенное в этом периоде, случайно, а не целенаправленно. Глобальная политика будет предполагать такие неожиданные альянсы, такие парадоксальные повороты в стратегии, что мое обращение к Сталину 22 июня 1941 года будет казаться верхом логики и последовательности. Впрочем, мое обращение было логичным, вопрос последовательности — вторичен. Главное — интересы содружества наций, все остальное будет прощено историей...

— Здравствуйте, фрау Кин, — сказал человек, склонившись к изголовью кровати.

— Здравствуйте, — ответила Кэт чуть слышно.

Ей еще было трудно говорить, в голове все время шумело, каждое движение вызывало тошноту. Она успокаивалась только после кормления. Мальчик засыпал, и она забывалась вместе с ним. А когда она открывала глаза, перед тем как все снова начинало вертеться в голове и менять цвета и душная тошнота подступала к горлу, каждый раз, увидев своего мальчика, она испытывала незнакомое ей доныне чувство. Это чувство было странным, и она не могла объяснить себе, что это такое. Все в ней смешалось — и страх, и ощущение полета, и какая-то неосознанная хвастливая гордость, и высокое, недоступное ей раньше спокойствие.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, фрау Кин, — продолжал человек, — вы меня слышите?

— Да.

— Я не стану вас долго тревожить...

— Откуда вы?

— Я из страховой компании...

— Моего мужа... больше нет?

— Я попросил бы вас вспомнить: когда упала бомба, где он находился?

— Он был в ванной комнате.

— У вас еще оставались брикеты? Это ведь такой дефицит... Мы у себя в компании так мерзнем...

— Он купил... несколько штук... по случаю...

— Вы не устали?

— Его... нет?

— Я принес вам печальную весть, фрау Кин. Его больше нет... Мы помогаем всем, кто пострадал во время этих варварских налетов. Какую помощь вы хотели бы получить, пока находитесь в больнице? Питанием, вероятно, вас обеспечивают, одежду мы приготовим ко времени вашего выхода: и вам, и младенцу... Какой очаровательный карапуз... Девочка?

— Мальчик.

— Крикун?

— Нет... Я даже не слышала его голоса.

Она вдруг забеспокоилась из-за того, что ни разу не слышала голоса младенца.

— Они должны часто кричать? — спросила она. — Вы не знаете?

— Мои орали ужасно, — ответил мужчина, — у меня лопались перепонки от их воплей. Но мои рождались худенькими, а ваш — богатырь. А богатыри все молчуны... Фрау Кин, простите, если вы еще не очень устали, я бы хотел спросить вас: на какую сумму было застраховано ваше имущество?

— Я не знаю... Этим занимался муж...

— И в каком отделении вы застрахованы — тоже, видимо, не помните?

— Кажется, на углу Кудама и Кантштрассе.

— Ага, это двадцать седьмое отделение... Уже значительно проще навести справки... Скажите... а вы не помните сумму страховки?

— Кажется, десять тысяч марок...

— Большая сумма...

Человек записал все это в свою потрепанную книжечку; снова откашлявшись, склонился к лицу Кэт и совсем тихо сказал:

— А вот плакать и волноваться молодой маме нельзя никак... Поверьте отцу троих детей... Это все немедленно скажется на животике маленького, и вы услышите его бас... Вы не имеете права думать только о себе, это время теперь для вас кончилось раз и навсегда. Сейчас вы должны прежде всего думать о вашем карапузике...

— Я не буду, — шепнула Кэт и притронулась ледяными пальцами к его теплой, влажной руке, — спасибо вам...

— Где ваши родные? Наша компания поможет им приехать к вам. Мы оплачиваем проезд и предоставляем жилье... Конечно, вы понимаете, что гостиницы частью разбиты, а частью отданы военным. Но у нас есть частные комнаты. Ваши родные не будут на нас в обиде. Куда следует написать?

— Мои родные остались в Кенигсберге, — ответила Кэт. — Я не знаю, что с ними.

— А родственники мужа? Кому сообщить о несчастье?

— Его родственники живут в Швеции... Но им писать неудобно: дядя мужа — большой друг Германии, и нас просили не писать ему... Мы посылали письма с оказией или через посольство.

— Вы не помните адрес?

В это время заплакал мальчик.

— Простите, — сказала Кэт, — я покормлю его, а после скажу вам адрес.

— Не смею мешать, — сказал человек и вышел из палаты.

Кэт посмотрела ему вслед и медленно сглотнула тяжелый комок в горле. Голова по-прежнему болела тупой болью, но тошноты она не чувствовала. Она не успела по-настоящему продумать вопросы, которые ей только что задавали, потому что малыш начал сосать грудь, и все тревожное, чужое — ушло. Остался только мальчик, который жадно сосал грудь и быстро шевелил ручками: она распеленала его и смотрела, какой он большой, красный, весь словно перевязанный ниточками.

Потом она вдруг вспомнила, что два дня назад она лежала в большой палате, где было много женщин, и им всем приносили детей в одно и то же время, и в палате стоял писк, который она воспринимала откуда-то издалека.

«Почему я одна здесь? — вдруг подумала Кэт. — Где я?»

Человек пришел через полчаса. Он долго любовался спящим мальчиком, а потом достал из папки фотографии, разложил их на коленях и спросил:

— Пока я буду записывать адрес вашего дяденьки, пожалуйста, взгляните, нет ли здесь ваших вещей. После бомбежки часть вещей из вашего дома удалось найти: знаете, в вашем горе даже один чемодан — уже подспорье. Что-то можно будет продать, купите для малыша самое необходимое... Мы, конечно, постараемся все приготовить к вашему выходу, но все-таки...

— Франц Паакенен, Густав Георгплац, 25, Стокгольм.

— Спасибо. Вы не утомились?

— Немного утомилась, — ответила Кэт, потому что среди аккуратно расставленных чемоданов и ящиков на улице, возле развалин их дома, стоял большой чемодан — его нельзя было спутать с другими. В этом чемодане у Эрвина хранилась радиостанция...

— Посмотрите внимательно, и я откланяюсь, — сказал человек, протягивая ей фотографию.

— По-моему, нет, — ответила Кэт, — здесь наших чемоданов нет...

— Ну, спасибо, тогда этот вопрос будем считать решенным, — сказал человек, осторожно спрятал фотографию портфель и, наклонившись, поднялся. — Через день-другой я загляну к вам и сообщу результаты моих хлопот... Комиссионные, которые я беру, — что делать, такое время — крайне незначительны, они вас никак не обидят...

— Я буду вам очень признательна, — ответила Кэт.

Следователь районного отделения гестапо, навещавший Кэт, сразу же отправил на экспертизу отпечатки пальцев Кэт: фотографию, на которой были чемоданы, заранее покрыли в лаборатории специальным составом. Отпечатки пальцев на радиопередатчике, вмонтированном в чемодан, были уже готовы. Выяснилось, что на чемодане с радиостанцией были отпечатки пальцев, принадлежавшие трем разным людям... Вторую справку он направил в шестое управление имперской безопасности: он запрашивал все, относящееся к жизни и деятельности шведского подданного Франца Паакенена...

Айсман долго расхаживал по своему кабинету. Он ходил быстро, заложив руки за спину, все время чувствуя, что ему недостает чего-то очень привычного и существенного. Это мешало ему сосредоточиться; он отвлекался от главного, он не мог до конца проанализировать то, что его мучило, — почему Штирлиц попал под «колпак»?

Наконец, когда натужно, выматывающе завыли сирены воздушной тревоги, Айсман понял: ему недоставало бомбежки. Война стала бытом, тишина казалась опасной и несла в себе больше затаенного страха, чем бомбежка.

«Слава богу, — подумал Айсман, когда сирена, проплакав, смолкла и наступила тишина. — Теперь можно сесть и работать. Сейчас все уйдут, и я смогу сидеть и думать, и никто не будет входить ко мне с дурацкими вопросами и дикими предположениями...»

Айсман сел к столу и начал листать дело протестантского священника Фрица Шлага, арестованного летом 1944 года по подозрению в антигосударственной деятельности. Постановлению на арест предшествовали два доноса: Барбары Крайн и Роберта Ниче. Оба они были прихожанами его кирхи, и в их доносах говорилось о том, что в проповедях пастор Шлаг призывает к миру и братству со всеми народами, осуждает варварство войны и неразумность кровопролития. Объективная проверка установила, что пастор несколько раз встречался с бывшим канцлером Брюнингом, который сейчас жил в эмиграции, в Швейцарии. У них наладились добрые отношения, однако никаких данных, указывающих на политическую связь пастора с эмигрировавшим канцлером, в деле не имелось, несмотря на самую тщательную проверку — как здесь, в Германии, так и в Швейцарии...

Айсман недоумевал — отчего пастор Шлаг попал в разведку? Почему он не был отправлен в гестапо? Отчего им заинтересовались люди Шелленберга? Он нашел для себя ответ в короткой справке, приобщенной к делу: пастор дважды в 1933 году выезжал в Великобританию и Швейцарию для участия в конгрессах пацифистов.

«Они заинтересовались его связями, — понял Айсман, — им было интересно, с кем он там встречался. Поэтому его взяли к себе люди из разведки, поэтому его и передали Штирлицу. При чем здесь Штирлиц? Ему поручили — он выполнил...»

Айсман пролистал дело: допросы были коротки и лаконичны. Он хотел объективности ради сделать какие-то выписки, с тем чтобы его заключение было мотивированным и документальным, но выписывать было практически нечего. Допрос был проведен в манере, не похожей на обычную манеру Штирлица: никакого блеска, сплошная казенщина и прямолинейность.

Айсман позвонил в специальную картотеку. К телефону долго никто не подходил.

«Наверное, ушли в бомбоубежище», — подумал он и решил было опустить трубку, но именно тогда ему и ответили.

— Айсман из четвертого управления. Здравствуйте. Пожалуйста, посмотрите по вашей картотеке: у вас не было технической записи допроса пастора Шлага штандартенфюрером Штирлицем 29 сентября 1944 года?

«— Хочу вас предупредить: вы арестованы, а для того, кто попал в руки правосудия национал-социализма, призванного карать виновных и защищать народ от скверны, вопрос о выходе отсюда к нормальной жизни и деятельности практически невозможен. Невозможна также нормальная жизнь ваших родных. Оговариваюсь: все это возможно при том условии, если, во-первых, вы, признав свою вину, выступите с разоблачением остальных деятелей церкви, которые не лояльны по отношению к нашему государству, и, во-вторых, в дальнейшем будете помогать нашей работе. Вы принимаете эти предложения?

— Я должен подумать.

— Сколько времени вам нужно на раздумье?

— Сколько времени нужно человеку, чтобы приготовиться к смерти?

— Я предлагаю вам еще раз вернуться к моему предложению. Вы говорите, что вы в том и другом случае конченый человек, но разве вы не являетесь патриотом Германии?

— Являюсь. Но что понимать под «патриотом Германии»?

— Верность нашей идеологии.

— Идеология — это еще не страна.

— Во всяком случае, наша страна живет идеологией фюрера. Разве не есть ваш долг, долг духовного пастыря, быть с народом, который исповедует нашу идеологию?

— Если бы я вел с вами равный спор, я бы знал, что ответить на это.

— А я приглашаю вас к равному спору.

— Быть с народом — это одно, а чувствовать себя в том положении, когда ты поступаешь по справедливости и по вере, — другое. Эти вещи могут совпадать и могут не совпадать. В данном случае вы мне предлагаете выход не тот, который соответствует моему убеждению. Вы собираетесь меня использовать как момент приложения каких-то сил, с тем чтобы я вам подписал какое-то заявление. Облекаете же вы это предложение в такую форму, как будто видите во мне личность. Зачем же вы говорите со мной как с личностью, когда вы предлагаете мне быть рычагом? Так и скажите: или мы тебя убьем, или подпиши эту бумагу. А куда идет немецкий народ, на каком языке он говорит, мне не важно, ибо, по существу, я уже мертвец.

— Это неправильно. Неправильно по следующим причинам. Я не прошу вас подписывать никакой бумаги. Допустим, я снимаю свой первый вопрос, свое первое предложение о вашем открытом выступлении в прессе и по радио, в котором вы выскажетесь против своих собратьев по религии, оппозиционных нашему режиму. Я просил бы вас сначала прийти к моей правде национал-социализма, а потом, если вы найдете для себя возможность согласиться с этой правдой, помогать нам в той мере, в какой вы поверите в нашу истину.

— Если вопрос стоит так — попробуйте меня убедить в том, что национал-социализм дает человеку больше, чем что бы то ни было другое.

— Я готов. Но ведь национал-социализм — это наше государство, государство, ведомое великими идеями фюрера, в то время как альтернативой этому государству вы, люди веры, ничего не предлагаете. Вы предлагаете только моральное совершенство.

— Совершенно точно.

— Но ведь не только моральным совершенством жив человек, хотя он жив и не только хлебом единым. Значит, мы хотим блага нашему народу. Давайте будем считать это первым шагом на том пути, который потом приведет к дальнейшему моральному совершенствованию нашей нации.

— Хорошо, в таком случае я спрошу вас об одном: концлагеря или допросы, подобные тому, какой вы ведете в отношении меня, духовного лица, есть неизбежное следствие вашей государственности?

— Бесспорно, ибо мы оберегаем вас от гнева нашей нации, которая, узнав, что вы являетесь противником фюрера, противником нашей идеологии, подвергнет вас физическому уничтожению.

— Но где же начало, а где следствие? Откуда появляется гнев нации, и является ли гнев нации необходимой чертой того режима, который вы проповедуете? Если — да, то с каких пор гнев стал самостоятельным положительным фактором? Это не гнев, это реакция на зло. Если гнев у вас лежит в основании, если гнев у вас есть причина, а все остальное следствие, одним словом, если вы зло вводите в причину, то почему вы хотите меня убедить, что зло — это благо?

— Нет, «зло» — это сказали вы, а я сказал — «ненависть народа». Ненависть народа, который впервые за много лет унизительного Версальского договора, после засилья еврейских банкиров и лавочников получил возможность спокойной жизни. Народ гневается, когда кто-то, пускай даже духовное лицо, пытается подвергнуть сомнению те великие завоевания, которые принесла наша партия, ведомая великим фюрером.

— Очень хорошо... Спокойно жить и воевать — это одно и то же?

— Мы воюем только для того, чтобы обеспечить себе жизненное пространство.

— А держать четверть населения в концлагерях — это благо или это та самая гармоническая жизнь, за которую я должен положить живот свой?

— Вы ошибаетесь, в наших концлагерях, которые, кстати говоря, не являются орудием уничтожения, — это вы пользуетесь, очевидно, сведениями, почерпнутыми из вражеских источников, — содержится отнюдь не четверть страны. И потом, на воротах каждого нашего концлагеря написано: «Работа делает свободным». Мы в концлагерях воспитываем заблудших, но, естественно, те, которые не заблуждались, но были нашими врагами, те подлежат уничтожению.

— Значит, вы решаете, кто перед вами виноват, кто — нет?

— Бесспорно.

— Значит, вы заранее знаете, чего хочет данный человек, где он ошибается, а где нет?

— Я знаю, чего хочет народ.

— Народ. Из кого состоит народ?

— Из людей.

— Как же вы знаете, чего хочет народ, не зная, чего хочет каждый человек? Вернее, зная заранее, чего он хочет, диктуя ему, предписывая? Это уже химера.

— Вы неправы. Народ хочет хорошей пищи...

— И войны за нее?

— Подождите. Хорошей пищи, хорошего дома, автомобиля, радости в семье — и войны за это свое счастье! Да, войны!

— И еще он хочет, чтобы инакомыслящие сидели в лагерях? Если одно вытекает из другого с неизбежностью, значит, что-то неправильно в вашем счастье, ибо счастье, которое добывается таким способом, уже не может быть, с моей точки зрения, чистым. Я, может быть, смотрю на вещи иначе, чем вы. Наверное, с вашей точки зрения цель оправдывает средство. То же проповедовали иезуиты.

— Вы, как пастырь, видимо, не подвергаете ревизии все развитие христианства? Или вы все же позволяете себе подвергать остракизму отдельные периоды в развитии христианского учения? В частности — инквизицию?

— Я знаю, что вам ответить. Разумеется, инквизиция была в истории христианства. Между прочим, с моей точки зрения, падение испанцев как нации было связано с тем, что они подменили цель средством. Инквизиция, которая первоначально была учреждена как средство очищения веры, постепенно превратилась в самоцель. То есть само очищение, само аутодафе, сама эта жестокость, само это преследование инакомыслящих, которое первоначально задумывалось как очищение верой, постепенно стало ставить зло перед собой как самоцель.

— Понятно. Скажите, а как часто в истории христианства инакомыслящие уничтожались церковью во имя того, естественно, чтобы остальной пастве лучше жилось?

— Я вас понял. Уничтожались, как правило, еретики. А все ереси в истории христианства — суть бунты, которые основывались на материальном интересе. Все ереси в христианстве проповедуют идею неравенства, в то время как Христос проповедовал идею равенства. Подавляющее большинство ересей в истории христианства строилось на том основании, что богатый не равен бедному, что бедный должен уничтожить богатого либо стать богатым и сесть на его место, между тем как идея Христа состояла в том, что нет разницы в принципе между человеком и человеком и что богатство так же преходяще, как бедность. В то время как Христос пытался умиротворить людей, все ереси взывали к крови. Между прочим, идея зла — это, как правило, принадлежность еретических учений, и церковь выступала насильственно против ересей во имя того, чтобы насилие не становилось и не вводилось в нравственный кодекс христианства.

— Правильно. Но, выступая против ереси, которая предполагала насилие, церковь допускала насилие?

— Допускала, но не делала его целью и не оправдывала его в принципе.

— Насилие против ереси допускалось в течение, по-моему, восьми-девяти веков, не так ли? Значит, восемьсот-девятьсот лет насиловали ради того, чтобы искоренить насилие. Мы пришли к власти в 1933 году. Чего же вы хотите от нас? За одиннадцать лет мы ликвидировали безработицу, за одиннадцать лет мы накормили всех немцев, да — насилуя инакомыслящих! А вы мешаете нам — словесно! Но если вы такой убежденный противник нашего режима, не было бы для вас более целесообразным опираться на материальное, а не духовное? В частности, попробовать организовать какую-то антигосударственную группу среди своих прихожан и работать против нас? Листовками, саботажем, диверсиями, вооруженными выступлениями против определенных представителей власти?

— Нет, я никогда не пошел бы на этот путь по той простой причине... не потому, что я боюсь чего бы то ни было... Просто этот путь кажется мне в принципе неприемлемым, потому что, если я начну против вас применять ваши методы, я невольно стану похожим на вас.

— Значит, если к вам придет молодой человек из вашей паствы и скажет: «Святой отец, я не согласен с режимом и хочу бороться против него»...

— Я не буду ему мешать.

— Он скажет: «Я хочу убить гаулейтера». А у гаулейтера трое детей, девочки: два года, пять лет и девять лет. И жена, у которой парализованы ноги. Как вы поступите?

— Я не знаю.

— И если я спрошу вас об этом человеке, вы не скажете мне ничего? Вы не спасете жизнь трех маленьких девочек и больной женщины? Или вы поможете мне?

— Нет, я ничего вам не буду говорить, ибо, спасая жизнь одним, можно неизбежно погубить жизнь других. Когда идет такая бесчеловечная борьба, всякий активный шаг может привести лишь к новой крови. Единственный путь поведения духовного лица в данном случае — устраниться от жестокости, не становиться на сторону палача. К сожалению, это путь пассивный, но всякий активный путь в данном случае ведет к нарастанию крови.

— Я убежден, если мы к вам применим третью степень допроса — это будет мучительно и больно, — вы все-таки нам скажете фамилию того человека.

— Вы хотите сказать, что, если вы превратите меня в животное, обезумевшее от боли, я сделаю то, что вам нужно? Возможно, что я это и сделаю. Но это буду уже не я. В таком случае, зачем вам понадобилось вести этот разговор? Применяйте ко мне то, что вам нужно, используйте меня как животное или как машину...

— Скажите, а если бы к вам обратились люди — злые враги, безумцы — с просьбой поехать за рубеж, в Великобританию, Россию, Швецию или в Швейцарию и стать посредником, передать какое-либо письмо, эта просьба оказалась бы для вас осуществимой?

— Быть посредником — естественное для меня состояние.

— Почему так?

— Потому что посредничество между людьми в их отношениях к богу — мой долг. А отношение человека к богу нужно только для того, чтобы он чувствовал себя человеком в полном смысле слова. Поэтому я не отделяю отношение человека к богу от отношения человека к другому человеку. В принципе это одно и то же отношение — отношение единства. Поэтому всякое посредничество между людьми в принципе является для меня естественным. Единственное условие, которое я для себя при этом ставлю, чтобы это посредничество вело к добру и осуществлялось добрыми средствами.

— Даже если посредничество было бы злом для нашего государства?

— Вы вынуждаете меня давать общие оценки. Вы прекрасно понимаете, что, если государство строится на насилии, я, как духовное лицо, не могу одобрять его в принципе. Конечно, я хотел бы, чтобы люди жили иначе, чем они живут. Но если бы я знал, как этого добиться. В принципе я хотел бы, чтобы те люди, которые сейчас составляют национал-социалистское государство, остались живы и все составляли бы какое-то иное единство. Мне не хотелось бы никого убивать.

— По-моему, предательство страшно, но еще страшнее равнодушное и пассивное наблюдение за тем, как происходит и предательство, и убийство.

— В таком случае, может быть только одно участие в этом: прекращение убийства.

— Сие от вас не зависит.

— Не зависит. А что вы называете предательством?

— Предательство — это пассивность.

— Нет, пассивность — это еще не предательство.

— Это страшнее предательства...»

Айсман почувствовал, как здание стало сотрясаться. «Наверное, бомбят совсем рядом, — подумал он. — Или кидают очень большие бомбы... Странный разговор... Очень интересный, но интонационно — странный...»

Он позвонил к дежурному. Тот вошел — иссиня-бледный, потный. Айсман спросил:

— Это была официальная запись или контрольная?

Дежурный тихо ответил:

— Сейчас, я должен уточнить.

— Бомбят близко?

— У нас выбило стекла...

— А в убежище вам уйти нельзя?

— Нет, — ответил дежурный. — Это запрещено инструкцией.

Айсман хотел было продолжать прослушивание, но вернувшийся дежурный сообщил ему, что Штирлиц запись не вел. Это осуществлялось по указанию контрразведки — в целях контрольной проверки сотрудников центрального аппарата...

7

Шелленберг сказал:

— Тонные бомбы, не меньше.

— Видимо, — согласился Штирлиц.

Он сейчас испытывал острое желание выйти из кабинета и немедленно сжечь ту бумагу, которая лежала у него в папке — рапорт о переговорах «изменников СД» с Западом. «Эта хитрость Шелленберга, — думал Штирлиц, — не так проста, как кажется. Его, видимо, с самого начала пастор интересовал. Как фигура прикрытия в будущем. То, что он ему понадобился именно сейчас, — симптоматично. И без ведома Гиммлера он бы на это не пошел!» Но Штирлиц понимал, что он должен не спеша, пошучивая, обговаривать с Шелленбергом все детали предстоящей операции. И чем он неторопливее и спокойнее будет сейчас говорить, тем вероятнее успех его дела...

— По-моему, улетают, — сказал Шелленберг, прислушиваясь. — Или нет?

— Улетают, чтобы взять новый запас бомб...

— Нет, эти сейчас будут развлекаться на базах... У них хватает самолетов, чтобы бомбить нас беспрерывно... Так, значит, вы считаете, что пастор, если мы возьмем его сестру с детьми как заложницу, обязательно вернется?

— Обязательно...

— И будет по возвращении молчать на допросе у Мюллера о том, что именно вы просили его поехать туда в поиске контактов?

— Не убежден. Смотря кто его будет допрашивать...

— Лучше, чтобы у вас остались магнитофонные ленты с его беседами, а он... так сказать, сыграл в ящик при бомбежке.

— Подумаю...

— Долго хотите думать?

— Я бы просил разрешить повертеть эту идею как следует...

— Сколько времени вы собираетесь «вертеть идею»?

— Постараюсь к вечеру кое-что предложить.

— Хорошо, — сказал Шелленберг. — Улетели все-таки... Хотите кофе?

— Очень хочу, но только когда кончу дело.

— Хорошо. Я рад, что вы так точно все поняли, Штирлиц. Это будет хороший урок Мюллеру. Он стал хамить. Даже рейхсфюреру. Мы сделаем его работу и утрем ему нос... Мы очень поможем рейхсфюреру.

— А рейхсфюрер не знает об этом?

— Нет... Скажем так — нет... Ясно? А вообще мне очень приятно работать с вами...

— Мне тоже.

— Вы что такой сердитый?

— Это ли я сердитый, — буркнул Штирлиц. — Я сердитый значительно мрачнее. Сейчас я просто размышляю.

Шелленберг проводил штандартенфюрера до двери и, пожав ему руку, сказал:

— Если все будет хорошо, сможете поехать дней на пять в горы: там сейчас прекрасные катания — снег голубой, загар коричневый... Боже, прелесть какая, а? Как же много мы забыли с вами во время войны...

— Прежде всего мы забыли самих себя, — ответил Штирлиц, — как пальто в гардеробе после крепкой попойки на пасху...

— Да, да, — вздохнул Шелленберг, — как пальто в гардеробе... Стихи давно перестали писать?

— И не начинал вовсе...

Шелленберг погрозил ему пальцем:

— Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц...

— Могу поклясться, — улыбнулся Штирлиц, — все писал, кроме стихов: у меня идиосинкразия к рифме...

Уничтожив свое письмо к Гиммлеру, Штирлиц вышел из дома на Принц-Альбрехтштрассе и медленно пошел по улице к Шпрее. Тротуар был подметен, хотя еще ночью здесь был завал битого кирпича: бомбили теперь каждой ночью по два, а то и три раза.

«Я был на грани провала, — думал Штирлиц. — Когда Шелленберг поручил мне заняться пастором Шлагом, его интересовал бывший канцлер Брюнинг, который сейчас живет в эмиграции в Швейцарии. И только. Его волновали связи, которые могли быть у пастора, поэтому Шелленберг так легко пошел на освобождение старика, когда я сказал, что он станет сотрудничать с нами. Он смотрел дальше, чем я. Он рассчитывал на то, что пастор станет подставной фигурой в их серьезной игре. Это смешно: как пастор может войти в операцию Вольфа? Что это за операция? Кому она выгодна? Почему Шелленберг сказал о поездке Вольфа в Швейцарию, включив радио? Если он боится произнести это громко, то, значит, затевается какая-то грандиозная игра, а обергруппенфюрер Карл Вольф наделен всеми полномочиями: у него ранг в СС, как у Риббентропа или Фегеляйна. Шелленберг не мог мне не сказать про Вольфа — иначе я бы сам задал ему вопрос: как можно готовить операцию, играя втемную? Неужели Запад хочет сесть за стол с Гиммлером? В общем-то, за Гиммлером — сила, это они понимают, а нет никакого смысла вести переговоры с теми, кто силы не имеет. Это немыслимо, если они сядут за один стол... Ладно... Пастор будет приманкой, прикрытием, подопытным кроликом: так они все задумали. Но они, верно, не учли, что Шлаг имеет там сильные связи. Значит, я должен так сориентировать старика, чтобы он использовал свое влияние против тех, кто — моими руками — отправит его туда. Я рассчитывал использовать его в качестве запасного канала связи, но ему, вероятно, предстоит сыграть более ответственную роль. Не он станет налаживать контакты в Швейцарии. Если я снабжу его своей легендой, а не текстом Шелленберга, к нему придут и из Ватикана, и от англо-американцев. Ясно. Я должен подготовить ему такую легенду, которая вызовет к нему серьезный интерес, контринтерес по отношению ко всем другим немцам, прибывшим или собирающимся прибыть туда. Посмотрим, кто кого пережмет. Во всяком случае, сейчас мне важна легенда для него — во-первых, и имена тех, кого он представляет здесь оппозицию Гитлеру и Гиммлеру, — во-вторых».

Штирлиц долго сидел за рюмкой коньяку, спустившись в «Вайнштюбе». Здесь было тихо, и никто не отвлекал его от раздумий. А думал он сейчас зло и точно — так с ним бывало всегда, когда он сталкивался с тем, что не мог оправдать или понять толком.

Об этом человеке никто ничего не знал. Он редко появлялся в кадрах кинохроники и еще реже на фотографиях возле фюрера. Небольшого роста, крутоголовый, со шрамом на щеке, словно у бывшего бурша, он старался прятаться за спины соседей, когда фотографы щелкали затворами своих камер.

Говорили, что в 1924 году он просидел в тюрьме четырнадцать месяцев за политическое убийство. После он то ли был амнистирован, то ли сбежал из тюрьмы и перешел на нелегальное положение — точно этого тоже никто не знал. Никто не знал его до того дня, когда Гесс улетел в Англию. Гиммлер получил приказ фюрера навести порядок в «этом паршивом бардаке». Так фюрер отозвался о партийной канцелярии, шефом которой был Гесс — единственный из членов партии, называвший фюрера по имени и на «ты». За ночь люди Гиммлера провели более семисот арестов. Часть людей потом пришлось освободить, часть была отправлена в концлагеря на длительные сроки заключения. Были арестованы ближайшие сотрудники Гесса, но аресты обошли ближайшего помощника шефа партийной канцелярии — его первого заместителя Мартина Бормана. Более того, он оказался тем, кто в определенной мере направлял руку Гиммлера: он спасал нужных ему людей от ареста, а ненужных, наоборот, — отправлял в лагеря.

Став преемником Гесса, он ничуть не изменился: он был по-прежнему так же молчалив, так же ходил с блокнотиком в кармане, куда записывал все, что говорил Гитлер; он по-прежнему жил очень скромно, скрытно от чужих глаз. Он был все так же подчеркнуто почтителен с Герингом, Гиммлером и Геббельсом, но постепенно, в течение года-двух, он смог сделаться столь необходимым фюреру, что тот как-то шутя назвал его своей тенью. Он умел так организовать дело, что если Гитлер интересовался тем или иным вопросом, перед тем как сесть за обед, то к кофе Борман уже имел готовый ответ. Причем все это делалось тихо, ненавязчиво, без какого-либо внешнего эффекта. Когда однажды в Берхтесгадене фюреру была устроена овация и получилась неожиданная, но тем не менее грандиозная демонстрация, Борман заметил, что Гитлер стоит на солнцепеке. Назавтра в том самом месте Гитлер увидел дуб: за ночь Борман организовал пересадку громадного дерева... Гитлер побранил Бормана, но в глубине души ему была приятна такая внимательность своего помощника. Борман готовил для Гитлера всю корреспонденцию, он просматривал все материалы, которые должны были лечь на стол фюрера. Когда однажды Геббельс послал Гитлеру альбом, воспевающий мужество летчиков, Борман этот альбом вернул с запиской: «Стоит ли нервировать фюрера столь очевидной пропагандистской ложью?»

Он знал, что Гитлер никогда заранее не готовит речей: фюрер всегда полагался на экспромт, и экспромт ему обычно удавался. Но Борман, особенно во время встреч с государственными деятелями из-за рубежа или в дни празднования революции 9 ноября, не забывал набросать для фюрера ряд тезисов, на которых стоило — с его точки зрения — сконцентрировать наибольшее внимание. Он делал эту незаметную, но очень важную работу в высшей мере тактично, и у Гитлера ни разу не шевельнулось мысли, что программные речи за него пишет другой человек, — он воспринимал работу Бормана как секретарскую, но необходимую и своевременную. И когда однажды Борман захворал, Гитлер на второй день почувствовал, что у него все валится из рук, и он послал к нему своего личного врача.

Борман умел — неназойливо и уважительно — выяснить, кто с каким вопросом идет к фюреру, и он знал, что, кому и как посоветовать вести себя во время аудиенции. Он организовывал посетителя таким образом, чтобы мнения визитеров совпадали с мнением фюрера.

Тех, кто позволял себе спорить с фюрером, отстаивая собственную точку зрения, расходившуюся с общепринятой, Борман старался впредь к Гитлеру не допускать.

Он был косноязычен, но зато умел прекрасно составлять деловые бумаги, он был умен, но умел свой ум скрывать под личиной грубоватого, прямолинейного простодушия; он был всемогущ, но умел вести себя как простой смертный, который «должен посоветоваться», прежде чем принять мало-мальски ответственное решение...

Именно к этому человеку, к Мартину Борману, с секретной почтой из СД «лично» попало письмо следующего содержания:

«Партайгеноссе Борман!

В Вашем секретариате есть люди СД — фамилии мне неизвестны, но если бы я получил лично Ваше задание, я бы сумел это выяснить. Я не убежден, что письмо дойдет до Вас, а если дойдет — то я обращусь к Вам по делу государственной важности. За спиной фюрера сейчас известные мне люди начинают вести игру с представителями прогнивших западных демократий в Швеции и Швейцарии. Это делается во время тотальной войны, это делается в дни, когда на полях сражений решается будущее мира. Я смог бы информировать Вас о всех подробностях этих предательских переговоров. Мне нужны гарантии, поскольку, попади это мое письмо в аппарат СД, — я буду немедленно уничтожен. Именно поэтому я не подписываюсь. Я прошу Вас, если мое сообщение Вам представляется важным, приехать завтра к отелю «Нойе Тор», что напротив музея природоведения, к 13.00.

Преданный фюреру член НСДАП».

Борман долго сидел с этим письмом в руках. Несколько раз его рука тянулась к телефону. Он думал позвонить к шефу гестапо Мюллеру. Он знал, как Мюллер ему обязан и чем он ему обязан. Мюллер, старый сыщик, два раза в начале тридцатых годов громил баварскую организацию национал-социалистской партии. Потом он стал служить этой партии, когда она стала государственной партией Германии. До 1939 года шеф гестапо был беспартийным: коллеги в службе безопасности не могли простить ему усердия во время Веймарской республики. Борман, именно Борман — и Мюллер знал об этом — помог ему вступить в ряды партии, дав за него гарантии лично фюреру. Но Борман никогда не подпускал к себе Мюллера слишком близко. В глубине души он не очень-то верил всем из СС. Они — так или иначе — служили Гиммлеру. Он до сих пор присматривался к Мюллеру, взвешивая шансы: если приближать его, то до конца, посвящая в святая святых. Иначе — игра не стоит свеч.

«Что это? — думал Борман, в десятый раз рассматривая письмо. — Провокация? Вряд ли. Писал больной человек? Тоже нет — это похоже на правду... А если он из гестапо и если Мюллер тоже в этой игре? Крысы бегут с тонущего корабля — все возможно... Во всяком случае, это может оказаться неубиенной картой против Гиммлера. Тогда я смогу спокойно, без оглядки на этого негодяя, перевести все партийные деньги в нейтральные банки на имена моих, а не его людей...»

Борман долго размышлял над этим письмом, но к определенному решению так и не пришел.

Айсман снова включил запись. Он неторопливо курил, внимательно вслушиваясь в чуть глуховатый голос Штирлица.

«— Почему же вы не начинаете применять насильственных действий против нас? Отвечайте совершенно искренне. Обещаю вам, что наш разговор за пределы этого кабинета никуда не выйдет.

— Видимо, потому, что я лично старался воздерживаться от насилия. Однако наступает для каждого человека момент, когда он не может больше терпеть. Если вы угрожаете, что уничтожите меня, вы тем самым толкаете меня на ответное. Но я даже при этом, даже делая зло, не хочу называть его добром. Разница между нами в том, что вы, делая зло, называете его добром, а я, делая ответное зло, все время помню, что делаю зло.

— Скажите, вам было страшно эти два месяца, проведенные в нашей тюрьме?

— Мне было страшно все эти одиннадцать лет вашего пребывания у власти.

— Демагогия. Вам было страшно в то время, которое вы провели у нас в камере, в тюрьме?

— Разумеется.

— Разумеется. Вам бы не хотелось попасть сюда еще раз, если предположить чудо? Если мы вас выпустим?

— Нет. Мне вообще не хотелось бы иметь с вами дела.

— Прекрасно. Но если я поставлю альтернативой вашему освобождению сохранение со мной добрых отношений, чисто человеческих?

— Разумеется. Чисто человеческие добрые отношения с вами для меня будут просто естественным проявлением моего отношения к людям. В той степени, в какой вы будете приходить ко мне как человек, а не как функционер национал-социалистской партии, вы и будете для меня человеком.

— Но я буду приходить к вам как человек, который спас вам жизнь.

— Конечно.

— Вы будете помнить про это?

— Разумеется.

— Естественно, вы не получите себе кирху. Вы будете жить уединенно. Вы можете дать мне обещание не выступать с проповедями?

— А что же мне остается делать?

— Вы должны быть мне благодарны, если я смогу освободить вас.

— Вы помогаете мне как личность — по внутреннему свободному влечению или строите на мне какой-то расчет?

— Я строю на вас расчет.

— В таком случае, я должен убедиться, что цель, которую вы преследуете, добрая; в противном случае мне трудно ответить вам положительно.

— Считайте, что мои цели избыточно честны.

— Что вы будете просить меня сделать?

— У меня есть приятели в нашем государственном образовании. Люди науки, партийные функционеры, военные, журналисты — словом, люди. Мне было бы занятно, если бы вы, если мне удастся, конечно, уговорить начальство освободить вас, побеседовали с этими людьми. Я не буду у вас просить отчета об этих беседах. Я, правда, не отвечаю за то, что не будут поставлены диктофоны в соседней комнате, но вы можете пойти в лес, поговорить там. Мне просто будет интересно потом спросить ваше мнение о той степени зла или той мере добра, которые, с вашей точки зрения, представится возможным видеть в этих людях. Такую дружескую услугу вы смогли бы оказать?

— Да... Да, конечно... Но у меня уже возникает масса вопросов о том, почему я слышу такого рода предложение?

— А вы спрашивайте.

— Либо вы чересчур доверяетесь мне и просите у меня поддержки в том, в чем не можете просить поддержки ни у кого, либо вы меня провоцируете. Если вы меня провоцируете, то наш разговор пойдет по кругу.

— То есть?

— То есть мы опять не найдем общего языка. Вы останетесь функционером, а я — человеком, который выбирает посильный путь, чтобы не становиться функционером.

— Что вас убедит в том, что я вас не провоцирую?

— Только взгляд в глаза.

— Будем считать, что мы с вами обменялись верительными грамотами».

— Поднимите мне справку о поведении пастора в тюрьме, — попросил Айсман, кончив прослушивать пленку. — Все о его манере, о контактах, разговоры с заключенными, тяготения... Словом, максимум подробностей.

...Ответ, который ему приготовили через час, оказался в высшей мере неожиданным. Оказывается, в январе 1945 года пастор Шлаг был из тюрьмы освобожден. Из дела нельзя было понять — дал ли он согласие работать на СД или его освобождение явилось следствием каких-то иных, непонятных причин. Была только устная директива Шелленберга — выпустить Шлага под наблюдение Штирлица. И все. И ничего больше. Айсман поднялся и начал расхаживать по кабинету, и было ему тревожно, и какое-то странное чувство родилось в нем: ощущение своей незначительности и слабости.

Еще через полчаса ему принесли последний документ: с Шлагом после освобождения работал специальный агент шестого управления.

— Где его материалы? — спросил Айсман.

— Он был на прямой связи с штандартенфюрером Штирлицем.

— Что, записей не осталось?

— Нет, — ответили ему из картотеки, — записи в интересах операции не велись.

— Найдите мне этого агента, — попросил Айсман. — Но так, чтобы об этом знали только три человека: вы, я и он...

Кальтенбруннер позвонил Мюллеру и попросил отправить в Прагу — генералу Крюгеру из гестапо — проект секретного приказа фюрера.

— А то он прохлопает и Прагу, как это было с Краковом. И ознакомьтесь с приказом сами — это образец мужества и гения фюрера.

«Фюрер отдал следующий приказ:

Содержание: о разрушении объектов на территории Германии.

Борьба за существование нашего народа заставляет также и на территории Германии использовать все средства, которые могут ослабить боеспособность противника и задержать его продвижение. Необходимо использовать все возможности, чтобы непосредственно или косвенно нанести максимальный урон боевой мощи противника. Ошибочно было бы полагать, что после возвращения потерянных территорий можно будет снова использовать не разрушенные перед отступлением или выведенные из строя на незначительный срок пути сообщения, средства связи, промышленные предприятия и предприятия коммунального хозяйства. Противник оставит нам при своем отступлении лишь выжженную землю и не посчитается с нуждами местного населения.

Поэтому я приказываю:

1. Все находящиеся на территории Германии пути сообщения, средства связи, промышленные предприятия и предприятия коммунального хозяйства, а также материальные запасы, которыми противник может в какой-либо мере воспользоваться, немедленно или по прошествии незначительного времени подлежат уничтожению.

2. Ответственность за уничтожение возлагается: на военные командные инстанции в отношении всех военных объектов (включая дорожные сооружения и средства связи), на гаулейтеров и государственных комиссаров обороны в отношении всех промышленных предприятий, предприятий коммунального хозяйства, а также всякого рода материальных запасов. Войска должны оказывать гаулейтерам и государственным комиссарам обороны необходимую помощь в выполнении стоящих перед ними задач.

3. Настоящий приказ немедленно довести до сведения всех командиров. Все распоряжения, противоречащие данному приказу, утрачивают свою силу.

Гитлер».

8

На встречу с Борманом — а Штирлиц очень надеялся, что эта встреча состоится, насадка на крючок была вкусной, — он ехал медленно, кружа по улицам, перепроверяя на всякий случай: нет ли за ним хвоста. Эту проверку он устроил машинально; ничто за последние дни не казалось ему тревожным, и ни разу он не просыпался среди ночи — как бывало раньше, когда он кончиками пальцев, волосами, всем существом своим чувствовал тревогу. Он тогда подолгу лежал с открытыми глазами, не включая света, и тщательно анализировал каждую свою минуту, каждое слово, произнесенное в беседе с любым человеком, даже с молочником, даже со случайным попутчиком в вагоне метро — за тем могло быть наблюдение, и он, сам того не зная, подставлялся под случайный удар. Именно поэтому, кстати говоря, Штирлиц предпочитал ездить на машине — он избегал лишних случайных контактов. Но он считал, что вообще изолировать себя от мира — тоже глупо. Мало ли какое задание могло прийти. Вот тогда бы резкая смена поведения не могла не насторожить тех, кто наблюдал за ним, а то, что за каждым в рейхе наблюдали, — для Штирлица секрета не составляло.

Он позволял себе часто бывать в музеях. Во-первых, там обычно было мало посетителей, помещения были гулки и высоки, поэтому, находясь в одном зале, можно было слышать — идет ли кто за тобой или нет. Во-вторых, в музеях были смотрители, которые, как правило, являлись осведомителями районного гестапо, и если он ходил в музей — а ходил он туда обычно в форме, — то все смотрители могли подтвердить: с кем он был, когда и сколько времени. В форме он ходил, понимая, что мало людей СС посещают музей, а уж его роскошный полковничий мундир нельзя было не запомнить.

Он тщательно продумывал все мелочи: люди его профессии обычно сгорали на сущих пустяках. Именно отработка мелочей спасала от провала. Ибо нет в этом мире мелочей, просто есть люди внимательные и растяпы.

...Штирлиц машинально посмотрел в зеркальце и удивленно присвистнул: тот «Вандерер», что пристроился за ним возле Курфюрстендам, продолжал неотступно идти за ним. Штирлиц резко нажал на педаль акселератора, «Хорьх» сильно взял с места. Штирлиц понесся к Александерплац, потом повернул к Бергштрассе, мимо кладбища вывернул на Ветераненштрассе, оглянулся и понял, что хвост — если это был хвост — отстал. Штирлиц сделал еще один контрольный круг, проехал мимо своего любимого ресторанчика «Грубый Готлиб» и здесь — время у него еще было — остановился.

«Если они снова прицепятся, — подумал он, — значит, что-то случилось. А что могло случиться? Сейчас сядем, выпьем коньяку и подумаем, что могло случиться...»

Он очень любил этот старинный кабачок. Он назывался «Грубый Готлиб» потому, что хозяин, встречая гостей, говорил всем — вне зависимости от рангов, чинов и положения в обществе:

— Чего приперся, жирный боров? И бабу с собой привел — ничего себе... Пивная бочка, туша старой коровы, вымя больной жирафы!

Постепенно Штирлиц стал замечать, что наиболее уважаемых клиентов Готлиб ругал особенно отборными ругательствами: в этом, вероятно, тоже сказывалось уважение — уважение наоборот...

Готлиб встретил Штирлица рассеянно:

— Здорово, кретин! Иди, жри...

Штирлиц пожал ему руку, сунул две марки и сел к крайнему дубовому столику, за колонной, на которой были написаны ругательства мекленбургских рыбаков — соленые и неуемно-циничные. Это особенно нравилось стареющим женам промышленников.

«Что могло случиться? — продолжал думать он, попивая свой коньяк. — Связи я не жду — отсюда провала быть не может. Старые дела? Им некогда управляться с новыми — саботаж растет, такого саботажа в Германии не бывало. Эрвин... Стоп. А что, если они нашли передатчик?»

Штирлиц достал сигареты, но именно потому, что ему очень захотелось крепко затянуться, он не стал курить вовсе.

Ему захотелось сейчас же поехать на развалины дома Эрвина и Кэт.

«Я сделал главную ошибку, — понял он. — Я должен был сам обшарить все больницы — вдруг они ранены? Телефонам я зря поверил... Этим я займусь — сразу после того, как поговорю с Борманом... Он должен прийти ко мне — когда их жмут, они делаются демократичными. Они бывают недоступными, когда им хорошо, а если они чувствуют конец, они становятся трусливыми, добрыми и демократичными. Сейчас я должен отложить все остальное, даже Эрвина и Кэт. Сначала я должен договориться с этим палачом. А может быть, это мне показалось — с «Вандерером»?»

Он вышел, сел за руль и не спеша поехал на Инвалиденштрассе, к музею природоведения. Там, возле отеля «Нойе Тор» его через час должен ждать Борман. Есть время уйти от слежки, если за ним пустили хвост.

Он ехал очень медленно, то и дело поглядывая в зеркальце: черного «Вандерера» сзади не было.

«Может быть, это Шелленберг решил пощупать меня перед операцией с Шлагом? — подумал он. — Тоже, между прочим, резонное объяснение. А может, сдают нервы?»

Он снова посмотрел в зеркальце — нет, улица была пустынной. На тротуарах, пользуясь затишьем, детишки гоняли друг за другом на роликах, звонко смеялись. К обшарпанным стенам домов жались очереди: видимо, люди ждали мяса.

Штирлиц бросил машину возле клиники «Шарите» и, пройдя через большой больничный парк, вышел к музею на Инвалиденштрассе. Здесь было тихо и спокойно: ни одного человека на улице. Он специально выбрал именно это место — здесь все просматривалось как на ладони.

«Впрочем, они могли посадить своих людей в отеле. Если Борман сообщил Гиммлеру, так и будет сделано. А если нет, тогда его люди будут шататься здесь, у входа, на противоположной стороне, изображая научных сотрудников, не иначе...»

Штирлиц сегодня был в штатском, он надел к тому же очки в большой роговой оправе и низко на лоб надвинул берет — так что издали его узнать трудно было. При входе в музей, в вестибюле, стоял огромный малахит с Урала и аметист из Бразилии. Штирлиц всегда останавливался возле бразильского аметиста, но любовался уральским самоцветом.

Потом он неторопливо прошел через громадный зал с выбитыми стеклами: там стоял макет диковинного динозавра. Отсюда хорошо было наблюдать за площадью перед музеем и за отелем. Нет, все спокойно и тихо, даже слишком спокойно и тихо. Штирлиц был в музее один — сейчас это играло против него.

Он остановился возле занятного экспоната: тринадцать стадий развития черепа. Череп номер восемь — павиан, девять — гиббон, десять — орангутанг, одиннадцать — горилла, двенадцать — шимпанзе, тринадцать — человек.

«Почему тринадцатый — человек? Все против человека, даже цифры, — хмыкнул он про себя. — Хоть бы двенадцатый был или четырнадцатый. А нет, на тебе — именно тринадцатый... Кругом обезьяны, — продолжал думать он, задержавшись возле чучела гориллы Бобби. — Почему обезьяны окружены такой заботой, а?»

На планочке была надпись: «Горилла Бобби привезена в Берлин 29 марта 1928 года в возрасте трех лет. Умерла 1 августа 1935 года. 1 метр 72 сантиметра высоты и 266 килограммов веса».

«А незаметно, — думал Штирлиц, в который раз уже разглядывая чучело, — вроде и не жирная. Я выше нее, а вешу семьдесят два».

Он отошел подальше, словно рассматривая ее издали, и оказался возле большого окна, из которого был виден противоположный тротуар Инвалиденштрассе. Штирлиц посмотрел на часы. До встречи оставалось двадцать минут.

Именно сейчас к нему сюда должен был прийти агент Клаус. Он послал по его адресу шифровку сегодня утром — через секретариат. Все знали, что он встречается с агентами в музеях, это было бы оправданием, заинтересуйся кто-нибудь его появлением здесь. Вызвав Клауса, он преследовал две цели: главную — алиби, если Борман скажет о письме Гиммлеру, а тот прикажет прочесать весь район и все здания; и второстепенную — еще раз подтвердить, хотя бы и косвенно, — алиби в деле исчезнувшего Клауса.

Штирлиц перешел в следующий зал: на Инвалиденштрассе было по-прежнему пусто. Здесь он задержался возле редкостного экспоната, найденного в лесах Веденшлосс в восемнадцатом веке. Из куска дерева торчали рога оленя и часть размозженного черепа: видимо, сильное животное промахнулось во время весенних любовных боев и удар пришелся не в соперника, а в ствол...

Штирлиц услышал шум многих голосов и шаги — много гулких шагов. Сначала быстро высветило: «Облава!» Но потом он услышал детские голоса и обернулся: учительница в стоптанных, начищенных до блеска мужских ботинках привела учеников — видимо, шестого класса — проводить здесь урок ботаники. Ребята смотрели на экспонаты очарованно и не шумели, и быстрый шепот их был из-за этого тревожен.

Штирлиц смотрел на детей. Лица их были пепельны, носы — заострились, а глаза были лишены детского, прекрасного озорства. Они слушали учительницу сосредоточенно, очень взросло.

«Какое же проклятие довлеет над этим народом? — подумал Штирлиц. — Как могло статься, что бредовые идеи обрекли детей на этот голодный, стариковский ужас? Почему идиотизм идеологии нацистов, спрятавшихся в бункеры, где запасы шоколада, сардин и сыра, выставляет, как заслон, хрупкие тела этих мальчуганов? И — самое страшное — кто воспитал в этих детях слепую уверенность в том, что высший смысл жизни — это смерть за идеалы фюрера?»

Он вышел через запасной выход пять минут второго. Никого возле отеля не было. Задами Штирлиц пробрался к Шпрее, сделал круг, сел в машину и поехал к себе — в СД. Хвоста за собой он не увидел и на обратном пути.

«Тут что-то не так, — сказал он себе. — Что-то вышло странное. Если бы ждал Борман, я бы не мог не заметить. И хвоста, конечно, не было, просто сам себя перепугал...»

...А Борман не мог уйти из бункера: фюрер произносил речь, и в зале было много людей, а он стоял сзади, чуть левее фюрера. Он не мог уйти во время его речи. Это было бы безумием. Он хотел уйти, он решил увидеть того человека, который писал ему письмо. Но он вышел из бункера только в три часа.

«Как же мне найти его? — думал Борман, возвращаясь в партийную канцелярию. — Я ничем не рискую, встретившись с ним, но я рискую, отказываясь от встречи».

«Д-8 — Мюллеру.

Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре.

Автомобиль марки «Хорьх», номерной знак ВКР 821, оторвался от наблюдения в районе Ветераненштрассе. Судя по всему, водитель заметил машину наблюдения. Памятуя ваши указания, мы не стали преследовать его, хотя форсированный мотор позволял нам это сделать. Передав службе Н-2 сообщение о направлении, в котором поехал «Хорьх» ВКР 821, мы вернулись на базу».

«В-192 — Мюллеру.

Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре.

Приняв наблюдение за машиной марки «Хорьх», номерной знак ВКР 821, мои сотрудники установили, что владелец этого автомобиля в 12.27 вошел в здание музея природоведения. Поскольку Вы предупредили о высокой профессиональной подготовленности объекта наблюдения, я принял решение не вести его по музею одним или двумя посетителями. Мой агент Ильзе получила задание привести учеников шестого класса для проведения урока в залах музея. Данные наблюдения Ильзе позволяют с полной убежденностью сообщить, что объект ни с кем из посторонних в контакт не входил. Графический план экспонатов, возле которых объект задерживался больше, чем у других, прилагаю. Объект покинул помещение через запасной выход, которым пользуются работники музея, в 13.04».

Мюллер спрятал донесения в папку и поднял трубку телефона.

— Мюллер, — ответил он, — слушает вас.

— Товарища Мюллера приветствует товарищ Шелленберг, — пошутил начальник политической разведки. — Или вас больше устраивает обращение «мистер»?

— Меня больше всего устраивает обращение «Мюллер», — сказал шеф гестапо. — Категорично, скромно и со вкусом... Я слушаю вас, дружище.

Шелленберг прикрыл трубку телефона ладонью и посмотрел на Штирлица. Тот сказал:

— Да. И сразу в лоб. А то он уйдет, он как лис...

— Дружище, — сказал Шелленберг, — ко мне пришел Штирлиц, вы, может быть, помните его... Да? Тем более. Он в определенной растерянности: либо за ним следят преступники, а он живет в лесу один, либо ему на хвост сели ваши люди. Вы не помогли бы разобраться в этом деле?

— Какой марки его автомобиль? — спросил Мюллер, достав из папки листочки с донесениями.

— Какой марки ваш автомобиль? — снова закрыв трубку ладонью, спросил Шелленберг.

— «Хорьх».

— Не закрывайте вы ладонью трубку, — сказал Мюллер, — пусть возьмет трубку Штирлиц.

— Вы что, всевидящий? — спросил Шелленберг.

— Конечно.

Штирлиц взял трубку и сказал:

— Хайль Гитлер!

— Добрый день, дружище, — ответил Мюллер. — Номерной знак машины случаем не ВКР 821?

— Именно так, обергруппенфюрер...

— Где они сели вам на хвост? На Курфюрстендам?

— Нет. На Фридрихштрассе.

— Оторвались вы от них на Ветераненштрассе?

— Так точно.

— Заметили их?

— Конечно.

Мюллер засмеялся:

— Я им головы посворачиваю — тоже мне, работа! Не волнуйтесь, Штирлиц, за вами шли не преступники. Живите спокойно в своем лесу. Это были наши люди. Они водят «Хорьх», похожий на ваш... Одного южноамериканца. Продолжайте жить, как жили, но если мне, паче чаяния, спутав вас снова с южноамериканцами, донесут, что вы посещаете «Цыгойнакеллер»[6] на Кудам, я покрывать вас не стану.

— А если мне надо там бывать по делам работы? — спросил Штирлиц.

— Все равно, — усмехнулся Мюллер, — если хотите назначать встречи своим людям в клоаках, лучше ходите в «Мехико».

Это был «хитрый» кабак Мюллера, в нем работала контрразведка. Штирлиц знал это от Шелленберга. Тот, конечно, не имел права говорить об этом: был издан специальный циркуляр, запрещавший посещать этот кабак членам партии и военным, поэтому наивные говоруны считали там себя в полнейшей безопасности, не предполагая, что каждый столик прослушивается гестапо.

— Тогда — спасибо, — ответил Штирлиц. — Если вы мне даете санкцию, я буду назначать встречи моим людям именно в «Мехико». Но если меня возьмут за жабры — я приду к вам за помощью.

— Приходите. Всегда буду рад видеть вас, дружище. Хайль Гитлер!

Штирлиц вернулся к себе со смешанным чувством: он в общем-то поверил Мюллеру, потому что тот играл в открытую. Но не слишком ли в открытую играл он? Чувство меры — вопрос вопросов любой работы. В разведке — особенно. Порой даже чрезмерная подозрительность казалась Штирлицу менее безопасной, чем избыточная откровенность. Во всяком случае, вечером, отправляясь по важному делу, он вызвал служебную машину.

«Вернер — Мюллеру.

Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре.

Сегодня в 19.42 объект вызвал служебную машину ВКН 441. Объект попросил шофера отвезти его к остановке эсбана «Миттльплац». Здесь он вышел из машины. Попытка обнаружить объект на других остановках оказалась безуспешной».

Мюллер спрятал это донесение в свою потрепанную папку, где лежали наиболее секретные и важные дела, снова вернулся к изучению материалов по Штирлицу. Он отметил красным карандашом то место, где сообщалось, что свободное время объект любит проводить в музеях. Там же сообщалось, что он временами назначал свидания своим агентам.

«Интересный человек, — подумал Мюллер о Штирлице, — умный и очень интересный. А от Кальтенбруннера такой мудрости я прямо и не ожидал. Поработай он в аппарате лет пять — из него получился бы истый Фуше, не меньше».

9

Обергруппенфюрер СС Карл Вольф передал письмо личному пилоту Гиммлера.

— Если вас собьют, — сказал он своим мягким голосом, — на войне — как на войне, все может быть, вы обязаны это письмо сжечь еще до того, как отстегнете лямки парашюта.

— Я не смогу сжечь письмо до того, как отстегну лямки парашюта, — ответил педантичный пилот, — оттого, что меня будет тащить по земле. Но первое, что я сделаю, отстегнув лямки, — так это сожгу письмо.

— Хорошо, — улыбнулся Вольф, — давайте согласимся на этот вариант. Причем вы обязаны сжечь это письмо, даже если вас подобьют над рейхом.

У Карла Вольфа были все основания опасаться: попади его письмо в руки любого другого человека, кроме Гиммлера, — и судьба его была бы решена.

Через семь часов письмо было распечатано Гиммлером.

«Рейхсфюрер!

Сразу по возвращении в Италию я начал разрабатывать план выхода на Даллеса: не в организационном аспекте, но, скорее, в стратегическом. Данные, которыми я здесь располагал, позволили мне сделать главный вывод: союзников так же, как и нас, тревожит реальная перспектива создания в Северной Италии коммунистического правительства. Даже если такое правительство будет создано чисто символически, Москва получит прямой путь к Ла-Маншу — через коммунистов Тито, с помощью итальянских коммунистических вождей и Мориса Тореза. Таким образом, возникает близкая угроза создания «пояса большевизма» от Белграда, через Геную — в Канны и Париж.

Моим помощником в операции стал Эуген Дольман — его мать, кстати говоря итальянка, имеет самые широкие связи среди высшей аристократии, настроенной прогермански, но антинацистски. Однако для меня понятия «Германия» и «национал-социализм» неразделимы, и, поскольку германофильские настроения фрау Дольман превалируют над остальными, я считал целесообразным привлечь Эугена для разработки деталей операции, считая, что связи его матери могут нам пригодиться в плане соответствующей обработки союзников.

Я решил, и Дольман взялся, через итальянские каналы, проинформировать Даллеса, что смысл возможных переговоров заключается в том, чтобы Запад смог взять под контроль всю Северную Италию до того, как хозяевами положения окажутся коммунисты. Причем мы считали, что инициатива должна исходить не от нас: мне казалось более целесообразным, чтобы союзники смогли «узнать» об этих моих настроениях через свои агентурные возможности. Поэтому я дал санкцию Дольману на проведение следующей операции: по сводкам гестапо, младший офицер танковых войск Гидо Циммер был замечен в неоднократных беседах с итальянцами о том, что война проиграна и положение безнадежно. На дружеской вечеринке, куда «случайно» попал Дольман, он, уже под утро, когда было много выпито, сказал Циммеру, что утомлен этой проклятой, бесцельной войной. Агентурная разработка позволила мне установить, что уже на следующий день Циммер в беседе с бароном Луиджи Парилли сказал, что если Дольман говорит о проклятии войны, то, значит, так же думает и Карл Вольф, а в руках Вольфа — судьба всей Северной Италии и всех немецких войск, расквартированных здесь. Луиджи Парилли в прошлом являлся представителем американской компании «Кэлвилэйшен корпорейшен», и его контакты с Америкой здесь широко известны, хотя он всегда поддерживал режим дуче. При этом его тесть — крупный ливанский банкир, связанный как с британским, так и с французским капиталом. Беседа Циммера с Парилли оказалась достаточным поводом для того, чтобы Дольман, пригласив Гидо Циммера на конспиративную квартиру, выложил ему все собранные на него компрометирующие данные. «Этого достаточно, чтобы сейчас же отправить вас на виселицу, — сказал он Циммеру, — спасти вас может только одно — честная борьба за Германию. А в этой борьбе важны и дипломатические, невидимые сражения». Словом, Циммер дал согласие работать на нас.

Назавтра Циммер, встретившись с бароном Парилли, сказал ему, что только вождь СС в Италии Вольф может спасти Северную Италию от коммунистической угрозы, которую несут с собой партизаны, орудующие в горах и городах всей страны, но, естественно, если бы он действовал вместе с союзниками, это можно было бы сделать стремительно и наверняка. Барон Парилли, имеющий крупные финансовые интересы в Турине, Генуе и Милане, выслушал Циммера с большим интересом и взялся помочь нам в налаживании подобного рода контактов с западными союзниками. Естественно, Циммер написал рапорт об этой беседе на мое имя, и, таким образом, вся операция была с этого момента подстрахована, ей был придан вид игры с союзниками, проводимой под контролем СС в интересах фюрера и рейха.

21 февраля барон Парилли выехал в Цюрих. Там он связался со своим знакомым Максом Гюсманом. Он помог установить контакт с майором Вайбелем, кадровым офицером швейцарской разведки. Вайбель мотивировал свое согласие помочь в установлении контактов между СС и американцами исходя из эгоистических интересов подданного Швейцарии: дело заключается в том, что Генуя — это порт, используемый главным образом швейцарскими фирмами. Попади Италия под коммунистическое иго — пострадают и швейцарские фирмы. При этом я смог установить, что майор Вайбель получил образование в Германии, окончив университеты Базеля и Франкфурта.

В беседе с бароном Парилли Вайбель сказал, что следует соблюдать максимальную осторожность, поскольку он рискует, помогая налаживанию контактов. Это, сказал он, нарушает нейтралитет Швейцарии, а сейчас позиция русских так сильна, что нарушение тайны заставит его правительство отмежеваться от него и сосредоточить весь возможный удар персонально на нем. Парилли заверил майора Вайбеля, что в разглашении тайны не заинтересован никто, кроме русских или коммунистов. «А поскольку, — продолжал он, — среди нас, я надеюсь, нет ни одного коммуниста, а тем более русского, можно не опасаться за утечку информации».

Как сообщил Вайбель, назавтра после беседы с Парилли он пригласил на обед Аллена Даллеса и его помощника Геверница. «У меня есть два приятеля, которые выдвигают интересную идею, — сказал он, — если вы хотите, я могу вас познакомить». Даллес, однако, ответил, что он хотел бы встретиться с товарищами Вайбеля позже — после того, как с ними побеседует его помощник.

Состоялась беседа между Парилли и Геверницем. Я вам сообщал уже, что этот Геверниц является сыном не Эгона Геверница, но Герхарда фон Шульц-Геверница, профессора экономики Берлинского университета. Поехав в Америку после защиты докторской диссертации во Франкфурте (я, кстати, задумался — не был ли установлен первый контакт между Вайбелем и Геверницем еще в Германии, оба они закончили один и тот же университет), он начал работать в международных банковских концернах в Нью-Йорке, где тогда же подвизался Аллен Даллес.

Во время беседы Парилли задал вопрос: «Готовы ли вы встретиться со штандартенфюрером СС Дольманом для более конкретного обсуждения этой и ряда других проблем?» Геверниц ответил согласием на это предложение, хотя, по мнению Парилли, он отнесся к высказанному им предложению с определенной недоверчивостью и подозрительностью, свойственной интеллигентам, пришедшим в разведку.

Я дал санкцию на поездку Дольмана в Швейцарию. Там, на озере Чиасо, он был встречен Гюсманом и Парилли. Когда они прибыли в Лугано, в маленький ресторан «Бьянки», Дольман, как и было обговорено, заявил: «Мы хотим переговоров с западными союзниками для того, чтобы сорвать план Москвы по созданию коммунистического правительства Северной Италии. Эта задача заставляет нас отбросить прежние обиды и думать о завтрашнем дне, зачеркнув всю взаимную боль дня вчерашнего. Мир должен быть справедливым и достойным».

Гюсман ответил, что единственно возможные переговоры — это переговоры о безоговорочной капитуляции.

«Я не пойду на предательство, — сказал Дольман, — да никто в Германии не пойдет на это».

Гюсман, однако, настаивал на концепции «безоговорочной капитуляции», но разговора не прекращал, несмотря на твердую отрицательную позицию, занятую Дольманом согласно той партитуре, которую мы с ним предварительно расписали.

Далее, перебив Гюсмана, в беседу включился помощник А. Даллеса Поль Блюм. Именно Блюм передал Дольману фамилии двух руководителей итальянского Сопротивления: Ферручи Парри и Усмияни. Эти люди находятся в нашей тюрьме. Они не являются коммунистами, и это дало нам возможность сделать вывод: американцы так же, как и мы, озабочены коммунистической угрозой Италии. Им нужны герои Сопротивления не коммунисты, которые смогли бы в нужный момент возглавить правительство, верное идеалам Запада.

«Если эти люди будут освобождены и привезены в Швейцарию, — сказал представитель Даллеса, — мы могли бы продолжить наши встречи».

Когда Дольман вернулся ко мне, я понял, что переговоры начались, ибо никак иначе нельзя истолковать просьбу об освобождении двух итальянцев. Дольман высказал предположение, что Даллес ждет моего прибытия в Швейцарию. Я отправился к фельдмаршалу Кессельрингу. В результате пятичасовой беседы я сделал вывод, что фельдмаршал согласится на почетную капитуляцию, хотя никаких прямых заверений Кессельринг не давал, вероятно, в силу традиционного опасения говорить откровенно с представителем службы безопасности.

Назавтра Парилли посетил меня на конспиративной квартире возле озера Гарда и передал мне от имени Даллеса приглашение на совещание в Цюрих. Таким образом, послезавтра я отправляюсь в Швейцарию. В случае, если это ловушка, я выдвину официальную версию о похищении. Если же это начало переговоров — я буду информировать вас следующим письмом, которое отправлю сразу же по возвращении в свою ставку.

Ваш Карл Вольф».

Главный врач госпиталя имени Коха умер от паралича мозга. Его старший брат, профессор Плейшнер, в прошлом проректор Кильского университета, после превентивного заключения в концлагере Дахау вернулся домой тихим, молчаливым, с замершей на губах послушной улыбкой. Жена ушла от него вскоре после ареста — ее родственники настояли на этом, потому что Гуго фон Энс, младший брат фрау Плейшнер, недавно получил назначение у Нейрата советником по экономическим вопросам в посольство рейха в Испании. Молодого человека считали перспективным, к нему благоволили и в местном аппарате НСДАП, поэтому семейный совет поставил перед фрау Плейшнер дилемму: либо отмежеваться от врага государства, ее мужа, либо, если ей дороже ее эгоистические интересы, она будет подвергнута семейному остракизму, и все родственники — братья, сестры, свояченицы, дядья и тетки — публично, через прессу, объявят о полном с ней разрыве.

Фрау Плейшнер была моложе профессора на десять лет: ей было сорок два. Она любила мужа. Они вместе путешествовали по Африке и Азии, там профессор занимался раскопками, уезжая на лето в экспедиции, организуемые берлинским музеем «Пергамон». Она поначалу отказалась отмежеваться от мужа, и многие в ее семейном клане, связанном на протяжении последних ста лет с текстильной торговлей, — потребовали публичного с ней разрыва через печать. Старшее поколение клана мотивировало это тем, что новое государство и национал-социалистская партия не очень-то помогает служебному росту выходцев из буржуазных и торговых семей. А вне связи с государством торговля существовать не может. А пост в МИДе нового государства, да еще пост экономического советника в Испании, давал очевидную перспективу для выхода фирмы на Пиренеи. Однако Гуго фон Энс отговорил родственников от этого публичного скандала. «Все равно, — объяснил он, — этим воспользуются наши враги. Зависть — безмерна, и мне этот скандал еще аукнется. Нет, лучше все сделать тихо и аккуратно».

Он привел к фрау Плейшнер своего приятеля из клуба яхтсменов. Тридцатилетнего красавца звали Гетц. Над ним подшучивали: «Гетц не Берлихинген»[7]. Он был красив в такой же мере, как и глуп. Гуго знал, что он живет на содержании у стареющих женщин. Втроем они посидели в маленьком ресторане, и, наблюдая за тем, как вел себя Гетц, Гуго фон Энс успокоился. Дурак-то он дурак, но партию свою отрабатывал точно, по установившимся штампам, а коль скоро штампы создались, надо было доводить их до совершенства, и Гетц довел свой штамп до совершенства. Он был молчалив, хмур и могуч. Пару раз он рассказал смешной анекдот. Потом он сдержанно пригласил фрау Плейшнер потанцевать. Наблюдая за ними, Гуго успокоился: сестра тихо смеялась, а Гетц, прижимая ее к себе все теснее и теснее, что-то шептал ей на ухо.

Через два дня Гетц переехал в квартиру профессора. Он пожил там неделю — до первой полицейской проверки. Плейшнер пришла к Гуго со слезами: «Верни мне его, это ужасно, что мы не вместе». Назавтра она подала прошение о разводе с мужем. Это сломало профессора: он считал, что жена — его первый единомышленник. Он ни с кем так открыто не делился своей ненавистью к режиму тупых тиранов, как с ней. Мучаясь в лагере, он считал, что спасает этим ее честность и ее свободу мыслить так, как ей хочется.

Как-то раз ночью Гетц спросил ее: «Тебе было с ним лучше?» Она тихо засмеялась и, обняв его, ответила: «Что ты, любимый... Он умел только хорошо говорить...»

После освобождения Плейшнер, не заезжая в Киль, отправился в Берлин. Брат, связанный со Штирлицем, помог ему устроиться в музей «Пергамон». Здесь он работал в отделе Древней Греции. Именно здесь Штирлиц, как правило, назначал встречи своим агентам, поэтому довольно часто, освободившись, он заходил к Плейшнеру, и они подолгу бродили по громадным пустым залам величественного «Пергамона». Плейшнер уже знал, что Штирлиц обязательно будет долго любоваться скульптурой «Мальчик, вынимающий занозу», он знал, что Штирлиц несколько раз обойдет скульптурный портрет Цезаря — из черного камня, с белыми остановившимися неистовыми глазами, сделанными из странного прозрачного минерала. Профессор таким образом организовывал маршрут их прогулок по залам, чтобы Штирлиц имел возможность задержаться возле античных масок: трагизма, смеха, разума. Профессор не мог, правда, знать, что Штирлиц, возвращаясь домой, подолгу простаивал возле зеркала в ванной, тренируя лицо, словно актер. Разведчику, считал Штирлиц, надо учиться управлять лицом. Древние владели этим искусством в совершенстве...

Однажды Штирлиц попросил у профессора ключ от стеклянного ящика, в котором хранились бронзовые статуэтки с острова Самос.

— Мне кажется, — сказал он тогда, — что, прикоснись я к этой святыне, сразу же совершится какое-то чудо и я стану другим, в меня войдет часть спокойной мудрости древних.

Профессор принес Штирлицу ключ, и Штирлиц сделал для себя слепок. Здесь, под статуэткой женщины, он организовал тайник.

Он любил беседовать с профессором. Он говорил ему:

— Искусство греков при всей своей талантливости чересчур пластично и в какой-то мере женственно. Римляне значительно жестче. Вероятно, поэтому они ближе к немцам. Греков волнует общий абрис, мысль; римляне — дети логической завершенности, отсюда — страсть к отработке деталей. Посмотрите, например, портрет Марка Аврелия. Он — герой, он объект для подражания, в него должны играть дети.

— Детали одежды, точность решения торса действительно прекрасны, — осторожно возражал Плейшнер. После лагеря он разучился спорить, в нем жило постоянное осторожное несогласие — всего лишь. Раньше он ярился и уничтожал оппонента. Теперь он только выдвигал осторожные контрдоводы. — Однако посмотрите внимательно на его лицо. Какую мысль несет в себе Аврелий? — Он — вне мысли, он — памятник собственному величию. Если вы внимательно проследите искусство Франции конца восемнадцатого века, вы сможете убедиться в том, что именно Греция перекочевала в Париж, великая Эллада пришла к якобинским вольнодумцам...

Однажды Плейшнер задержал его возле фресок человеко-зверей: голова человека, торс яростного вепря.

— Как вам это? — спросил Плейшнер.

Штирлиц ничего не ответил Плейшнеру и отделался некими «социальными» звуками — так он называл «м-да», «действительно», «ай-яй-яй» и прочие языковые атрибуты вынужденного молчания, когда самое молчание нежелательно, но и всякий прямой ответ невозможен.

Однажды Штирлиц сказал профессору, когда они бродили по залу древней Трои:

— Штепсели в этих стенах — вопиющая безвкусица. Здесь должны быть свечи или люстры, сделанные под свечи. Иначе получается вторжение пошлости двадцатого века в высокий трагизм антики...

Проходя через пустые залы «Пергамона», Штирлиц часто задавал себе вопрос: «Отчего же люди, творцы этого великого искусства, так варварски относились к своим гениям? Почему они разрушали, жгли и бросали на землю скульптуры? Отчего они были так преступно халатны по отношению к таланту ваятеля и художника? Почему мы собираем оставшиеся нам от их глупости, преступности и варварства маленькие крохи и учим прекрасному по этим крохам наше потомство? Почему сами древние так неразумно отдавали своих живых богов на закланье варварам?»

...После того как «Пергамон» разбомбили англичане, профессор не стал эвакуироваться вместе со всеми научными сотрудниками. Он испросил себе разрешение остаться в Берлине и быть хранителем хотя бы той части здания, которая уцелела.

Именно к нему сейчас и поехал Штирлиц. Оставшись без связи, он мучительно искал для себя выход. Налаживать связь через человека, работающего вслепую, являющегося неким «почтовым ящиком», не осознающим, что он делает, во имя чего и для кого, — в данной ситуации, считал Штирлиц, было бы делом неразумным.

Штирлиц подумывал о том, чтобы установить контакт с нашими людьми в Швейцарии — в том случае, конечно, если Шелленберг отправит его туда, чтобы там, на месте организовывать операцию «прикрытия» с пастором Шлагом. Но могло статься, что Штирлиц, подготовив всю операцию, останется в рейхе, а пастора в Берне «поведут» другие люди. Так тоже могло быть. Штирлиц по-прежнему искал путей для встречи с Борманом, понимая, что, заручись он поддержкой Бормана, — и вопрос о его поездке в Швейцарию для «личного наблюдения за переговорами» — дело решенное. Однако всякий контакт с советскими гражданами в Берне, которые находились под неусыпным контролем всех разведслужб мира, неминуемо подставлял всю операцию под удар — окончательный и непоправимый.

Поэтому ему нужен был человек, в честность которого он мог бы всецело верить. Он верил в честность Плейшнера. Он не верил только в его способность выдержать — в случае провала — гестаповские методы допроса.

Плейшнер ему очень обрадовался, утащил в свой подвал, поставил на электроплитку кофейник и сказал:

— Никогда не думал, что буду так без вас скучать. Я не знаю вашей профессии, я знаю только, что вы друг покойного брата, но с вами мне всегда было очень интересно, герр Штирлиц.

— Спасибо. Мне с вами все-таки было интереснее. Вы тут не мерзнете?

— Мерзну до полнейшего окоченения. А что прикажете делать? Кто сейчас не мерзнет, хотел бы я знать?

— В бункере у фюрера очень жарко топят...

— Ну, это понятно... Вождь должен жить в тепле. Разве можно сравнить наши заботы с его тревогами и заботами? Мы — есть мы, каждый в себе, а он — думает обо всех немцах.

Штирлиц обвел внимательным взглядом подвал: ни одной отдушины здесь не было, аппаратуру подслушивания не всадишь. Поэтому, затянувшись крепкой сигаретой, он сказал:

— Будет вам, профессор... Взбесившийся маньяк подставил головы миллионов под бомбы, а сам сидит, как сволочь, в безопасном месте и смотрит кинокартины вместе со своей бандой...

Лицо Плейшнера сделалось мучнисто-белым. И Штирлиц пожалел, что он сказал все это, и пожалел, что он вообще пришел к несчастному старику со своим делом.

«Хотя почему «мое» дело? — подумал он. — Больше всего — это их, немцев, дело и, следовательно, его дело. Я делаю за них то, что они должны были бы делать сами».

— Ну, — сказал Штирлиц, — отвечайте же... Вы — не согласны со мной?

Профессор по-прежнему молчал.

— Так вот, — сказал Штирлиц, — ваш брат и мой друг был антифашистом... Подпольщиком... Он помогал мне. Вы никогда не интересовались моей профессией: я штандартенфюрер СС и работаю в разведке.

Профессор всплеснул руками, словно закрывая лицо от удара.

— Нет, — сказал он. — Нет и еще раз нет! Мой брат никогда не был и не мог быть провокатором! Нет! — повторил он уже громче. — Нет! Я вам не верю!

— Он не был провокатором, — ответил Штирлиц, — а я действительно работаю в разведке. В советской разведке...

И он протянул Плейшнеру письмо. Это было предсмертное письмо его брата.

«Друг. Спасибо тебе за дружбу. Я многому научился у тебя. Я научился тому, как надо любить и как надо во имя этой любви уметь ненавидеть тех, кто несет народу Германии рабство.

Плейшнер».

— Он написал так, опасаясь гестапо, — пояснил Штирлиц, забирая письмо. — Рабство немецкому народу, как вы сами понимаете, несут орды большевиков и армады американцев... Не так ли? Их-то мы и обязаны — как учит ваш брат — ненавидеть... А может быть, рабство принес вам Гитлер? Нацисты?

Плейшнер долго молчал, забившись в громадное старомодное кресло.

— Я аплодирую вам, — сказал он наконец, — я понимаю... Вы можете положиться на меня во всем. Но я могу сказать вам сразу: как только меня ударят плетью по ребрам, я скажу все.

— Я знаю, — ответил Штирлиц. — Что вы предпочитаете: моментальную смерть от яда или пытки в гестапо?

— Если не дано третьего, — улыбнулся Плейшнер своей неожиданной беззащитной улыбкой, — естественно, я предпочитаю яд.

— Что вы испытали, когда я сказал вам о себе?

— Облегчение, — ответил Плейшнер. — Огромное облегчение. Я задыхался от ненависти и бессилия.

— Тогда мы сварим кашу, — улыбнулся Штирлиц, — хорошую кашу...

— Что я должен сделать?

— А ничего. Жить. И быть готовым любую минуту к тому, чтобы сделать необходимое.

— Во имя кого?

— Во имя Германии...

— Кого?!

— Германии. Я имею в виду Германию, но не рейх. Вы согласны, что между этими двумя понятиями — огромная разница?

10

— Добрый вечер, пастор, — сказал Штирлиц, быстро затворяя за собой дверь. — Простите, что я так поздно. Вы уже спали?

— Добрый вечер. Я уже спал, но пусть это не тревожит вас.

— Простите еще раз.

— Считайте, что я простил вас. Входите, пожалуйста, сейчас я зажгу свечи.

— Хорошо.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось...

— Присаживайтесь.

— Спасибо. Куда позволите?

— Куда угодно. Здесь теплее, у кафеля... Может быть, сюда?

— Я сразу простужаюсь, если выхожу из тепла в холод. Всегда лучше одна, постоянная температура. Пастор, кто у вас жил последние семь дней?

— Это допрос?

— Нет.

— Следовательно, я могу не отвечать?

— Обязаны отвечать.

— Если я откажусь?

— Вы не откажетесь.

— Почему?

— После того как вы ответите мне — я объясню вам почему.

— У меня жил человек.

— Кто он?

— Я не знаю.

— Он не говорил вам, кто он?

— Нет.

— Вы не интересовались, кто он?

— Нет. Он просил убежища, ему было плохо, и я не мог ему отказать.

— Это хорошо, что вы мне так убежденно лжете. Он говорил вам, что он марксист. Вы спорили с ним как с коммунистом. Он не коммунист, пастор. Он им никогда не был. Он — мой агент, он — провокатор гестапо.

— Ах, вот оно что... Я говорил с ним как с человеком. Неважно, кто он: коммунист или ваш агент... Он просил спасения... Я не мог отказать ему...

— Вы не могли ему отказать, — повторил Штирлиц, — и вам неважно, кто он: коммунист или агент гестапо...

Лицо Штирлица стало гневным.

— А если из-за того, что вам важен «просто человек», абстрактный человек, конкретные люди попадут на виселицу — это для вас важно?!

— Да, это важно для меня...

— А если — еще более конкретно — на виселицу первыми попадут ваша сестра и ее дети — это для вас важно?!

Пастор поднялся со стула, простер перед собой руки и шагнул к Штирлицу:

— Это же злодейство!

— Говорить, что вам неважно, кто перед вами — коммунист или агент гестапо, — еще большее злодейство, — ответил Штирлиц, садясь. — Причем ваше злодейство догматично, а поэтому — особенно страшно. Сядьте. И слушайте меня. Ваш разговор с моим агентом записан на пленку. Нет, это не я делал, это все делал он. Я не знаю, что с ним: он прислал мне странное письмо... И потом, без пленки, которую я уничтожил, ему не поверят. С ним вообще не станут говорить, ибо он мой агент. Что касается вашей сестры, то она должна быть арестована, как только вы пересечете границу Швейцарии.

— Но я не собираюсь пересекать границу Швейцарии.

— Вы пересечете ее, а я позабочусь о том, чтобы ваша сестра была в безопасности.

— Вы словно оборотень... Как я могу верить вам, если у вас столько лиц?

— Вам ничего не остается делать, кроме как верить мне, пастор. И вы поедете в Швейцарию хотя бы для того, чтобы спасти жизнь своих близких. Или нет?

— Да. Я поеду. Чтобы спасти им жизнь.

— Отчего вы не спрашиваете, что вам придется делать в Швейцарии? Вы откажетесь ехать туда, если я поручу вам взорвать кирху, не так ли?

— Вы умный человек. Вы, вероятно, точно рассчитали, что в моих силах и что выше моих сил...

— Правильно. Вам жаль Германию?

— Мне жаль немцев.

— Хорошо. Кажется ли вам, что мир — не медля ни минуты — это выход для немцев?

— Это выход для Германии...

— Софистика, пастор, софистика. Это выход для немцев, для Германии, для человечества. Нам погибать не страшно — мы отжили свое, мы одинокие стареющие мужчины... А — дети?

— Я слушаю вас.

— Кого вы сможете найти в Швейцарии из тех ваших давешних знакомцев по совместной работе в движении пацифистов?

— Диктатуре понадобились пацифисты?

— Нет, диктатуре не нужны пацифисты. Они нужны тем, кто трезво оценивает момент, понимая, что каждый новый день войны — это новые жертвы, причем — бессмысленные.

— Гитлер пойдет на переговоры?

— Гитлер на переговоры не пойдет. На переговоры пойдут иные люди. Но это — преждевременный разговор. Сначала мне нужно иметь гарантии, что вы свяжетесь там с людьми, которые обладают достаточным весом. Нужны люди, которые смогут помочь вам вступить в переговоры с представителями западных держав. Кто может помочь вам в этом?

Пастор пожал плечами:

— Фигура президента швейцарской республики вас устроит?

— Нет. Это не то. Это официальные каналы. Это несерьезно. Я имею в виду деятелей церкви, которые имеют серьезный вес в мире.

— Все деятели церкви имеют вес в этом мире, — сказал пастор, но, увидав, как снова дрогнуло лицо Штирлица, быстро добавил: — У меня там много друзей. Было бы наивностью с моей стороны обещать что-либо, но я думаю, мне удастся обсудить этот вопрос с серьезными людьми. Брюнинг, например... Его уважает Запад. Однако меня будут спрашивать, кого я представляю.

— Немцев, — коротко ответил Штирлиц. — Если вас спросят, кто конкретно намерен вести переговоры, вы спросите: «А кто конкретно поведет их со стороны Запада?» Но это через связь, которую я вам дам...

— Через что? — не понял пастор.

Штирлиц улыбнулся и пояснил:

— Все детали мы еще оговорим. Пока важна принципиальная договоренность.

— А где гарантия, что сестра и ее дети не попадут на виселицу?

— Я освободил вас из тюрьмы?

— Да.

— Как вы думаете, это было легко?

— Думаю, что нет.

— Как вы думаете, имея на руках запись вашего разговора с провокатором, где вы ругаете фюрера, — мог бы я послать вас в печь?

— Бесспорно.

— Вот я вам и ответил. Ваша сестра будет в безопасности. До тех пор, естественно, пока вы будете делать то, что вам предписывает долг человека, скорбящего о немцах — о стариках и младенцах.

— Вы угрожаете мне?

— Я предупреждаю вас. Если вы поведете себя иначе — я ничего не смогу сделать для того, чтобы спасти и вас и вашу сестру...

— Когда все это должно произойти?

— Как только в этом возникнет надобность.

— Когда эта надобность может возникнуть?

— Скоро. И последнее: кто бы ни спросил вас о нашем разговоре...

— Я буду молчать.

— Хочу вам верить...

— Кто из нас двоих сейчас больше рискует?

— Как вам кажется?

— Мне кажется, что больше рискуете вы.

— Правильно.

— Вы искренни в желании найти мир для немцев?

— Да.

— Вы недавно пришли к этой мысли: дать мир людям?

— Да как вам сказать, — ответил Штирлиц, — трудно ответить до конца честно, пастор. И чем честнее я вам отвечу, тем большим лжецом я могу вам показаться.

— В чем будет состоять моя миссия более конкретно? Я ведь не умею воровать документы и стрелять из-за угла...

— Во-первых, — усмехнулся Штирлиц, — этому недолго научиться. А во-вторых, я не требую от вас умения стрелять из-за угла. Просто могут понадобиться ваши связи. Вы скажете своим друзьям, что Гиммлер через такого-то или такого-то своего представителя — имя я вам назову позже — провоцирует Запад. Вы объясните, что этот или иной человек Гиммлера не может хотеть мира, вы докажете своим друзьям, что этот человек — провокатор, лишенный веса и уважения — даже в СС. Вы скажете, что вести переговоры с таким человеком — не только глупо, но и смешно... Вы еще раз повторите им, что это безумие — идти на переговоры с СС, с Гиммлером. Вы скажете им, что переговоры надо вести с иными людьми, и вы назовете им серьезные имена сильных и умных людей... Но это — после, мы этим займемся позже...

Перед тем как уйти, он спросил:

— Кроме вашей прислуги, в доме никого нет?

— Прислуги тоже нет дома, она уехала к родным в деревню.

— Можно осмотреть дом?

— Пожалуйста...

Штирлиц поднялся на второй этаж и посмотрел из-за занавески на улицу: центральная аллея маленького городка просматривалась отсюда вся — от начала и до конца. На аллее никого не было.

Через сорок минут он приехал в бар «Мехико»: там он назначил встречу своему агенту, работавшему по вопросам сохранения тайны «оружия возмездия». Штирлиц хотел порадовать шефа гестапо — пусть завтра послушает разговор. Это будет хороший разговор умного нацистского разведчика с умным нацистским ученым: после ареста гестаповцами специалиста по атомной физике Рунге Штирлиц не забывал время от времени подстраховывать себя — и не как-нибудь, а обстоятельно и всесторонне.

— Доброе утро, фрау Кин... Как наши дела? Что маленький?

— Спасибо, мой господин... Теперь он начал покрикивать, и я успокоилась. Я боялась, что из-за моей контузии у него что-то нарушилось с голосом. Врачи смотрели его: вроде бы все в порядке.

— Ну и слава богу! Бедные дети... Такие страдания для малюток, только-только вступающих в мир... В этот грозный мир... А у меня для вас новости...

— Хорошие?

— В наше время — все новости — дурные новости, но для вас они скорее хорошие, нежели плохие.

— Спасибо, — откликнулась Кэт. — Я никогда не забуду вашей доброты.

— Скажите, пожалуйста, как ваша головная боль?

— Уже лучше. Во всяком случае, головокружение проходит и нет этих изнуряющих приступов дурноты.

— Это симптомы сотрясения мозга.

— Да. Если бы не моя грива — мальчика не было б вовсе... Грива приняла на себя первый удар этой стальной балки...

— У вас не грива... У вас роскошные волосы... Я любовался ими в первое свое посещение... Вы пользовались какими-нибудь особыми шампунями?

— Да. Дядя присылал нам из Швеции иранскую хну и хорошие американские шампуни.

Кэт все поняла ночью. Она перебрала в памяти вопросы, которые задавал ей «господин из страховой компании». Она решила подставиться под удар с того бока, который был больше всего защищен. Версия дяди из Стокгольма была надежной и проверенной. Она придумала несколько версий по поводу чемодана. Она знала, что это — самый трудный вопрос. Кэт чувствовала ломящую боль в висках, когда пыталась ответить себе — сколь убедительна была ее версия. Она решила, что этого вопроса, если он и возникнет, она постарается на сегодня избежать, сказавшись совсем больной. Она решила посмотреть «страхового агента» в деле. Шведский дядя — самое легкое в ее деле. Пусть это будет обоюдным экзаменом. Главное — начать первой...

— Кстати, о вашем дядюшке... У него есть телефон в Стокгольме?

— Право, не знаю. Муж никогда не звонил туда...

Она еще не верила в то, что Эрвина больше нет. Она попросту не могла поверить в это. После первой истерики, когда она молча билась в рыданиях, старая санитарка сказала:

— Не надо, миленькая... У меня так было с сыном. Тоже думали, что погиб, а он лежал в госпитале. А сейчас прыгает без ноги, но — дома, в армию его не взяли, значит, будет жить...

Кэт захотелось сразу же, не медля, переслать записку Штирлицу с просьбой узнать, что с Эрвином, но она понимала, что делать этого никак нельзя; она понимала также, что без связи со Штирлицем ей не обойтись. Поэтому она заставляла себя не думать о самом плохом, она приказывала себе думать о том, как связаться со Штирлицем, который найдет Эрвина в госпитале. И все будет хорошо, и маленький будет гулять с Эрвином по Москве, когда все это кончится, и будет весна, все время весна или теплое бабье лето с золотыми паутинками в воздухе, и березы будут желтые-желтые, высокие, чистые...

— Фирма, — продолжал человек, — поможет получить телефонный разговор с дядей, как только врачи позволят вам стать на ноги. Знаете, эти шведы — нейтралы, они богаты, и его долг — помочь вам. Вы дадите ему послушать в трубку, как кричит маленький, и его сердце дрогнет... Теперь вот что... Я договорился с руководством нашей компании, что мы вам выдадим первое пособие на этих днях, не дожидаясь общей перепроверки суммы вашей страховки. Но нам необходимы имена двух гарантов.

— Кого?

— Двух людей, которые бы гарантировали... простите меня, но я всего-навсего чиновник, не сердитесь, — которые бы подтвердили вашу честность... Еще раз прошу понять меня верно...

— Ну кто же станет давать такую гарантию?

— Неужели у вас нет друзей?

— Таких? Нет, таких нет...

— Ну хорошо... Знакомые-то у вас есть? Просто знакомые, которые подтвердили бы нам, что знали вашего мужа...

— Знают, — поправила Кэт.

— Он жив?!

— Да.

— Где он? Он был здесь?

Кэт отрицательно покачала головой.

— Нет. Он в каком-нибудь госпитале. Я верю, что он жив...

— Я искал...

— Во всех госпиталях?

— Да.

— И в военных тоже?

— Почему вы думаете, что он мог попасть в военный госпиталь?

— Он инвалид войны... Офицер... Он был без сознания, его могли отвезти в военный госпиталь...

— Теперь я за вас спокоен, — улыбнулся человек. — У вас светлая голова, и дело явно идет на поправку. Скоро надо будет подниматься с постели: мальчику надо гулять. Воздух — лучшее лекарство в наши дни. А пока назовите мне, пожалуйста, кого-либо из знакомых вашего супруга, я к завтрашнему дню уговорю этих людей дать гарантию.

Кэт чувствовала, как у нее шумело в висках. С каждым новым вопросом в висках шумело все больше и больше. Даже не шумело, а молотило каким-то тупым, металлическим, громким молотом. Но она понимала, что молчать и не отвечать сейчас, после того как она ушла от всех конкретных вопросов, было бы проигрышем. Она вспомнила дома на своей улице — особенно разрушенные. Стоп. У Эрвина чинил радиолу генерал в отставке Нуш. Так. Он жил в Рансдорфе, это точно. Возле озера. Пусть спрашивают его.

— Попробуйте, мой господин, поговорить с генералом в отставке Фрицем Нушем. Он живет в Рансдорфе, возле озера. Он — давний знакомый мужа. Я молю бога, чтобы он оказался добр к нам и сейчас...

— Фриц Нуш, — повторил человек, записывая это имя свою книжечку, — в Рансдорфе. А улицу не помните?

— Не помню...

— В справочном столе могут не дать адреса генерала...

— Но он такой старенький... Он уже не воюет... Ему за восемьдесят.

— Голова-то у него варит?

— Что?

— Нет, нет... Просто я боюсь, у него склероз... Будь моя воля, я бы всех людей старше семидесяти насильно отстранял от работы и отправлял в специальные зоны для престарелых. От стариков все зло в этом мире...

— Ну что вы, мой господин... Генерал так добр...

— Хорошо. Кто еще?

«Назвать фрау Корн? — подумала Кэт. — Наверное, опасно. Хотя мы ездили к ней отдыхать, но с нами был чемодан. Она может вспомнить по фото. А она была бы хорошей кандидатурой: муж майор СС...»

— Попробуйте связаться с фрау Айхельбреннер. Она живет в Потсдаме. Улица «К мельнице», собственный дом.

— Спасибо. Это уже кое-что. Я постараюсь сделать этих людей вашими гарантами, фрау Кин. Да, теперь вот еще что... Ваш консьерж опознал среди найденных чемоданов два ваших. Завтра утром я приду вместе с ним, и мы при нем и при враче вскроем эти чемоданы: может быть, вы сразу же распорядитесь ненужными вещами, и я поменяю их на белье для нашего карапузика.

«Ясно, — сказала себе Кэт. — Ради этого он и приходил сюда. Он хочет, чтобы я сегодня попыталась наладить связь с кем-то из друзей».

— Большое спасибо, — сказала она. — Бог отплатит вам за доброту. Бог никогда не забывает добра...

— Вы лютеранка?

— Нет, моя семья всегда принадлежала к протестантской церкви.

— А я лютеранин... Впрочем, это не важно: каждый человек обязан иметь бога в душе... И — самое последнее... — Человек протянул Кэт листок бумаги. — Подпишите эту просьбу выплатить вам незамедлительно часть ссуды. Вот здесь, пожалуйста. Спасибо. Желаю вам скорейшего выздоровления и поцелуйте от меня вашего великана...

Вызвав в кабинет дежурного врача санитарку, человек сказал ей:

— Как только она попросит вас позвонить куда-либо или передаст вам записку, немедленно звоните ко мне — домой или на работу, не важно. И в любое время. В любое, — повторил он. — А если кто-либо придет к ней — сообщите вот сюда, — он дал ей телефон, — эти люди в трех минутах от вас. Вы задержите посетителя под любым предлогом. Под любым.

Выходя из своего кабинета, Штирлиц увидел, как по коридору несли чемодан Эрвина. Он узнал бы этот чемодан из тысячи: в нем хранился передатчик.

Штирлиц рассеянно и не спеша пошел следом за двумя людьми, которые, весело о чем-то переговариваясь, занесли этот чемодан в кабинет штурмбанфюрера Рольфа.

Штирлиц, естественно, не мог и предположить, что в лаборатории обнаружили отпечатки пальцев Кэт не только на внешней стороне чемодана: ее пальцы остались и на шкале настройки, и на черных эбонитовых наушниках...

Проводив этих людей до дверей следователя Рольфа, Штирлиц какое-то мгновение прикидывал: зайти в кабинет к штурмбанфюреру сразу же или попозже. Все в нем напряглось, и он, не успев до конца додумать, как следует поступить, скорее полагаясь на чувство, коротко стукнул в дверь кабинета костяшкой указательного пальца и, не дожидаясь ответа, вошел к Рольфу.

— Ты что, готовишься к эвакуации? — спросил он со смехом. Он не готовил эту фразу, она родилась в голове сама и, видимо, в данной ситуации была самой точной из всех, какие можно было часами придумывать.

— Нет, — ответил Рольф, — это передатчик.

— А... Коллекционируешь? А где хозяин?

— Хозяйка. По-моему, хозяину каюк. А хозяйка с новорожденным лежит в изоляторе госпиталя.

— С новорожденным?

— Да. И голова у стервы помята.

— Что ты собираешься делать с больной бабой? Не допрашивать же ее в таком состоянии...

— По-моему, именно в таком состоянии и допрашивать. А то мы канителимся, канителимся, ждем чего-то... Главное, наш болван из отделения показал ей фото чемоданов — вкупе с этим. Спрашивал, не видит ли она здесь своих вещей... Слава богу, сбежать она не сможет: у нее там ребенок, а в детское отделение никого не пускают... Я не думаю, чтобы она ушла, бросив ребенка... В общем-то, черт его знает... Я решил сегодня привезти ее сюда.

— Разумно, — согласился Штирлиц. — Пост там поставили? Надо же смотреть за возможными контактами...

— Да, мы там посадили свою санитарку и заменили сторожа нашим работником.

— Тогда стоит ли ее брать сюда? Поломаешь всю игру. А вдруг она решит искать связь?

— Я и сам на распутье. Боюсь, она очухается. Знаешь этих русских — их надо брать тепленькими и слабыми...

— Почему ты решил, что она русская?

— С этого и заварилась вся каша. Она орала по-русски, когда рожала.

— Где она?

— В «Шарите». Так что привезти ее сюда — десять минут работы.

Штирлиц потянулся и сказал, направляясь к двери:

— Бери ее поскорей... Хотя можно поломать всю операцию... Может получиться красивая игра, если она начнет искать контакты. Думаешь, ее сейчас не разыскивают по всем больницам их люди?

— Эту версию мы до конца не отрабатывали...

— Дарю... Не поздно этим заняться сегодня. Будь здоров, и желаю удачи... — Около двери Штирлиц обернулся: — Это интересное дело. Очень интересное. Главное здесь не переторопить. И — советую — не докладывай большому начальству: они тебя заставят гнать работу.

Уже открыв дверь, Штирлиц хлопнул себя по лбу и засмеялся:

— Я стал склеротическим идиотом... Я ведь шел к тебе за снотворным. Я именно за этим к тебе шел: все знают, что у тебя хорошее шведское снотворное...

Запоминается последняя фраза — это Штирлиц вывел для себя, словно математическое доказательство. Важно, как войти в нужный разговор, но еще важнее искусство выхода из разговора. Теперь, думал Штирлиц, если Рольфа спросят — кто к нему заходил и зачем, — он наверняка ответит, что заходил к нему Штирлиц и просил шведского снотворного. Рольф снабжал половину управления снотворным — его дядя был аптекарем.

...А теперь, после Рольфа, Штирлицу предстояло сыграть ярость. Он поднялся к Шелленбергу и сказал:

— Бригаденфюрер, мне лучше сказаться больным, а я действительно болен, и попроситься на десять дней в санаторий — иначе я сдам...

Он сейчас, говоря это шефу разведки, был бледен, до синевы — бледен. И не потому только, что решалась судьба Кэт, а следовательно, и его судьба. Он понимал, чт`о ей предстоит здесь: на пятом часу допроса новорожденному приставят пистолет к затылку и пообещают застрелить на глазах матери, если она не заговорит. Обычная, старая провокация папаши Мюллера: никогда еще никому из детей они не стреляли в затылок. Жалость здесь ни при чем — люди Мюллера могли вытворять вещи похуже. Просто они понимали, что после этого мать сойдет с ума и вся операция провалится. Но действовал этот метод устрашения безотказно.

Лицо его сейчас стало сине-бледным не потому, что он понимал, какие ждут его муки, скажи Кэт о нем. Все проще: он играл ярость, и его дух столь точно и всецело подчинил себе плоть, что получалась гармония, доступная лишь великим актерам. Настоящий разведчик — сродни актеру или писателю. Он живет по их законам: созидания своей правды. Только если фальшь в игре грозит актеру тухлыми помидорами, а неправда и отсутствие логики отомстят писателю презрительными усмешками критиков, то разведчику это обернется смертью.

— В чем дело? — удивился Шелленберг. — Что с вами?

— Не падайте в обморок, но, по-моему, мы все под колпаком у Мюллера. Вчера этот идиотизм с хвостом на Фридрихштрассе, сегодня еще почище: они находят русскую с передатчиком, видимо, работавшую очень активно. Я за этим передатчиком охочусь восемь месяцев, но отчего-то это дело попадает к Рольфу, который так же понимает в радиоиграх, как я — в лесбиянстве!

Шелленберг сразу потянулся к телефонной трубке.

— Не надо, — сказал Штирлиц. — Ни к чему. Начнется склока, обычная склока между разведкой и контрразведкой. Не надо. Дайте мне санкцию: я поеду сейчас к этой русской, возьму ее к нам и хотя бы проведу первый допрос. Может быть, я самообольщаюсь, но я проведу его лучше Рольфа. Потом пусть они ее перебрасывают ему — для меня важнее всего дело, а не честолюбие.

— Езжайте, — сказал Шелленберг, — а я все-таки позвоню рейхсфюреру.

— Лучше зайти к нему, — ответил Штирлиц. — Мне не очень-то нравится вся эта возня.

— Поезжайте, — повторил Шелленберг, — и делайте свое дело. А потом поговорим о попе. Он нам понадобится завтра-послезавтра.

— Я не могу разрываться между двумя делами.

— Можете. Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе. За редким исключением он разваливается после применения специальных мер головорезами Мюллера. Вам все станет ясно в первые часы. Если эта дама будет молчать — передайте ее Мюллеру, пусть они разобьют себе лоб. Если она заговорит — запишем себе в актив и утрем нос баварцу.

Так в минуты раздражения Шелленберг называл одного из самых ненавистных ему людей — шефа гестапо Мюллера.

В приемном покое Штирлиц предъявил свой значок СС и прошел в палату, где лежала Кэт. Когда она увидела его, глаза ее широко раскрылись, и в них сразу появились слезы, и она потянулась к Штирлицу, но он, опасаясь диктофонов — две отдушины были удобным местом для того, чтобы всадить туда аппаратуру, сказал, не дав возможности Кэт произнести ни слова:

— Фрау Кин, собирайтесь. Вы проиграли, а разведчику надо уметь достойно проигрывать. Я знаю, вы станете отпираться, но это глупо. У нас перехвачено сорок ваших шифровок. Сейчас вам принесут одежду, и вы поедете со мной. Я гарантирую жизнь вам и вашему ребенку, если вы станете сотрудничать с нами. Я ничего не могу вам гарантировать, если вы будете упорствовать.

Штирлиц дождался, пока санитарка принесла ее костюм, пальто и туфли. Кэт сказала, принимая условия его игры:

— Может быть, вы выйдете, пока я буду одеваться?

— Нет, я не выйду, — ответил Штирлиц. — Я отвернусь и буду продолжать говорить, а вы будете думать, что мне ответить.

— Я ничего не буду вам отвечать, — сказала Кэт, — мне нечего отвечать вам. Я не понимаю, что произошло, я еще очень слаба. Я думаю, это недоразумение быстро разъяснится... Мой муж — офицер, инвалид войны...

Странное чувство радости испытывала сейчас Кэт. Она видела своего, она верила, что теперь, как бы ни были сложны испытания, — самое страшное — одиночество — позади...

— Бросьте, — перебил ее Штирлиц, — ваш передатчик у нас, радиограммы — тоже у нас, они расшифрованы, это доказательства, которые невозможно опровергнуть. От вас потребуется только одно: ваше согласие на совместную с нами работу. И я вам советую, — сказал он обернувшись, всячески показывая ей глазами и лицом своим — по-прежнему бледным, что он говорит ей нечто очень важное, к чему надо прислушаться и понять, — согласиться с моим предложением и, во-первых, рассказать все, что вам известно, пусть даже вам известно очень немногое, а во-вторых, принять мое предложение и начать — незамедлительно, в течение этих двух-трех дней, — начать работать на нас...

Он понимал, что в машине говорить нельзя: там, коль скоро за ним, пусть Мюллер говорит, что это совпадение, шел автомобиль наблюдения, вполне мог быть вмонтирован звукозаписывающий аппарат. Так что говорить он мог в коридоре — о самом главном. Но понять это самое главное Кэт могла, выслушав его здесь. У него оставалось минуты две на проход по коридору, он подсчитал для себя время, поднимаясь в палату.

Санитарка принесла ребенка и сказала:

— Дитя готово...

Штирлиц внутренне сжался, и не столько потому, что маленький человечек сейчас должен будет ехать в гестапо, в тюрьму, в неизвестность, но оттого, что женщина, живой человек, тоже, вероятно, мать, сказала равнодушным голосом страшную фразу: «Дитя готово...»

— Вам тяжело нести ребенка, — сказала санитарка, — я отнесу его в машину.

— Не надо, — ответил Штирлиц, — ступайте. Фрау Кин понесет ребенка сама. И последите, чтобы в коридорах не было больных.

Санитарка вышла, и Штирлиц, открыв дверь, пропустил Кэт вперед. Он пошел, взяв ее под руку, помогая ей нести ребенка, а потом, заметив, как дрожат ее руки, взял ребенка сам.

— Слушай меня, девочка, — заговорил он негромко, зажав во рту сигарету, — им все известно...

— Выбрось сигарету, дым попадет в глаза маленькому, — попросила Кэт.

— Нельзя, — ответил он. — Это минута. Это не самое страшное, что может быть в данной ситуации. Слушай внимательно. Они станут давать тебе информацию для наших. Торгуйся, требуй гарантий, требуй, чтобы ребенок был с тобой... Сломайся на ребенке: они могут нас записать, поэтому сыграй все точно у меня в кабинете. Шифра ты не знаешь, и наши радиограммы не расшифрованы. Шифровальщиком был Эрвин, ты — только радист. Все остальное я возьму на себя. Скажешь, что Эрвин ходил на встречу с резидентом в районе Кантштрассе и в Рансдорф. Кто такие — не знаешь. Скажешь, что к Эрвину приходил господин из МИДа. В машине я покажу тебе его фото. И все. Ясно?

Этим человеком из МИДа был советник восточного управления Хайнц Корнер. Он погиб неделю назад в автомобильной катастрофе. Это был ложный след. Отрабатывая этот след, гестапо неминуемо потеряет десять-пятнадцать дней. А сейчас и день решал многое...

Через пять часов Рольф докладывал Мюллеру, что русская радистка исчезла из клиники «Шарите». Мюллер неистовствовал. А еще через два часа к нему позвонил Шелленберг и сказал:

— Добрый вечер, дружище... Штирлиц приготовил подарок: он привез русскую радистку, которая дала согласие работать на нас. Рейхсфюрер уже поздравил его с этой удачей.

Штирлиц знал, что шифр не раскрыт. Практически его нельзя было раскрыть, поскольку это был его личный шифр и у гестапо не было к нему ключа. Радиограммы, отправлявшиеся из Центра Штирлицу, имели другой ключ, который радист мог и не знать: это был обязан знать шифровальщик, который молчал, потому что был погребен под развалинами дома.

Сидя у Шелленберга, слушая его веселую болтовню с Мюллером, Штирлиц в сотый раз спрашивал себя: вправе ли был он привозить сюда, в тюрьму, своего боевого товарища — Катеньку Козлову, Кэт Кин, Ингу, Энрике. Да, он мог бы, конечно, посадить ее в машину и, показав свой значок, увезти в Бабельсберг, а после найти ей квартиру и снабдить новыми документами. Это значило бы, что, спасая жизнь Кэт, он заранее шел на провал операции — той, которая была запланирована Центром, той, которая была так важна для сотен тысяч русских солдат, той, которая могла так или иначе повлиять на будущее Европы. Он понимал, что после похищения Кэт из госпиталя все гестапо будет поднято на ноги. Он понимал также, что, если побег удастся, — непременно след поведет к нему: значок секретной полиции, машина, внешние приметы. Значит, ему тоже пришлось бы уйти на нелегальное положение. Это было равнозначно провалу. Пребывание в любом внешне самом надежном доме было бы, как это ни парадоксально, более опасно для Кэт, чем согласие работать на гестапо и сидеть при этом на одной из конспиративных квартир гестапо. Там к тем агентам, которые перевербовались и дали согласие на работу против своего прежнего хозяина, относились весьма сносно. Штирлиц понимал, что играет ва-банк. Он понимал, что дело идет к концу и поэтому палачи Мюллера будут зверствовать и уничтожать всех, кто был у них в застенках. Поэтому он сказал Кэт, чтобы она сначала поставила условие: ее ничего больше не связывает с Россией, муж погиб, и она теперь ни при каких обстоятельствах не должна попасть в руки своего бывшего шефа. Это был запасной вариант, на случай, если Кэт все равно передали бы в руки гестапо. Если бы Штирлиц был уверен в том, что она будет у него все время, он бы так не тревожился и не задавал бы себе сотни раз один и тот же вопрос — прав или нет? Он бы поселил ее на конспиративной «радиоквартире» под охраной СС, а в нужный момент устроил бы так, чтобы Кэт с мальчиком исчезла — и никто не смог бы ее найти. Сейчас, при всем трагизме положения на фронтах, при том огромном количестве беженцев, которые заполонили центр страны, гестапо продолжало работать четко и слаженно: каждый второй человек давал информацию на соседа, а этот сосед, в свою очередь, давал информацию на своего информатора. Считать, что в этой мутной воде можно беспрепятственно уйти — мог только человек наивный, не знакомый со структурой германской тайной полиции.

Мюллер три часа работал над первым допросом русской. Он сличал запись, которую представил Штирлиц, с лентой магнитофона, вмонтированного в штепсель, находившийся возле стола штандартенфюрера СС фон Штирлица.

Ответы русской сходились полностью. Вопросы штандартенфюрера были записаны скорописью и разнились от того, что он говорил русской радистке.

— Он лихо работает все-таки, этот Штирлиц, — сказал Мюллер Рольфу, — вот, послушайте, как здорово он ее подготовил.

И, отмотав пленку, Мюллер включил голос Штирлица:

— Я не стану вам повторять той азбучной истины, что в Москве арест будет для вас приговором. Человек, попавший в гестапо, обязан погибнуть. Вышедший из гестапо — предатель, и только предатель. Не так ли? Это первое. Я не стану просить у вас имен оставшихся на свободе агентов — это не суть важно: стараясь отыскать вас, они неминуемо придут ко мне. Это — второе. Вы понимаете, что, как человек и как офицер рейха, я не могу относиться к вашему положению без сострадания: я понимаю, сколь велики будут муки матери, если мы окажемся вынужденными отдать ваше дитя в приют. Ребенок навсегда лишится матери. Поймите меня верно, я вам не угрожаю, просто, даже если бы я и не хотел этого делать, — надо мной есть руководство, а приказы всегда значительно легче отдавать тем, кто не видел ваше дитя у вас на руках. А я не смогу не выполнить приказа: я солдат, и моя родина воюет с вашей страной. И, наконец, четвертое. Мы в свое время получили копии ваших кинофильмов, снятых в Алма-Ате московскими кинодеятелями. Там изображают немцев дураками, а нашу организацию — сумасшедшим домом. Если это так на самом деле, тогда почему мы стояли у ворот Кремля и на Волге, если мы такие идиоты...

...В этом месте Штирлиц подмигнул Кэт (Мюллер этого, естественно, видеть никак не мог), и она, сразу же поняв его, ответила:

— Да, но сейчас части Красной Армии стоят у ворот Берлина.

— Верно. Когда наши войска стояли у ворот Кремля, вы верили, что дойдете до Берлина. Так и мы убеждены сейчас, что скоро мы вернемся к Кремлю. Но — в сторону дискуссию. Я начал говорить вам об этом, потому что наши дешифровальщики отнюдь не глупые люди, и они уже многое открыли в вашем шифре, и вашу работу, работу радиста, может выполнить наш человек...

Штирлиц снова подмигнул Кэт, и она сказала:

— Ваш радист не знает моего почерка. Зато мой почерк очень хорошо знают в Центре.

— Верно. Но у нас есть записанные на пленку ваши донесения, мы можем легко обучить вашему почерку нашего человека. И он будет работать вместо вас. Это будет вашей окончательной компрометацией. Вам не будет прощения на родине — вы это знаете так же точно, как я, а может быть, еще точнее.

Штирлиц снова кивнул Кэт головой, но она сидела молча, только прижимала к себе мальчика, который спал.

— Если вы проявите благоразумие, я обещаю вам полное алиби перед вашим руководством.

— Это невозможно, — ответила Кэт, не дожидаясь сигнала Штирлица.

— Вы ошибаетесь. Это возможно. Ваш арест не будет зафиксирован ни в одном из наших документов. Вы поселитесь с моими добрыми друзьями на квартире, где будет удобно девочке...

— У меня мальчик...

— Простите... Вас, скажете вы потом, если увидите своих, нашел после смерти мужа человек, который назвал вам пароль...

— Я не знаю пароля...

— Вы знаете пароль, — настойчиво повторил Штирлиц, — пароль вы знаете, но я не прошу его у вас, это мелочи и игра в романтику. Так вот, человек, назвавший вам пароль, скажете вы, привел вас на эту квартиру и передавал вам зашифрованные телеграммы, которые вы гнали в Центр. Это — алиби. В спектаклях и лентах о разведчиках принято давать время на раздумье. Я вам на раздумье времени не даю: я спрашиваю сразу — да или нет?

Молчание.

...Мюллер посмотрел на Рольфа и заметил:

— Только один прокол: он спутал пол ребенка. Он назвал дитя девочкой, а в остальном — виртуозная работа.

— ...Да, — тихо ответила Кэт, скорее даже прошептала...

— Не слышу, — сказал Штирлиц.

— Да, — повторила Кэт. — Да! Да! Да!

— Вот теперь хорошо, — сказал Штирлиц. — И не надо истерики. Вы знали, на что шли, когда давали согласие работать против нас.

— Но у меня есть одно условие, — сказала Кэт.

— Да, я слушаю.

— С родиной у меня оборвалась вся связь после гибели мужа и моего ареста. Я буду работать на вас, если только вы гарантируете мне, что в будущем я никогда не попаду в руки моих бывших руководителей...

Вдруг Кэт побелела и стала медленно валиться со стула. Штирлиц успел подбежать к ней и подхватить ребенка. Он вызвал дежурного и сказал:

— Поместите арестованную в наш тюремный госпиталь. Проследите, чтобы обращение было отменно предупредительным... Это у нее на нервной почве, пройдет...

Штирлиц сказал Шелленбергу:

— Нам нельзя упускать ее. Это будет верхом беспечности и глупости. Особенно сейчас, когда мы затеваем наши игры с попом. Было бы славно, если бы вы заручились поддержкой рейхсфюрера.

— Попробую, — ответил Шелленберг. — А мотивировка?

— Мотивировок много, — пожал плечами Штирлиц.

— Подбросить англичанам через Португалию дезинформацию и гнать на Москву то, что нам выгодно: мы им задурим голову, — задумчиво произнес Шелленберг. — Как вам, а?

— Слишком рискованно... Но — интересно.

— Ладно, подумаем. Поздравляю вас с удачей, Штирлиц, мы утерли нос Мюллеру. Это славно, очень славно.

Хотя Штирлиц считал для себя задачей первейшей важности работу по установлению объема работ в области атомных исследований, хотя он считал, что именно здесь лежит самый важный круг вопросов, в котором ему хотелось разобраться до конца, однако он с предельной ясностью отдавал себе отчет в том, что один человек, пусть даже семи пядей во лбу, не в состоянии охватить всего.

Именно поэтому Штирлиц так мучительно переживал отсутствие связи. Противники склонны считать это состояние разведчика его безынициативностью, боязнью ответственности, неумением самостоятельно мыслить, страхом перед волевыми решениями. Однако на самом деле это свидетельствует о высоком профессиональном уровне, с одной стороны, и о несгибаемом идейном стержне разведчика — с другой. Настоящий нелегал понимает, что без руководства из Центра вполне вероятна возможность пустой траты времени и бесполезного риска, ибо, быть может, та задача, которую определил разведчик сам себе, работая без связи, уже решена — в другом месте земного шара, другим человеком, в другое время. Находясь за рубежом, не имея связи с Центром, разведчик не может судить — с полной достоверностью — о степени важности и эффективности работы.

Годы, проведенные за границей, приучили Штирлица понимать тончайшие нюансы в тех шифровках, которые он получал из Центра.

Сейчас, после того как его лобовая атака на Бормана по каким-то непонятным причинам сорвалась, Штирлицу был совершенно необходим контакт с Москвой. Он рассчитывал получить помощь: одно—два имени, один—два адреса людей, пусть не связанных с Борманом ни прямо, ни косвенно, но связанных каким-то образом с племянницей двоюродного брата, женатого на сестре деверя его повара...

Штирлиц хмыкнул — это родство показалось ему занятным.

«А промедление-то — смерти подобно, — подумал он. — Я не могу пускать в Берн пастора, пока не переправлю Плейшнера. А переправлять Плейшнера нет смысла до тех пор, пока я не найду подступов к Борману. Ждать, когда из Центра пришлют радиста, придется не меньше месяца. А сейчас нельзя ждать месяц — судя по всему, дело решают дни, в крайнем случае недели».

Штирлиц рассуждал: отчего Борман не пришел на встречу? Во-первых, он мог не получить письма. Письмо могли перехватить люди Гиммлера, хотя — вряд ли. Он сумел отправить письмо с секретной корреспонденцией, предназначенной лично Борману, и похитить оттуда письмо — дело чересчур рискованное, поскольку он вложил письмо уже после проверки всей почты сотрудником секретного отдела секретариата рейхсфюрера. Но Штирлиц тем не менее не сбрасывал со счетов возможность похищения. Во-вторых, анализируя отправленное письмо, Штирлиц отметил для себя несколько существенных своих ошибок. Его часто спасала врожденная особенность — наново анализировать поступок, беседу, письмо и, не досадуя на возможные ошибки, искать — сразу же, не пряча голову под крыло — «авось повезет», выход из положения, которое может создаться благодаря ошибке. Лично ему отправленное письмо ничем не грозило: он напечатал его на машинке в экспедиции во время налета — так что к нему прямых путей не было. Просто, думал он, для человека масштаба Бормана в письме было слишком много верноподданнических эмоций и мало фактов и конструктивных предложений, вытекающих отсюда. Ум государственного человека отличается от умопостроений тех, кто стоит на нижних этажах иерархической лестницы тоталитарного государства. Громадная ответственность за принимаемые решения, практически бесконтрольные, обязывает государственного человека типа Бормана лишь тогда идти на беседу с подчиненным, когда факты, сообщенные им, были ранее никому неизвестны и перспективны с государственной точки зрения. Но, с другой стороны, продолжал рассуждать Штирлиц, Борману были важны даже мельчайшие крупицы материалов, которые могли бы скомпрометировать Гиммлера. Штирлиц понимал, отчего началась эта борьба между Гиммлером и Борманом. Он не мог найти ответа — отчего она продолжается сейчас с такой все нарастающей яростью. И наконец, в-третьих, Штирлиц отдавал себе отчет в том, что Борман мог быть просто-напросто занят и поэтому не смог прийти на встречу. Впрочем, Штирлиц знал, что Борман только два или три раза откликался на подобного рода просьбы о встрече: это он знал из данных телефонных прослушиваний. А, видимо, с просьбами о приеме к нему ежедневно обращалось по меньшей мере два или три десятка человек из высшей иерархической группы партийного и военного аппарата.

«Это было все наивно от начала до конца, — решил Штирлиц. — Я играл не только вслепую. Я играл не по его правилам. Это дурно. Поправимо ли? В принципе — да, но как это сделать конкретно?»

Завыла сирена тревоги. Штирлиц посмотрел на часы: было десять часов вечера. Закат был сегодня кроваво-красный, с синевой. Значит, ночью будет мороз. «И побьет мои розы, — подумал Штирлиц, поднимаясь. — Сейчас рановато было высаживать их, но кто мог подумать, что морозы станут держаться так поздно».

Бомбили совсем рядом.

«К черту, — решил Штирлиц, — пойду в бункер. Они, наверное, будут стараться угрохать мое учреждение. Глупо сейчас сыграть в ящик».

Он вышел из кабинета и пошел по пустому коридору к той лестнице, которая вела в бункер. Возле двери, за которой находился пункт прямой связи, он задержался. Он не понял сначала, отчего он там задержался, а потом его высветило: в двери торчал ключ.

Штирлиц нахмурился, неторопливо огляделся: коридор был пуст — все ушли в бункер. Он толкнул дверь плечом. Дверь не открылась. Он отпер дверь. Свет был выключен, хотя окна были занавешены тяжелыми шторами светомаскировки. Штирлиц включил свет, пошарив по стене рукой. Два больших белых телефона сразу выделялись среди всех остальных: это была прямая связь с бункером фюрера и с кабинетами Бормана, Геббельса и Кейтеля.

Штирлиц выглянул в коридор: там по-прежнему никого не было. Стекла дрожали из-за того, что теперь бомбили совсем рядом. Мгновение он думал — стоит ли запереть дверь или нет.

Потом он подошел к аппарату и набрал номер 12 00 54.

— Борман, — услышал он в трубке низкий, сильный голос.

— Вы получили мое письмо? — спросил Штирлиц, изменив голос.

— Кто это?

— Вы должны были получить письмо — лично для вас. От преданного члена партии.

— Да. Здравствуйте. Где вы? Ах, да... Ясно. Номер моей машины...

— Я знаю, — перебил его Штирлиц. — Кто будет за рулем?

— Это имеет значение?

— Да. Один из ваших шоферов...

— Я знаю, — перебил его Борман.

Они понимали друг друга: Борман понял, что Штирлиц знает о том, как прослушиваются все его разговоры, — это свидетельствовало о том, что человек, говоривший с ним, знал высшие секреты рейха. Штирлиц, в свою очередь, сделал вывод, что Борман понимает все, что он ему недоговаривал, и поэтому он почувствовал удачу.

— Там, где мы должны были с вами увидаться, вас будут ждать. Во время, указанное вами, — завтра.

— Сейчас, — сказал Штирлиц. — Отнимите от того времени два с половиной часа и переложите на настоящий момент.

— Хайль Гитлер! — сказал Борман и положил трубку.

11

Через полчаса возле музея природоведения Штирлиц увидел бронированный «Майбах». Он прошел мимо машины. На заднем сиденье он увидел Бормана. Убедившись, что за ним нет хвоста, Штирлиц вернулся и, открыв дверцу, сказал:

— Партайгеноссе Борман, я благодарен вам за то доверие, которое вы мне оказали...

Борман молча пожал его руку, вглядываясь в лицо Штирлица.

— Поехали, — сказал он шоферу, — к Ванзее.

Потом он отделил стеклом салон от шофера.

— Где я вас видел? — спросил он, присматриваясь к Штирлицу. — Ну-ка, снимите ваш камуфляж...

Штирлиц положил очки на колени и приподнял шляпу.

— Я где-то определенно вас видел, — повторил Борман.

— Верно, — ответил Штирлиц. — Когда мне вручали крест, вы сказали, что у меня лицо профессора математики, а не шпиона...

— Сейчас у вас как раз лицо шпиона, а не профессора, — пошутил Борман. — Ну, что случилось, рассказывайте...

Аппарат, связывавший Бормана с имперским управлением безопасности, молчал всю ночь. Поэтому, когда наутро данные прослушивания легли на стол Гиммлера, он, рассвирепев поначалу, а после, когда гнев остыл, испугавшись, вызвал Мюллера и приказал ему попробовать выяснить — только осторожно: кто разговаривал из спецкомнаты правительственной связи сегодня ночью со штаб-квартирой НСДАП.

Никаких определенных данных Мюллеру в течение дня получить не удалось. Под вечер ему на стол положили отпечатки пальцев, оставленные на трубке телефона незнакомцем, звонившим Борману. Поразило его то, что, по данным картотеки, такие же отпечатки пальцев уже появились несколько дней тому назад в гестапо и были они обнаружены на передатчике, принадлежавшем русской радистке.

Шофер Бормана, в свое время отказавшийся — с санкции Бормана — стать осведомителем СС, был арестован, когда возвращался домой после дежурства. Три часа он молчал и требовал разговора с Борманом. После того как к нему применили допрос с устрашением, он признался, что ночью к ним в машину сел неизвестный. О чем он говорил с Борманом, шофер сказать не мог, поскольку беседа проходила в салоне, отделенном от машины толстым пуленепробиваемым стеклом. Он дал словесный портрет того, кто сел в машину. Он говорил, что это был человек в шляпе, низко надвинутой на лоб, в очках с толстой роговой оправой и с седыми усами. Ему было предложено посмотреть более двух сотен фотографий. Среди этих фотографий было фото Штирлица. Но, во-первых, он был без очков и без усов, которые легко приклеивались и так же легко снимались в случае необходимости, а во-вторых, фотографии были пятилетней давности, а за пять военных лет люди имеют обыкновение сильно меняться — порой до неузнаваемости.

Гиммлер, получив сообщение Мюллера о проводимом расследовании, одобрил его предложение негласно взять отпечатки пальцев у всех работников аппарата.

Мюллер также предложил организовать ликвидацию шофера Бормана таким образом, чтобы создалось впечатление случайной гибели в результате наезда автомобиля на улице, возле его дома. Поначалу Гиммлер хотел было санкционировать это мероприятие, очевидно необходимое, но потом остановил себя. Он переставал верить всем — Мюллеру в том числе.

— Это вы сами продумайте, — сказал он. — Может быть, следовало бы его отпустить вовсе? — отыграл он в сторону, понимая, что ему ответит Мюллер.

— Это невозможно, с ним много работали.

Именно такого ответа и ждал рейхсфюрер.

— Ну, я не знаю, — поморщился он. — Шофер — честный человек, а мы не наказываем честных людей... Придумайте что-нибудь сами...

Мюллер вышел от Гиммлера в гневе: он понял, что рейхсфюрер боится Бормана и подставляет под удар его, Мюллера. Нет, решил он, тогда я тоже поиграю. Пусть шофер живет. Это будет мой козырь.

Гиммлер вызвал Отто Скорцени.

— Мне нужен архив Бормана, — сказал он. — Вы понимаете, Скорцени, что мне нужно?

— Я понимаю.

— Это труднее, чем выкрасть дуче.

— Я думаю.

— Но это возможно?

— Не знаю.

— Скорцени, такой ответ меня не удовлетворяет. Борман на этих днях начинает эвакуацию архива: куда, где и под охраной кого — это вам надо выяснить. Шелленберг поможет вам — негласно, в порядке общей консультации.

— Я понял, рейхсфюрер.

Доложив Шелленбергу свои соображения о переброске через границу пастора Шлага, фон Штирлиц выехал ночным экспрессом на швейцарскую границу: для того, чтобы «подготовить окно». Он, как и Шелленберг, считал, что открытая переброска пастора через границу может придать делу нежелательную огласку. Вся эта операция осуществлялась в обход гестапо. Если бы гестапо узнало о переходе границы человеком, на которого были компрометирующие материалы и который был незаконно освобожден из-под ареста по личному указанию Шелленберга, то можно не сомневаться — его, вероятно, и пропустили бы в Швейцарию, но с самого начала за ним пустили бы наблюдение, а это никак не входило в замыслы спланированной «операции прикрытия». А «разоблачение» Шлага после того, как он сделает свое дело, должно быть осуществлено, по замыслу Шелленберга, именно Штирлицем.

Все эти дни Штирлиц с санкции Шелленберга готовил для пастора «кандидатов» в заговорщики: этими людьми считал он, должны быть люди из министерства иностранных дел и из штаба люфтваффе Геринга. Там, в этих учреждениях, он наметил людей, особо ревностно служивших нацизму, известных ему как осведомители гестапо. Шелленбергу особенно понравилось, что все эти люди были завербованы гестапо.

— Это хорошо, — сказал он, — это очень перспективно.

Штирлиц вопросительно посмотрел на него.

— В том смысле, — пояснил Шелленберг, — что мы таким образом скомпрометируем на Западе всех тех, кто будет искать мирных контактов помимо нас. Там ведь четко разграничивают гестапо от нашего департамента.

«Об этом я не думал, — признался себе Штирлиц. — Он молодец, здорово знает дело и хорошо смотрит вперед. Спасибо, Шелленберг, за науку. Хотя надо еще подумать: если у них действительно есть кто-то на Западе, то они могут пожать руку и сатане, а не то что Мюллеру».

В этом ночном экспрессе, который отличался от всех остальных поездов довоенным комфортом — в маленьких купе поскрипывали ремни, и не эрзац, а настоящие кожаные; по-морскому блестели медные пепельницы и ножки электрических ламп; проводники разносили крепкий кофе — в этом поезде теперь ездили практически лишь одни дипломаты: по коридору Скандинавия — Швейцария.

Штирлиц имел место № 74. Место № 56 в следующем вагоне занимал синюшно-бледный профессор из Швеции с длинной неуклюжей скандинавской фамилией. Они были единственными пассажирами в двух международных вагонах, если не считать генерала, возвращавшегося после ранения на итальянский фронт. Генерал заглянул в купе Штирлица и спросил его:

— Вы — немец?

— Увы, — ответил Штирлиц.

Он имел возможность шутить, ему это было разрешено руководством. Провокация предполагает возможность зло шутить. В случае если один из двух разговаривающих донесет — есть страховка: разрешение руководства. А если не донесет — тогда можно думать о перспективе в работе с этим человеком. В свое время этот вопрос дискутировался в гестапо: пресекать недостойные разговоры на месте или давать им выход? Часть людей в СД считала, что надо сразу резать — страх верное профилактическое средство. Но другая часть, к числу сторонников ее относился и Штирлиц, утверждала, что необходимо провоцировать беседы на самые острые темы всюду, где только возможно.

— Почему «увы»? — поинтересовался генерал.

— Потому что мне не приносят второй порции кофе. Настоящий кофе они дают по первому требованию только тем, у кого чужой паспорт.

— Да? А мне дали второй раз. У меня есть коньяк! Хотите выпить?

— Спасибо. У меня тоже есть коньяк.

— Зато, вероятно, у вас нет сала.

— У меня есть сало.

— Значит, мы с вами хлебаем из одной тарелки, — сказал генерал, наблюдая за тем, что доставал Штирлиц из портфеля. — В каком вы звании?

— Я дипломат. Советник третьего управления МИДа.

— Значит, это вас все проклинают, — сказал генерал, присаживаясь на кресло, вмонтированное за выступом маленького умывальника. — Во всем виноваты именно вы.

— Почему?

— Потому что вы определяете внешнюю политику, потому что вы довели дело до войны на два фронта. Прозт!

— Прозит! Вы мекленбуржец?

— Да. Как вы узнали?

— По «прозт». Все северяне экономят на гласных.

Генерал засмеялся.

— Это верно, — сказал он. — Слушайте, а я не мог вас видеть вчера в министерстве авиации?

Штирлиц поджался: он вчера подвозил к министерству авиации пастора Шлага — «налаживать» связи с людьми, близкими к окружению Геринга. В случае успеха всей операции, когда к делу подключат гестапо — но уже по просьбе Шелленберга для выяснения деталей «заговора», — надо было, чтобы пастор оставил следы, — и в министерстве авиации, и в люфтваффе, и в министерстве иностранных дел. В министерстве авиации, зарегистрировав свой паспорт, он просил навести справки о советнике Вальтере Шмидекропфе, в министерстве иностранных дел он оставил письмо для передачи доктору Кляйсту, который первым щупал контакты с Западом в Стокгольме.

«Нет, — подумал Штирлиц, наливая коньяк, — этот генерал меня не мог видеть. Мимо меня, когда я сидел в машине, никто не проходил. И вряд ли Мюллер станет подставлять под меня генерала — это не в его привычках. Он работает без фантазии».

— Я там не был, — ответил он. — Странное свойство моей физиономии: всем кажется, что меня где-то только что видели.

— А вы стереотипны, — ответил генерал. — Похожи на многих других.

— Это хорошо или плохо?

— Для шпиков, наверное, хорошо, а для дипломата, видимо, плохо. Вам нужны запоминающиеся лица.

— А военным?

— Военным сейчас надо иметь сильные ноги.

— А как в смысле головы?

— При чем тут наши головы? За нас думают, мы лишь исполняем. Ноги важны, ноги. Чтобы вовремя сбежать.

— Вы не боитесь так говорить с незнакомым человеком?

— Так вы не знаете моего имени...

— Это легко установить, поскольку у вас очень запоминающееся лицо.

— Да? Черт, мне всегда казалось мое лицо самым стандартным. Все равно, пока вы напишете на меня донос, пока они найдут второго свидетеля, пройдет время, и все будет кончено. На скамью подсудимых нас будут сажать те, а не эти. И в первую голову вас, дипломатов.

— Вы — жгли, вы — уничтожали, вы — убивали, а судить — нас?

— Мы выполняли приказ. Жгли СС. Мы — воевали.

— А что, изобрели особый способ: воевать — не сжигая и без жертв?

— Война так или иначе необходима. Не такая глупая, конечно. Это война дилетанта. Он решил, что воевать можно, не обучаясь в академии, а так, по наитию. Он решил, что он один знает, что нам всем надо. Он решил, что только он один любит великую Германию, а мы все так и думаем, как бы ее продать пархатым большевистским казакам...

Штирлиц рассмеялся:

— Пархатых казаков пока еще не было.

— О, от красных можно ждать всего. Впрочем, от американцев — тоже. Я с ними воюю год. Этих балбесов погубит их же техника: они думают, что войну можно выиграть одними бомбежками. Прозт!

— Прозит...

— Они будут наращивать свою техническую мощь и захлебнутся в ней. Она разложит их, как ржа. Они решат, что им все можно. Красные думают так, потому что они дикие, нищие люди. Американцы думают так, оттого что слишком богаты. Поэтому войны необходимы...

— Нет связки, — заметил Штирлиц. — Что-то здесь в вашей тезе распадается.

— Ничего не распадается. Государства — как люди. Им претит статика. Их душат границы. Им нужно движение — это аксиома. Движение — это война. Но если вы, проклятые дипломаты, снова напутаете, тогда вас уничтожат — всех до единого.

— Мы выполняли приказ. Мы — такие же солдаты, как вы... Солдаты фюрера.

— Бросьте вы притворяться. Солдаты фюрера, — передразнил он Штирлица. — Младший чин, выкравший генеральские сапоги...

— Мне страшно говорить с вами, генерал...

— Не лгите. Сейчас вся Германия говорит, как я... Или думает — во всяком случае.

— А мальчики из гитлерюгенд? Когда они идут на русские танки — они думают так же? Они умирают со словами «Хайль Гитлер»...

— Фанатизм никогда не даст окончательной победы. От фанатизма устают. А потом этот самый фанатизм растворится в думах и манере поведения побежденных. Фанатики могут победить — на первых порах. Они никогда не удержат победы, потому что они устанут от самих себя. Прозт!

— Прозит... Тогда отчего же вы не поднимете свою дивизию...

— Корпус...

— Тем более. Почему же тогда вы не сдадитесь в плен вместе со своим корпусом?

— А семья? А фанатики в штабе? А трусы, которым легче драться, веря в мифическую победу, чем сесть в лагерь союзников...

— Вы можете приказать...

— Приказывают умирать... Нет еще таких приказов — жить, сдаваясь врагу. Не научились писать... Ни в одной армии мира.

— А если вы получите такой приказ...

— От кого? От этого неврастеника? Он тянет всех нас за собой в могилу: умирать страшно в одиночестве, скопом — пустяки, даже пошутить можно.

— А если приказ придет от Кейтеля?

— У него вместо головы задница. Он секретарь, а не военный.

— Ну хорошо... Ваш главнокомандующий в Италии...

— Кессельринг? Он никогда не пойдет на это.

— Почему?

— Он воспитывался в штабе у Геринга. А тот, кто работает под началом какого-нибудь вождя, обязательно теряет инициативу. И ловкость приобретает, и аналитиком становится, но теряет способность принимать самостоятельные решения. Он, прежде чем решиться на такой шаг, обязательно полетит к борову.

— К кому?

— К борову, — повторил генерал упрямо. — К Герингу.

— Вы убеждены, что Кессельринга нельзя уговорить пойти на такой шаг без санкции Геринга?

— Если б не был убежден — не говорил бы.

— Вы не верите в перспективу?

— Я верю в перспективу... В перспективу скорой гибели... Всех нас, скопом... Это не страшно, поверьте: когда все вместе. И гибель наша будет такой сокрушительной, что память о ней будет ранить сердца многих поколений несчастных немцев...

И вдруг генерал заплакал. Лицо его было недвижно, ни один мускул не дрогнул, только по щекам покатились слезы. Он плакал, но голос его был тверд, когда он закончил:

— Я завещал детям: будь проклята любая демократия в Германии. Всякая демократия в нашей стране чревата только одним: диктатурой мелких лавочников. Чем больше мы имеем свобод, тем скорее нам хочется СС, тайной полиции, концлагерей и всеобщего страха. Только тогда мы чувствуем себя спокойными. Не надо отстаивать свою точку зрения на судьбы родины, никакой ответственности — только подними руку в честь того, кто этим занимается за тебя, только крикни «Хайль Гитлер» — и все сразу станет понятно — никаких волнений...

Всю ночь шведский профессор с длинным и нескладным скандинавским именем писал в своем купе, устроившись так, чтобы перо не очень рвало бумагу: на стыках поезд сильно трясло...

На пограничной станции Штирлиц вышел из вагона. Генерал, проходя мимо него, опустил глаза и вскинул руку в партийном приветствии.

— Хайль Гитлер! — сказал он громко.

— Хайль Гитлер, — ответил Штирлиц. — Желаю вам счастливо разбить своих врагов.

Генерал посмотрел на Штирлица испуганно: видимо, он вчера был уже сильно пьян, когда зашел к нему в купе.

— Спасибо, — ответил он так же громко, вероятно, рассчитывая, что его слышит проводник. — Мы сломим им голову.

— Я не сомневаюсь, — ответил Штирлиц и медленно пошел по перрону.

В двух вагонах остался один только профессор-швед, ехавший за границу, в тишину и спокойствие свободной нейтральной Швейцарии. Штирлица, видимо, никто не встречал, поэтому он прогуливался по перрону до тех пор, пока не кончилась пограничная и таможенная проверка. А потом поезд медленно тронулся, и Штирлиц проводил долгим взглядом шведского профессора, прилепившегося к окну...

Этим шведом был профессор Плейшнер, брат его соратника по борьбе, немецкого героя-антифашиста Гуго Плейшнера. Он ехал в Берн с донесением для Москвы: и о проделанной работе, и о задании Шелленберга, и о связи с Борманом, и о провале Кэт. В этом донесении Штирлиц просил прислать связь и оговаривал, когда, где и как он на эту связь сможет выйти.

Штирлиц вздохнул облегченно, когда поезд ушел, и отправился в местное отделение погранслужбы — за машиной, чтобы ехать на дальнюю горную заставу; там вскоре пастор должен будет «нелегально» проникнуть в Швейцарию.

«Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.

Строго секретно. Только для личной передачи. В одном экземпляре.

Рейхсфюрер!

Вчера ночью я приступил к практическому осуществлению операции «Истина». Этому предшествовало предварительное ознакомление с ландшафтом, дорогами, рельефом местности. Я считал, что наведение более подробных справок о шоферах, которые будут перевозить архив рейхслейтера Бормана, или о предполагаемом маршруте, может вызвать известную настороженность охраны.

Я задумал проведение акции по возможности бесшумно, однако события вчерашней ночи не позволили мне осуществить бесшумный вариант. После того как мои люди, одетые в штатское, развернули посредине шоссе грузовик, колонна, перевозившая архив рейхслейтера, не останавливаясь, открыла стрельбу по грузовику и трем моим людям. Не спрашивая, что это за люди, не проверяя документов, первая машина охраны партийного архива наскочила на наш грузовик и опрокинула его в кювет. Дорога оказалась свободной. Пять человек из первой машины прикрытия перескочили в следующий автомобиль, и колонна двинулась дальше. Я понял, что в каждом грузовике следуют по крайней мере пять или шесть человек, вооруженных автоматами. Это, как выяснилось впоследствии, не солдаты и не офицеры. Это функционеры местной организации НСДАП, мобилизованные в ночь перед эвакуацией архива. Им был дан личный приказ Бормана — стрелять в каждого, независимо от звания, кто приблизится к машинам ближе чем на двадцать метров.

Я понял, что следует изменить тактику. Одной части своих людей я приказал следовать по параллельной дороге до пересечения шоссе и железнодорожной линии: дежурный там был изолирован, его место занял мой доверенный человек, который должен был преградить путь, опустив шлагбаум. Я же с остальными людьми, разбив колонну, перевозившую архив, надвое — для этого пришлось поджечь фаустпатроном грузовик, следовавший тринадцатым по счету от головной машины, — остался на месте. К сожалению, нам пришлось пустить в ход оружие: каждый грузовик отстреливался до последнего патрона, невзирая на то, что мы предложили вступить в переговоры. Первые тринадцать грузовиков подошли к переезду в одно время с нашими машинами, но там уже стояло десять танков из армейского 24-го корпуса, которые взяли на себя охрану грузовиков рейхслейтера. Наши люди были вынуждены отступить, с тем, чтобы не скомпрометировать себя в случае, если кто-либо будет убит в перестрелке. Те грузовики, которые мы отбили, были сожжены, а все мешки и цинковые ящики, захваченные нами, перегружены в бронетранспортеры и отвезены на аэродром. Шоферы, доводившие бронетранспортеры до аэродрома, были ликвидированы нашей ударной группой.

Хайль Гитлер!

Ваш Скорцени».

Агент Шелленберга, работавшая у Даллеса, сообщала: к ее «хозяину-подопечному» пришел кюре — фамилию его установить не удалось — и между двумя этими умными людьми состоялась беседа, которую удалось записать почти дословно.

— Мир проклянет Гитлера, — говорил Даллес, набивая трубку, — не столько за печи Майданека и Аушвица... Немецкое вторжение, как это ни покажется парадоксальным, вызвало небывалое по своим масштабам развитие России. Оно открыло огромные потенциальные возможности советского строя. Никогда за всю историю, даже в великолепный и демократичный пореформенный период, Россия не делала такого рывка вперед, как за эти годы войны. Они освоили огромные мощности на Урале и в Сибири — с нашей помощью станками, стратегическими материалами, технической документацией. Получив нашу технику, они отказались от своих рутинных образцов. Гитлер бросил Россию и Америку в объятия друг другу. Русские восстановят на средства немецких репараций — Сталин рассчитывает получить с Германии двадцать миллиардов долларов — разрушенную промышленность западных районов и таким образом удвоят мощь своего индустриального потенциала.

— Мои друзья в Ватикане, — сказал кюре, — считают, что русские за годы войны научились маневренности — и в действиях, и в мышлении.

— Видите ли, — ответил Даллес, попыхивая трубкой, — я сейчас перечитываю русских писателей — Пушкина, Салтыкова, Достоевского... Я проклинаю себя за то, что не знаю их языка — русская литература, пожалуй, самая поразительная: я имею в виду их литературу девятнадцатого века. Во второй половине девятнадцатого века им позволили выговориться, и надо тщательно изучать этот их период, потому что они тогда выговаривались не столько назад, сколько вперед... А я вывел для себя, что русскому характеру свойственно чаще оглядываться на идеальные примеры прошлого, чем рисковать в построении модели будущего. Я представляю себе, что они решат сделать ставку на аграрный класс России, уповая на то, что земля все исцеляет и все единит. Если это случится, тогда они войдут в конфликт со временем: а выхода из этого конфликта нет. Уровень развития техники не позволит сделать идеологическую ставку на землю...

— Это интересно, — сказал кюре. — Но я опасаюсь только, что вы ставите себя в ваших умопостроениях над ними, а не рядом с ними...

— Вы призываете меня вступить в ряды ВКП(б)? — улыбнулся Даллес. — Они меня не примут.

Это донесение — из-за слов Даллеса в первой его части — Гиммлер не решился показать фюреру. Но в тот же день он дал приказ усилить работу с национальными соединениями: туркестанцев, украинцев и прибалтов. Он попросил также присмотреться к наиболее талантливым и образованным людям в этих соединениях для того, чтобы в последующем привлечь их к работе в органах СД: и в настоящее время, а главное — в перспективе...

Назавтра Кальтенбруннер отправил заместителю шефа пражского гестапо группенфюреру Крюгеру шифровку с просьбой выделить для уничтожения Праги не только сотрудников из аппарата СС и СД, но и подыскать кандидатуры из числа коллаборационистов...

На пограничной заставе Штирлиц быстро решил все вопросы: обер-лейтенант, горно-егерь, оказался покладистым, славным парнем. Сначала Штирлиц даже подивился такой покладистости — пограничники славились чрезмерным гонором, словно бурши прошлого века. Но поразмыслив, Штирлиц понял, в чем тут дело: конечно же, жизнь в горах, на границе с нейтральной Швейцарией, в каком-то особом лунно-снежном мире, вдали от бомбежек, разрухи и голода, заставляла и обер-лейтенанта, командовавшего зоной, и всех остальных местных начальников угождать каждому приехавшему из центра. Поэтому вопросов о деталях перехода, а тем более о целях — Штирлицу никто не задавал. Естественно, он бы и не ответил на эти вопросы, но тем не менее манера поведения пограничников, их угодливость и непомерная суетливость помогли ему сделать для себя важный вывод: граница перестала быть непроходимой. Если бы ему надо было переправить не одного пастора, а нескольких, причем безо всякой санкции руководства, ему бы это, он понял, удалось без особого труда.

Было бы идеально, думал он, связаться отсюда с Шелленбергом и попросить его дать указание кому-то из верных сотрудников разведки доставить пастора прямо сюда, на заставу. Но он понимал, что любой звонок в Берлин будет зафиксирован ведомством Мюллера, а это значило бы поставить всю операцию Шелленберга под удар. С одной стороны, это было выгодно Штирлицу — тут действовал его обычный принцип: чем больше дерутся между собой видные нацисты, тем лучше. Но, с другой стороны, провал Шелленберга и той миссии, которую он возлагал на пастора, должен был стать козырной картой именно его, Штирлица, когда он будет докладывать об этом Борману: и не просто так, бездоказательно, но с фотографиями, данными магнитофонных записей, с адресами, явками и рапортом пастора. Только в том случае, если он, Штирлиц, принесет весомые доказательства Борману, только тогда он сможет торпедировать изнутри те переговоры, не фиктивные, а настоящие, которые должен был вести в Швейцарии генерал Карл Вольф.

Договорившись о месте, в котором он переведет через границу пастора — это было ущелье, поросшее молодым хвойным лесом, — Штирлиц еще раз расспросил о том, как называется маленький отель в Швейцарии, видный отсюда, с границы; он узнал, как зовут хозяина отеля и сколько времени придется ждать такси из города; он выяснил, где находится ближайший отель в равнине, — по легенде пастор был отдыхающим лыжником, заблудившимся во время прогулки: шел с равнины в горы и заблудился в ущельях. Хозяин отеля должен будет по его просьбе вызвать такси, чтобы он смог вернуться к себе в равнину. А оттуда ходили автобусы: и в Берн и в Цюрих. Там у пастора были друзья. Он должен будет найти их сам, без предупреждения. А уж своим знакомым он мог рассказывать всю правду: и о том, как Штирлиц добился его освобождения, и как подсаживал к нему провокатора, и как он сам организовал его побег через границу. Этот человек, должен был сказать пастор, ждет моей открытки с видом набережной Лозанны. Это значит: предварительные разговоры закончены, связь налажена, можно приезжать для серьезных бесед. Поначалу Шелленберг возражал против этого плана Штирлица.

— Слишком просто, — говорил он, — слишком все облегчено.

— Он не сможет вести себя иначе, — ответил Штирлиц. — Для него лучшая ложь — это абсолютная правда. Иначе он запутается и им займется полиция.

...Отладив все детали предстоящего перехода границы, Штирлиц предупредил пограничников о той каре, которая их ждет в случае разглашения тайны; он предупредил их, что ответы на любые вопросы, связанные с этой операцией, они могут давать лишь рейхсфюреру СС — лично. Он также оговорил, что перед выездом из Берлина пришлет телеграмму на имя обер-лейтенанта: «У мамы сердечный приступ. Если можешь, пришли лекарств. Ганс». Это значило, что машина без шофера должна быть оставлена на вокзале с ключами. Это значило также, что в том месте, где Штирлиц будет осуществлять акцию, должны быть оставлены швейцарские лыжи (не новые: обкатанные, промазанные швейцарской мазью №4), варежки, которые вяжут в швейцарской равнине, и ботинки, выпускаемые в Берне, — тоже разношенные.

К себе в Бабельсберг Штирлиц вернулся в одиннадцать часов вечера. Он отпер дверь, потянулся к выключателю, но услышал голос — очень знакомый и тихий:

— Не надо включать свет.

«Холтофф, — понял Штирлиц. — Как он попал сюда? Что-то случилось, и, видимо, очень важное...»

Профессор Плейшнер снял номер в маленьком отеле в Берне, принял ванну, потом спустился в ресторан и долго недоумевающе рассматривал меню. Он переводил взгляд со слова «сметана» — на цену, с «омаров» — на цену, он долго изучал эту вощеную, отдающую синевой бумагу прейскуранта, а после — неожиданно для самого себя засмеявшись — сказал:

— Гитлер — сволочь!

Он был в ресторане один, на кухне повар гремел кастрюлями, пахло топленым молоком и свежим хлебом.

Плейшнер сказал — теперь уже громче:

— Гитлер — дерьмо!

Видимо, кто-то услышал его: появился молодой розовощекий официант. Он подплыл к профессору, сияя улыбкой:

— Доброе утро, месье...

— Гитлер — собака! — закричал Плейшнер. — Собака! Сволочь! Скотина!

Он ничего не мог с собой поделать — началась истерика. Он смеялся и плакал, повторяя все время:

— Скоты! Сволочи! Мерзавцы!

Поначалу официант пытался улыбаться, считая это шуткой господина в сером профессорском костюме, а потом, заметив на его щеках слезы, быстро побежал на кухню, оттуда выглянул повар.

— Позвонить в больницу? — спросил официант.

— Ты сошел с ума, — ответил повар, — к нам в ресторан приедет карета скорой помощи! Все сразу же распустят слух, что у нас отравился человек.

...Через час Плейшнер выписался из этого отеля и переехал в частный пансион на берегу озера. Он понял, что оставаться там после этой дурацкой истерики глупо, да еще с его фальшивым шведским паспортом.

Истерика сначала очень испугала его. Он ходил по улицам, то и дело оглядываясь: боялся, что сейчас у него за спиной заскрипят тормоза, его схватят под руки молчаливые молодчики, увезут в подвал и там станут бить за то, что он посмел оскорбить великого фюрера. Но он шел по улице, и никому до него не было дела. Возле газетного киоска он накупил английских и французских газет: на первых полосах были карикатуры на Гитлера и Геринга. Он тихонько засмеялся и сразу же испугался, что снова начнется истерика.

— Бог мой, — вдруг сказал он. — Неужели все позади?

Он шел по пустынной улице на конспиративную квартиру, по адресу, который ему дал Штирлиц. Оглянувшись несколько раз, профессор вдруг — и снова неожиданно для себя (он потом отметил, что в тот первый день делал много странных поступков) — стал кружиться в вальсе. Он напевал себе под нос какой-то старинный вальс и упоенно кружился, по-старомодному пришаркивая мыском туфель и делая такие пробеги, которые — он это помнил — делали эстрадные танцоры в начале века...

Дверь ему открыл высокий плотный мужчина.

— Отто просил передать, — сказал профессор слова пароля, — что вчера вечером он ждал вашего звонка.

— Заходите, — сказал мужчина, и Плейшнер зашел в квартиру, хотя он не имел права этого делать, не дождавшись отзыва: «Странно, я был дома, но, видимо, он перепутал номер».

Пьяный воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку: явочная квартира советского разведчика была провалена фашистами, и сейчас здесь ждали «гостей». Первым гостем оказался связной Штирлица — профессор Плейшнер.

— Ну? — спросил высокий мужчина, когда они вошли в комнаты. — Как он там?

— Вот, — сказал Плейшнер, протягивая ему крохотную ампулу, которую он держал за щекой. — Тут все сказано.

Это его спасло: немцы не знали ни пароля, ни тех возможных людей, которые должны были прийти на связь. Поэтому было принято решение: если связной не войдет без отзыва, его надо схватить и, усыпив, вывезти тайком в Германию на машине. Если же он войдет в контакт, установить за ним наблюдение и таким образом выйти на главного.

Высокий человек ушел в соседнюю комнату. Там он вскрыл ампулу и разложил на столе листочек папиросной бумаги. Пятизначные цифры слагались в донесение. Эти пятизначные цифры находились сейчас в центре дешифровки в Берлине: таким же шифром передавались донесения русской радисткой, которая дала согласие работать на немцев.

Высокий мужчина протянул шифровку своему помощнику и сказал:

— Срочно в наше посольство. Передай нашим, чтобы организовали наблюдение за этим типом. Я задержу его и постараюсь с ним поговорить — он дилетант, его, видимо, используют, я его расшевелю...

12

Кэт ходила по комнате, укачивая сына. В отсутствие Штирлица — как он и говорил — ее перевели на конспиративную квартиру гестапо, где оборудовали небольшую, но мощную радиостанцию. Кэт смотрела на лицо спящего мальчика и думала: «Всему в жизни надо учиться: и как готовить яичницу, и где искать книгу в каталоге, а уж математике тем более надо учиться. А вот материнству учиться не надо. Не надо учить колыбельную и не надо учиться, как покачивать мальчика, чтобы ему было удобнее и спокойнее засыпать».

Охранница, фройляйн Барбара, старавшаяся казаться доброй и думающей девушкой, была совсем еще молода и любила поговорить перед ужином. Солдат СС Гельмут, живший в соседней комнате, — сервировал стол на троих. Маленький уже спал. Барбара, Кэт и Гельмут сели за покрытый белой скатертью стол и отпраздновали девятнадцатилетие воспитанницы гитлерюгенд. Во время этого торжественного ужина — с картофелем и гуляшом — Барбара сказала, что после того, как Германия выиграет войну, женщины наконец смогут уйти из армии и с производства и заняться своим делом — начать строить большие германские семьи.

— Рожать и кормить — вот задача женщины, — говорила Барбара, — все остальное — химера. Люди должны стать здоровыми и сильными. Нет ничего чище животных инстинктов. Я не боюсь говорить об этом открыто.

— Это как? — хмуро поинтересовался Гельмут, только вернувшийся из действующей армии после сильнейшей контузии. — Сегодня со мной, завтра с другим, а послезавтра с третьим?

— Это гнусность, — ответила Барбара, брезгливо поморщившись. — Семья — свята и незыблема. Но разве в постели с мужем, с отцом дома, я не могу так же наслаждаться силой любви, как если бы он был и вторым, и третьим, и четвертым? Надо освободить себя от стыдливости — это тоже химера. Если мы с мужем можем любить друг друга так, как нам хочется, тогда не будет измен. Женщина уходит к другому в поисках силы или умения... Вы, вероятно, не согласны со мной? — спросила она, обернувшись к Кэт.

— Не согласна.

— Почему?

— Так...

— Это не ответ...

— Это ответ.

— Желание произвести лучшее впечатление — тоже уловка женщины, древняя как мир. Уж не кажется ли вам, что наш добрый Гельмут предпочтет вас — мне? — засмеялась Барбара. — Он боится славян, и потом, я — моложе...

— Я ненавижу женщин, — глухо сказал Гельмут.

— Почему? — спросила Барбара и озорно подмигнула Кэт. — За что вы нас ненавидите?

— Женщины хуже злодея. Тот хоть не обманывает — злодей он сразу злодей. А тут сначала такую патоку разольют, что глаза слипаются, а после заберут в кулак и вертят как хотят, а при этом еще спят с твоим ближайшим другом... Особенно если силенок поубавилось.

— Вам жена наставила рога! — Барбара даже захлопала в ладоши.

Кэт отметила про себя, что у нее были очень красивые руки: мягкие, нежные, с детскими ямочками и аккуратно, без лака, отполированными розовыми ноготками.

Эсэсовец тяжело посмотрел на Барбару и ничего не ответил: он подчинялся ей, он был рядовым солдатом, а она унтершарфюрером.

— Простите, — сказала Кэт, поднимаясь из-за стола, — я могу уйти к себе?

— А что случилось? — спросила Барбара. — Сегодня не бомбят, работать вы еще не начали, можно и посидеть чуть дольше обычного.

— Я боюсь — проснется маленький... Мы очень громко говорим...

— Почему он должен проснуться? Гельмут, сколько времени ребенок лежал на балконе?

— Я подержал его час утром и час после обеда. Стало подмораживать к вечеру, и я решил оставить его в комнате... Сейчас их можно очень легко простудить...

— Может быть, вы позволите мне спать с ним? — спросила Кэт. — Мне жаль господина, — она кивнула головой на Гельмута, — он, наверное, не высыпается с маленьким...

— Он тихий, — сказал Гельмут, — спокойный парень. И совсем не плачет...

— Это запрещено, — сказала Барбара. — Вам полагается жить в разных помещениях с ребенком.

— Я не убегу, — попробовала улыбнуться Кэт, — здесь такие мощные запоры.

— Отсюда невозможно убежать, — ответила Барбара. — Нас двое, да и запоры надежны. Нет, я очень сожалею, но есть приказ командования. Попробуйте поговорить с вашим шефом...

— А кто мой шеф?

— Штандартенфюрер Штирлиц. Он добрый человек, может нарушить указание начальства — в случае, если вы преуспеете в работе. У одних стимул — деньги, у других — мужчины, у вас самый верный стимул к хорошей работе — ваше дитя. Не так ли?

— Да, — ответила Кэт. — Вы правы.

— Вы хотите меня спросить о чем-то? — поинтересовалась Барбара, отрезая от картофелины маленький ломтик.

Кэт заметила, что девушка ест словно на дипломатическом приеме — ее движения были полны изящества, и картофель, изъеденный червоточинами, казался каким-то диковинным экзотическим фруктом.

— Скажите... а вот если бы вы оказались на моем месте, вы бы тоже согласились сотрудничать, спасая жизнь ребенку?

Барбара ответила не сразу. Доев картофель, она положила серебряную вилку на туго накрахмаленную салфетку и, прикрыв ладонью рот, принялась чистить зубы костяной палочкой.

— Как вам сказать... Между прочим, вы до сих пор не дали ребенку имя...

— Я назову его Владимиром...

— В честь кого? Ваш отец был Владимиром? Или его отец... Как его, кстати, звали?

— Кого?

— Вашего мужа.

— Эрвин.

— Я знаю, что Эрвин... Нет, я спрашиваю его настоящее имя, русское...

— Я знала его как Эрвина.

— Он даже не называл вам своего имени? Он был Эрвином, когда вы бракосочетались?

— У нас не было бракосочетания...

— Это неправда.

— Оно было здесь, — улыбнулась Кэт, — я была заброшена сюда вместе с Эрвином. По-моему, ваши разведчики так же, как и все разведчики мира, знают друг друга по псевдонимам. То, что я — Катя, а не Кэт, знал мой шеф в Москве и, вероятно, знали те люди, которые были связаны с Эрвином, его здешние руководители.

— Так вот ваш вопрос... — помолчав, сказала Барбара. — Владимиром, кажется, звали Ленина... Я бы назвала своего сына, попади я в такую ситуацию, Адольфом. Как бы я себя повела — не знаю... Но думаю, что не так, как вы... Ладно. Пожалуй, что вам можно идти к себе. Завтра вас хотят везти в Рансдорф: это, по-моему, была ваша идея — поездить по тем местам, куда ездил ваш Эрвин, чтобы резидент не волновался за вашу судьбу, когда мы начнем работу...

— Да, — ответила Кэт, — это была моя идея. Меня могут увидеть наши люди на свободе, это их успокоит. Я не убеждена, что у нашего здешнего резидента нет второго передатчика, он может сообщить в Москву о нашем провале, если не получит сигнал, что я на свободе, и тогда вся ваша игра пойдет насмарку...

— У вашего здешнего резидента нет второго передатчика, — ответила Барбара. — И благодарите бога, что вами занимается Штирлиц: он у нас славится либерализмом и логикой... Кстати, завтра утром именно он должен везти вас по городу? Он вам говорил об этом?

— Я не знаю, кто повезет меня по городу, — ответила Кэт. — Об этом, естественно, следователь со мной не говорил. Я сказала о целесообразности этой акции, а кто ее будет проводить — мне не сообщали...

Но поздно ночью на конспиративную квартиру пришел не Штирлиц, а Рольф с двумя своими помощниками. Он был слегка навеселе, поэтому, разбудив Кэт, был галантен до приторности и все время пересыпал свою речь французскими выражениями. Мюллер сказал ему, что Кальтенбруннер дал согласие на то, чтобы именно Рольф работал с русской в те дни, когда Штирлиц отсутствует.

— Шелленберг сказал мне, что он просил Штирлица выехать на задание... Я думаю, это разумно: Рольф будет работать на контрасте: после злого следователя арестованные особенно тянутся к доброму. Штирлиц — добрый, а? — И Кальтенбруннер, как-то по-особому засмеявшись, предложил Мюллеру сигарету.

Мюллер закурил и какое-то мгновение раздумывал: стоит ли сказать и про отпечатки пальцев на секретном телефоне в кабинете спецсвязи, и про совпадение этих отпечатков с отпечатками на чемодане русской радистки, но, взвесив все в перерыве между затяжками сильного «Каро», Мюллер решил ни об этом, ни о том, что он негласно собирал отпечатки пальцев всех сотрудников, Кальтенбруннеру не говорить. Дело в том, что охрана специальной безопасности в управлении имперской безопасности была возложена на него, то есть он, Мюллер, отвечал за кадры СД и гестапо. Сразу же, решил он, Кальтенбруннер начнет пороть горячку и устраивать истерику. И при случае свалит на него, Мюллера, любой провал, если он проморгал врага в собственном доме. Мюллера устраивало, что факт разговора с Борманом кого-то из работников РСХА был известен Гиммлеру и прошел мимо Кальтенбруннера: эта «вилка» создавала для него возможность маневрировать между двумя силами. Поэтому он, естественно, никак не посвящал Гиммлера в суть подозрений Кальтенбруннера по поводу Штирлица; в свою очередь, Кальтенбруннер ничего не знал о таинственном разговоре со штаб-квартирой партии, который Гиммлер оценил как предательство и донос.

— Вы хотите, чтобы я посмотрел, как Штирлиц будет работать с радисткой? — спросил Мюллер.

— Зачем? — удивился Кальтенбруннер. — Зачем вам смотреть? По-моему, он достаточно ловкий человек именно в вопросах радиоигры.

«Неужели он забыл свои слова? — удивился Мюллер. — Или он что-то готовит под меня? Стоит ли напомнить ему? Или это делать нецелесообразно? Проклятая контора, в которой надо хитрить! Вместо того чтобы обманывать чужих, дурачим сами себя! Будь все это неладно!»

— Рольфу дать самостоятельную партитуру в работе с русской пианисткой?

Радиста обычно называли «пианистом», а руководителя группы разведки — «дирижером». В последнее время, в суматохе, когда Берлин наводнили беженцы, когда приходилось размещать эвакуированных работников, прибывших с архивами из Восточной Пруссии, Аахена, Парижа и Бухареста, эти термины как-то забылись, и арестованного агента чаще стали определять не по его профессии, а по национальному признаку.

Поэтому Кальтенбруннер грустно повторил:

— С пианисткой... Нет, пусть Рольф контактирует со Штирлицем. Цель должна быть одна, а способы достижения могут быть разными... От русских еще ничего не поступало?

— Пока нет.

— Как успехи у дешифровальщиков?

— Они на полпути к успеху. Там очень мудреный шифр.

— Потрясите пианистку. Я не верю, что она не знает шифра резидента.

— Штирлиц ведет с ней работу своими методами.

— Штирлица нет, пусть пока ее потрясет Рольф.

— Своим способом?

Кальтенбруннер хотел что-то ответить, но на столе зазвонил телефон из бункера фюрера: Гитлер приглашал Кальтенбруннера на совещание...

Кальтенбруннер помнил разговор о Штирлице. Но позавчера вечером, встретившись с Борманом, они долго беседовали по вопросам обеспечения перевозки партийного архива, и между прочим Борман сказал:

— Пусть ваши люди со своей стороны обеспечат полную секретность этой акции. Привлеките самых надежных людей, которым мы верим: Мюллера, Шольца, Штирлица...

Кальтенбруннер знал условия игры: если Борман не спрашивал о человеке, а сам называл его, значит, этот человек находился в поле его зрения, значит, это — нужный человек.

— Кстати, ваши люди нашли моего шофера? — поинтересовался Борман. — Я дал указание найти его. И пусть ищут — не для того, чтобы поискать, а для того, чтобы найти.

О шофере, ответил Кальтенбруннер, он ничего не знает, но обязательно выяснит и сразу же доложит результаты.

...Только сейчас, в машине, направляясь к Гитлеру, Кальтенбруннер вспомнил о шофере, потому что понял — первым человеком, которого он встретит в бункере, будет наверняка Борман...

— Я извиняюсь, мон пти, за то, что разбудил вас, — говорил Рольф, усаживаясь в ногах Кэт. Она подтянула к подбородку одеяло, коричневое, из хорошей верблюжьей шерсти, хотя и прожженное в двух местах. — Как вы себя чувствуете здесь?

— Спасибо.

— Как дитя?

— Спасибо.

— Хотите немного выпить?

— Спасибо, мне нельзя...

— Немного можно.

— Нет. Это плохо для мальчика.

— Бьен... Я аплодирую матерям земли! Вам не холодно? — И, не дожидаясь ответа, Рольф запустил руку под одеяло.

Кэт поджала ноги и сказала:

— Я просила бы вас вернуться к столу...

— Почему? Мои помощники пьют в гостиной: они привезли вина фройляйн Барбаре... Они не станут мешать... работать... Фрейлейн Барбара очень мила, не правда ли? La femme aime à être initiée, entre deux baisers aux mystêres de l’historie, de morale et de litérature[8]! Вам надо быть со мной милой и улыбчивой, а вы смотрите волком...

— Если вы выйдете, я оденусь, и мы можем поговорить...

— Я люблю разговаривать с женщинами, когда они раздеты... Лучше налаживается контакт. Вы не согласны?

— Вы должны понять: только что погиб мой муж... Дайте мне прийти в себя...

— Ну да... Вы придете в себя, а я уйду в землю из-за шальной бомбы. Пусть ждут те, кому дано долго жить... Чем старше я становлюсь, тем точнее определяю: любовь — вот мои apreçus de morale et de politique[9]. Я ненавижу применение силы: давайте станем друзьями просто и тайно... Вы очень милы, а я постараюсь заменить вам мужа...

Рольф потянул на себя одеяло.

— Нам будет хорошо, — заговорил Рольф, расстегивая пуговицы на кителе. — А лучше всего будет вам. Вы будете не просто радисткой врага, вы станете подругой офицера СС.

— Я сейчас закричу, — сказала Кэт. — Уйдите, я прошу вас...

— Кричать — глупо. Вы рассоритесь со мной, а от меня многое зависит в вашей дальнейшей судьбе... Ну?

Кэт соскочила с кровати, подбежала к двери и забарабанила кулаками:

— Барбара!

Рольф быстро застегнул френч и сказал:

— Вы обычная истеричка. И не в разведке вам нужно было работать, а в общественном нужнике. Лягте в постель и укройтесь! Живо!

Когда вошла фройляйн Барбара — раскрасневшаяся, с сияющими глазами, — из-за ее спины выглядывали молодые офицеры с бокалами вина в руках, Рольф сказал:

— Наша очаровательная фрау Кэт тревожится: как спит мальчик?

— Мальчик спит прекрасно. Его приемный отец Гельмут сделал нам два раза замечание, что мы слишком шумим.

— Спасибо вам, господин Рольф, — очень точно в этой ситуации сыграла Кэт, — вы поступили как настоящий рыцарь.

— И вы, — поняв ее, подыграл Рольф, — vous, vous, conduisez comme un sage...[10] Спокойной ночи. Мы вас больше не станем тревожить, если только в эфир не выйдет ваша Москва: тогда не обессудьте — дежурный поднимет вас.

— Я понимаю.

— Что-то слишком долго молчит Москва... Не забыли вас там друзья?

— Забыли? Нет. Вряд ли. Просто они могли узнать о моем аресте...

— Нет, об этом они узнать не могли: надеюсь, ни штандартенфюрера Штирлица, ни меня вы не подозреваете в связях с Кремлем? — улыбнулся Рольф. — Мы знаем о том, что с вами случилось, — больница выписала вас позавчера, и вы уехали с мальчиком в неизвестном направлении на эсбане... Спокойной ночи и хороших сновидений...

Работавшие двое суток ближайшие сотрудники Гиммлера при первом осмотре захваченных архивов Бормана не смогли обнаружить тех материалов, за которыми прежде всего охотился рейхсфюрер СС. Ни одного документа, который бы проливал свет на пути, по которым партия переводила свои деньги в иностранные банки, найдено не было. Видимо, эти бумаги либо уже были эвакуированы, либо Борман хранил в своей феноменальной памяти те банковские шифры и фамилии своих финансовых агентов, которые могли ему понадобиться в первый день мира, либо, наконец, и это было самым обидным, — эти документы остались в тех первых тринадцати машинах, которым удалось прорваться сквозь кордон Скорцени и соединиться с танками армии.

Однако в тех архивах, которые были захвачены людьми Скорцени, содержались документы в высшей мере любопытные. В частности, там находился рапорт Штирлица — хоть и не подписанный им, но свидетельствовавший о том, что в недрах СД зреет измена.

Гиммлер показал эту бумагу Шелленбергу и попросил провести расследование. Шелленберг обещал выполнить поручение рейхсфюрера, прекрасно отдавая себе отчет в том, что поручение это невыполнимо. Однако наличие этого документа натолкнуло его на мысль, что в архиве Бормана есть более серьезные материалы, которые позволят наново перепроверить своих сотрудников, выяснив, не работали ли они одновременно на Бормана, а если и работали — то начиная с какого времени, над какими вопросами, против кого конкретно. Шелленберг не боялся узнать, что его сотрудники работали на двух хозяев. Они могли быть завербованы людьми Бормана на патриотических лозунгах. Ему было важно составить картину того, что Борман знал о его святая святых — о его поисках мира.

Несколько сотрудников Шелленберга были посажены за эту работу. Каждый день он осведомлялся о новостях. Ему неизменно отвечали: «Пока ничего интересного».

— Как себя чувствует наш шеф? — спросил высокий. — Здоров?

— Да, — улыбнулся Плейшнер. — Все в порядке.

— Хотите кофе?

— Спасибо. С удовольствием.

Мужчина ушел на кухню и спросил оттуда:

— Устроились хорошо?

— Да, вполне.

— У вас надежная крыша?

— А я живу на втором этаже, — не поняв жаргона, ответил Плейшнер.

Гестаповец усмехнулся, выключая кофейную мельницу: он был прав, к нему пришел дилетант, добровольный помощник — «крыша» на сленге разведчиков всего мира означает «прикрытие».

«Однако не надо торопиться, — сказал он себе, — старик у меня в кармане. Он все выложит, надо только быть с ним поосторожнее...»

— Такого в Германии нет, — сказал он, подвигая Плейшнеру чашку кофе. — Эти сволочи поят народ бурдой, а здесь продают настоящий бразильский.

— Забытый вкус, — отхлебнув маленький глоток, согласился Плейшнер. — Я не пил такого кофе лет десять.

— Греки научили меня запивать крепкий кофе водой. Хотите попробовать?

Плейшнера сейчас все веселило, он ходил легко, и думал легко, и дышал легко. Он рассмеялся:

— Я ни разу не пил кофе с водой.

— Это занятно: контраст температуры и вкуса создает особое ощущение, и меньше нагрузка на сердце.

— Да, — сказал Плейшнер, отхлебнув глоток воды, — очень интересно.

— Что он просил мне передать на словах?

— Ничего. Только эту ампулу.

— Странно.

— Почему?

— Я думал, он скажет мне, когда его ждать.

— Он об этом ничего не говорил.

— Между прочим, я не спросил вас: может быть, вы голодны?

— Нет, благодарю, я славно позавтракал.

— Как с деньгами?

— У меня есть на первое время.

— Если вам понадобятся деньги — заходите ко мне. Много, конечно, я не смогу вам дать, но для того, чтобы как-то поддерживать себя, всегда найдутся крохи... Вы, кстати, смотрели — хвоста не было?

— Хвоста? Это что — слежка?

— Да.

— Знаете, я как-то не обращал внимания.

— А вот это неразумно. Он не проинструктировал вас на этот счет?

— Конечно, инструктировал, но я почувствовал себя здесь впервые за многие годы, особенно после концлагеря, на свободе и опьянел. Спасибо, что вы напомнили мне.

— Об этом никогда нельзя забывать. Так... Здесь хитрая полиция... Очень хитрая полиция. У вас ко мне больше ничего?

— У меня? Нет, ничего...

— Давайте ваш паспорт.

— Он сказал мне, чтобы я паспорт всегда держал при себе...

— Он говорил вам, что теперь вы поступите в мое распоряжение?

— Нет.

— Хотя правильно... Это — в шифровке, которую вы передали. Мы подумаем, как правильнее построить дело. Вы сейчас...

— Вернусь в отель, лягу в кровать и стану отсыпаться...

— Нет... Я имею в виду... Ваша работа...

— Сначала выспаться, — ответил Плейшнер. — Я мечтаю спать день, и два, и три, а потом стану думать о работе. Все рукописи я оставил в Берлине... Впрочем, я помню свои работы почти наизусть...

Человек взял шведский паспорт Плейшнера и небрежно бросил его на стол:

— Послезавтра в два часа придете за ним, мы сами сделаем регистрацию в шведском консульстве. Точнее сказать, постараемся сделать: шведы ведут себя омерзительно — чем дальше, тем наглее.

— Кто? — не понял Плейшнер.

Гестаповец закашлялся — он сбился с роли и, чтобы точнее отыграть свой прокол, закурил сигарету, долго пуская дым, прежде чем ответить.

— Шведы в каждом проехавшем через Германию видят агента нацистов. Для них не важно, какой ты немец — патриот, сражающийся с Гитлером, или ищейка из гестапо. Поэтому приходится быть архиосторожным.

— Он не говорил мне, чтобы я регистрировался в консульстве...

— Это все в шифровке.

«Его хозяин в Берлине, — думал гестаповец, — это ясно, он ведь сказал, что там остались его рукописи. Значит, мы получаем человека в Берлине... Это удача. Только не торопиться, — повторил он себе, — только не торопиться».

— Ну, я благодарен вам, — сказал Плейшнер, поднимаясь. — Кофе действительно прекрасен, а с холодной водой — тем более.

— Вы уже сообщили ему о том, что благополучно устроились, или хотите, чтобы это сделал я?

— Вы можете сделать это через своих товарищей?

«Коммунист, — отметил для себя гестаповец. — Это здорово, черт возьми!»

— Да, я сделаю это через товарищей. А вы со своей стороны проинформируйте его... И не откладывайте...

— Я хотел это сделать сегодня же, но нигде не было той почтовой марки, которую я должен наклеить на открытку.

— Послезавтра я приготовлю для вас нужную марку, если ее нет в продаже. Что там должно быть изображено?

— Покорение Монблана... Синего цвета. Обязательно синего цвета.

— Хорошо. Открытка у вас с собой?

— Нет. В отеле.

— Это плохо. Нельзя ничего оставлять в отеле. Вы иностранец, вас могут начать потрошить. Как же вы так неосторожно?

— Нет, — улыбнулся Плейшнер, — это обычная открытка, я купил в Берлине десяток таких открыток. А текст я запомнил, так что никакой оплошности не допустил...

Пожимая в прихожей руку Плейшнера, человек сказал:

— Осторожность и еще раз осторожность, товарищ. Имейте в виду: здесь только кажущееся спокойствие.

— Он предупреждал меня. Я знаю.

— На всякий случай оставьте свой адрес.

— «Вирджиния». Пансионат «Вирджиния».

— Там живут американцы?

— Почему? — удивился Плейшнер.

— Английское слово... Они, как правило, останавливаются в отелях со своими названиями...

— Нет. По-моему, там нет иностранцев.

— Это мы проверим. Если увидите меня в вашем пансионате, пожалуйста, не подходите ко мне и не здоровайтесь — мы не знакомы.

— Хорошо.

— Теперь так... Если с вами произойдет что-то экстраординарное, позвоните по моему номеру. Запомните? — И он два раза произнес шесть цифр.

— Да, — ответил Плейшнер, — у меня хорошая память. Латынь тренирует память лучше любой гимнастики...

Выйдя из парадного, Плейшнер медленно перешел улицу. Напротив дома, откуда он только что вышел, старик в меховом жилете закрывал ставни своего зоомагазина. В клетках прыгали птицы. Плейшнер долго стоял возле витрины, рассматривая птиц.

— Хотите что-нибудь купить? — спросил старик.

— Нет, просто я любуюсь вашими птицами.

— Самые интересные у меня в магазине. Я поступаю наоборот, — старик был словоохотлив. — Все выставляют на витрине самый броский товар, а я считаю, что птицы — это отнюдь не товар. Птицы есть птицы. Ко мне приходят многие писатели слушать птиц. А один из них сказал: «Прежде чем я опущусь в ад новой книги, как Орфей, я должен наслушаться самой великой музыки — птиц. Иначе я не смогу спеть миру ту песню, которая найдет свою Эвридику»...

Плейшнер вытер слезы, внезапно появившиеся у него в глазах, и сказал, отходя от витрины:

— Спасибо вам...

— Что? — не понял старик в меховом жилете, но Плейшнер, не отвечая ему, быстро пошел к себе в пансионат — он испытал жгучую потребность сесть за стол и начать работать...

— Почему нельзя включить свет? Кого вы испугались? — спросил Штирлиц.

— Не вас, — ответил Холтофф.

— Ну, пошли на ощупь...

— Я уже освоился в вашем доме. Тут уютно и тихо.

— Особенно когда бомбят, — хмыкнул Штирлиц. — Поясница болит смертельно — где-то меня здорово просквозило. Сейчас я схожу в ванную за аспирином. Садитесь. Дайте руку — здесь кресло.

— Спасибо. Я уже нащупал.

Штирлиц зашел в ванную комнату и открыл аптечку.

— В темноте я вместо аспирина выпью слабительное, — сказал он. — Давайте опустим шторы, они у меня очень плотные, и зажжем камин: если вы боитесь, что нас будут фотографировать, то устройтесь в углу — там вас никто не увидит.

— Я пробовал опустить шторы, но они у вас с секретом.

— Да нет, просто там зацепляются кольца за дерево. Сейчас я все сделаю. А что случилось, старина? Кого вы так боитесь?

— Мюллера.

— Вашего шефа?

— Именно.

— Что случилось за те два дня, что меня не было? Перевернулся мир? На землю сошел бог? Кальтенбруннер женился на еврейке?

— Почти, — ответил Холтофф.

Штирлиц занавесил окна и попытался включить свет. Услыхав, как щелкнул выключатель, Холтофф сказал:

— Я вывернул пробки. Очень может статься, у вас установлена аппаратура.

— Кем?

— Нами.

— Смысл?

— Вот за этим я к вам и пришел. Приняли аспирин?

— Да.

— Разводите свой камин и садитесь — у нас мало времени, а обсудить надо много важных вопросов.

Штирлиц зажег сухие дрова. В камине загудело; это был какой-то странный камин: сначала он начинал гудеть и, только нагревшись, успокаивался.

— Ну? — сев в кресло ближе к огню, спросил Штирлиц. — Что у вас, дружище?

— У меня? У меня ничего. А вот что будете делать вы?

— В принципе?

— И в принципе...

— В принципе я рассчитывал принять ванну и завалиться спать. Я продрог и смертельно устал.

— Я пришел к вам как друг.

— Ну, хватит, — поморщился Штирлиц. — Что вы, словно мальчик, пускаете туман? Или вас зовут Монте-Кристо? Выпить хотите?

— Хочу.

Штирлиц принес коньяк, налил Холтоффу и себе. Они молча выпили.

— Хороший коньяк.

— Еще? — спросил Штирлиц.

— С удовольствием.

Они выпили еще раз, и Холтофф сказал, хрустнув пальцами:

— Штирлиц, я в течение этой недели занимался вашим делом.

— Не понимаю...

— Мюллер поручил мне негласно проверить ваше дело физиков.

— Слушайте, вы что-то говорите со мной загадками, Холтофф. Честное слово, мне ничего не ясно. Или объясните подробнее, какое отношение ко мне имеет арестованный физик, или растолкуйте, отчего вы негласно проверяли мои дела и зачем Мюллер ищет на меня улики...

— Я не могу вам этого объяснить. Сам ни черта толком не понимаю. Я знаю только, что вы под колпаком.

— Я? — поразился Штирлиц. — Это же идиотизм! Или наши шефы потеряли голову в этой суматохе!

— Штирлиц, вы сами учили меня спокойствию.

— Это вы меня призываете к спокойствию? После того, что сказали мне?! Да, я не спокоен. Я ошарашен и возмущен! Я сейчас поеду к Мюллеру...

— Он спит. И не торопитесь ехать к нему. Сначала выслушайте меня. Я расскажу вам, что мне удалось обнаружить в связи с делом физиков. Этого я пока что не рассказывал Мюллеру, я ждал вас...

Штирлицу нужно было мгновение, чтобы собраться с мыслями и перепроверить себя: не оставил ли он каких-либо самых на первый взгляд незначительных компрометирующих данных — в вопросах, в форме записей ответов, в излишней заинтересованности деталями.

— Сейчас, — сказал он, — у меня свело живот от страха.

— Что? — не сразу понял его Холтофф.

— Медвежья болезнь, — повторил Штирлиц, поднимаясь, — знаете, что это такое?

Он пошел в уборную, заперся там и услышал, как Холтофф на цыпочках подкрался к двери.

«Дурашка, — подумал он, — разве так можно? Надо его проучить».

— Холтофф! — крикнул он, и услыхал, как тот на цыпочках бросился к своему креслу и оттуда ответил:

— Да...

— Могли бы ответить сразу, не бегая по комнате... Скажите, а кто меня взял под колпак? Мюллер или мои шефы?

— Выходите, мы с вами обсудим все варианты.

— Сейчас иду...

«Как он поведет себя? — думал Штирлиц. — Прийти и сказать, что мной негласно занимается гестапо, — дело, пахнущее для него расстрелом. Он убежденный наци, что с ним стало? Или он щупает меня по поручению Мюллера? Вряд ли. Здесь нет их людей, а они должны понимать, что после таких разговоров мне выгоднее скрыться. Сейчас не сорок третий год, фронт рядом. Он пришел по собственной инициативе? Хм-хм... Что он этим преследует? Он не так умен, чтобы играть в серьезные игры. Хотя отменно хитер. Я не очень понимаю такую наивную хитрость, но именно такая наивная хитрость может переиграть и логику и здравый смысл. И если я сейчас неверно сыграю — прощения мне не будет. Я сорву самую главную операцию, и — боюсь, некому будет ее за меня продолжить...»

— Что вы там, Штирлиц?

— Готовлю петлю. Хочу повеситься...

Выйдя из ванной, Штирлиц сел в кресло и, поворошив прогоревшие поленца, сказал:

— Ну, валяйте.

— Это все очень серьезно.

— А что есть в этом мире несерьезного?

— Я вызывал трех экспертов из ведомства Шумана.

Шуман был советником вермахта по делам нового оружия, его люди занимались проблемами расщепления атома.

— Я тоже вызывал экспертов оттуда, когда вы посадили Рунге.

— Да. Рунге посадили мы, но отчего им занимались вы, в разведке?

— А вам непонятно?

— Нет. Непонятно.

— Рунге учился во Франции и в Штатах. Разве трудно догадаться, что его связи там важнее его самого здесь? Нас всех губит отсутствие дерзости в перспективном видении проблем. Мы боимся позволить себе фантазировать. От и до, и ни шагу в сторону. Вот наша главная ошибка.

— Это верно, — согласился Холтофф. — Вы правы. Что касается смелости, то я спорить не стану... А вот по частностям готов поспорить. Рунге утверждал, что надо продолжать заниматься изучением возможностей получения плутония из высокорадиоактивных веществ, а именно это вменялось ему в вину его научными оппонентами. Так вот — именно они написали на него донос, я заставил их в этом признаться...

— Я в этом не сомневался.

— Почему?

— Потому что мне было важно выяснить: симулирует Рунге работу, и если да — то кому это выгодно? Нам или нашим врагам.

— И вы пришли к выводу, что его предложения выгодны нашим врагам?

— Вы же читали дело.

— А вот теперь наши люди сообщили из Лондона, что Рунге был прав! Американцы и англичане пошли по его пути! А он сидел у нас в гестапо!

— У вас в гестапо, — поправил его Штирлиц. — У вас, Холтофф. Не мы его брали, а вы. Не мы утверждали дело, а вы: Мюллер и Кальтенбруннер. И не у меня, и не у вас, и не у Шумана бабка — еврейка, а у него, и он это скрывал...

— Да пусть бы у него и дед был трижды евреем! — взорвался Холтофф. — Неважно, кто был его дед, если он служил нам, и служил фанатично! А вы поверили негодяям!

— Негодяям?! Старым членам движения? Проверенным арийцам? Физикам, которых лично награждал фюрер?

— Хорошо, хорошо... Ладно. Все верно... Вы правы. Дайте еще коньяку...

— Пробки вы не выбросили?

— Пробка у вас в левой руке, Штирлиц.

— Я вас спрашиваю о пробках электрических.

— Нет. Они там, в столике, возле зеркала.

Холтофф выпил коньяк залпом, резко запрокинув голову.

— Я стал много пить, — сказал он.

— Хотел бы я знать, кто сейчас пьет мало?

— Те, у кого нет денег, — пошутил Холтофф. — Несчастливые люди...

— Это смешно.

— Это грустно, — возразил Холтофф. — Но не в этом дело. Как вы думаете, Штирлиц, что решит Кальтенбруннер, если я доложу ему результаты моей проверки?

— Сначала вы обязаны доложить о результатах своей проверки Мюллеру. Он давал приказ на арест Рунге.

— А вы его вели, этого самого Рунге.

— Я его вел, это точно — по указанию руководства, выполняя приказ...

— И если бы вы отпустили его, тогда мы уже полгода назад продвинулись куда как далеко в создании «оружия возмездия», а не топтались на месте.

— Вы это можете доказать?

— Я это уже доказал.

— И с вами согласны все физики?

— Большинство. Большинство из тех, кого я вызывал для бесед. Так что вас ожидает...

— Ничего, — перебил Штирлиц. — Ровным счетом ничего. Результат научного исследования подтверждается практикой. Где эти подтверждения?

— Они у меня. В кармане.

— Даже так?

— Именно так. Я кое-что получил из Лондона. Самые свежие новости. Это — смертный приговор вам.

— Чего вы добиваетесь, Холтофф? Вы куда-то клоните, а куда — я не могу толком понять.

— Я готов повторить еще раз: вольно или невольно, но вы, именно вы, сорвали работу по созданию «оружия возмездия». Вольно или невольно, но вы, именно вы, вместо того чтобы опросить сто физиков, ограничились десятком и на основании их показаний — а они были заинтересованы в изоляции Рунге — способствовали тому, что путь Рунге был признан вредным и не перспективным!

— Значит, вы призываете меня не верить истинным солдатам фюрера, тем людям, которым верят Кейтель и Геринг, и стать на защиту человека, выступавшего за американский путь изучения атома?! Вы меня к этому призываете? Вы призываете меня верить Рунге, которого арестовало гестапо, а гестапо зря никого не арестовывает — и не верить тем, кто помогал его разоблачению?!

— Все выглядит логично, Штирлиц. Я всегда завидовал вашему умению выстраивать точную логическую направленность: вы бьете и Мюллера, который приказал арестовать Рунге, и меня, который защищает еврея в третьем колене, и таким образом становитесь монументом веры на наших костях. Ладно. Все очень точно, Штирлиц. Я не за этим пришел. Рунге — вы позаботились об этом достаточно дальновидно — хотя и сидит в концлагере, но живет там в отдельном коттедже городка СС и имеет возможность заниматься теоретической физикой. Штирлиц, сейчас я вам скажу главное: я попал в дикий переплет... Если я доложу результаты проверки Мюллеру, он поймет, что вы — даже при том, что находитесь под колпаком и вас проверяют не один я, а несколько человек, — все равно вы будете обладать оружием против него. Да, вы правы, именно он дал приказ взять Рунге. Если я скажу ему, что результаты проверки против вас, это поставит под косвенный удар и его. А на меня, как это ни смешно, обрушатся удары с двух сторон. Меня ударит и Мюллер и вы. Он — оттого что мои доводы надо еще проверять и перепроверять, а вы... Ну, вы уже рассказали, как примерно вы станете меня бить. Что мне, офицеру гестапо, делать? Подскажите вы, офицер разведки...

«Вот он куда ведет, — понял Штирлиц. — Провокация или нет? Если он меня провоцирует, тогда ясно, как следует поступить. А если это приглашение к танцу? Вот-вот они побегут с корабля. Как крысы. Он не зря сказал про гестапо и про разведку. Так. Ясно. Еще рано отвечать. Еще рано».

— Какая разница, — пожал плечами Штирлиц, — гестапо или разведка? Мы, в общем-то, несмотря на трения, делаем одно и то же дело.

— Одно, — согласился Холтофф. — Только мы славимся в мире как палачи и громилы, мы — люди из гестапо; а вы — ювелиры, парфюмеры, вы — политическая разведка. Вы нужны любому строю и любому государству, а мы принадлежим только рейху: с ним мы поднимемся или исчезнем.

— Вы спрашиваете меня, как поступить?

— Да.

— Ваши предложения?

— Сначала я хочу выслушать вас.

— Судя по тому, как вы выворачивали пробки и как просили меня опустить шторы...

— Шторы предложили опустить вы.

— Да? Черт возьми, мне казалось, что это ваше предложение... Ладно, не в этом суть... Вы хотите уйти из игры?

— Вы бы поступили на моем месте так же?

— Теперь я не могу вам ответить, Холтофф, пока не услышу ваше «да» или ваше «нет».

— А если — позволим себе предположить невозможное — я отвечу — «да»?

— Если мы будем предполагать невозможное, тогда вы ошиблись адресом. Обратитесь к астрологам, а не ко мне.

— У вас есть окно на границе?

— Допустим.

— Если мы уйдем втроем к нейтралам?

— Втроем?

— Да. Именно втроем: Рунге, вы и я. Мы спасем миру великого физика. Здесь его спас я, а организовали бегство — вы. Как? А? И учтите: под колпаком вы, а не я. А вы знаете, что значит быть под колпаком у Мюллера. Ну? Я жду ответа.

— Хотите еще коньяку?

— Хочу.

Штирлиц поднялся, вынул пробку, не спеша подошел к Холтоффу, тот протянул рюмку, и в этот миг Штирлиц со всего размаху ударил Холтоффа по голове тяжелой граненой бутылкой. Бутылка разлетелась, темный коньяк полился по лицу Холтоффа, смешанный с кровью.

«Я поступил правильно, — рассуждал Штирлиц, выжимая акселератор «Хорьха». — Я не мог поступить иначе. В игре «фифти-фифти» нельзя ставить половинные ставки. Даже если он пришел ко мне искренне — все равно я поступил верно. Иерархия целей в данном случае диктовала мне верный выход — проиграв частность, я выиграл нечто большее: полное доверие Мюллера».

Рядом, привалившись к дверце, полулежал Холтофф. Он по-прежнему был без сознания. Его запястья были схвачены наручниками.

Холтофф, когда говорил, что Мюллер сейчас спит, был неправ. Мюллер не спал. Он только что получил сообщение из центра дешифровки о событиях на конспиративной явке гестапо в Берне. Шифр русской радистки совпадал с тем, который пришел в Берн. Таким образом, предположил Мюллер, русский резидент начал искать новую связь — либо решив, что его радисты погибли во время бомбежки, либо почувствовав, что с ними что-то случилось. При этом Мюллер старался все время выводить за скобки эти злосчастные отпечатки пальцев на русском передатчике и на трубке телефона специальной связи с Борманом. Но чем настойчивее он выводил это за скобки, тем больше злосчастные отпечатки мешали ему думать. За двадцать лет работы в полиции у него выработалось особое качество: он поначалу прислушивался к чувству, к своей интуиции, а уже после перепроверял это свое ощущение — причем обычно первое — аналитической разработкой факта или человека, интересовавшего его. Он редко ошибался: и когда служил Веймарской республике, избивая демонстрации нацистов, и когда перешел к нацистам и начал сажать в концлагеря лидеров Веймарской республики, и когда выполнял все поручения Гиммлера, и позже, когда он начал тяготеть к Кальтенбруннеру — чутье не подводило его. Он понимал, что Кальтенбруннер вряд ли забыл поручение, связанное со Штирлицем. Значит, что-то случилось и, видимо, на высоком уровне. Но что случилось и когда — Мюллер не знал и понять до конца подспудные причины этого, наверняка случившегося, никак не мог. Поэтому-то он и поручил Холтоффу поехать к Штирлицу и провести спектакль: если Штирлиц назавтра пришел бы к нему и рассказал о поведении Холтоффа, он мог бы спокойно положить дело в сейф, считая его законченным. Если бы Штирлиц согласился на предложение Холтоффа — тогда он мог с открытыми картами идти к Кальтенбруннеру и докладывать ему дело, опираясь на данные своего сотрудника. И это не химера с физическими формулами — пойди в них разберись, — а реальность, факт, против которого нет и не может быть контраргументов.

«Так... — продолжал думать он. — Ладно. Дождемся Холтоффа, там будет видно. Теперь о русской пианистке. Видимо, после того как ее шеф начал искать связь через Швейцарию, к девке можно применить наши методы, а не душеспасительные беседы Штирлица. Не может быть, чтобы она была просто орудием в руках у своих шефов. Она что-то должна знать. Она не ответила практически ни на один вопрос. А времени нет. И ключ от шифра, который пришел из Берна, тоже может быть у нее в голове. Сопоставив, таким образом, то, что ей передавал резидент здесь, с тем, что он передал в Берн, мы получим многое. Мы сможем начать игру, а сейчас это важно, очень важно — начать игру и против Запада и против русских. Это наш последний шанс».

Он не успел додумать: дверь отворилась, и вошел Штирлиц. Он держал под руку окровавленного Холтоффа — его руки были стянуты за спиной маленькими хромированными наручниками.

В дверях Мюллер заметил растерянное лицо своего помощника Шольца и сказал:

— Вы с ума сошли, Штирлиц...

— Я в своем уме, — ответил Штирлиц, брезгливо бросая в кресло Холтоффа. — А вот он — либо сошел с ума, либо стал предателем.

— Воды, — разлепил губы Холтофф. — Дайте воды...

— Дайте ему воды, — сказал Мюллер. — Что случилось, объясните мне толком?

— Пусть сначала он все объяснит толком, — сказал Штирлиц. — А я лучше все толком напишу...

Он дал Холтоффу выпить воды и поставил стакан на поднос, рядом с графином.

— Идите к себе и напишите, что вы считаете нужным написать, — сказал Мюллер. — Когда вы сможете это сделать?

— Коротко — через десять минут. Подробно — завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня у меня есть срочные дела, которые я обязан доделать. Да и потом, он раньше не очухается. Разрешите идти?

— Да. Пожалуйста, — ответил Мюллер.

И Штирлиц вышел. Мюллер освободил запястья Холтоффа от наручников, задумчиво погладил его по окровавленной щеке и подошел к столику, на котором стоял стакан. Осторожно взяв двумя пальцами стакан, Мюллер посмотрел на свет. Явственно виднелись отпечатки пальцев Штирлица. Он был в числе тех, у кого еще не успели взять отпечатки пальцев. Скорее повинуясь привычке — доводить все дела до конца, чем подозревая именно Штирлица, Мюллер вызвал Шольца и сказал:

— Пусть срисуют пальцы с этого стакана. Если буду спать — будить не надо. По-моему, это не очень срочно.

А Штирлиц, оставив Шольцу маленький рапорт на имя Мюллера, мчался к пастору: ему было необходимо сейчас, немедленно, сегодня же, перебросить пастора в Швейцарию. Там все подготовлено. Плейшнер не мог не сделать всего так, как было задумано. Пастор будет лакмусовой бумажкой. Он поможет — независимо от своей воли и желания — сорвать сговор Гиммлера с теми на Западе, для кого русские, освобождавшие Европу, были всего лишь дикими азиатами, угрожавшими цивилизации...

Но Мюллера все-таки разбудили. Его разбудил сам Шольц. Отпечатки пальцев, оставленные на стакане Штирлицем, совпадали с отпечатками пальцев на телефонной трубке и — что самое страшное — с отпечатками пальцев, обнаруженными на русском радиопередатчике...

«Лично рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.

Напечатано в одном экземпляре.

Мой дорогой рейхсфюрер!

Я вернулся к себе в ставку из Швейцарии. И мне хочется описать все события не только в их хронологической — по часам — последовательности, но и постараться дать свой объективный анализ ближайшего будущего, которое, надо сказать, резко переменилось к лучшему в свете моих переговоров с Даллесом.

Вчера я и Дольман, взяв с собой итальянских повстанцев-националистов Парри и Усмияни, выехали в Швейцарию. Операцию по нелегальному переходу границы осуществил один из помощников майора швейцарской разведки Вайбеля. Переход границы был подготовлен самым тщательным образом: мы успели точно к отправлению поезда на Цюрих. Там Парри и Усмияни были помещены в Гирсланденклиник, один из фешенебельных госпиталей в пригороде. Туда, как мне стало известно позже, немедленно прибыл Даллес. Оказывается, Даллеса и Парри связывает давняя дружба: видимо, американцы готовят свой состав будущего итальянского кабинета, освященного славой партизан — не коммунистов, а скорее монархистов, яростных националистов, разошедшихся с дуче лишь в последнее время, когда наши войска были вынуждены войти в Италию.

Гюсман приехал за нами и отвез к Даллесу, на его конспиративную квартиру. Даллес уже ждал нас. Он был сдержан, но доброжелателен. Мы обменялись рукопожатиями, и переговоры начались. Правда, Даллес, сидя возле окна, против света, хранил молчание. Первым заговорил Геверниц.

Он спросил меня:

— Не вы ли помогли освободить по просьбе Матильды Гедевильс итальянца Романо Гуардини?

Я ничего не ответил определенно, потому что эта фамилия не удержалась в памяти. Быть может, подумал я, это одна из форм проверки.

— Видный католический философ, — продолжал Геверниц, — он очень дорог каждому думающему европейцу.

Я загадочно улыбнулся, памятуя уроки нашего великого актера Шелленберга.

— Генерал, — спросил меня Гюсман, — отдаете ли вы себе отчет в том, что война проиграна Германией?

Я понимал, что эти люди заставят меня пройти через аутодафе, весьма вероятно — унизительное для меня лично. Я поступал в свое время так же, когда хотел того или иного политического деятеля, стоявшего в оппозиции к режиму, сделать своим человеком. Своим в такой мере, чтобы впоследствии поручить ему ответственный пост в администрации — проверка личным унижением означает достаточную гарантию будущей лояльности.

— Да, — ответил я.

— Понятно ли вам, что деловой базой возможных переговоров может быть только одно: безоговорочная капитуляция?

— Да, — ответил я, понимая, что сам факт переговоров важнее, чем тема переговоров. Иерархия целей в данном случае была в пользу открытия переговоров, чего бы это ни стоило лично мне как генералу СС и члену партии.

— Если же вы тем не менее, — продолжал Гюсман, — захотите говорить от имени рейхсфюрера Гиммлера, то переговоры на этом оборвутся: мистер Даллес будет вынужден откланяться.

Я посмотрел на Даллеса. Я не смог увидеть его лицо — свет падал мне в глаза, но заметил, как он утвердительно кивнул головой, хотя по-прежнему молчал, не произнося ни слова. Я понял, что это, скорее всего, вопрос формы, ибо они прекрасно понимали, от чьего имени может и будет говорить высший генерал СС. Они поставили себя в смешное и унизительное положение, задав этот вопрос. Я мог бы конечно, ответить им, что готов говорить только с мистером Даллесом, и, если узнаю, что он представляет еврейский монополистический капитал, я немедленно прекращаю с ним всяческое общение. Я понял, что они ждут моего ответа. И я ответил:

— Я считаю преступлением против великого германского народа и против великой германской государственности, являющейся форпостом цивилизации в Европе, продолжение борьбы сейчас, особенно когда мы смогли сесть за общий стол — стол переговоров. Я готов представить всю мою организацию, а это самая мощная организация в Италии — СС и полиция, в распоряжение союзников ради того, чтобы добиться окончания войны и не допустить создания коммунистического правительства.

— Означает ли это, — спросил наконец Даллес, — что ваши СС вступят в борьбу против вермахта Кессельринга?

Я понял, что этот человек хочет серьезности во всем. А это — залог реального разговора о перспективе.

— Мне нужно заручиться вашими гарантиями, — ответил я, — для того, чтобы говорить с фельдмаршалом Кессельрингом предметно и доказательно.

— Понятно, — согласился со мной Даллес.

Я продолжал:

— Вы должны понять, что, как только Кессельринг даст приказ о капитуляции здесь, в Италии, где ему подчинено более полутора миллионов солдат, пойдет цепная реакция и на остальных фронтах — я имею в виду западный и скандинавский — в Норвегии и Дании.

Я понял также, что в этом важном первом разговоре мне надо выложить свой козырь.

— Если я получу ваши гарантии на продолжение переговоров, я принимаю на себя обязательство не допустить разрушения Италии, как то запланировано по приказу фюрера. Мы получили приказ уничтожить все картинные галереи и памятники старины, словом, сровнять с землей все то, что принадлежит истории человечества. Несмотря на личную опасность, я уже спас и спрятал в свои тайники картины из галереи Уффици и Патти, а также коллекцию монет короля Виктора-Эммануила.

И я положил на стол список спрятанных мною картин. Там были имена Тициана, Боттичелли, Эль Греко. Американцы прервали переговоры, изучая этот список.

— Сколько могут стоить эти картины по долларовому курсу? — спросили меня.

— У них нет цены, — ответил я, однако добавил: — По-моему, более ста миллионов...

Минут десять Геверниц говорил о картинах эпохи Возрождения и о влиянии этой эпохи на техническое и философское развитие Европы. Потом в разговор вступил Даллес. Он вступил в разговор неожиданно, без каких-либо переходов. Он сказал:

— Я готов иметь дело с вами, генерал Вольф. Но вы должны дать мне гарантию, что не вступите ни в какие иные контакты с союзниками. Это — первое условие. Надеюсь, вы понимаете, что факт наших переговоров должен быть известен только тем, кто здесь присутствует.

— Тогда мы не сможем заключить мир, — сказал я, — ибо вы — не президент, а я — не канцлер.

Мы обменялись молчаливыми улыбками, и я понял, что таким образом получил согласие проинформировать Вас о переговорах и просить Ваших дальнейших указаний. Я посылаю это письмо с адъютантом фельдмаршала Кессельринга, который сопровождает своего шефа в полете в Берлин. Этот человек проверен мною самым тщательным образом — не столько как мой агент, сколько как лицо, верное нам и думающее так же, как мы. Вы вспомните его, поскольку именно Вы утвердили его кандидатуру, когда он был отправлен к Кессельрингу, чтобы информировать нас о связях фельдмаршала с рейхсмаршалом Герингом.

Было бы в высшей мере целесообразным, если бы Вы пригласили к себе Кессельринга для беседы. Наша следующая встреча с американцами состоится в ближайшие дни.

Хайль Гитлер!

Ваш Карл Вольф».

Вольф написал правду. Переговоры проходили именно в таком или почти в таком ключе. Он лишь умолчал о том, что по пути домой, в Италию, в купе поезда он имел длительную беседу с глазу на глаз с Гюсманом и Вайбелем. Обсуждался состав будущего кабинета Германии. Было оговорено, что канцлером будет Кессельринг, министром иностранных дел — фон Нейрат, бывший наместник Чехии и Моравии, министром финансов — почетный член НСДАП Ялмар Шахт, а министром внутренних дел — обергруппенфюрер СС Карл Вольф. Гиммлеру в этом кабинете портфель не предназначался.

13

А Штирлиц тем временем гнал вовсю свой «Хорьх» к швейцарской границе. Рядом с ним — притихший, бледный — сидел пастор. Штирлиц настроил приемник на Францию — Париж передавал концерт молоденькой певички Эдит Пиаф. Голос у нее был низкий, сильный, а слова песен — простые и бесхитростные.

— Полное падение нравов, — сказал пастор, — я не порицаю, нет, просто я слушаю ее и все время вспоминаю Генделя и Баха. Раньше, видимо, люди искусства были требовательнее к себе: они шли рядом с верой и ставили перед собой сверхзадачи... Они являлись в некотором роде маяками... А это? Так говорят на рынках...

— Эта певица, — заметил Штирлиц, — переживет себя. Поверьте мне — ее будут помнить и после смерти.

— В вас говорит снисходительность.

— Во мне говорит любовь к Парижу... Ладно, пастор... Эти разговоры мы с вами будем вести после войны. Сейчас давайте-ка еще раз повторите мне все, что вы должны будете сделать в Берне...

— У меня хорошая память. Библия учит не только доброте, но и точной организации памяти.

— Тем не менее, пожалуйста, повторите мне все — от начала до конца.

Пастор начал рассказывать Штирлицу то, что тот втолковывал ему последние три часа. Слушая пастора, Штирлиц продолжал размышлять: «Да, Кэт осталась у них. Но если бы я увез Кэт, они бы хватились пастора — видимо, им тоже занимается кто-то из гестапо. И тогда вся операция неминуемо должна была провалиться и Гиммлер мог снюхаться с теми, в Берне... Кэт — если случится нечто непредвиденное, а это непредвиденное может случиться, хотя и не должно, — скажет про меня, спасая ребенка. Но пастор уже начнет свое дело, а Плейшнер должен выполнить мое поручение. Ни один из них не знает, чему они дали ход в моей операции. За пастором, помимо всего, будут наблюдать наши люди, получившие сигнал от Плейшнера. И все будет в порядке. Я не дам Гиммлеру связаться с Берном... Теперь не выйдет. Про мое окно Мюллер ничего не знает, и пограничники ничего не скажут его людям, потому что я действую по указанию рейхсфюрера. Следовательно, пастор сегодня будет в Швейцарии. А завтра он начнет мое дело. Наше дело — так сказать точнее».

— Нет, — сказал Штирлиц, оторвавшись от своих раздумий. — Вы должны назначать встречи не в голубом зале отеля, а в розовом: видите, память памятью, а повторить никогда не мешает.

— Мне казалось, что вы совсем не слушаете меня.

— Я слушаю вас очень внимательно. Продолжайте, пожалуйста...

«Если пастор уйдет и все будет в порядке, я выдерну оттуда Кэт. Тогда можно будет играть ва-банк. Они сжимают кольцо, тут мне не сможет помочь даже Борман... Черт их там всех знает. Я уйду с ней через мое окно, если пойму, что игра подходит к концу. А если можно будет продолжать — улик у них нет и не может быть, — тогда придется уводить ее с пальбой, обеспечив себе алиби через Шелленберга. Поехать к нему на доклад домой или в Хохенлихен, он там все время возле Гиммлера, рассчитать время, убрать охрану на конспиративной квартире, разломать передатчик и увезти Кэт. Главное — рассчитать время и скорость. Пускай ищут. Им осталось недолго искать. Судя по тому, как Мюллер ужаснулся, увидев Холтоффа с проломленным черепом, тот со мной играл детские игры в провокацию. Он, конечно, работал по заданию Мюллера. Но он не мог бы сработать так точно, не играй он самого себя, не наложись заданная роль на его искренние мысли. И еще неизвестно, как бы он отрабатывал дальше, согласись я уйти с ним и Рунге. Может быть, он пошел бы вместе. Очень может быть. Я ведь помню, как он смотрел на меня во время допроса астронома и как говорил тогда... Я сыграл с ним верно. Внезапный отъезд я прикрою, с одной стороны, Шелленбергом, с другой — Борманом. Тут есть во что играть. Теперь главное — Кэт. Завтра днем я не стану заезжать к себе: я сразу пойду к ней. Хотя нет, нельзя. Никогда нельзя играть втемную. Особенно в нашем деле. Расплачиваться приходится не деньгами — делом. Жизнью, в конце концов».

— Правильно, — сказал Штирлиц, — очень хорошо, что вы на это обратили внимание: садиться во второе такси, пропуская первое, и ни в коем случае не садиться в случайные попутные машины. В общем-то я рассчитываю, что ваши друзья из монастыря, который я вам назвал, станут опекать вас. И хочу повторить еще раз: все может статься с вами. Все. Если вы проявите малейшую неосторожность, вы не успеете даже понять, как окажетесь здесь, в подвале Мюллера. Но если случится это — знайте, мое имя, хоть раз вами произнесенное — в бреду или под пыткой, — означает мою смерть, а вместе со мной — немедленную смерть вашей сестры и племянников. Они висят на мне для тех, кто позволил вывезти вас. Ничто не сможет спасти ваших родных, назови вы мое имя. Это не угроза, поймите меня верно: это реальность, а ее надо знать и всегда о ней помнить.

— Я понимаю вас.

— Ну и хорошо. Я не хочу, чтобы вы именно в этом вопросе неверно меня поняли...

Штирлиц бросил свою машину, не доезжая ста метров до вокзальной площади. Машина погранзаставы ждала его в условленном месте. Ключ был вставлен в замок зажигания. Окна специально забрызганы грязью, чтобы нельзя было видеть лиц тех, кто будет ехать в машине. На том месте в горах, где было условлено, в снег были воткнуты лыжи, возле них стояли ботинки.

— Переодевайтесь, — сказал Штирлиц.

— Сейчас, — шепотом ответил пастор, — у меня дрожат руки, я должен немного прийти в себя.

— Говорите нормально, нас тут никто не слышит.

Полная луна делала снег в долине серебристым, а в ущельях — черным, с редкими нафталинными высверками. Глыбы снега на соснах казались хищным зверем, затаившимся перед прыжком. Где-то вдали шумел движок электростанции: ее было слышно временами, с порывами ветра.

— Ну, — сказал Штирлиц. — Счастливо вам, пастор.

— Благослови вас бог, — ответил пастор и неумело пошел на лыжах в том направлении, куда указал ему Штирлиц. Два раза он упал — точно на линии границы. Штирлиц стоял возле машины до тех пор, пока пастор не прокричал два раза из леса, черневшего на другой стороне ущелья. Там — рукой подать до отеля. Теперь все в порядке. Теперь — надо сделать последнее дело: вывести из-под удара Кэт.

Штирлиц пересел на свою машину, отъехал километров двадцать и почувствовал, что сейчас заснет. Он взглянул на часы: кончались вторые сутки, как он был на ногах.

«Я посплю полчаса, — сказал он себе. — Иначе я не вернусь в Берлин вовсе».

Он спал точно двадцать минут. Потом вылез из машины, растер лицо снегом, глотнул из плоской фляги коньяку и, навалившись грудью на руль, дал полный газ. Усиленный мотор «Хорьха» урчал ровно и мощно. Стрелка спидометра подобралась к отметке «150 км». Трасса была пустынной. Занимался осторожный рассвет. Чтобы отогнать сон, Штирлиц громко пел озорные французские песни.

Рольф приехал на квартиру, где жила Кэт, в восемь утра, еще затемно.

— Хайль Гитлер! — приветствовала его Барбара, поднявшись со своего места.

Перебив ее, Рольф сказал:

— Оставьте нас вдвоем.

Лицо Барбары, до этого улыбчивое, сразу сделалось твердым, служебным, и она вышла в другую комнату. Когда она отворяла дверь, Кэт услышала голос сына — он, видимо, только что проснулся и просил есть.

— Позвольте, я покормлю мальчика, — сказала Кэт, — а то он не даст нам работать.

— Мальчик подождет.

— Но это невозможно... Его надо кормить по часам...

— Хорошо. Вы покормите его после того, как ответите на мой вопрос...

В дверь постучались.

— Мы заняты! — крикнул Рольф.

Дверь открылась: на пороге стоял Гельмут с ребенком на руках.

— Пора кормить, — сказал он, — мальчик очень просит кушать...

— Подождет! — крикнул Рольф. — Закройте дверь!

— Да, но... — начал было Гельмут, но Рольф, поднявшись, быстро подошел к двери и закрыл ее прямо перед носом контуженого солдата.

— Так вот... Меня интересует одна вещь. Нам стало известно, что вы знаете резидента.

— Я уже объясняла...

— Я знаю ваши объяснения. Я читал их и слушал в магнитофонной записи. Они меня устраивали до сегодняшнего утра. А вот с сегодняшнего утра эти ваши объяснения меня устраивать перестали.

— Что случилось сегодня утром?

— Кое-что случилось. Мы ждали, когда это случится, мы все знали с самого начала — нам нужны были доказательства. И мы их получили. Мы ведь не можем арестовать человека, если у нас нет доказательств: улик, фактов или хотя бы свидетельства двух людей. Так вот, мы получили улику.

— По-моему, я не отказывалась с самого начала...

— Не играйте, не играйте... Не о вас идет речь! И вы прекрасно знаете, о ком идет речь...

— Я не знаю, о ком идет речь. И очень прошу вас: позвольте мне покормить мальчика...

— Сначала вы скажете мне, где и когда у вас были встречи с резидентом, а после пойдете кормить.

— Я уже объясняла тому господину, который арестовал меня, что ни имени резидента, ни его адреса, ни, наконец, его самого я не знаю.

— Послушайте, — сказал Рольф, — не валяйте дурака. Как говорится, карты на стол, туз бит шестеркой.

Он очень устал, потому что все близкие сотрудники Мюллера не спали с трех утра, организуя наблюдение по секторам за машиной Штирлица. Засада была оставлена и возле его дома, и рядом с этой конспиративной радиоквартирой, но Штирлиц как в воду канул. Причем Мюллер запретил сообщать о том, что Штирлица ищут, Кальтенбруннеру и тем более Шелленбергу. Мюллер решил сыграть эту партию сам: он понимал, что это очень сложная партия и выхода из нее существует два — либо к большому успеху, либо к сокрушительному поражению. Он знал, что именно Борман является полноправным хозяином громадных денежных сумм, размещенных в банках Швеции, Швейцарии, Бразилии и — через подставных лиц — даже в США. Борман не забывает услуг. Борман не забывает зла. Он записывает все, так или иначе связанное с Гитлером, — даже на носовых платках. Но он ничего не записывает, когда дело касается его самого: он это запоминает навечно. Поэтому партию со Штирлицем, который звонил к Борману и виделся с ним, шеф гестапо разыгрывал самостоятельно: это была его партия, и ему нельзя было ошибиться. Все было бы просто и неинтересно со Штирлицем, не существуй его звонка к Борману и их встречи. Круг замкнулся: Штирлиц — шифр в Берне — русская радистка. И этот круг покоился на мощном фундаменте — Бормане. Значит, либо, свалив Бормана, Мюллер получал доступ в его святая святых — для проверки, а он видел и такую перспективу в этой игре, либо, если условия игры позволят, он становился необходимым для Бормана, как человек, раскрывший заговор Штирлица, связанного с русскими радистами. Оба эти выхода были чреваты как последним взлетом, так и последним падением. Поэтому и он и его ближайшие сотрудники не спали всю ночь и вымотались до последнего предела, расставляя капканы, готовясь к решительному поединку.

— Я не стану говорить больше, — сказала Кэт. — Я буду молчать до тех пор, пока вы не позволите мне покормить мальчика.

Логика матери противна логике палача. Если бы Кэт молчала о ребенке, ей бы пришлось самой испить горькую чашу пытки. Но она, движимая своим естеством, подталкивала Рольфа к тому решению, которого у него не было, когда он ехал сюда. Он знал о твердости русских разведчиков, он знал, что они чаще всего предпочитают смерть предательству, а если их и склоняют к «сотрудничеству», то они умудряются проводить свою прежнюю работу, но более утонченными и хитрыми способами.

Сейчас вдруг Рольфа осенило.

— Вот что, — сказал он, — не будем попусту тратить время. Я знаю то, что знаете вы и о чем вы молчите. Мы скоро устроим вам очную ставку с вашим резидентом: почувствовав провал, он решил бежать за границу, но у него это не вышло. Он рассчитывал на свою машину, — Рольф резанул взглядом побелевшее лицо Кэт, — у него хорошая машина, не так ли? Но он ошибся — наши машины не хуже, а лучше, чем его. Вы нас во всей этой кутерьме не интересуете. Нас интересует он. И вы нам скажете о нем все. Все, — повторил он. — До конца.

— Мне нечего говорить.

Тогда Рольф поднялся, отошел к окну и, распахнув его, зябко поежился:

— Снова мороз, — сказал он. — Когда же весна придет? Мы все так устали без весны.

Он закрыл окно, подошел к Кэт и попросил ее:

— Пожалуйста, руки.

Кэт вытянула руки, и на ее запястьях захлопнулись наручники.

— И ноги, пожалуйста, — сказал Рольф.

— Что вы хотите делать? — спросила Кэт. — Что вы задумали?

Он защелкнул замки кандалов у нее на лодыжках и крикнул:

— Гельмут! Барбара!

Никто ему не ответил. Он распахнул дверь и крикнул:

— Барбара! Гельмут!

Те вбежали в комнату, потому что успели привыкнуть к голосу Рольфа, — сейчас он был истеричным, высоким, срывающимся. У Рольфа были все основания кричать так: Мюллер поручил ему сегодня, именно сегодня, заставить русскую говорить правду, с тем чтобы к тому времени, когда Штирлиц попадется, главный козырь был бы в кармане Мюллера.

— Принесите младенца, — сказал Рольф.

Гельмут пошел за мальчиком, а Рольф подвинул к окну маленький стол, на котором стояла ваза с искусственными цветами. Потом он распахнул окно и сказал:

— Я не зря напомнил вам о морозе. Достаточно подержать ваше дитя три или пять минут вот на этом столе — голенького, без пеленок, и он умрет. Или — или. Решайте.

— Вы не сделаете этого! — закричала Кэт и забилась на стуле. — Вы не сделаете этого! Убейте меня! Убейте! Убейте меня! Вы не можете этого сделать!

— Да, мне это будет очень страшно делать! — ответил Рольф. — Да, я тоже человек, а не животное, и меня тоже рожала мать! Но именем всех матерей рейха я сделаю это! Именем детей рейха, которые гибнут под бомбами, — я сделаю это!

Кэт упала со стула, покатилась к нему по полу, стала целовать его сапоги, умоляя:

— У вас ведь есть сердце?! Что вы делаете?! Я не верю вам!

— Где ребенок?! — закричал Рольф. — Несите его сюда, черт возьми!

— Вы же мать! — сказала Барбара. — Вам надо быть благоразумной...

Гельмут вошел с ребенком на руках. Рольф взял у него мальчика, положил его на стол и начал распеленывать. Кэт закричала — страшно, по-звериному.

— Ну! — заорал Рольф. — Вы не мать! Вы тупая убийца! Ну!

Мальчик кричал сиплым своим голоском, и ротик у него был квадратный от обиды: пришло уже время есть, а ему все никак не давали...

«Монсиньору Кадичелли, Ватикан.

Дорогой друг!

Мне понятно и глубоко дорого то внимание, с каким папский двор, проявивший глубокое мужество в дни сопротивления нацистам, сейчас тем не менее изучает все возможности оказать содействие человечеству в получении столь нужного всем на этой земле мира...

Я отдавал себе отчет, почему Ватикан столь благожелательно принял на себя организацию контакта между Мюллером, представлявшим несчастного адмирала Канариса и остальных героев-генералов, отдавших жизни свои в борьбе против гитлеровского вандализма, и официальными представителями британского кабинета.

Люди, стоявшие за доктором философии Мюллером, обладали теми достоинствами, которые позволяли Вам оказывать свое влияние на британский кабинет в поисках разумного и благородного мира. Однако после гибели патриотов летом прошлого года наступила зловещая пауза в поисках мира.

Мне также понятны мотивы, по которым Вы столь скептически отнеслись к тем осторожным предложениям, которые внес на Ваше рассмотрение генерал Карл Вольф. Вы пережили нацистскую оккупацию, Вы своими глазами видели вопиющие беззакония, творимые людьми СС, подчиненными непосредственно тому, кто ищет мира, — генералу Вольфу. Поэтому я оценил Вашу позицию не столько как выжидательную, но, скорее, как явно отрицательную: нельзя верить человеку, одна рука которого творит зло, а вторая — добро. Половинчатость и раздвоенность, понятная в человеке — сыне божьем, никак не может быть оправдана в том, кто определяет политику, в облеченном властью деятеле армии или государства.

Однако, получив отказ в Ватикане, генерал Вольф преуспел в своей деятельности, встретившись здесь, в Берне, с представителем высокочтимого президента Рузвельта мистером Даллесом. Те сведения, которые поступают к нам, позволяют сделать вывод: переговоры Вольфа и Даллеса продвигаются весьма успешно.

Следует понять мою позицию: если я повторно стану предостерегать господина Даллеса от дальнейших контактов с генералом Вольфом, у наших американских друзей может создаться неверное представление о тех мотивах, которые нами движут: люди государственной политики далеко не всегда понимают политику слуг божьих.

Рассказывать господину Даллесу о коварстве генерала Вольфа и о тех злодеяниях, которые творили нацисты по его приказам на земле нашей прекрасной Италии, видимо, не имеет смысла. Во-первых, имеющий глаза — да увидит, а во-вторых, не пристало нам, служащим богу, выставлять наши страдания на первый план. Мы знали, на что шли, выбирая свой путь.

Положение казалось мне тяжким и безвыходным до тех пор, пока сюда, в Берн, не прибыл пастор Шлаг. Вы должны помнить этого благородного человека, который всегда ратовал за мир, посещая неоднократно Швейцарию, Ватикан и Великобританию до 1933 года, когда выезд из Германии не был сопряжен с теми полицейскими трудностями, которые начались после прихода к власти Гитлера.

Пастор Шлаг прибыл сюда — по его словам — для того, чтобы изучить все реальные возможности заключения мира скорого и справедливого. Его, как он говорит, переправили сюда люди, обеспокоенные наметившимся сближением точек зрения на будущий мир двух столь противоположных фигур, как Вольф и Даллес.

Он видит свою миссию в том, чтобы предотвратить возможность дальнейших переговоров между Вольфом и Даллесом, поскольку глубоко убежден в том, что Вольф отнюдь не занят поисками мира, но лишь зондирует почву для сохранения режима нацистов взамен на определенные уступки со стороны тех, кто сейчас обладает единственной реальной властью в Германии, — СС.

Он видит свою миссию также и в том, чтобы наладить контакты между теми людьми, которые, рискуя жизнью, вывезли его из Германии, и представителями союзников. Люди, которых он, по его словам, представляет, считают своим непреложным долгом обусловить ликвидацию всего того, что было связано — и может быть в будущем связано — с СС и НСДАП.

Я бы просил Вашего согласия на более откровенные беседы с пастором Шлагом. Вероятно, стоило бы более широко проинформировать его о происходящем сейчас в Берне.

До тех пор пока я не смогу предложить пастору Шлагу реальных доказательств нашей искренности, трудно ожидать от него откровенной беседы, в которой бы он сообщил полные данные о тех своих единомышленниках, которые ждут его сигнала в Германии.

Я допускаю мысль, что его единомышленники в Германии совсем не так могущественны, как нам бы того хотелось. Пастор Шлаг никогда не был политиком, он всегда был честным пастырем своей паствы. Однако, обращая свой взор в будущее, я вижу громадную выгоду от того, что пастор, именно пастор, служитель бога, был тем чистым и высоким человеком, который искал мира, рискуя своей жизнью, но при этом не шел на компромисс с нацизмом.

Видимо, этот высокий пример гражданского мужества сына божьего и его слуги поможет нам в спасении немцев от большевизма, когда измученный народ Германии должен будет выбирать свое будущее. Отринутый Гитлером от Ватикана, народ Германии так или иначе вернется в лоно католицизма, и пастор Шлаг — либо светлый образ его — поможет нашим пастырям в будущем нести свой свет туда, где было царство нацистской тьмы.

Я ожидаю Вашего ответа в самое ближайшее время.

Ваш Норелли, кюре».

Даллес получил указание от начальника управления стратегических служб Донована впредь обозначать переговоры с Вольфом кодовым названием операция «Кроссворд». Для того чтобы форсировать переговоры, два генерала — заместитель начальника штаба союзных войск в Италии британский генерал Эйри и американский Лемнитцер — были отправлены на переговоры.

Из Неаполя генералов, переодетых в форму рядовых американской армии, привезли на швейцарскую границу. Они должны были пересечь границу по подложным документам; легенда, составленная для них людьми Даллеса, гласила, что они путешествуют по Европе в поисках своих родственников.

Генерал Лемнитцер ответил на все многочисленные вопросы, которые ему задали об Америке на швейцарской таможне. Генерал Эйри, англичанин, ни разу не посещавший Штаты, начал путаться в ответах. Операции «Кроссворд» грозил провал в самом начале. Майор Вайбель, находившийся здесь же, дал указание своим сотрудникам, работавшим у пограничников, провести Эйри, какие бы ответы на контрольные вопросы таможенников он ни давал.

Когда Эйри вытер дрожащей рукой холодный потный лоб, к нему подошел Вайбель, одетый в штатский костюм, и передал два билета в поезд, следовавший в Берн. Там их ждала машина, доставившая Вайбеля и генералов на тихую улицу, где им была снята квартира через подставных лиц. Здесь их ждал Аллен Даллес. Именно здесь они два дня совещались, вырабатывая общую платформу для продолжения переговоров с генералом СС Карлом Вольфом.

— У нас мало времени, — сказал Даллес, — а сделать предстоит немало. Позиция союзников должна быть точна и продуманна — в главном, а также и в мелочах.

— Англо-американских союзников, — то ли в форме вопроса, то ли утвердительно сказал генерал Эйри.

— Англо-американских и американо-английских — в данном случае формальный термин, не меняющий существа дела, — ответил Даллес.

Так впервые за все время войны из понятия «союзники» выпало одно лишь слово — «советский». И вместо «англо-советско-американские союзники» в Берне появился новый термин — «англо-американские союзники»...

Айсман пришел к Мюллеру не переодевшись, а он был грязен: сапоги заляпаны глиной, френч промок — он долго бродил под дождем по Нойштадту, отыскивая сестру пастора Шлага. По тому адресу, что был указан в деле, ее не оказалось. Он обратился в местное отделение гестапо, но и там ничего не знали о самых близких родственниках Шлага.

Соседи, правда, сказали ему, что на этих днях поздней ночью они слышали шум автомобильного мотора. Но кто приезжал, на какой машине и что после этого сталось с фрау Анной и ее детьми, никто положительно ничего толком не знал.

Она исчезла так же загадочно, как и пастор. Уже два дня люди криминальной полиции по заданию Айсмана искали либо пастора, либо его сестру с детьми, но пока никаких следов обнаружить не смогли.

Мюллер принял Айсмана с улыбкой. Выслушав оберштурмбанфюрера, он ничего не сказал. Он достал из сейфа папочку и вытащил оттуда листок бумаги.

— А как быть с этим? — спросил он, передавая листок Айсману.

Это был рапорт Айсмана, в котором он расписывался в своем полном доверии штандартенфюреру Штирлицу.

Айсман долго молчал, а потом, тяжело вздохнув, произнес страшную фразу:

— Будь мы все трижды прокляты!

— Вот так-то будет вернее, — согласился Мюллер и положил рапорт в папочку. — Это вам хороший урок, дружище.

— Что же мне, писать новый рапорт на ваше имя?

— Зачем? Не надо...

— Но я считаю своим долгом отказаться от прежнего мнения.

— А хорошо ли это? — спросил Мюллер. — Отказ от своего мнения всегда дурно пахнет.

— Что мне в таком случае делать?

— Верить, что я не дам хода вашему прежнему рапорту. Всего лишь. И продолжать работать. И знать, что скоро вам придется поехать в Прагу: оттуда, вдруг может статься, вы вернетесь и к пастору и к вашему верному другу, с которым вместе лежали под бомбами в Смоленске. А теперь — идите. И не горюйте. Контрразведчик должен знать, как никто другой, что верить в наше время нельзя никому — порой даже самому себе.

«Начальнику управления имперской безопасности

обергруппенфюреру СС Кальтенбруннеру.

Прага.

Напечатано в двух экземплярах.

Мой дорогой обергруппенфюрер!

После получения приказа фюрера о превращении каждого города и каждого дома в неприступную крепость я заново изучил ситуацию в Праге, которая должна стать наравне с Веной и Альпийским редутом центром решительной битвы с большевизмом, либо, в случае трагического исхода борьбы здесь, будет сравнена с землей.

Получив Ваше указание подобрать людей, готовых уничтожить Прагу, не только из рядов арийцев, но также из тех националов, которые доказали свое сотрудничество с нами несколькими годами совместной борьбы против большевизма, я наметил ряд кандидатур. Мне не хотелось бы перечислять здесь всех этих людей — такие мелочи будут отрывать Вас от тех чрезвычайно важных дел, которые ждут Ваших решений. Я отправлю в Ваш секретариат список на 421 человека. Среди этих наших сотрудников люди самых разных национальностей.

К этой работе мной привлечен полковник армейской разведки Берг, который, как мне было известно еще в Кракове, Вам лично знаком по проверке в связи с делом врага нации Канариса. Он оказывает мне реальную помощь также еще и потому, что с ним работает завербованный русский Гришанчиков. Этот Гришанчиков был, кстати говоря, высоко оценен штандартенфюрером Штирлицем во время его посещения Кракова как первоклассный парикмахер и массажист. На самом деле он оказался довольно способным контрразведчиком, помогающим мне в выборе кандидатов из числа русских, служащих в армии генерала Власова.

Поскольку все лица, привлекаемые к деятельности по подготовке уничтожения наиболее крупных очагов славянской культуры, должны проходить специальную проверку гестапо, я просил бы Вас дать указание обергруппенфюреру Мюллеру организовать дополнительную проверку полковника Берга и, если возможно, русского Гришанчикова.

Я позволю себе просить Вас изредка сообщать все относящееся к моей работе, понимая при этом, что мои задачи не входят ни в какое сравнение с Вашей гигантской работой по подготовке нашей окончательной победы.

Хайль Гитлер!

Ваш Крюгер».

Кальтенбруннер просмотрел это письмо и написал резолюцию:

«Мюллеру. Никакого Берга, а тем более Гришанчикова я не знаю. Организуйте проверку и больше меня этими деталями не отрывайте от дел.

Кальтенбруннер».

Поскольку Мюллеру теперь срочно понадобился связной, привезший шифр берлинского резидента в Берн, он решил сломать комбинацию тех его людей, которые ждали в засаде на проваленной явке русских. Никакой слежки за связным резидента, нужны доказательства, причем доказательства немедленные. А операция по выявлению всей сети — это задумка Шелленберга, пусть он организовывает новую комбинацию, это его дело. Судя по сообщению, появившийся там связной — дилетант, из интеллигентов, этого можно быстро «разговорить», эти не из стойких, этот скажет, кто ему передал шифр. Тогда в руках Мюллера будут неопровержимые доказательства, тогда он будет на коне.

И в Берн был отправлен приказ:

«Дальнейшую разработку связного прекратить. Организовать его похищение и отправить в багажнике посольской машины через границу — в рейх, в распоряжение обергруппенфюрера Мюллера — лично...»

Плейшнер, отправляясь на явку в назначенное ему время, был в таком же приподнятом расположении духа, как и накануне. Ему работалось, он выходил из номера только перекусить, и все в нем жило радостью и надеждой на скорый конец Гитлера: он покупал теперь все газеты, и ему, аналитику, знатоку истории, было нетрудно представить себе будущее. Находясь в Германии, он боялся слушать английское радио и лишь старался прочесть правду между строк оглушающей геббельсовской пропаганды. В общем-то, он научился этому искусству. Он читал сводки и статьи в «Фолькишер беобахтер», пробегал глазами победные реляции и, отбросив эту шелуху, наносил на карту, конечно, мысленно, флажки: красные, звездные и коричневые. Ему нужна была карта, наименования городов и линейка. Эти три составных компонента позволяли Плейшнеру видеть правду. Здесь, в Швейцарии, он убедился, насколько был точен в своих мыслях дома, в Берлине. Он всегда считал, что победа фашизма означала бы конец цивилизации и — в конечном счете — привела бы к вырождению нации. Как только людей, населяющих мир, начинали делить на рабов и господ, так сразу же в нации господ зарождалась червоточина. Рим погиб лишь потому, что захотел поставить себя над миром, — и пал под ударами варваров. Да в общем-то, рассуждал Плейшнер, всякая античная государственность, решив властвовать над миром, становилась обреченной в самом апогее кажущегося могущества. Это происходило потому, что силе, как правило, сопутствует гордость, вырождающаяся в тщеславие, а, как известно, ничто не оказывается так слепо и беспомощно в годину испытаний, как тщеславие. Вожди Греции, Рима, а перед этим — Египта и Вавилона, упиваясь победами, переставали воспринимать государство как конгломерат людей, пронизанных разными устремленностями. Победы вне страны так увлекали древних правителей, что они забывали и о глухом недовольстве своих рабов, и о ропоте обойденных наградами царедворцев, и о всегдашней неудовлетворенности этим миром мыслителей и философов, которые жили грезами о прекрасном будущем. Победы над очевидными врагами позволяли императорам, фараонам, трибунам, тиранам, консулам быть убежденными в том, что уж если иностранные государства пали под их ударами, то со своими подданными, выражавшими недовольство, будет куда легче справиться. При этом они упускали из виду, что в армии, которая, естественно, должна была стать — в случае надобности — главной силой подавления, служили братья, дети или просто знакомые тех, кого пришлось бы — со временем — подавлять. В этом разъединении правителей и подданных были заложены те элементы прогресса, которые Плейшнер определял для себя термином «дрожжи цивилизации». Он понимал, что Гитлер задумал дьявольский эксперимент: победа рейха над миром должна была отразиться ощутимыми материальными благами для каждого немца, без различия его положения в немецком обществе. Гитлер хотел сделать всех немцев властителями мира, а всех остальных людей земли — их подданными. То есть он хотел исключить возможность возникновения «дрожжей цивилизации» — во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем. В случае победы Гитлера немцы сделались бы сплошь военной нацией, Гитлер обезоружил бы все остальные народы, лишил бы их государственных организаций, и тогда всякая попытка бунта со стороны завоеванных была бы обречена на провал: с организацией вооруженных немцев могла бы соперничать только такая же мощная национальная организация. Ждать, пока в среде нации господ вызреют «конфликты возрождения», — можно было и годы, и десятилетия, да и то не было бы гарантии, что такие события произойдут вообще.

...Плейшнер посмотрел на часы: у него еще было время. Рядом находилось маленькое кафе: за стеклами, которые слезились дождевыми потеками, сидели дети и ели мороженое. Видимо, их привела сюда учительница.

«Я думаю категориями рейха, — поймал себя Плейшнер, заметив мужчину, сидевшего во главе стола; он был молод и смеялся вместе с детьми. — Это только у нас учителями работают женщины, поскольку все мужчины, годные к несению строевой службы, сражаются на фронте. Вообще, в школах должны работать мужчины. Как в Спарте. Женщина может быть утешителем, но не воспитателем. Готовить к будущему обязан мужчина: это исключит ненужные иллюзии у детей, а нет ничего безжалостнее столкновения детских иллюзий с взрослой реальностью. Вообще-то никто еще не рассматривал мир с точки зрения глобальной его разделенности... Нет — не на запад и восток, не на господ и рабов — а на взрослых и детей. В этом неразделимом разъединении вызревают великие процессы, и научиться влиять на это вызревание, с тем чтобы дети не повторили ошибок взрослых, видимо, и будет главной задачей человечества после того, как кончится война».

Он зашел в кафе, сел в угол и заказал себе порцию фруктового мороженого. Дети смеялись шуткам своего преподавателя. Он говорил с ними как с равными, нисколько не подстраиваясь к ним, а наоборот, ненавязчиво и тактично подтягивал их к себе.

«А если бы сюда пришел Гитлер, дети бы сейчас сидели за столом молчаливые и пожирали глазами своего наставника, а скорее всего наставницу, и шли бы по улицам строем, а не стайкой, и приветствовали бы друг друга идиотским криком «Хайль Гитлер». Наверное, это очень страшно — желать поражения своему отечеству, — но я все-таки желаю моему отечеству скорейшего поражения...»

Плейшнер неторопливо доедал мороженое и, улыбаясь, слушал голоса детей. Учитель сказал:

— Поблагодарим хозяина этого прекрасного уголка, который дал нам горячий приют и холодное мороженое. Споем ему нашу песню?

— Да! — ответили дети.

— Ставлю на голосование! Кто против?

— Я, — сказала девочка, рыжеволосая, веснушчатая, с огромными голубыми глазами. — Я против.

— Почему?

В это время дверь кафе отворилась, и, отряхивая дождевую пыль с плаща, вошел высокий голубоглазый великан, хозяин конспиративной явки. Вместе с ним был подвижный смуглый крепыш с выразительным, очень сильным скуластым лицом. Плейшнер чуть было не сорвался с места, но вспомнил указание высокого — «я сам вас узнаю». Плейшнер снова уткнулся в газету, прислушиваясь к разговорам детей.

— Объясни, отчего ты против? — спросил учитель девочку. — Надо уметь отстаивать свою точку зрения. Может быть, ты права, а мы неправы... Помоги нам...

— Мама говорит, что после мороженого нельзя петь, — сказала девочка, — можно испортить горло.

— Мама во многом права. Конечно, если мы будем громко петь или кричать на улице — можно испортить горло... Но здесь... Нет, я думаю, здесь ничего страшного с горлом не случится. Впрочем, ты можешь не петь: мы на тебя не будем в обиде.

И учитель первым запел веселую тирольскую песенку. Хозяин кафе вышел из-за стойки и поаплодировал ребятам. Они шумно вышли из кафе, и Плейшнер задумчиво посмотрел им вслед.

«Где-то я видел этого черного, — вдруг вспомнил он. — Такие лица, при всей их стертости, запоминаются. Может быть, я сидел с ним в лагере? Нет... Там я его не видел. Но я его помню. Я его очень хорошо помню».

Видимо, он слишком внимательно рассматривал лицо смуглого человека, потому что тот, заметив это, быстро улыбнулся, и по этой улыбке Плейшнер вспомнил его, как будто увидел кадр из кинофильма. Он даже услышал его голос: «И пусть он подпишет обязательство — во всем быть с фюрером! Во всем! Чтобы он потом не имел возможности кивать на нас и говорить — это они виноваты, я был в стороне. Сейчас не может быть никого в стороне! Верность или смерть — такова дилемма для немца, который вышел из концлагеря». Это было на второй год войны: его вызвали в гестапо для очередной беседы — профессора вызывали раз в год, как правило весной. Этот маленький смуглый человек зашел в кабинет ненадолго, послушал его разговор с гестаповцем в форме, который обычно проводил беседу, и сказал — зло, истерично — эти запомнившиеся Плейшнеру слова. Плейшнер пошел тогда к брату — Гуго еще работал главным врачом, и никто не думал, что через год он умрет. «Их обычная манера, — сказал Гуго, — они хотят тебя повязать с собой...»

Плейшнер почувствовал, как у него мелко задрожали руки. Он не знал, как поступить: подойти к высокому товарищу, хозяину явки, и, отозвав в сторону, предупредить его; выйти на улицу и там посмотреть — пойдут они вместе или разойдутся; или же подняться первым и скорее пойти на явку, чтобы предупредить оставшегося там человека — он ведь слышал второй голос, когда был там, — чтобы на окне выставили сигнал тревоги.

«Стоп! — вдруг ударило Плейшнера. — А что было в окне, когда я шел туда позавчера? Там ведь стоял цветок, о котором мне говорил Штирлиц. Или нет? Нет, не может быть, тогда почему же сейчас этот товарищ... Нет, это начинается истерика, стоп! Сначала взять себя в руки. Стоп».

Высокий, так и не взглянув на Плейшнера, вышел вместе с маленьким смуглым спутником. Плейшнер попросил хозяина посчитать ему и протянул купюру — свою последнюю купюру. У хозяина не было сдачи, и он побежал в магазин напротив, а когда он, отдав деньги Плейшнеру, проводил его до выхода, улица была пуста: ни высокого хозяина явки, ни маленького черного человека уже не было видно.

«А может быть, он вроде Штирлица? — подумал Плейшнер. — Может быть, он так же, как и тот, играл свою роль, сражаясь с наци изнутри?»

Эта мысль успокоила его, и, хотя он вспоминал лицо этого смуглого человека, его отвратительную манеру говорить и внезапно — зло — улыбаться, Плейшнер старался убедить себя, что просто поддается настроению.

Он подошел к дому, где помещалась явка, и, взглянув в окно, увидел высокого хозяина явки и черноволосого. Они стояли, беседуя о чем-то, между ними стоял большой цветок — сигнал провала. Русский разведчик, почувствовав за собой слежку, успел выставить этот сигнал тревоги, а гестаповцы так и не смогли узнать, что этот цветок означает: «все в порядке» или «явка провалена». Но поскольку они были убеждены, что русский не знает об охоте за ним, они оставили все как было, а то, что Плейшнер, по рассеянности, зашел сюда позавчера, не обратив внимания на цветок, убедило их в том, что на явке все в порядке.

Люди в окне увидели Плейшнера, и высокий, улыбнувшись, кивнул ему головой. Плейшнер первый раз видел улыбку на его лице, и она ему помогла все понять. Он тоже улыбнулся и начал переходить улицу: он решил, что на противоположной стороне его не увидят сверху и он уйдет от них. Но, оглянувшись, он заметил двух мужчин, которые шли метрах в ста за ним, разглядывая витрины.

Плейшнер почувствовал, как у него ослабли ноги.

«Кричать? Звать на помощь? Эти подоспеют первыми. Я знаю, что они со мной сделают, Штирлиц рассказывал, как человека можно усыпить или выдать за невменяемого».

В минуту наибольшей опасности, если только человек не потерял способность драться, внимание становится особо отточенным, мозг работает с наибольшим напряжением.

Плейшнер увидел в том парадном, куда он входил позавчера, кусочек синего, снежного, низкого неба.

«Там проходной двор, — понял он. — Я должен войти в парадное».

Он вошел в парадное на негнущихся, дрожащих в коленях ногах и с замершей улыбкой на сером лице. Дверь уже была отперта: наверху его ждали и, просигналив кнопкой, предупредительно открыли парадный вход.

Плейшнер прикрыл за собой дверь и бросился к противоположной двери с маленьким оконцем, которая вела во двор. Он толкнул ее рукой и понял, что дверь заперта. Он навалился плечом — дверь не поддавалась.

Перед тем как войти в здание РСХА, Штирлиц отогнал машину к обочине и сел на скамейку — давно не крашенную, а потому разбухшую от дождей и ночных заморозков. По асфальту, ловко объезжая воронки, дети гоняли на роликах. Катались они сосредоточенно и молчаливо, и Штирлиц заметил, что лица детей были мокрыми от пота: это был пот голода.

«Сердечки они себе этими роликами до конца сорвут, — подумал он, — ночные страхи во время бомбежек, ролики днем и постоянное желание есть: хлеб, сосиску, картофель — но только вдоволь. Самое страшное в борьбе взрослых — это искалеченные души и тела детей».

Штирлиц закрыл глаза, и сразу перед ним — четко и рельефно возникло лицо Сашеньки. Особенно запоминаются лица любимых женщин при расставании и встречах. Сколько лет прошло, гибли люди, возникали государства, менялась политика, появлялись и исчезали друзья, а ее лицо — испуганное, бледное — всегда было с ним, стоило лишь закрыть глаза. Оно возникало из глубокой фиолетово-зеленой пустоты — словно ударом — и всегда виделось таким, каким было в последние минуты прощания.

«Женщины чувствуют сильнее мужчин. В них говорит не разум, как в нас, а что-то далекое, непознанное, — подумал Штирлиц. — Я тогда говорил, что увижу ее через год, а она качала головой и гладила мое лицо, словно слепая — закрыв глаза».

— Сашенька, — выдохнул Штирлиц, — боже ты мой, Сашенька...

«Как же было трудно ей одной с нашим Сашкой... У нас не было вот таких жужжащих роликов и велосипед считался чудом. Мы разумом мир обогнали, а роликами и велосипедами — когда-то еще обгоним... И вместо отца, и роликов, и велосипеда у Сашки была наша Сашенька и книга — и ничего больше...»

Штирлиц думал медленно, и было ему сладко и горько, потому что думать о Сашеньке и о сыне оставалось немного — всего несколько минут, потому что потом он должен войти в дом и, спустившись этажом ниже, постучать в дверь приемной Мюллера, и там ему уже нельзя будет думать о самом дорогом, что было у него в этой, ему не принадлежавшей жизни. Там он должен быть борцом, а борец оказывается побежденным, если не смог исключить перед схваткой все, что к схватке — впрямую — не относится.

«Ничего, Катюша, — подумал он, поднимаясь, — мы еще с тобой поборемся, я вытащу тебя, и все будет хорошо, и вырастишь ты своего маленького».

Штирлиц шел к машине неторопливо, улыбаясь бледным потным детям, которые гоняли друг за другом на роликах, и понимал, что думал он сейчас о Кэт, подготавливая себя к бою.

«Только врать себе не надо, — подумал он, сев за руль, — я слишком категорично настраиваю себя на то, что вытащу Кэт. Верить в победу надо — иначе проиграешь, но баюкать себя нельзя — тогда-то уж наверняка побьют».

Он включил зажигание, мотор заурчал, и Штирлиц, по обычной своей манере, сказал:

— Ну, поехали, машинка... Давай-ка проедем еще раз по улицам, посмотрим на лица людей, подышим воздухом, в котором чувствуется весна, а после пойдем к Мюллеру...

14

Когда Мюллеру доложили, что Штирлиц идет по коридору РСХА, направляясь в свой кабинет, он на мгновение растерялся. Он был убежден, что его схватят где-нибудь в другом месте. Он не мог объяснить себе — отчего, но его все время не оставляло предчувствие удачи. Мюллер, правда, знал свою ошибку: он вспомнил, как повел себя, увидав избитого Холтоффа. Штирлиц, конечно же, понял, что они были связаны общностью плана. Поэтому, считал Мюллер, Штирлиц и пустился в бега. Но то, что он появился в имперском управлении безопасности, то, что он неторопливо шел по коридорам, раскланиваясь со знакомыми, вызвало в Мюллере растерянность, и уверенность в удаче поколебалась.

Расчет Штирлица был прост: ошарашить противника — значит одержать половину победы. Он был убежден, что схватка с Мюллером предстоит сложная — Холтофф ходил вокруг самых уязвимых моментов в его операции с физиком. Однако неподготовленность и пренебрежение к общему интеллектуализму не позволили Холтоффу сформулировать обвинение, а каждый пункт, к которому он выходил — скорее интуитивно, чем доказуемо, — мог быть опровергнут или, во всяком случае, имел два толкования. Штирлиц очень аккуратно подставился под дело физика Рунге. Он понимал, что в гестапо с физиком будут работать, как со всеми остальными арестованными; следователь не смог бы настроиться на один лад с теоретиком физики, человеком маниакально одержимым своей идеей, а потому — истеричным и бессвязным в повседневной жизни. Поэтому, когда он в беседе с Шелленбергом осторожно навел его на тему — атомная угроза со стороны Штатов, тот, как и ожидал Штирлиц, посетовал на отставание Германии и предположил, что, возможно, хитрые заокеанские злодеи и здесь плетут заговор с целью помешать рейху в быстрейшем решении проблемы «оружия возмездия». Штирлиц, хотя Шелленберг и не назвал фамилии арестованного Рунге, высказал предположение, что раскрыть подобный заговор интеллектуалов возможно лишь с помощью самих физиков: здесь, в аппарате у Мюллера, сидят одни костоломы. Шелленберг поинтересовался, в какой мере штандартенфюрер знаком с новыми течениями в физике. Штирлиц ответил в обычной своей угрюмой манере — не поймешь, шутит он или говорит серьезно:

— Больше всего меня занимает проблема: можно ли с помощью физической химии приостановить процесс оглупления масс... Трудно стало работать — так много развелось идиотов, которые говорят правильные слова...

— Вы кончите жизнь в концентрационном лагере, — улыбнулся Шелленберг. — Впрочем, Мюллер вас сажать не станет, вы слишком много знаете: таких, как вы, — хоронят с почестями после автомобильной катастрофы.

— Спасибо, — ответил Штирлиц. — Только сначала я хочу принести венок на его могилу.

— Мюллер бессмертен... Он не может умереть, как не может умереть в этом мире сыск, ибо главное, во что устремлены люди, — так это в желание искать. Те, кому это удается в высоком смысле, ищут новое в физике, а кто уродился, вроде нас, несмышленышем, ищут в контрразведке.

— Этих слов Мюллер вам не простит...

— А зачем ему их прощать? — пожал плечами Шелленберг. — Это его слова. Если бы этому баварцу побольше образования — о, я тогда не знаю, где бы он сейчас пребывал: в нашем доме или в каком другом, ближе к Бранденбургским воротам.

— Почему он вас так не любит?

— По двум причинам, — ответил Шелленберг. Он даже не задумался — по-видимому, в свое время он много рассуждал на эту тему. — Во-первых, я вдвое моложе его...

— Почти вдвое, — ворчливо поправил его Штирлиц.

— В данном случае «почти» не суть важно. Даже наоборот, он был бы рад сказать, что он втрое старше меня — я не женщина, а он не тетерев, который токует. Ну а что касается во-вторых, то всякий человек, вынужденный отложить учебник для того, чтобы зарабатывать деньги на хлеб своим трудом, должен не любить счастливчика, который после колледжа и университета приходит на готовое и за три года делает карьеру. А он посвятил этому жизнь. Пожалуй что, есть и в-третьих... Это мне только сейчас пришло в голову: знаете, как-то так странно получается в жизни: одни люди задумывают, другие — выполняют. Так вот, видимо, Мюллер очень завидует тому, что мне очень мало пришлось исполнять. Я все больше задумывал. А он — всегда исполнял: приказ, расстрел, акцию. Знаете, это ведь ущемляет человеческое самолюбие. Я к нему несколько раз приходил — для того, чтобы наладить отношения... Нет, он ревнует меня, как баварская крестьянка: к рейхсфюреру, к покойному Гейдриху, к...

— Понятно, — усмехнулся Штирлиц, — про остальное понятно...

— Все-то вам понятно, — тоже усмехнулся Шелленберг, поднимаясь. — Ладно, бог ему судья. В конце концов, мы делаем одно дело, и придется терпеть даже то, чего терпеть нам бы всем не хотелось... А кто, с другой стороны, согласится возглавить этот ассенизационный обоз — гестапо? Кто, из уважающих себя людей?

После этого разговора прошло полтора месяца: Штирлиц никогда не торопил события — выдержка, считал он, оборотная сторона стремительности. Все определяется пропорциями — искусство, разведка, любовь, политика.

Второй раз Штирлиц «прорезал» дело Рунге во время праздничного вечера, посвященного дню рождения фюрера. После выступления Гиммлера состоялся концерт, а потом все перешли в большой зал — там были накрыты столы. Рейхсфюрер по своей обычной манере пил зельтерскую воду, его подчиненные хлестали коньяк. Вот тогда-то Штирлиц и сказал Шелленбергу о том, как неразумно работают люди Мюллера с физиком, арестованным месяца три назад. «Худо-бедно, а все-таки я кончал физико-математический факультет, — сказал он, — я не люблю вспоминать, потому что из-за этого был на грани импотенции, но тем не менее это факт. И потом — от него идут связи: он учился и работал за океаном. Выгоднее этим заняться нам».

Он подбросил эту идею Шелленбергу и начал рассказывать смешные истории, и Шелленберг хохотал, а после они отошли к окну и обсуждали ту операцию, которую Шелленберг поручил провести группе своих сотрудников, в числе которых был и Штирлиц. Это была большая дезинформация, рассчитанная на то, чтобы вбить клин между союзниками. Штирлиц еще тогда обратил внимание на то, как Шелленберг тянет свою линию — не назойливо, очень осторожно, всячески подстраховываясь, — на разъединение западных союзников с Кремлем. Причем в этой своей игре он, как правило, обращал главный удар против Кремля. Шелленберг, в частности, организовал снабжение немецких частей, стоявших на Атлантическом валу, английским автоматическим оружием. Это оружие было закуплено немцами через нейтралов и провозилось через Францию без соблюдения тех мер предосторожности, которые обычно сопутствовали такого рода перевозкам. Правда — это тоже разыграли в высшей мере технично, — после того как партизаны-коммунисты похитили несколько английских автоматов с немецких складов, был выпущен приказ, грозивший расстрелом за халатность в охране складов оружия. Приказ этот был выпущен большим тиражом, и агенты Шелленберга, работавшие по выявлению партизан, нашли возможность. «снабдить» коммунистов Тореза в мак`и одним таким приказом. На основе этих секретных данных можно было сделать вывод, что западные союзники не думают высаживаться во Францию или Голландию: иначе зачем продавать свое оружие врагу? Шелленберг одобрил работу Штирлица — именно он занимался организационной стороной вопроса, именно он готовил в высшей мере интересные предложения по координации этой операции с ведомствами Геббельса и Риббентропа. Шелленберг не выходил из кабинета — он ждал взрыва в Кремле, он ждал краха коалиции Сталина, Черчилля и Рузвельта. Штирлиц работал не покладая рук, его предложения встречали полное одобрение Шелленберга. Однако ничего не произошло. В РСХА ломали голову — что случилось? Штирлиц выдвинул несколько возможных версий. Каждая из них была смелой и интересной. Естественно, среди этих версий не было единственно верной: Штирлиц сообщил Москве все, что знал об этой операции, когда она только начиналась, и предупредил, что Лондон никогда не продавал оружия нацистам и вся эта затея — игра от начала и до конца, тонкая и далеко нацеленная дезинформация.

Разговаривая на празднике дня рождения фюрера, Штирлиц намеренно ушел от дела физика Рунге, сосредоточившись на обсуждении провала игры с Кремлем. Он знал, что Шелленберг, как умный руководитель и прирожденный разведчик, позволяя себе изредка до поры до времени забывать определенные детали, никогда не упускает главных узловых моментов любой беседы — даже со своим садовником: профессионализм накладывает отпечаток на систему человеческого мировосприятия. Штирлиц отдавал себе отчет — Шелленберг был равным противником, и в вопросах стратегии обойти его было очень трудно, скорее всего — невозможно. Но, присматриваясь к нему, он отметил любопытную деталь: интересные предложения своих сотрудников Шелленберг поначалу как бы и не замечал, переводя разговор на другую тему. И только по прошествии дней, недель, а то и месяцев, добавив к этому предложению свое понимание проблемы — видимо, он перед этим ориентировался наверху, — выдвигал эту же идею, но теперь уже как свою, им предложенную, им выстраданную, им замысленную операцию. Причем он придавал даже мельком брошенному предложению такой блеск, так точно увязывал тему с общим комплексом вопросов, стоящих перед рейхом, что никто не мог заподозрить его в примитивном плагиате.

Штирлиц все точно рассчитал: через две недели Шелленберг попросил его задержаться, когда все сотрудники отдела уходили из кабинета шефа разведки после оперативного совещания.

— Штирлиц, — сказал Шелленберг, — видимо, вопрос технического превосходства будет определяющим моментом в истории мира, особенно после того, как ученые проникнут в секрет атомного ядра. Я думаю, что и на Западе и на Востоке это поняли ученые, но до этого не дотащились политики. Мы будем свидетелями деградации профессии политика — в том значении, к которому мы привыкли за девятнадцать веков истории. Наука станет диктовать будущее политике. Понять изначальные мотивы тех людей науки, которые вышли на передовые рубежи будущего, увидеть, кто вдохновляет этих людей в их поиске, — задача не сегодняшнего дня, вернее, не столько сегодняшнего дня, сколько далекой перспективы. Поэтому вам придется поработать с арестованным физиком... Я запамятовал его имя...

Штирлиц понял, что это проверка. Шелленберг хотел установить — понял ли дока Штирлиц, откуда идет этот его монолог, кто ему подбросил в свое время идею. Штирлиц молчал, хмуро разглядывая свои пальцы. Он выдержал точную паузу и недоумевающе взглянул на бригадефюрера. Так он вышел на дело Рунге. Так он сломал реальную возможность немцев — победи точка зрения Рунге — подойти вплотную к созданию атомной бомбы уже в 1944 году. Впрочем, он убедился после многих дней, проведенных вместе с Рунге, что сама судьба мешала Германии получить новое оружие: Гитлер после Сталинградского сражения отказывался финансировать научные исследования в области обороны, если ученые не обещали ему реальной, практической отдачи через три, максимум шесть месяцев. Правда, после того как свары и склоки между разными группами ядерщиков, работавших в лабораториях управления боеприпасов, в институте кайзера Вильгельма, в медицинском институте, а также в министерстве почт, дошли до Гиммлера, он заинтересовался проблемой атомного оружия и создал «Объединенный фонд военно-научных исследований», однако Геринг, отвечавший за ведение научных изысканий в рейхе, потребовал передачи под свое ведение гиммлеровского детища. Шла склока мелких честолюбий. Гениальные немецкие физики были, таким образом, вне поля зрения руководства, тем более что ни один из фюреров Германии не имел даже высшего институтского образования, исключая Шпеера и Шахта... Обо всем этом Штирлиц сообщил в Москву и, плюс к тому, внес свою лепту в разжигание вражды между сторонниками и противниками Рунге: все, что шло во вред врагу, автоматически оборачивалось на пользу своим...

Теперь ему надо было выиграть следующий этап сражения: он должен был доказать свою правоту в этом деле. Он продумал свою позицию. У него сильная позиция. Он обязан победить Мюллера, и он победит его.

...Он не стал заходить в свой кабинет. В приемной Мюллера он сказал его помощнику Шольцу:

— Дружище, доложите вашему шефу мои извинения: я обещал вернуться в девять, а возвратился только в девять двенадцать... Какие будут указания? Он меня сразу примет или мне можно полчаса поспать?

— Я узнаю, — ответил Шольц и скрылся за дверью. Он отсутствовал минуты две. — На ваше усмотрение, — сказал он, возвратившись. — Шеф готов принять вас сейчас, а можно перенести разговор на вечер.

«Усложненный вариант, — понял Штирлиц. — Он хочет выяснить, куда я пойду. Не надо оттягивать: все равно партия будет решена за час, от силы — два. Даже если потребуется вызвать экспертов из института Шумана».

— Как вы мне посоветуете, так я и поступлю, — сказал Штирлиц. — Я боюсь, вечером он уйдет к руководству и я буду ждать его до утра. Логично?

— Логично, — согласился Шольц.

— Значит, сейчас?

Шольц распахнул дверь и сказал:

— Пожалуйста, штандартенфюрер...

В кабинете у Мюллера было темно: группенфюрер сидел в кресле возле маленького столика и слушал Би-Би-Си. Шла антинемецкая передача «лорда Хау-хау». На коленях у него лежала папка с бумагами, и он внимательно просматривал документы, то и дело настраивая приемник на уходящую волну. Мюллер выглядел усталым, воротник его черного френча был расстегнут, серый слоистый табачный дым висел в кабинете, словно облако в ущелье.

— Доброе утро, — сказал Мюллер. — Я, честно говоря, не ждал вас так рано.

— А я боялся, что получу взбучку за опоздание.

— Все вы боитесь получить от старика Мюллера взбучку... Хоть раз я кому давал взбучку? Я старый добрый человек, про которого распускают слухи... Ваш красавец шеф злее меня в тысячу раз. Только он в своих университетах научился улыбаться и говорить по-французски. А я до сих пор не знаю — полагается резать яблоко или его надо есть, как едят у меня дома, — целиком.

Он поднялся, застегнул воротник френча и сказал:

— Пошли.

Заметив недоумевающий взгляд Штирлица, он усмехнулся:

— Сюрприз приготовил.

Они вышли из кабинета, и Мюллер бросил Шольцу:

— Мы, видимо, вернемся...

— Но я еще не вызвал машину...

— А мы никуда не едем.

Мюллер тяжело спустился по крутым лестницам в подвал. Там было оборудовано несколько камер для особо важных преступников. У входа в этот подвал стояли три эсэсовца. Были они громадного роста, и маленькие браунинги на их поясах выглядели несколько беззащитно и даже смешно. Зачем таким громилам браунинги? Одним ударом кулака они могли свалить лошадь.

Мюллер вынул из заднего кармана свой вальтер и протянул охранникам.

Штирлиц вопросительно посмотрел на Мюллера, и тот чуть кивнул головой. Штирлиц протянул свой парабеллум, и охранник сунул его себе в карман. Мюллер взял яблоко, лежавшее на столике охраны, и сказал:

— Неудобно идти без подарка. Даже если мы оба поклонники свободной любви — без всяких обязательств, — и тогда к бывшим дружкам надо идти с гостинцем.

Штирлиц заставил себя рассмеяться: он понял, отчего так сказал Мюллер. Однажды его люди пытались завербовать южноамериканского дипломата; они показали ему несколько фотографий — дипломат был снят в постели с белокурой девицей, которую ему подсунули люди Мюллера. «Либо, — сказали ему, — мы перешлем это фото вашей жене, либо помогите нам». Дипломат долго рассматривал фотографии, а потом спросил: «А нельзя ли мне с ней полежать еще раз? Мы с женой обожаем порнографию». Это было вскоре после приказа Гиммлера обращать особое внимание на семейную жизнь немецких разведчиков. Мюллер тогда ворчал: «Надо исповедовать свободную любовь без всяких обязательств, тогда человека невозможно поймать на глупостях». Когда ему рассказали об этом случае с перуанцем, Штирлиц только присвистнул:

— По-моему, перуанец вас переиграл: он испугался своей жены до смерти, но не подал вида и сыграл, как актер, а вы ему поверили. Ты бы испугался своей жены? Конечно! А меня не возьмешь — я боюсь только самого себя, ибо у меня нет ни перед кем никаких обязательств. Единственно, что плохо, — некому будет приносить в тюрьму подарки.

Возле камеры № 7 Мюллер остановился. Он долго смотрел в глазок, потом дал знак охраннику, и тот отпер тяжелую дверь. Мюллер вошел в камеру первым. Следом за ним вошел Штирлиц. Охранник остался возле двери. Камера была пуста.

— Ну! — продолжал кричать Рольф. — Это только в кино бывают чудеса и только в кино считают до трех! Я не буду считать до трех. Я просто отворю окно и сниму с твоего ребенка одеяло. Ясно? Ты выполняешь свой долг перед своим народом, я — перед своим!

Кэт вдруг почувствовала какую-то огромную легкость в своем теле, все кругом наполнилось звоном, и она потеряла сознание.

Рольф присел на краешек стола и сказал:

— Гельмут, возьми мальчика...

Солдат взял ребенка и хотел уйти, но Рольф остановил его:

— Не уходи. Она сейчас очнется, и я буду продолжать... Барбара, пожалуйста, принесите воды. Ей и мне. И если есть сердечные капли, пожалуйста, влейте в стакан.

— Сколько ей надо капать?

— Не ей, а мне.

— Хорошо. Сколько?

— Откуда я знаю?! Десять... Или тридцать...

Он опустился на корточки перед Кэт и пошлепал ее по щекам.

— Долго это у них продолжается? — спросил Рольф Гельмута.

— Сколько бы времени это продолжалось с вашей матерью?

— Да... С моей матерью... Эти сволочи хотят быть чистенькими, а мне поручают гнусность... Дайте спички, пожалуйста...

— Я не курю.

— Барбара! — крикнул Рольф. — Захватите спички! Ну-ка, посмотрите, она очнулась? У нее веко задергалось...

— Я в этом ничего не понимаю.

— Барбара! — крикнул Рольф. — Что вы там копаетесь?!

Она принесла два стакана воды. Рольф выпил тот стакан, где вода была мутная, чуть голубоватая. Он поморщился и сказал:

— Фу, какая гадость.

Закурив, он опустился на корточки перед Кэт и приподнял ее веко. На него глянул широко раскрытый зрачок.

— А она не умерла? — спросил он. — Ну-ка, Барбара, посмотрите...

Барбара повернула голову Кэт.

— Нет. Она дышит.

— Сделайте с ней что-нибудь. Времени мало... Там ждут...

Барбара начала бить Кэт по щекам — осторожно, массируя, не делая больно. Сделав большой глоток из стакана, она плеснула в лицо Кэт холодной водой. Кэт глубоко вздохнула, и лицо ее несколько раз свела судорога. Мальчик по-прежнему надрывно кричал.

— Да сделайте вы с ним что-нибудь! — попросил Рольф. — Невозможно это слышать!

— Он хочет есть...

— Что вы заладили, как попугай? Не думайте, что у вас одного есть сердце! — крикнула Барбара.

— Я же просил разрешить мне уйти в другую комнату...

Зазвонил телефон. Рольф снял трубку и сказал:

— Здесь Рольф. Кто? Да, слушаю вас.

Мальчик кричал, заходясь, — крик его был пронзителен. Личико сделалось синим, веки набухли и губы обметало белым.

— Уйдите! — махнул рукой Рольф, и Гельмут вышел. Но и из соседней комнаты доносился крик мальчика. — Да, — отвечал Рольф. — Нет еще пока... Вы думаете, это так просто? Да? Можем поменяться ролями. Когда он начал его допрашивать? Молчит? Ах, они говорят, как друзья... Так пусть поговорят с этой подругой — я буду сдержанно смеяться...

Кэт очнулась, когда Гельмут унес мальчика: она даже в своем страшном бессознании скорее ощущала, чем слышала сына здесь, рядом с собой, в этой такой страшной комнате. Мальчик кричал где-то неподалеку, но в комнате было тепло, значит, он еще не открывал окна. О чем он говорит? Кого допрашивают и кто молчит? «Он» молчит. «Они» говорят, как друзья. Неужели Штирлица действительно взяли? И если она сейчас скажет то, чего от нее ждут, его станут ломать и бить и он будет предан ею. Это невозможно. Но невозможно и другое: невозможно, чтобы маленький лежал на том столе возле окна — голенький с красными своими ручками и кривыми ножками без ноготков, — а холод будет идти в комнату, и он никак не сможет спасти себя, он только будет кричать — до тех пор, пока не закашляется...

«Лучше бы мне умереть, — жалобно думала Кэт. — Это было бы спасением. Для всех. Для маленького, для Юстаса и для меня. Это самый прекрасный, самый добрый выход для меня... Сердце мое, — подумала она жалобно, — зачем ты такое сильное? Разорвись! Или просто остановись. Нельзя же так...»

Рольф положил трубку и сказал:

— По-моему, она пришла в себя.

Барбара снова опустилась на колени перед Кэт и открыла двумя пальцами ее глаз. Кэт смотрела на Барбару, и веко ее дергалось.

— Да, — сказала Барбара, — она пришла в себя.

— Дайте ей воды.

Кэт попробовала играть продолжение беспамятства, но лицо выдавало ее: оно снова жило, неподвластное ее воле, потому что в соседней комнате кричал мальчик.

— Хватит, хватит, — сказал Рольф. — Где была правда — там была правда, а сейчас вы начинаете бабьи игры. Не выйдет. Вы сунулись в мужское дело, и фокусы тут не проходят. Барбара, помогите ей сесть. Ну! Откройте глаза!

Кэт не двигалась и глаз не открывала.

«Пусть бы я не пришла в себя, — думала она. — За что такой ужас?»

— Ладно, — сказал Рольф. — Оставьте ее, Барбара. Я ведь вижу — она слышит меня. Сейчас я позову Гельмута и открою окно, и тогда она откроет глаза, но уже будет поздно.

Кэт не выдержала — она заплакала.

— Ну? — спросил Рольф. — Надумали?

Он сам поднял ее и посадил на стул.

— Будете говорить?

— Я должна подумать...

— Нет у нас времени на раздумье.

— Я не знаю, что отвечать... Неужели вы хотите, чтобы я врала вам?

— Я не хочу, чтобы вы мне врали. Я хочу, чтобы вы сказали правду.

— Я сказала все, что знала.

— Я помогу вам, — сказал Рольф. — Чтобы вы не чувствовали себя отступницей.

Он достал из кармана фотографию Штирлица и показал ее Кэт так, чтобы лицо штандартенфюрера не было видно Барбаре.

— Ну? Ясно? Какой смысл вам молчать? Будем говорить?

Кэт молчала.

— Будешь говорить?! — вдруг страшно, пронзительно закричал Рольф и стукнул кулаком по краю стола так, что подпрыгнула ваза с искусственными цветами. — Или будешь молчать?! Гельмут!

Вошел Гельмут с мальчиком, и Кэт потянулась к нему, но Рольф выхватил ребенка у Гельмута, открыл окно и сорвал с мальчика одеяло. Кэт хотела броситься на Рольфа, но упала из-за кандалов, покатилась к нему по полу, она страшно кричала, и Рольф тоже кричал что-то — и вдруг сухо прозвучали два выстрела.

— Логично, — сказал Мюллер, выслушав Штирлица. — Ваша позиция с физиком Рунге неколебима. Считайте меня своим союзником.

— Хвост, который вы пускали за черным «Хорьхом» шведского дипломата, был связан с этим делом?

— А вы чувствовали за собой хвост? Вы остро ощущаете опасность?

— Любой болван на моем месте почувствовал бы за собой хвост. А что касается опасности — какая же опасность может угрожать дома? Если бы я был за кордоном...

— У вас голова не болит?

— От забот? — улыбнулся Штирлиц.

— От давления, — ответил Мюллер и, взбросив левую руку, начал массировать затылок.

«Ему нужно было посмотреть на часы. Он ждет чего-то, — отметил Штирлиц. — Он не начал бы этого спектакля, не будь в запасе какого-то козыря. Кто это? Пастор? Плейшнер? Кэт?»

— Я бы советовал вам попробовать дыхательную гимнастику йогов.

— Не верю я в это... А в общем, покажите. Мне, правда, показывали, но я этому не верю.

— Левую руку положите на затылок. Нет, нет, только пальцы. А правая должна лежать вдоль черепа. Вот так. И начинайте одновременно массировать голову. Только глаза закройте.

— Я закрою глаза, а вы меня шандарахнете по голове, как Холтоффа.

— Если вы предложите мне изменить родине — я сделаю это... Обергруппенфюрер, вы осторожно глянули на часы: они у вас отстают на семь минут. А мы здесь сидим уже больше часа. Я люблю открытые игры — со своими, во всяком случае.

Мюллер хмыкнул:

— Я всегда жалел, что вы работали не в моем аппарате. Я бы уж давно сделал вас своим заместителем.

— Я бы не согласился.

— На что не согласились?

— На то, чтобы стать вашим заместителем.

— Почему?

— А вы ревнивы... Как любящая, преданная жена. Это самая страшная форма ревности... Так сказать, тираническая...

— В общем-то вы верно меня поняли. Можно, правда, эту тираническую ревность назвать иначе: забота о товарищах — но это, как говорится, вопрос технологии, а не принципа.

Мюллер снова посмотрел на часы: теперь он сделал это не таясь. «А профессионал он первоклассный, — отметил Мюллер. — Он понимает все не через слово, а через жест и настрой. Молодец. Если он работал против нас, я не берусь определить ущерб, нанесенный им рейху. Один такой артист стоит тысяч наших несчастных солдат...»

— Ладно, — сказал Мюллер. — Будем в открытую. Сейчас, дружище, одну минуту...

Он поднялся и легко распахнул тяжелую дверь. Несмотря на свою бронированную массивность, она открывалась легко, одним пальцем. Он попросил одного из охранников, который лениво чистил ногти спичкой:

— Позвоните к Шольцу, спросите, какие новости.

Мюллер рассчитывал, что за два-три часа Рольф заставит русскую говорить. Ее привозят сюда — и очная ставка. Да — да, нет — нет. Отступление у него есть: проверка факта — долг контрразведчика. Партитуру допроса Штирлица он тоже разыграл достаточно точно: как только Рольф разработает русскую, Мюллер выкладывает свои козыри, наблюдает за поведением Штирлица, а потом сводит лицом к лицу с пианисткой.

— Сейчас, — обернулся в камеру Мюллер. — Я тут жду одного сообщения...

Штирлиц пожал плечами:

— Зачем надо было приводить меня сюда? Нельзя было говорить у вас?

— Тут спокойней. Если все кончится так, как хочу я, — мы вернемся вместе, и все будут знать, что мы с вами занимались делом в моем ведомстве.

— И мой шеф будет знать об этом?

— Чьей ревности вы боитесь — его или моей?

— А как вы думаете?

— Мне нравится, что вы идете напролом.

— У меня нет иного выхода. И потом, я всегда люблю ясность.

— Ясность — это одна из форм полного тумана... Знаю я вас — хитреца.

Вошел охранник и сказал:

— Он просил передать, что там никто не отвечает.

Мюллер удивленно поджал губы, а потом подумал: «Вероятно, он выехал сюда без звонка. Мой канал мог быть занят, и он поехал, чтобы сэкономить время. Отлично. Значит, через десять-пятнадцать минут Рольф привезет ее сюда».

— Ладно, — повторил Мюллер. — Как это в библии: время собирать камни и время кидать их.

— У вас было неважно в школе с грамотой божьей, — сказал Штирлиц. — В книге пророка Екклезиаста сказано: время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время уклоняться от объятий.

Мюллер спросил:

— Вы так хорошо изучали библию с вашим подопечным пастором Шлагом?

— Я часто перечитывал библию. Чтобы врага побеждать, надо знать его идеологию, не так ли? Учиться этому во время сражения — обрекать себя на поражение.

«Неужели они перехватили пастора за границей? Могли. Хотя, когда я возвращался на станцию, мне не повстречалась ни одна машина. Но они могли проехать передо мной и сидеть на заставе. А сейчас — по времени это сходится — подъезжают к Берлину. Так. Значит, я сразу требую очной ставки с моим хозяином. Только наступать. Ни в коем случае не обороняться. А если Мюллер спросит меня, где агент Клаус? Дома в столе должно лежать письмо. Слишком явное алиби, но кто мог думать, что события выведут их именно на пастора? Это еще надо доказать — с Клаусом. А время за меня».

Мюллер медленно вытаскивал из нагрудного кармана голубой конверт, пристально глядя в глаза Штирлицу.

«В конце концов, я сделал свое дело, — продолжал размышлять Штирлиц. — Дурашка, он думает, что своей медлительностью загипнотизирует меня и я начну метаться. Бог с ним. У меня есть благодаря его играм в гипноз секунд двадцать на раздумье. Пастор может заговорить, но это не так страшно. Главное, Плейшнер предупредил наших и о провале Кэт, и о том, что Вольф начал переговоры. Или начинает их. Наши должны сами все дальше организовать, если я провалюсь, — они теперь знают, в каком направлении смотреть. Мой шифр Мюллер не узнает — его не знает никто, кроме меня и шефа. Они его не получат от меня — в этом я уверен».

— Вот, — сказал Мюллер, достав из кармана три дактилоскопических отпечатка, — смотрите, какая занятная выходит штука. Эти пальчики, — он подвинул Штирлицу первый снимок, — мы обнаружили на том стакане, который вы наполняли водой, передавая несчастному, глупому, доверчивому Холтоффу. Эти пальчики, — Мюллер выбросил второй снимок, словно козырнув картой из колоды, — мы нашли... где бы вы думали... А?

— Мои пальчики можно найти в Голландии, — сказал Штирлиц, — в Мадриде, Токио, Анкаре.

— А еще где?

— Я могу вспомнить, но на это уйдет часов пятнадцать, не меньше, и мы пропустим не только обед, но и ужин...

— Ничего. Я готов поголодать. Кстати, ваши йоги считают голод одним из самых действенных лекарств и предрекают, что мир будет в будущем лечить триппер не сульфидином, а недельной голодовкой... Ну, вспомнили?

— У нас получается беспредметный разговор. Если я арестован — и вы официально уведомите меня об этом, — я стану отвечать на ваши вопросы как арестованный. Если я не арестован — я отвечать вам не буду.

— Не буду, — повторил Мюллер слова Штирлица в его же интонации. — Не буду.

Он взглянул на часы: если бы вошел Рольф, он бы начал с передатчика, но Рольф задерживался, поэтому Мюллер сказал:

— Пожалуйста, постарайтесь стенографически точно воспроизвести — желательно по минутам, — что вы делали после телефонного разговора из комнаты спецсвязи, куда доступ категорически запрещен всем?!

«Он не открыл третью карточку с пальцами, — отметил Штирлиц. — Значит, у него есть еще что-то. Значит, бить надо сейчас, чтобы он не был таким уверенным дальше».

— После того как я зашел в комнату спецсвязи — за халатность и трусость связистов надо предать суду, они оставили ключ в двери и ринулись, как зайцы, в бомбоубежище, — я встретился с партайгеноссе Борманом. И провел с ним более двух часов. О чем мы с ним говорили, я, естественно, вам отвечать не стану.

— Могли бы не отвечать, если бы не...

— Без всяких «если бы не»...

— Не зарывайтесь, Штирлиц, не зарывайтесь... Я все-таки старше вас — и по званию, да и по возрасту тоже...

«Приглашение к танцу, — быстро отметил для себя Штирлиц. — Он ответил мне так, давая понять, что я не арестован. А если так — у них нет улик, но они их ждут — и от меня тоже. Значит, у меня еще остался шанс».

— Прошу простить, группенфюрер.

— Вот так-то лучше. Итак, о чем вы говорили с Борманом? С партайгеноссе Борманом...

— Я смогу ответить на ваш вопрос только в его присутствии — прошу понять меня правильно.

— Если бы вы ответили мне без него, это бы, возможно, избавило вас от необходимости отвечать на третий вопрос...

Мюллер еще раз посмотрел на часы — Рольф должен сейчас спускаться вниз, Мюллер всегда считал, что он удивительно чувствует время.

— Я готов ответить на ваш третий вопрос, если он касается меня лично, но не интересов рейха и фюрера.

— Он касается лично вас. Эти пальцы мои люди нашли на чемодане русской радистки, Штирлиц... И на этот вопрос вам будет ответить труднее всего.

— Почему? На этот вопрос мне как раз нетрудно ответить: чемодан радистки я осматривал в кабинете у Рольфа — вызовите его, он подтвердит.

— А он уже подтвердил это.

— В чем же дело?

— Дело в том, что отпечатки ваших пальцев были зафиксированы в районном отделении гестапо еще до того, как чемодан попал к нам.

— Ошибка исключена?

— Исключена.

— А случайность?

— Возможна. Только доказательная случайность. Почему из двадцати миллионов чемоданов, находящихся в берлинских домах, именно на том, в котором русская пианистка хранила свое хозяйство, обнаружены ваши пальцы? Как это объяснить?

— Хм... хм... Объяснить это действительно трудно или почти невозможно. И я бы на вашем месте не поверил ни одному моему объяснению... Я понимаю вас, группенфюрер... Я понимаю вас...

— Мне бы очень хотелось получить от вас доказательный ответ, Штирлиц, даю вам честное слово, я отношусь к вам с симпатией.

— Я верю...

— Сейчас Рольф приведет сюда русскую пианистку, и она поможет нам сообразить — я уверен, — где вы могли «наследить» на чемодане, в котором хранилась рация.

— Русская? — пожал плечами Штирлиц. — Которую я взял в госпитале? У меня абсолютная зрительная память. Если бы я встречал ее раньше, я бы помнил лицо. Нет, она нам не поможет...

— Она поможет нам, — возразил Мюллер. — И поможет нам... — он снова начал копаться в нагрудном кармане, — вот это...

И он показал Штирлицу его шифровку, отправленную им с Плейшнером в Берн.

«А вот это — провал, — понял Штирлиц. — Это крах. И наши ничего не будут знать, и я оказался идиотом. Плейшнер — или трус, или растяпа, или провокатор».

«Берлин, Принц-Альбрехтштрассе.

В Прагу.

Дорогой Крюгер!

По поручению обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера мои люди навели справки о полковнике Берге. Вероятно, Вы были введены в заблуждение по поводу того, что он лично известен начальнику управления имперской безопасности. По просьбе генерала Нойбута мы уже занимались делом Берга и не нашли прямых улик, позволяющих предъявить ему обвинение по связи с Канарисом. Однако нет никаких показаний на то, чтобы поручать ему столь ответственную работу, которую поручили ему Вы. Поскольку он уже вошел в работу, с моей точки зрения, было бы оперативно нецелесообразно выводить его за скобки. Наоборот, поручая ему наиболее сложные, но локальные, а отнюдь не узловые проблемы, я прошу Вас установить за Бергом самое тщательное наблюдение. Как Вам известно, Канарис находится в концлагере Флосенбург, и нам важны самые мельчайшие крупицы правды о его предательской деятельности. Поэтому, если бы Берг смог выступить или как свидетель обвинения, или даже как свидетель защиты, уверен, руководство было бы Вам весьма признательно. Скажу Вам откровенно, что после провала краковской операции, когда город перешел в руки русских банд совершенно неразрушенным, подобного рода работа с Бергом, не сомневаюсь, принесла бы Вам серьезный успех и в полной мере — реабилитацию... Я отдаю себе отчет в том, что должность помощника начальника пражского гестапо — ни в коей мере не соответствует ни Вашему опыту, ни Вашим возможностям.

Что касается сотрудника контрразведки господина Гришанчикова, столь высоко отмеченного штандартенфюрером СС Штирлицем как специалиста в области массажа, то этой фигурой будут заниматься мои люди. Прошу Вас понять меня верно: это отнюдь не есть проявление недоверия к Вам.

Ситуация здесь, в Берлине, диктует мне принять это решение. Я надеюсь, что Вы окажете полное содействие моему сотруднику, который выезжает к Вам с этим письмом. Вы знаете его — это Айсман, человек в высшей мере верный фюреру, настоящий контрразведчик, глубоко интеллигентный, милый человек. Я убежден, что вы с ним хорошо сработаетесь.

Жму вашу руку.

Мюллер».

Плейшнер еще раз навалился на дверь, но она была заперта, а в маленькое оконце — то самое, сквозь которое он увидел небо, — вылезть было невозможно.

«И потом, это не кино, — вдруг устало, безразлично и как-то со стороны подумал он, — старый человек в очках будет вылезать в окно и застрянет там... Ноги будут болтаться, и они меня втащат сюда за ноги».

Он поднялся на один пролет вверх, но окно, из которого можно было выпрыгнуть — оно было метрах в трех над землей, — выходило на пустынную, тихую улицу, а по этой улице неторопливо шли те двое, в шляпах. Теперь они не рассматривали витрины и не делали вида, что незнакомы. Он вбежал еще на один пролет: окно, выходившее во двор, было забито фанерой — видимо, стекла побились, а может быть, здесь готовился ремонт — лестница была старая, и краска кое-где облупилась.

«Самое страшное, когда они раздевают, осматривают рот — тогда чувствуешь себя насекомым. В Риме просто убивали — прекрасное время честной антики! А эти хотят истоптать, перед тем как вздернуть на виселице... Конечно, я не выдержу их пыток. Тогда, в первый раз, мне нечего было скрывать, и все равно я не выдержал, и сказал то, что они хотели, и написал все то, что они требовали. А тогда я был моложе. И сейчас, когда они станут пытать меня, я не выдержу и предам память брата. А предать память брата — это уже смерть. Так лучше уйти без предательства».

Он остановился около двери. На табличке было написано — «Доктор права Франц Ульм».

«Сейчас я позвоню к этому Ульму, — вдруг понял Плейшнер. — И скажу ему, что у меня плохо с сердцем. У меня ледяные пальцы, лицо, наверное, тоже белое. Пусть он вызовет доктора. Пусть они стреляют в меня при людях, я тогда успею что-нибудь крикнуть».

Плейшнер нажал кнопку звонка. Он услышал, как за дверью протяжно зазвенел гонг.

«А доктор спросит, где я живу? — думал он. — Ну и что? Пусть я окажусь в руках этой полиции. Скоро конец Гитлеру, и тогда я смогу сказать — кто я и откуда».

Он нажал на кнопку еще раз, но ему никто не ответил.

«Этот Ульм сейчас сидит в кафе и ест мороженое. Вкусное, с земляникой и сухими вафлями, — снова как-то издалека подумал Плейшнер. — И читает газету, и нет ему до меня дела».

Он повернулся к другой двери и нажал звонок там. Здесь звук был иным: в квартире рассыпались колокольчики и детский голосок спросил:

— Кто здесь?

Плейшнер отчего-то опустился на колени и прошептал:

— Открой, дитя мое...

— Кто там? — повторил детский голос.

— Открой, пожалуйста, — чуть громче повторил Плейшнер, но все равно его голос показался ему грохочущим, слышным во всех квартирах этого подъезда.

— А кто ты? Мама сказала, что Микки Маус теперь придет только через год.

— Я не Микки Маус, я его брат... Я принес тебе от него гостинцев...

— А что ты принес?

— Открой дверь, — поднимаясь с колен, прошептал Плейшнер и прислонился лбом к двери. — Я принес тебе заводной мотоцикл...

— В заводные мотоциклы играет мой брат... А я играю в куклы... Я ведь девочка...

— И кукла у меня есть. Большая, говорящая, с закрывающимися глазами.

— У нее белые волосы?

— Белые.

— У меня такая есть... Я хочу с черными волосами...

— У меня есть и с черными волосами, — сказал Плейшнер и попросил: — Скорей же открой!

Он услышал, как внизу хлопнула дверь: это вошли те двое. Он услышал их шаги, а потом голос девочки:

— Мама меня заперла, но она сейчас придет...

Она продолжала говорить что-то, но Плейшнер уже не слышал, что она говорила, потому что побежал вверх. Он промахнул полпролета, рассчитывая позвонить в ту дверь, что была напротив явки. Но дверь конспиративной квартиры открылась, и высокий блондин, выйдя на площадку, сказал:

— Вы ошиблись номером, товарищ. В этом подъезде живем только мы и те люди, куда вы звонили, все остальные в разъездах. Так что вы здесь в полной безопасности.

«А там на столе осталась рукопись. Я оборвал ее на половине страницы, а мне так хорошо писалось. Если бы я не поехал сюда, я бы сидел и писал в Берлине, а потом, когда все это кончилось, я бы собрал все написанное в книгу. А сейчас — кто возьмет мои листочки? Никто даже не поймет моего почерка».

Он распахнул окно и выпрыгнул — ногами вперед. Он хотел закричать, чтобы люди услыхали его и увидели, но он не смог закричать, потому что сердце его разорвалось, как только тело ощутило под собой стремительную пустоту.

15

Мюллер сидел на стуле, возле самой двери, так, чтобы все время наблюдать за работой экспертов и фотографа, который щелкал кадр за кадром — и Рольфа, и Барбару, нелепо распластанных на полу.

— Ничего, — сказал один из членов оперативной группы, — никаких следов.

Мюллер выехал на место убийства Рольфа вместе с самыми лучшими своими сыщиками — он взял стариков, которые ловили с ним и бандитов, и национал-социалистов Гитлера, и коммунистов Тельмана в двадцатых годах. Он брал этих людей в самых редких случаях. Он не переводил их в гестапо, чтобы они не зазнались: каждый следователь здесь рассчитывал на помощь экспертов, агентов, диктофонов. А Мюллер был поклонником Чапека — сыщики у этого писателя обходились своей головой и своим опытом.

«Священник никогда не сможет сделать реформу в своей религии, — сказал как-то Мюллер. — Реформаторы всегда приходят извне. Так вот я, чтобы меня не спихнули будущие реформаторы, держу резерв стариков. Они, их практика помогают мне самому время от времени кое-что реорганизовывать».

— Вообще ничего? — переспросил Мюллер. — Ничего? Никаких зацепок?

— Ни черта, — ответил седой, с землистым лицом старик. Мюллер забыл, как его зовут, но тем не менее они были на «ты» с 1926 года. — Это похоже на убийство, которое ты раскручивал в Мюнхене.

— На Эгонтштрассе?

— Да. Дом девять, по-моему...

— Восемь. Он ухлопал их на четной стороне улицы.

— Ну и память у тебя.

— Ты на свою жалуешься?

— Пью йод.

— А я водку.

— Ты — генерал, тебе можно пить водку. Откуда у нас деньги на водку?

— Бери взятки, — хмыкнул Мюллер.

— А потом попадешь к твоим костоломам? Нет уж, лучше я буду пить йод.

— Валяй, — согласился Мюллер. — Валяй. Я бы с радостью, говоря откровенно, поменял свою водку на твой йод.

— Работы слишком много?

Мюллер ответил:

— Пока — да. Скоро ее вовсе не будет. Так что же нам делать, а? Неужели так ничего и нет?

— Пусть твои посмотрят в лаборатории пули, которыми укокошили эту парочку.

— Посмотреть — посмотрят, — согласился Мюллер. — Обязательно посмотрят, можешь на этот счет не беспокоиться...

Вошел второй старик и, подвинув стул, присел рядом с Мюллером.

«Старый черт, — подумал Мюллер, глянув на него, — а ведь он красится. Точно, у него крашеные волосы».

— Ну? — спросил Мюллер. — Что у тебя, Гюнтер?

— Кое-что есть.

— Слушай, чем ты красишь волосы?

— Хной. У меня не седые и не черные, а какие-то пегие, а Ильзе умерла. А молоденькие предпочитают молодых солдат, а не старых сыщиков.

— Солдаты на фронте.

— А инвалиды? Они тут резвятся...

— Так они же безногие...

— Для этой работы ноги не обязательны, — рассмеялся Гюнтер. — Слушай, старуха в доме, что напротив, видела час тому назад бабу и солдата. Баба шла с ребенком, видно, они очень торопились.

— В чем был солдат?

— Как в чем? В форме...

— Я понимаю, что не в трусах. В черной форме?

— А... Ну конечно, в черной, вы же зеленым охрану не поручаете...

— В какую они сели машину?

— Они в автобус сели.

Мюллер от неожиданности даже приподнялся:

— Как в автобус?!

— Так. В семнадцатый номер.

— В какую сторону они поехали?

— Туда, — махнул рукой Гюнтер, — на запад.

Мюллер сорвался со стула, снял трубку телефона и, быстро набрав номер, сказал:

— Шольц! Быстро! Наряды по линии семнадцатого автобуса — раз! Пианистка и охранник. Что? Откуда я знаю, как его зовут! Выясните, как его зовут! Второе — немедленно поднимите на него досье: кто он, откуда, где родные. Весь послужной список — мне, сюда, немедленно. Если выясните, что он был хоть раз в тех же местах, где бывал Штирлиц, — сразу сообщите! Что? Да неважно где — на фронте, в бардаке, у моря!

Мюллер по-прежнему сидел на стуле, возле двери. Все эксперты гестапо и фотограф уже уехали. Он остался втроем со своими стариками, и они говорили о былом, перебивая друг друга. Мюллер слушал их, и порой слезы закипали у него в глазах: старики вспоминали годы их молодости, когда все было просто и ясно, когда не надо было следить за друзьями, когда спалось без снотворного, а любилось — без допинга.

— Алло, — сказал Мюллер, набрав номер, — отправьте наряд в засаду на квартиру Штирлица!.. Сколько времени? Сколько надо, столько посидят... Пусть отвечают, что Штирлиц будет через полчаса. Кто? Пусть говорят, что это шофер...

«Я проиграл, — рассуждал Мюллер, успокоенный разговором своих старых товарищей, — но у меня в запасе Берн. Конечно, там все сложнее, там чужая полиция и чужие пограничники. Но один козырь, главный, с моей точки зрения, выбит из рук. Они бежали к автобусу — это знак того, что это не спланированная операция. Если бы задумалась операция — уж как-нибудь была бы машина. Нет, об операции здесь нелепо и думать. Русские, конечно, стоят за своих, но посылать на смерть несколько человек для того, чтобы попытаться, лишь попытаться освободить эту пианистку — вряд ли. Хотя, с другой стороны, они понимали, что ребенок — ее ахиллесова пята. Может быть, поэтому они пошли на такой риск? Хотя — что я несу? Не было никакого запланированного риска — она садилась в автобус, ничего себе риск... Это идиотизм, и никакой не риск...»

Он снова снял трубку телефона.

— Здесь Мюллер. По всем линиям эс-бана и у-бана предупредить полицию о женщине с ребенком. Дайте ее описание — скажите полиции, что она воровка и убийца, пусть берут. Если ошибутся и схватят больше, чем надо, — я их извиню. Пусть только не пропустят ту, которую я жду...

Штирлиц снова взглянул на часы: Мюллер отсутствовал уже третий час.

«Девочка молчит, — понял Штирлиц. — Или они свели ее с Плейшнером? Это не страшно — они ничего друг о друге не знают. Но что-то у него не связалось. Что-то случилось, у меня есть тайм-аут, и я должен использовать этот тайм-аут».

Он неторопливо расхаживал по камере, перебирая все возможные решения. Он перебирал в памяти все, что имело отношение к этому чемодану. Да, точно, он подхватил его в лесу, когда Эрвин поскользнулся и чуть было не упал. Это было в ночь перед бомбежкой. Это было один раз.

«Минута! — остановил себя Штирлиц. — Это верно: перед бомбежкой... А после бомбежки я стоял там с машиной... Там стояло много машин... Был затор из-за того, что работали пожарные. Почему я там оказался? Я там оказался из-за того, что был завал на моей дороге к Кудамштрассе. Я потребую вызвать полицию из оцепления, которая дежурила в то утро. Значит, я там оказался потому, что меня завернула полиция. В деле была фотография чемоданов, которые сохранились после бомбежки. Я говорил с полицейским, я помню его лицо, а он должен помнить мой жетон... Я помог перенести чемодан — пусть он это опровергнет. Он не станет это опровергать, я потребую очной ставки. Скажу, что я перенес детскую кроватку плачущей женщине: та тоже подтвердит, потому что это было, такое запоминается».

Штирлиц забарабанил в дверь кулаками, и дверь открылась: она не была заперта, но у порога стояли два охранника. Третий провел мимо камеры Штирлица человека с парашей в руках. Лицо человека было изуродовано, но Штирлицу нужно было лишь одно мгновение, чтобы узнать в этом месиве лицо личного шофера Бормана, который не был агентом гестапо и который вел машину, когда он говорил с шефом партийной канцелярии.

Штирлиц почувствовал, как все тело его напряглось. Только бы не упустить время.

— Слушайте, приятель, срочно позвоните группенфюреру Мюллеру. Скажите ему — я вспомнил! Я все вспомнил! Попросите его немедленно спуститься ко мне!

«Плейшнер еще не привезен! Раз. С Кэт сорвалось. Два. У меня есть только один шанс выбраться — время. Время и Борман. Если я промедлю — он победит».

— Хорошо, — сказал охранник, — сейчас доложу, штандартенфюрер.

В приюте для грудных младенцев стоял высокий солдат. Он стоял возле белого, выкрашенного эмалированной глянцевитой краской окошка и жевал незажженную сигарету. Видимо, он очень торопился, потому что то и дело поглядывал на часы. Когда окошко открылось, он боязливо заглянул туда и сказал:

— Простите, я хочу попросить вас вот о чем...

— Сейчас мы не можем выполнить вашей просьбы, — ответила женщина с белой наколкой в волосах. — Сейчас кормят детей, и все заняты...

— Да, но я приехал с фронта на полдня. Мне надо уезжать.

— Я очень сожалею, мой господин, но сейчас все дети...

— Может быть, ко мне выйдет кто-либо из администрации...

— У нас никого не осталось из администрации: все либо на фронте, либо возле детей. Простите меня еще раз, — и женщина захлопнула окно перед носом солдата.

— А когда кончат кормить детей?

Не открывая окна, женщина ответила:

— Через полчаса. Пожалуйста, зайдите через полчаса, тогда мы сможем помочь вам...

Солдат вышел из приюта, пересек улицу и спустился в подвал разрушенного дома. Там, на разбитых ящиках, сидела Кэт и кормила грудью сына.

— Что? — спросила она.

— Плохо, — ответил Гельмут. — Надо полчаса ждать.

— Мы подождем, — успокоила его Кэт. — Мы подождем... Ничего ведь теперь не случится. Откуда им знать, где мы.

— Вообще-то — да, но надо скорее уходить из города, иначе они нас найдут. Я знаю, как они умеют искать. Может, вы пойдете? А я — если получится — догоню вас? А? Давайте — уговоримся, где я вас буду ждать...

— Нет, — покачала головой Кэт, — не надо. Я буду ждать... Все равно мне некуда идти в этом городе...

Шольц позвонил на радиоквартиру к Мюллеру и сказал:

— Штирлиц просил передать вам, что он все вспомнил.

— Да? — оживился Мюллер и сделал знак рукой сыщикам, чтобы они не так громко смеялись. — Когда?

— Только что.

— Хорошо. Скажите, что я еду. Ничего нового?

— Ничего существенного.

— Об этом самом охраннике ничего не собрали?

— Нет, всякая ерунда...

— Какая именно? — спросил Мюллер машинально, скорее для порядка, стягивая при этом с соседнего стула свое пальто.

— Сведения о жене, о детях и родных.

— Ничего себе ерунда, — рассердился Мюллер. — Это не ерунда. Это совсем даже не ерунда в таком деле, дружище Шольц. Сейчас приеду, и разберемся в этой ерунде... К жене послали людей?

— Жена два месяца назад ушла от него.

— Что, что?!

— Он лежал в госпитале после контузии, а она ушла. Уехала с каким-то торговцем в Мюнхен.

— А дети?

— Сейчас, — ответил Шольц, пролистывая дело, — сейчас посмотрю, где его дети... Ага, вот... Нашел.

— Вы меньше говорите, Шольц. Меньше говорите и больше делайте.

— У него один ребенок, четырех месяцев. Она его сдала в приют.

«У русской грудной сын! — вдруг вспомнил Мюллер. — Ему нужна кормилица! А Рольф, наверное, переусердствовал с ребенком!»

— Как называется приют?

— Там нет названия. Приют в Па´нкове. Шиллерштрассе, 7. Так... Теперь о его матушке...

Мюллер не стал слушать данных о его матушке. Он швырнул трубку, медлительность его исчезла, он надел пальто и сказал:

— Ребята, сейчас может быть большая стрельба, так что приготовьте свои «бульдоги». Кто знает приют в Панкове?

— Шиллерштрассе, восемь? — спросил седой.

— Ты снова перепутал, — ответил Мюллер, выходя из квартиры. — Ты всегда путаешь четные и нечетные цифры. Дом семь.

— Улица как улица, — сказал седой, — ничего особенного. Там можно красиво разыграть операцию: очень тихо, никто не мешает. А путаю я всегда: это точно. С детства. Я болел, когда в классе проходили четные и нечетные.

И он засмеялся, и все остальные тоже засмеялись, и были они сейчас все похожи на охотников, которые обложили оленя.

Нет, Гельмут Кольдер не был связан со Штирлицем. Их пути нигде не пересекались. Он воевал с сорокового года. Он верил, что воюет за свою родину, за жизнь матери, трех братьев и сестры. Он верил в то, что воюет за будущее Германии против неполноценных славян, которые захватили огромные земли, не умея их обрабатывать; против англичан и французов, которые продались заокеанской плутократии; против евреев, которые угнетают простой народ, спекулируя на несчастьях людей. Он считал, что гений фюрера, который принял на себя тяжелое бремя — принести счастье германской нации, — будет сиять в веках.

Так было до осени сорок первого года, когда они шли с песнями по миру и пьяный воздух победы делал его и его товарищей по танковым частям СС веселыми, порой бесшабашными гуляками. Но после битвы возле Москвы, когда начались бои с партизанами и поступил приказ убивать заложников, он несколько растерялся. Он был крестьянином, и культ матери был в нем выше всех иных культов. Мать воспитала и его, и братьев, и сестру. Она работала с утра и до ночи после того, как умер отец, и не позволяла бросить школу до того дня, пока болезнь не свалила ее.

Когда первый раз его взводу приказали расстрелять сорок заложников возле Смоленска — там пустили с рельсов эшелон, — Гельмут запил: перед ним стояли женщины с детьми и старики. Женщины прижимали детей к груди, закрывали им глаза и просили, чтобы их поскорее убили...

Он заметил потом в России, что матери здесь — так же, как в Германии, отдавали последнюю картофелину детям и когда смотрели, как дети едят, в глазах у них были слезы.

После первого расстрела Гельмут не мог прийти в себя. Не он один запил: многие его товарищи молча тянули из бутылок водку, и никто не рассказывал смешных анекдотов, никто не играл на аккордеонах. А потом они снова ушли в бой, и ярость схваток с русскими вытеснила воспоминание о том кошмаре.

Когда он приехал на побывку, их соседка с дочкой пришли в гости к матери. Ее звали Луиза. Она была хорошенькая, ухоженная и чистенькая. Гельмут видел ее во сне — каждую ночь. Он приглашал ее в кино, и они гуляли до утра. Он был на десять лет старше, поэтому чувствовал к ней нежность. Он мечтал, какой она будет женой и матерью. Гельмут всегда мечтал о том, чтобы в его доме возле вешалки стояло много детских башмачков: он любил детей. Как же ему не любить детей, когда он сражался за их счастье, за их будущее?!

Во время следующего отпуска Луиза стала его женой. Когда он уехал на фронт, Луиза тосковала два месяца. А когда поняла, что забеременела, ей стало скучно и страшно. Она уехала в город и в первую же ночь — номера в гостинице не было, а дом, в котором жили знакомые Гельмута, разбомбили — пошла спать с офицером из люфтваффе.

Когда родился ребенок, она отдала его в приют. Гельмут в это время лежал в госпитале после тяжелой контузии. Он вернулся домой, и ему сказали, что Луиза уехала с другим. Он вспомнил русских женщин: однажды его приятель за пять банок консервов переспал с тридцатилетней учительницей — у нее была девочка: ребенка было нечем кормить. Наутро русская повесилась; она оставила соседям девочку, положив в пеленки портрет ее отца и эти самые банки с консервами. А Луиза, член гитлерюгенд, настоящая арийка, а не какая-то дикая славянка, бросила их девочку в приют, как последняя шлюха.

Он ходил в приют раз в неделю, и ему изредка позволяли гулять с дочкой. Он играл с ней, пел ей песни, и любовь к ней сделалась у него какой-то истеричной и жалостливой. Он увидел, как русская радистка укачивала своего мальчика, и тогда впервые спросил себя: «Что же мы все наделали? Какие же мы все были злодеи! Они такие же люди, как мы, и так же любят своих детей, и так же готовы умереть за них».

И когда он увидел, что делает Рольф с младенцем, решение пришло к нему не от разума, а от чувства. В Рольфе и Барбаре, смотревшей, как собираются убить двухнедельного младенца, — он увидел Луизу, которая стала для него символом предательства.

Вернувшись в приют — прошло полчаса, а ему сказали что через полчаса можно прийти за девочкой, — он стоял возле деревянного окна, выкрашенного белой эмалированной краской, и в нем постепенно отходила та страшная, чужая напряженность, которая стала его вторым естеством, когда он увидел красное тельце русского ребенка в руках Рольфа. Он чувствовал, как в нем что-то надломилось, все чаще и чаще по телу пробегал озноб, и вся левая — контуженая — половина сделалась холодной и одновременно бесчувственной к холоду.

— Добрый день, — сказал он женщине, которая выглянула в окошко. — Урсула Кольдер... Моя дочь... Мне позволяют...

— Да. Я знаю. Но сейчас девочка должна спать...

— Я уезжаю. Я уезжаю на фронт. Я погуляю с ней, и она поспит у меня на руках... А когда придет время менять пеленки, я принесу ее вам...

— Боюсь, что доктор не разрешит, мой господин...

— Я ухожу на фронт, — повторил Гельмут, — вы не можете лишить меня возможности увидеть ребенка.

— Хорошо... Я понимаю... Я постараюсь. Подождите, пожалуйста, один момент.

Ждать ему пришлось не один момент, а десять минут, и все тело его била дрожь, и зуб не попадал на зуб.

Окошко открылось, и ему протянули белый конверт. Лицо девочки было закрыто ослепительно белой пеленкой.

— Вы хотите выйти на улицу?

— Что? — не понял Гельмут.

Слова сейчас доходили до него издалека, как сквозь плотно затворенную дверь. У него так бывало после контузии, когда он очень волновался. Несколько раз он терял сознание на улице: это случалось с ним, когда он видел разбитые во время налетов госпитали и детские приюты.

— Если вы хотите выйти с девочкой погулять — тогда мы дадим вам коляску.

— Зачем?

— Чтобы не держать ее на руках.

— Нет, спасибо, мне как раз очень приятно подержать ее на руках.

— Вам целесообразнее пройти в наш садик — там тихо и, если начнется налет, вы сможете быстро спуститься в убежище.

— Хорошо. Я только посмотрю — не пришел ли за мной автобус, и пройду в дом...

— В какой дом?

— В сад... Простите, в сад...

— Вы не плохо себя чувствуете?

— Нет. А что?

— Вы очень бледный...

— Нет, нет, — сказал Гельмут и вышел на улицу.

Он вышел на дорогу и услышал скрип тормозов у себя за спиной. Военный шофер остановил машину в двух шагах от Гельмута и, высунувшись в окно, закричал:

— Слепой! Ты что, не видишь машины?!

Гельмут прижал дочку к груди и, пробормотав что-то, потрусил к входу в подвал. Кэт ждала его, стоя возле двери. Мальчик лежал на ящике. Он спал, ворочаясь во сне.

— Сейчас, — сказал Гельмут, протягивая Кэт дочку, — подержите ее, я побегу на остановку. Там видно, когда из-за поворота подходит автобус. Я успею прибежать за вами.

Он увидел, как Кэт бережно взяла его девочку, и снова в глазах у него закипели слезы, и он побежал на улицу.

— Лучше вместе, — сказала Кэт, — давайте лучше вместе!

— Ничего, я сейчас, — ответил он, остановившись в дверях. — Все-таки они могут иметь ваши фотографии, а я до контузии был совсем другим. Сейчас, ждите меня.

Он засеменил по улице к остановке. Улица была пустынной.

«Так, приют эвакуируют, и я лишусь девочки. Как ее потом найдешь? А если погибать под бомбами — то лучше вместе. И эта женщина сможет ее покормить — кормят ведь близнецов... И потом за это бог мне все простит. Или хотя бы тот день под Смоленском».

Начался дождик. Он был промозглым, холодным, но — подумал Гельмут — все равно весенний дождик всегда к теплу.

«Только бы не увидели эти санитарки из приюта, как мы садимся в автобус. Нам доехать до Зоо — и там мы сядем в поезд. Или пойдем с беженцами. Здесь легко затеряться. И она будет кормить девочку, пока мы не приедем в Мюнхен. А там поможет мама. Там можно будет найти кормилицу. Хотя они ведь будут искать меня... К маме нельзя идти. Надо просто уйти из этого города. Как только начнутся поля и как только мы войдем в лес, все сразу изменится. А можно пойти на север, к морю. К Хансу: в конце концов, кто может подумать, что я пошел к товарищу по фронту?»

Гельмут натянул свою шапку на уши. Озноб проходил. Левая часть тела постепенно согревалась.

«Хорошо, что пошел дождь, — думал он, — хоть что-то происходит... Когда ждешь и все тихо — это плохо, нервы выкручивает. А если сыпет снег или идет дождь — тогда как-то не так одиноко».

Дождь лил по-прежнему, но внезапно тучи разошлись, и высоко-высоко открылась далекая голубизна и краешек белого солнца.

«Вот и весна, — подумал Гельмут. — Теперь недолго ждать травы...»

Он увидел, как из-за поворота вылезла тупая морда автобуса. Гельмут было повернулся, чтобы бежать к развалинам дома, где ждала Кэт, но увидел, как из-за автобуса выскочили две черные звероподобные машины и, наперекор всем правилам движения, понеслись к детскому приюту. Гельмут снова почувствовал, как у него ослабли ноги и захолодела левая рука, — это были машины гестапо. Первым его желанием было бежать, но он понял, что они заподозрят бегущего и сразу же схватят русскую с его девочкой и увезут к себе; он успел сообразить, что лучше всего ему стоять на месте, а когда они проедут, уйти через проходные дворы. «Им скажут, что я только что взял девочку, и они начнут искать вокруг. И сразу найдут русскую в подвале. А она не скажет, что это моя дочь. Она ведь им ничего не говорила тогда».

Он не очень-то понимал, что произойдет потом с его девочкой. Он боялся, что сейчас с ним снова может случиться приступ и его возьмут в беспамятстве. А потом возьмут девочку, станут ее раздевать и подносить к окну, а ведь еще только-только начинается весна и когда-то еще будет тепло... А так она услышит, и все поймет, эта русская. Не может быть, чтобы она оказалась неблагодарной. Не может быть, чтобы...»

Гельмут вышел на асфальт и, вскинув руку с парабеллумом, выстрелил несколько раз в ветровое стекло первой машины. И последнее, что он подумал после того, как услышал автоматную очередь, и еще перед тем, как осознал свою последнюю в этой жизни боль: «Я же не сказал ей, как зовут девоч...»

И это его мучило еще какое-то мгновение, прежде чем он умер.

— Нет, мой господин, — говорила сестра милосердия, выносившая девочку Гельмуту, — это было не больше десяти минут тому назад...

— А где же девочка? — хмуро интересовался седой сыщик, стараясь не глядеть на труп своего товарища с крашеными волосами. Он лежал на полу, возле двери, и было видно, как он стар: видимо, последний раз он красил волосы давно, и шевелюра его была двухцветной — пегой у корешков и ярко-коричневой выше.

— По-моему, они уехали на машине, — сказала вторая женщина, — рядом с ним остановилась машина.

— Что, девочка сама села в машину?

— Нет, — ответила женщина серьезно, — она сама не могла сесть в машину. Она ведь еще грудная...

Мюллер сказал:

— Посмотрите здесь все как следует, мне надо ехать к себе. Вторую машину сейчас пришлют, она уже выехала... А как же девочка могла очутиться в машине? — спросил он, обернувшись у двери. — Какая была машина?

— Большая.

— Грузовик?

— Нет. Легковая. Зеленая...

— Номер вы, конечно, не запомнили?

— Я не обратила внимания.

— Тут что-то не так, — сказал Мюллер и отворил дверь. — Поглядите в домах вокруг... Что-то здесь не так.

— Кругом развалины.

— И там посмотрите, — сказал он, — а в общем-то все это настолько глупо и не профессионально, что работать практически невозможно. Мы не сможем понять логику непрофессионала.

— А может, он хитрый профессионал? — сказал седой, закуривая.

— Хитрый профессионал не поехал бы в приют, — ответил Мюллер и вышел: только что, когда он звонил к Шольцу, тот сообщил ему, что явка в Берне провалена и захвачена швейцарской полицией, потому что русский связной, привезший шифр, покончил жизнь самоубийством.

Отправив в Берлин, Штирлицу, открытку с видом Лозанны, как было уговорено, пастор Шлаг вернулся к себе: он жил при кирхе Святого Лаврентия — здесь, как сказал ему Штирлиц, когда перечислял места, в которых можно будет найти приют, гестапо до него не дотянется. Комната, где он жил, была небольшой, со сводчатым высоким потолком. Этот сводчатый белый, слишком белый потолок был единственно монастырским в этой комнате: мебель стояла мягкая, обитая неожиданно ярким бордовым плюшем.

Шлагу объяснили, что эта комната предназначена для иностранцев, которые по каким-либо причинам не могут или не хотят останавливаться в отелях. Эти иностранцы, подчеркнули собеседники пастора, приезжали сюда с миссиями мира, призванными спасти европейцев от взаимного уничтожения.

Шлаг сел к окну и долго смотрел на город: здесь не было светомаскировки, витрины магазинов и входы в кинотеатры были иллюминированы разноцветными лампочками. Шлаг не уставал наблюдать за людьми: он уже много лет не видел так много молодых лиц. Поэтому в Германии ему последнее время стало казаться, что мир постарел.

В дверь постучались.

— Да. Прошу вас.

— Хотите кофе? — спросил старенький служитель.

— Нет, благодарю вас.

— Если захотите кофе, чаю или воды — ко мне можно позвонить.

— Спасибо.

— Тогда я пойду. Спокойной ночи, пастор...

— Спокойной ночи. Да, я хотел вас спросить: может быть, у вас есть люминал? Или бром? Я никак не могу спать...

— Я спрошу. Сейчас я вернусь.

После сегодняшней беседы с бывшим канцлером Германии Брюнингом, которого пастор хорошо знал по двадцатым годам, ему казалось, что без лекарства ему вообще не уснуть. Он не мог сразу сесть к столу, чтобы записать впечатления сегодняшнего дня. Впечатления были столь неожиданны и страшны, что сначала пастору надо было успокоиться, постараться заново оценить все услышанное им от Брюнинга, а уже после доверить все это бумаге.

«В начале беседы, — начал он писать медленно, останавливаясь после каждого слова, — экс-канцлер Брюнинг интересовался судьбой наших общих знакомых, выражал восторг мужеством человека, который помог мне бежать, не оговаривая этот рискованный шаг никакими условиями — ни предварительными, ни последующими; расспрашивал о тех заключенных, с которыми мне приходилось встречаться в тюрьме и в концентрационном лагере. Когда я перевел разговор в русло интересующей нас проблемы, Брюнинг сказал: «Отсутствующие — всегда неправы. Я перестал быть интересен Белому дому или Вайтхоллу, поскольку они — реальные политики, обладающие силой, а я — бывший политик, лишенный реального влияния. Мы говорим на разных языках, и, бесспорно, я кажусь им дилетантом: никто так быстро не теряет профессионализма, как политик, лишенный власти». На мой вопрос: кто в таком случае может считаться серьезным политиком в Германии после того, как Гиммлер уничтожил лучших представителей оппозиции, Брюнинг ответил: «Гиммлер». Когда я начал опровергать его, отмечая, что в этом его утверждении может проявляться и ущемленное честолюбие, и усталость, и скептицизм, и оторванность от родины, Брюнинг предложил мне ознакомиться с документом. Более того, в дальнейшем он разрешил мне сделать выписки. Поначалу я был поражен содержанием этого документа, однако потом высказал предположение, что этот документ может быть фальсификацией нацистов. Брюнинг ответил, что он бы с радостью согласился со мной, если бы не верил в истинность этого документа. Я поинтересовался, насколько, с его точки зрения, можно считать представительными немецких контрагентов в переговорах, Брюнинг ответил, что сколько-нибудь категоричный ответ будет в определенной мере дезинформирующим, поскольку в условиях гитлеровской диктатуры принимать решения может лишь один фюрер, либо тот из его ближайших помощников, который решится свалить Гитлера, взяв всю полноту власти в свои руки. Такими людьми Брюнинг считает в первую голову рейхсмаршала Геринга или Бормана. Он сказал, что не верит в реальность выдвижения Гиммлера на первое место. «Его хотят определенные круги на Западе, но, вероятно, широкое общественное мнение никогда не согласится с тем, чтобы демократы сели за стол переговоров с Гиммлером, олицетворяющим ужас национал-социализма. И хотя именно Гиммлер является самой сильной фигурой сегодняшней Германии, трудно представить себе реальную возможность переговоров с ним». Я спросил, насколько серьезными были намерения союзников искать реальные пути к миру с Германией. Брюнинг ответил, что такие переговоры — с кем и где они проходят, он не может мне сообщить — сейчас либо уже подошли к самому кульминационному моменту, либо приближаются к нему. Я спросил его, насколько точными данными он располагает. Брюнинг ответил, что политик, находящийся в эмиграции, как правило, пользуется хорошо проверенными сплетнями. Когда я сказал ему, что мои друзья, оставшиеся в Германии, поручили мне прозондировать возможность серьезных переговоров с союзниками, чтобы прекратить кровопролитие и дать человечеству желанный мир и покой, Брюнинг поинтересовался, кто эти люди. Не получив достаточно точного ответа на вопрос, он предложил мне еще раз ознакомиться с записью беседы американца и немца для того, чтобы я в своих дальнейших поисках мира был подготовлен к возможной разности точек зрения. Ниже привожу запись этой беседы...»

Рано утром к Шелленбергу позвонили из группы работы с архивом Бормана.

— Кое-что появилось, — сказали ему, — если вы придете, бригадефюрер, мы подготовим для вас несколько документов.

— Сейчас буду, — коротко ответил Шелленберг.

Приехав, он, не раздеваясь, подошел к столу и взял несколько листков бумаги.

Пробежав их, он удивленно поднял брови, потом не спеша разделся, бросив пальто на спинку стула, и сел, подломив под себя левую ногу. Документы были действительно в высшей мере интересные. Первый документ гласил:

«В день X подлежат изоляции Кальтенбруннер, Поль, Шелленберг, Мюллер». Фамилия Мюллера была вычеркнута красным карандашом, и Шелленберг отметил это большим вопросительным знаком на маленькой глянцевитой картонке — он держал пачку таких глянцевитых картонок в кармане и на своем столе, чтобы делать на них пометки. «Следует предположить, — говорилось далее в документе без подписи и без адресата, — что изоляция вышеназванных руководителей гестапо и СД будет своеобразной акцией отвлечения. Поиски изолированных руководителей, отвечавших за конкретные проблемы, будут владеть умами всех тех, кому это выгодно: как с точки зрения оперативной, так и в стратегической устремленности».

Далее в документе приводился список на 176 человек.

«Эти офицеры гестапо и СД могут — в той или иной мере — пролить свет не через основные посылы, но через второстепенные детали на узловые вопросы внешней политики рейха. Бесспорно, каждый из них, сам того не зная, является мозаикой — бессмысленной с точки зрения индивидуальной ценности, но бесценной в подборе всех остальных мозаик. Следовательно, эти люди могут сыграть службу врагам рейха, заинтересованным в компрометации идеалов национал-социализма практикой его строительства. С этой точки зрения операции каждого из перечисленных выше офицеров, будучи собранными воедино, выведут картину неблагоприятную для рейха. К сожалению, в данном случае невозможно провести строгий водораздел между установками партии и практикой СС, поскольку все эти офицеры являются ветеранами движения, вступившими в ряды НСДАП в период с 1927 по 1935 год. Следовательно, изоляция этих людей также представляется целесообразной и правомочной».

«Понятно, — вдруг осенило Шелленберга. — Он кокетничает, наш партийный лидер. Мы это называем «ликвидацией». Он это называет «изоляцией». Значит, меня следует изолировать, а Мюллера стоит сохранить. Собственно, этого я и ожидал, смешно было бы рассчитывать на иное. Занятно только, что они оставили в списке Кальтенбруннера. Хотя это можно понять: Мюллер всегда был в тени, его знают только профессионалы, а Кальтенбруннер начал раскачиваться на люстре, он теперь широко известен в мире. Его погубит честолюбие — я всегда так думал. А меня погубило то, что я хотел быть нужным рейху. А я мог быть нужным ему, узнавая тайны — у нас и за границей. В этом парадокс нашего государства — чем больше ты хочешь быть ему нужным, тем больше ты рискуешь; такие, как я, не имеют права просто унести в могилу государственные тайны, ставшие тайнами личными. Между жизнью и естественной смертью будет тот люфт времени, когда я смогу этими тайнами поделиться с кем-то. Таких, как я, надо выводить из жизни — внезапно и быстро... Как Гейдриха...»

Он внимательно просмотрел фамилии людей, внесенных в списки на «изоляцию». Он нашел множество своих сотрудников. Под номером 142 был штандартенфюрер СС Штирлиц.

То, что Мюллер был вычеркнут из списков, а Штирлиц оставлен, свидетельствовало о страшной спешке и неразберихе, царившей во время эвакуации партийного архива. Указание внести коррективы в списки пришло от Бормана за два дня до эвакуации, однако в спешке, видимо, фамилию Штирлица пропустили, а может быть смотрели только первые страницы документов, где значились фамилии людей наиболее известных. Это и спасло Штирлица — не от «изоляции» в будущем от рук доверенных людей Бормана, но от «ликвидации» людьми Шелленберга: они это делали лучше и быстрее — такова уж была их профессия.

— Что-нибудь случилось? — спросил Штирлиц, когда Мюллер вернулся в подземелье. — Я отчего-то волновался...

— Правильно делали, — согласился Мюллер. — Я тоже волновался.

— Я вспомнил, — сказал Штирлиц.

— Что именно?

— Откуда на чемодане русской могли быть мои пальцы... Где она, кстати? Я думал, вы устроите нам свидание... Так сказать, очную ставку...

— Она в больнице. Скоро ее привезут.

— А что с ней случилось?

— С ней-то ничего... Просто, чтобы она заговорила, Рольф переусердствовал с ребенком.

«Врет, — понял Штирлиц. — Он бы не стал сажать меня сюда, если бы Кэт заговорила. Он рядом с правдой, но он врет».

— Ладно, время пока терпит.

— Почему «пока»? Время просто терпит.

— Время пока терпит, — повторил Штирлиц. — Если вас действительно интересует эта катавасия с чемоданом, то я вспомнил. Это стоило мне еще нескольких седых волос, но правда всегда торжествует — это мое убеждение.

— Радостное совпадение наших убеждений. Выкладывайте факты.

— Для этого вы должны вызвать всех полицейских, стоявших в зоне оцепления на Байрёйтерштрассе — я там остановился, и мне не разрешили проехать даже после предъявления жетона СД. Тогда я поехал в объезд, через Кепеникштрассе. Там меня тоже остановили, и я очутился в заторе. Я пошел посмотреть, что случилось, и полицейские — молодой, но, видимо, серьезно больной парень, скорее всего туберкулезник, и его напарник, того я не очень хорошо запомнил — его лицо было в копоти, — не позволяли мне пройти к телефону позвонить Шелленбергу. Я предъявил им жетон и пошел звонить. Там стояла женщина с детьми, и я вынес ей из развалин коляску. Потом я перенес подальше от огня несколько чемоданов. Вспомните фотографию чемодана, найденного после бомбежки, в деле. Раз. Сопоставьте его обнаружение с адресом, по которому жила пианистка, — два. Вызовите полицейских из оцепления, которые видели, как я помогал несчастным переносить их чемоданы, — три. Если хоть одно из моих доказательств окажется ложью — дайте мне пистолет с одним патроном: иного выхода у меня нет, и ничем иным свое алиби я не смогу доказать.

— Хм, — усмехнулся Мюллер. — А что? Давайте попробуем. Это все логично. Сначала послушаем наших немцев, а потом побеседуем с вашей русской.

— С нашей русской, — тоже улыбнулся Штирлиц, — или вы впрямь считаете меня русским агентом?

— Хорошо, хорошо, — сказал Мюллер, — не хватайте меня за язык...

Он вышел, чтобы позвонить к начальнику школы фюреров полиции оберштурмбанфюреру СС доктору Хельвигу, который жил в Шарлотенбурге, на Шлоссштрассе, в помещении школы, а Штирлиц продолжал анализировать ситуацию: «Даже если они сломали девочку — а он намекнул про ее сына: они могли мучить маленького, и она бы не выдержала этого, но у них что-то сорвалось, — они бы не повезли ее в госпиталь, они бы привезли Кэт сюда, получись у них так, как они замышляли... Но даже если она сказала, что знает меня, у нее нет никаких фактов: машину мою она не видела, имени не знает, то, что я в СС, — смешно не знать, побывав в моем кабинете. Где я живу? Знает. Но это я мог ей сказать. Она знает адрес, но ни разу у меня не была. Значит, тогда я пущу в ход козырь Бормана. Если бы Плейшнер был у них, они бы тоже не стали ждать — в таких случаях промедление глупо, упускаешь инициативу».

— Вас кормили? — спросил Мюллер, вернувшись. — Может, перекусим?

— Пора бы, — согласился Штирлиц.

— Я попросил принести нам сверху чего-нибудь.

— Спасибо. Вызвали людей?

— Вызвал.

— Вы плохо выглядите...

— Э, — махнул рукой Мюллер. — Хорошо еще, что вообще живу. А что вы хитро намекали про «пока»? «Пока есть время»... Давайте, высказывайтесь — чего уж там...

— Сразу после очной ставки, — ответил Штирлиц. — Сейчас нет смысла. Если мою правоту не подтвердят — нет смысла говорить о «пока».

Открылась дверь, и охранник внес поднос, покрытый белой крахмальной салфеткой. На подносе стояла тарелка с вареным мясом, хлеб, масло и два яйца в голубых подставочках.

— В такой тюрьме, да еще в подвале, я бы согласился поспать денек-другой. Здесь даже бомбежек не слышно.

— Поспите еще...

— Спасибо... — рассмеялся Штирлиц.

— А что? — хмыкнул Мюллер. — Серьезно говорю... Мне нравится, как вы держитесь. Я тут беседовал с несколькими своими — они раскисали. Выпить хотите?

— Нет. Спасибо.

— Вообще не пьете?

— Боюсь, что вам известен даже мой любимый коньяк.

— Не считайте себя фигурой, равной Черчиллю. Только о нем я знаю, что он любит русский коньяк больше всех остальных. Ладно... Не хотите, как хотите, а я выпью. Чувствую я себя действительно не лучшим образом.

Услыхав выстрелы, Кэт сразу поняла: случилось страшное. Она подбежала к выходу, выглянула и увидела две черные машины и Гельмута, который корчился посредине тротуара. Она бросилась обратно: ее сын лежал на ящике и тревожно возился. Девочка, которую она держала на руках, была спокойнее — почмокивала себе во сне. Кэт положила девочку рядом с сыном. Движения ее стали суетливыми, руки дрожали, и она прикрикнула на себя: «А ну! Тихо. Почему «тихо»? — успела подумать она, отбегая в глубь подвала. — Ведь я не кричала...»

Она шла, вытянув вперед руки, в кромешной темноте, спотыкаясь о камни и балки. Так они играли в войну у себя дома с мальчишками. Ее брали мальчишки — она слыла смелой. Сначала она была санитаркой, но потом в нее влюбился Талька Тутер из шестого подъезда, а он всегда был командиром у красных, и он сначала произвел ее в сестры милосердия, а потом велел называть Катю военврачом третьего ранга. Их штаб помещался в подвале дома на Спасо-Наливковском. Однажды в подвале погас свет. А подвал был большой, похожий на лабиринт. Начальник штаба заплакал от страха: его звали Игорь, и Талька взял его в отряд только потому, что тот был отличником. «Чтобы нас не называли анархистами, — объяснил свое решение Талька, — нам нужен хотя бы один примерный ученик. И потом я дал ему чин начальника штаба — какое значение может он играть в нашей войне? Никакого, — ответил Талька. — Будет сидеть в подвале и писать мои приказы. Штабы имели значение у белых, а у красных важен только один человек — комиссар». Когда Игорь заплакал, в подвале стало очень тихо, и Катя почувствовала, как растерялся Талька. Она почувствовала это по тому, как он сопел носом и молчал. А Игорь плакал все жалостливее, и вслед за ним начал всхлипывать кто-то еще из работников штаба. «А ну, тихо! — крикнул тогда Талька. — Сейчас я выведу вас. Сидеть на местах и не расходиться!» Он вернулся через десять минут, когда снова включили свет. Он был измазан в пыли, нос его был разбит. «Выключим свет, — сказал он, — надо научиться выходить без света — на будущее, когда начнется настоящая война». — «Когда начнется настоящая война, — сказал начальник штаба Игорь, — тогда мы станем сражаться на суше, а не в подвалах». — «А ты молчи. Ты снят с должности, — ответил Талька. — Слезы на войне — это измена народу! Понял? Ты — трус, вот кто ты!» Он вывернул лампочку, став на старый стол, принесенный сюда из дому. Он вывел всех из темного подвала, и тогда Катя первый раз поцеловала его.

«Он вел нас вдоль по стене, — думала она, — он все время держался руками за стену. Только у него были спички. Нет. У него не было спичек. Откуда у него могли взяться спички? Ему тогда было девять лет, он еще не курил».

Кэт оглянулась: она уже не видела ящика, на котором лежали дети. А впереди была такая же непроглядная тьма. Она испугалась, что заплутается здесь и не найдет пути назад, а дети там лежат на ящике, и сын вот-вот заплачет, потому что, наверное, у него все пеленки мокрые, и разбудит девочку, и сразу же их голоса услышат на улице. Она заплакала от ощущения беспомощности, от того, что почувствовала себя чужой и ненужной в этом мире. Она повернулась и пошла обратно, все время прижимаясь к стене. Она заторопилась и, зацепившись ногой за какую-то трубу, потеряла равновесие. Вытянув вперед руки, зажмурившись, она упала. На какое-то мгновение в глазах зажглись тысячи зеленых огней, а потом она потеряла сознание от острой боли в голове.

...Кэт не помнила, сколько времени она пролежала на земле: минуту или час. Открыв глаза, она удивилась какому-то странному шуму. Она лежала левым ухом на ребристом ледяном железе, и оно издавало странный звук, который Кэт впервые услыхала в горах, в ущелье, там, где стеклянно ярился прозрачно-голубой поток. Кэт решила, что у нее звенит в голове от сильного удара. Она подняла лицо, и гул прекратился. Вернее, он стал иным. Кэт хотела подняться на ноги и вдруг поняла: она упала головой на люк подземной канализации. Она ощупала руками ребристое железо и убедилась, что права. Эрвин говорил о мощной системе подземных коммуникаций в Берлине. Кэт рванула люк на себя: он не поддавался. Она стала ощупывать ладонями пол вокруг люка и нашла какую-то ржавую — на ощупь — железку. Она поддела ею люк и отодвинула его в сторону. Звук, скрытый этим ребристым металлическим люком, такой далекий, сейчас вырвался из глубины.

...Они тогда шли по синему ущелью в горах: Гера Сметанкин, Мишаня Великовский, он и она. Они еще тогда все время пели песню «Далеко-далеко за морем стоит золотая страна...»

Сначала в ущелье было жарко и остро пахло хвоей: леса здесь были синие, сплошь хвойные. Очень хотелось пить, оттого что подъем был крутым — по крупной и острой гальке. Воды не было, и все они очень удивлялись, отчего не было воды. Ведь по этому ущелью они должны были выйти на краснополянский снежник, значит по ущелью должен протекать поток. Но воды не было, и только ветер шумел в верхушках сосен, и этот мягкий шум подчеркивал огромную тишину. А потом галька стала не белой, иссушенной солнцем, а черной, а еще через десять минут они увидели ручеек в камнях и услыхали далекий шум, а после они шли вдоль синего яростного потока, и все кругом грохотало, и было холодно ногам. А потом они увидели снег, и, когда поднялись на снежник, снова стало тихо, потому что поток, вызванный таянием снегов, был под ними: они поднимались все выше и выше в снежную тишину, и какое-то незнакомое им чувство высокого торжества родилось в них среди этого снежного солнечного безлюдья...

Седой сыщик включил фонарик, и острый его луч обшарил подвал.

— Слушай, этого самого СС угрохали из одного пистолета, или они стреляли в него с двух рук? — спросил он сопровождавших его людей.

Кто-то ответил:

— Я звонил к ним в лабораторию. Данные еще не готовы.

— А говорят, в гестапо все делается за минуту. Тоже мне, болтуны. Ну-ка, взгляните кто-нибудь — у меня глаза плохо видят: это следы или нет?

— Мало пыли... Если бы это было летом...

— Если бы это было летом, и если бы у нас был доберман-пинчер, и если бы у доберман-пинчера была перчатка той женщины, которая ушла от СС, и если бы он сразу взял след... Ну-ка, это какой окурок?

— Старый. Видно — словно каменный.

— Вы пощупайте, пощупайте: видно это видно, в нашем деле все надо щупать... Слава богу, Гюнтер одинокий, а то как бы вы сообщили моей Марии, что я лежу дохлый и холодный на полу в морге?

Подошел третий сыщик: он осматривал весь подвал — нет ли выходов.

— Ну? — спросил седой.

— Там было два выхода. Но они завалены.

— Чем?

— Кирпичом.

— Пыли много?

— Нет. Там, как здесь, — битый камень, какая на нем пыль?

— Значит, никаких следов?

— Какие же следы на битых камнях...

— Пошли посмотрим еще раз — на всякий случай. Они же хитрые, эти сволочи.

Они пошли все вместе, негромко переговариваясь, то и дело выхватывая лучом фонаря из темноты подвала далекие уголки, забитые кирпичами и балками. Седой остановился и достал из кармана сигареты.

— Сейчас, — сказал он, — я только закурю.

Он стоял на металлическом ребристом люке.

Кэт слышала, как у нее над головой стояли полицейские. Она слышала, как они разговаривали. Слов она не разбирала, потому что далеко внизу, под ногами, грохотала вода. Она стояла на двух скобках, а в руках держала детей и все время смертельно боялась потерять равновесие и полететь с ними вниз, в эту грязную грохочущую воду. А когда услыхала над головой голоса, она решила: «Если они откроют люк, я шагну вниз. Так будет лучше для всех». Он почувствовала, как закряхтел мальчик: вот-вот он заплачет. Она не могла укачивать его — тогда равновесие ей никак не удержать.

— Вот черт, — сказал седой, — спички отсырели.

— У меня есть зажигалка.

— Спасибо... У меня скрошился камень, а кусок застрял под колесиком, и я никак его не могу оттуда выковырнуть — глаза сдают.

— Надо отдать мастеру.

— Я обыскался, — ответил седой, возвращая зажигалку, — во всем Берлине не осталось ни одной мастерской! Все мастера на фронте.

— Давайте я починю.

— Вот спасибо, дружок... Вы меня очень выручите.

— Дальше пойдем?

— Обязательно. Надо все осмотреть до конца, чтобы потом не мучила совесть.

И они двинулись дальше.

Мальчик заплакал. Сначала он завел тоненьким голоском, едва слышно, но Кэт показалось, что он кричит так громко, что все вокруг сразу же его услышат. Она склонилась к нему — так, чтобы не потерять равновесие, и стала тихонько, одними губами, напевать колыбельную. Но мальчик плакал все громче и громче.

— Тише, маленький, — прошептала Кэт, — пожалуйста, тише... «Он просит есть, — поняла она. — И он будет кричать до тех пор, пока я не дам ему грудь. А как я смогу дать ему грудь?»

Хорошо, что девочка по-прежнему спала. А внизу, далеко в темноте, грохотала вода.

«Но когда-нибудь они же уйдут отсюда? — подумала она. — Господи, помоги мне»...

16

Мюллер, Шольц и Штирлиц сидели в пустом кабинете следователя Холтоффа — на стульях, поставленных вдоль стены. Оберштурмбанфюрер Айсман открыл дверь и ввел полицейского в форме.

— Хайль Гитлер! — воскликнул тот, увидав Мюллера в генеральской форме.

Мюллер ничего ему не ответил и едва скрыл усмешку: для следственного эксперимента опознания сейчас нельзя было приглашать других сотрудников гестапо, чтобы не бросить преждевременную тень подозрения на Штирлица. Поэтому он поручил провести очные ставки или, точнее, опознания тем трем людям, которые были в курсе происходящего.

— Вы не знаете никого из этих трех людей? — спросил Айсман полицейского.

— Нет, — ответил полицейский, опасливо покосившись на колодку орденов и Рыцарский крест на френче Мюллера.

— Вы никогда не встречались ни с кем из этих людей?

— Как мне помнится — ни разу не встречался.

— Может быть, вы встречались мельком, во время бомбежки, когда стояли в оцеплении разрушенных домов?

— В форме-то приезжали, — ответил полицейский, — много в форме приезжало смотреть развалины. Так что я припомнить конкретно не могу...

— Ну, спасибо, — сказал Айсман, — пригласите войти следующего.

Когда полицейский вышел, Штирлиц сказал:

— Так они смогут опознать только рейхсфюрера. Ваша форма их сбивает.

— Ничего, не собьет, — ответил Мюллер. — Что же мне, сидеть голым?

— Тогда напомните им конкретное место хотя бы, — попросил Штирлиц. — Иначе им трудно вспомнить — они же стоят на улицах по десять часов в день, им все люди кажутся на одно лицо.

— Ладно, — согласился Мюллер, — помогите им... Этого-то вы не помните?

— Нет, этого я не видел. Я вспомню тех, кого видел.

Второй полицейский тоже никого не опознал. Только седьмым по счету вошел тот болезненный молодой шуцман, видимо туберкулезник.

«Если бы Мюллеру было выгодно сломать меня или если бы у него были точные доказательства — прямые: и от Кэт и от Плейшнера, — он бы со мной вел себя иначе. Он на распутье. Он ищет. У него нет заданного плана — это опять-таки мой шанс, это в мою пользу».

— Вы кого-нибудь видели из этих людей? — спросил Айсман.

— Нет. По-моему, нет...

— Вы стояли в оцеплении на Кепеникштрассе?

— Ах, да, да, — обрадовался шуцман, — вот этот господин показывал свой жетон. Я пропустил его к пожарищу.

— Он просил вас пропустить его?

— Нет... Просто он показал свой жетон, он в машине ехал, а я никого не пускал... И он прошел... А что? — вдруг испугался шуцман. — Если он не имел права... Я знаю приказ — пропускать всюду людей из СД и гестапо.

— Он имел право, — сказал Мюллер, поднявшись со стула, — он не враг, не думайте... Мы работаем все вместе... Он там что, искал роженицу на пожарище?

— Нет... Ту роженицу увезли еще ночью, а он ехал утром.

— Он искал вещи этой несчастной женщины... Вы помогали ему?

— Нет, — шуцман наморщил лоб, — он там, я помню, перенес кроватку какой-то женщине... Детскую кроватку... Нет, я не помогал, я был рядом...

— Она стояла возле чемоданов?

— Кто? Кроватка?

— Нет. Женщина.

— Вот этого я не помню. По-моему, там лежали какие-то чемоданы, но про чемоданы я точно не помню. Я запомнил кроватку, потому что она развалилась, и этот господин собрал ее и отнес к противоположному тротуару.

— Зачем? — спросил Мюллер.

— А там было безопаснее, и пожарные стояли на нашей стороне. А у пожарных шланги, они могли погубить эту кроватку, тогда ребенку было б негде спать, а так женщина потом устроила эту кроватку в бомбоубежище и он там спал — я видел...

— Спасибо, — сказал Мюллер, — вы нам очень помогли. Вы свободны.

Когда шуцман ушел, Мюллер сказал Айсману:

— Остальных освободить.

— Там должен быть еще пожилой, — сказал Штирлиц, — он тоже подтвердит.

— Ладно, хватит, — поморщился Мюллер. — Достаточно.

— А почему не пригласили тех, кто стоял в первом оцеплении, когда меня завернули?

— Это мы уже выяснили, — сказал Мюллер. — Шольц, вам все точно подтвердили?

— Да, обергруппенфюрер. Показания Хельвига, который в тот день распределял наряды и контактировался со службой уличного движения, уже доставлены.

— Спасибо, — сказал Мюллер, — вы все свободны.

Шольц и Айсман пошли к двери, Штирлиц двинулся следом за ними.

— Штирлиц, я вас задержу еще на минуту, — остановил его Мюллер.

Он дождался, пока Айсман и Шольц ушли, закурил и отошел к столу. Сел на краешек — все сотрудники гестапо переняли у него эту манеру — и спросил:

— Ну ладно, мелочи сходятся, а я верю мелочам. Теперь ответьте мне на один вопрос: где пастор Шлаг, дорогой Штирлиц?

Штирлиц сыграл изумление. Он резко обернулся к Мюллеру и сказал:

— С этого и надо было начинать!

— Мне лучше знать — с чего начинать, Штирлиц. Я понимаю, что вы переволновались, но не следует забывать такт...

— Обергруппенфюрер, я позволю себе говорить с вами в открытую.

— Позволите себе? А как — я?

— Обергруппенфюрер, я понимаю, что все разговоры Бормана по телефону ложатся на стол рейхсфюрера после того, как их просмотрит Шелленберг. Я понимаю, что вы не можете не выполнять приказов рейхсфюрера. Даже если они инспирированы вашим другом и моим шефом. Я хочу верить, что шофер Бормана арестован гестапо по прямому приказу сверху. Я убежден, что вам приказали арестовать этого человека.

Мюллер лениво взглянул в глаза Штирлица и почувствовал, как внутренне весь напрягся, — он ждал всего, но не этого.

— Почему вы считаете... — начал было он, но Штирлиц снова перебил его:

— Обергруппенфюрер, вам поручили скомпрометировать меня — любыми путями, на любых людях, при любой комбинации — для того, чтобы я не мог больше встречаться с партайгеноссе Борманом. Я видел, как вы строили наш сегодняшний день, — в вас было все, как обычно, но в вас не было вдохновения, потому что вы понимали, кому это выгодно и кому не выгодно положить конец моим встречам с Борманом. Зачем — я смогу рассказать вам только после того, как вернусь. Теперь у меня нет времени: в пять часов меня ждет Борман. Я не думаю, чтобы вам было выгодно убрать меня.

— Где вы встречаетесь с Борманом?

— Возле музея природоведения.

— Кто будет за рулем? Второй шофер?

— Нет. Мы знаем, что он завербован через гестапо — Шелленбергом.

— Кто это «мы»?

— Мы — патриоты Германии и фюрера.

— Вы поедете на встречу в моей машине, — сказал Мюллер, — это в целях вашей же безопасности.

— Спасибо.

— В портфель вы возьмете диктофон, запишете весь разговор с Борманом и обговорите с ним судьбу шофера. Вы правы: меня вынудили взять его и применить к нему третью степень устрашения. Потом вы вернетесь сюда, и мы прослушаем запись беседы вместе. Машина будет ждать вас там же, возле музея.

— Это неразумно, — ответил Штирлиц, быстро прикинув в уме все возможные повороты ситуации. — Я живу в лесу. Вот вам мой ключ. Поезжайте туда. Борман подвозил меня домой в прошлый раз: если бы шофер признался в этом, надеюсь, вы бы не мучили меня все эти семь часов.

— А может быть, мне пришлось бы выполнить приказ, — сказал Мюллер, — и ваши муки прекратились бы семь часов назад.

— Если бы это случилось, группенфюрер, вы бы остались один на один с многими врагами — здесь, в этом здании, и я не убежден, что вы бы победили.

Уже около двери Штирлиц спросил:

— Кстати, в этой комбинации, которую я затеял, мне очень нужна русская. Почему вы не привезли ее? И зачем такой голый фокус с шифром из Берна?

— Не так все это глупо, между прочим, как вам показалось. Мы обменяемся впечатлениями у вас, когда встретимся в Бабельсберге после беседы с Борманом.

— Хайль Гитлер! — сказал Штирлиц.

— Да ладно вам, — буркнул Мюллер, — у меня и так в ушах звенит...

— Я не понимаю... — словно натолкнувшись на какую-то преграду, остановился Штирлиц, не спуская руки с массивной медной ручки, врезанной в черное дерево двери.

— Бросьте. Все вы прекрасно понимаете. Фюрер не способен принимать решений, и не следует смешивать интересы Германии с личностью Адольфа Гитлера.

— Вы отдаете себе...

— Да, да, да! Отдаю себе отчет! Тут нет аппаратуры прослушивания, а вам никто не поверит, передай вы мои слова, — да вы и не решитесь их никому передавать. Но себе — если вы не играете более тонкой игры, чем та, которую хотите навязать мне, — отдайте отчет: Гитлер привел Германию к катастрофе. И я не вижу выхода из создавшегося положения. Понимаете? Не вижу. Да сядьте вы, сядьте. Еще есть двадцать минут, а ехать вам пять, от силы семь. Вы что, думаете — у Бормана есть свой план спасения? Отличный от планов рейхсфюрера? Вы об этом подумайте... Люди Гиммлера за границей под колпаком, он от агентов требовал дел, он не берег их. А ни один человек из германо-американских, германо-английских, германо-бразильских институтов не был арестован. Гиммлер не смог бы исчезнуть в этом мире. Борман может. Вот о чем подумайте. И объясните вы ему — подумайте только, как это сделать тактичнее, — что без профессионалов, когда все, и очень скоро, кончится крахом, он не обойдется. Большинство вкладов Гиммлера в иностранных банках — под колпаком союзников. А у Бормана вкладов в банках во сто крат больше, и никто о них не знает. Помогая сейчас ему повалить его противников, выговаривайте и себе гарантии на будущее, Штирлиц. Золото Гиммлера — это пустяки и игры. Это прикрытие золота Бормана. Гитлер прекрасно понимал, что золото Гиммлера — бесконтрольно, он понимал, что оно служит близким, тактическим целям. А вот золото партии, золото Бормана — оно не для вшивых агентов и перевербованных министерских шоферов, которые возят к ним любовниц под объективы Шелленберга, а для тех сотен тысяч интеллектуалов, которые — по прошествии времени — поймут, что нет в мире иного пути, кроме национал-социализма. Золото партии — это мост в будущее, это обращение к нашим детям, к тем, которым сейчас месяц, год, три года. Тем, кому сейчас десять, — мы не нужны: ни мы, ни наши идеи, они не простят нам голода и бомбежек. А вот те, которые сейчас еще ничего не смыслят, будут говорить о нас как о легенде, а легенду надо подкармливать, надо создавать тех сказочников, которые переложат наши слова на иной лад — тот, которым будет жить человечество через двадцать лет. Как только где-нибудь вместо слова «здравствуйте» произнесут «хайль» в чей-то персональный адрес — знайте, там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение! Сколько вам лет будет в 1965-м? Под семьдесят? Вы — счастливчик, вы доживете и будете играть партию: семьдесят лет — возраст расцвета политиков. А вот мне будет под восемьдесят... Поэтому меня волнуют предстоящие десять лет, и, если вы хотите делать вашу ставку, не опасаясь меня, а, наоборот, на меня рассчитывая, помните: Мюллер-гестапо — старый, уставший человек. Он не накопил денег, сидя в этом кресле. Он хочет спокойно дожить свои годы где-нибудь на маленькой ферме с голубым бассейном, и для этого готов сейчас поиграть в активность... И еще — этого, конечно, Борману говорить не следует, но сами-то запомните: чтобы из Берлина перебраться на маленькую ферму, в тропики, нельзя торопиться. Многие шавки фюрера побегут отсюда очень скоро — и попадутся... А когда в Берлине будет грохотать русская канонада и солдаты будут сражаться за каждый дом — вот тогда отсюда можно будет спокойно уйти, не хлопая за собой дверью... Уйти и унести тайну золота партии, которая известна только Борману и фюреру. А когда фюрер уйдет в небытие, надо быть очень необходимым Борману, он тогда станет Монте-Кристо двадцатого века. Так что сейчас идет борьба выдержек, Штирлиц, а в подоплеке-то — одна суть, одна... Простая и прекрасная человеческая суть... А теперь идите. Диктофон вам передаст Шольц около машины... Ну? Что вы? Я не поверю, если вы скажете, что убеждены в победе Гитлера. Не надо, не отвечайте. Просто, пока будете ехать, подумайте над моими словами. И отдайте себе отчет в том, как я вас перевербовал: за пять минут и без всяких фокусов. О Шелленберге мы поговорим сегодня на досуге. Но Борману вы должны сказать, что без моей прямой помощи у вас ничего в Швейцарии не выйдет.

— В таком случае, — медленно ответил Штирлиц, — ему будете нужны вы, а я стану лишним...

— Борман понимает, что один я ничего не сделаю — без вас. Не так-то у меня много своих людей в ведомстве вашего шефа...

Когда Штирлиц ушел, Мюллер долго сидел в кабинете Холтоффа один. Он сидел, опустив голову на грудь, ссутулившись, и руки его висели вдоль тела. Потом он тяжело поднялся и отправился к себе. Проходя мимо Шольца, он спросил:

— Ну?

— Там прочесали весь район, ее найти не удалось...

— Что передают люди, оставленные у Штирлица?

— Никто не звонил, никто не приезжал...

— Пусть еще посидят там. А когда машина Бормана двинется к Бабельсбергу, сообщите им, чтобы уходили. И пусть не курят в комнатах и не прожигают ковры пеплом. И передайте на все станции — задерживать всех молодых женщин с грудным младенцем. Всех, без исключения. Как только в руках младенец — пусть ведут в полицию. Фотографии там есть?

— Да, разосланы.

Мюллер кивнул головой, вошел к себе, открыл сейф, достал бутылку крестьянской баварской водки и сделал два больших глотка — прямо из горлышка.

Кэт чувствовала, как у нее немеют ноги. Девочка тоже проснулась, и теперь дети кричали вдвоем. Она уже поняла, что наверху, в подвале, их не слышно: она вспомнила, что шум потока донесся до нее, лишь когда она упала на этот самый металлический люк. Но страх мешал ей откинуть люк и вылезти. Она представляла себе до мелочей, как оттолкнет головой люк, как положит детей на камни и как распрямит руки и отдохнет хотя бы минуту перед тем, как вылезти отсюда. Она оттягивала время по минутам, заставляя себя считать до шестидесяти. Чувствуя, что начинает торопиться и играть в поддавки с собой, Кэт останавливалась и начинала считать заново. На первом курсе в университете у них был спецсеминар — «Осмотр места происшествия». Она помнила, как следователи с Петровки вели практический курс, учили обращать внимание на каждую мелочь. Она, видимо, поэтому, поначалу неосознанно, но по-звериному хитро, насыпала на крышку люка камней перед тем, как, прижав к себе детей правой рукой, левой поставить люк на место.

«Сколько прошло времени? — думала Кэт. — Час? Нет, больше. Или меньше? Я уже ничего не соображаю. Я лучше открою люк, и, если они здесь или оставили засаду, шагну вниз, и все кончится».

Она вдруг увидела — точно, как на фотографии, — комнату, лужицу крови, которая лилась из шеи Рольфа, его пальцы, которые медленно двигались, словно стараясь расцарапать паркет, и возле этих странно и замедленно двигавшихся пальцев она видела черную кобуру... Ей тогда было не до этой черной кобуры, она думала только о мальчике, который лежал на столе, возле открытого окна.

«Хотя зачем мне пистолет? Если шагнуть вниз — все будет так же быстро, — подумала Кэт. — Пистолет сейчас не нужен».

Она уперлась головой в люк, но люк не поддавался. Кэт напрягла ноги и снова толкнула головой люк.

«Они стояли на нем, — поняла она, — поэтому так трудно его открыть. Ничего страшного. Старое железо, ржавое, я раскачаю его головой, а потом, если он и тогда не поддастся, освобожу левую руку, дам ей отдохнуть, подержу детей правой, а левой открою люк. Конечно, открою. Пожалуй, что я сейчас возьму девочку в правую руку. Не уроню, конечно, не уроню, как же я смогу ее уронить. На всякий случай я захвачу зубами одеяло. Это просто на всякий случай. А левая рука отдохнет».

Она осторожно передвинула кричащую девочку на правую половину груди и хотела было поднять левую руку, но поняла, что сделать этого не может: рука затекла и не слушалась ее.

«Ничего, — сказала себе Кэт. — Это все не страшно. Сейчас руку начнет колоть иголками, а потом она согреется и станет слушаться меня. А правая удержит детей. Они же легенькие. Только бы девочка не очень билась. Она тяжелее моего. Старше и тяжелее...»

Кэт начала осторожно сжимать и разжимать пальцы. Она вспомнила старика, их соседа по даче. Высокий, худой, со странно блестевшими голубыми глазами, он приходил к ним на веранду и презрительно смотрел, как они ели хлеб и масло. «Это же безумие, — говорил он, — колбаса — это яд! Сыр — это яд! Это зловредные выбросы организмов! Хлеб? Это замазка! Надо есть сваренное в календуле мясо! Перец! Капусту! Репу! И в вас войдет вечность! Я могу жить миллион лет! Да, да, я знаю, вы думаете, что я — шарлатан! Нет, я просто позволяю себе думать смелее наших консервативных медиков! Нет болезней! Смешно лечить язву или туберкулез! Надо лечить клетку! Фундамент вечной молодости — это диета, дыхание и психотерапия! Вы умно кормите клетку, основу основ живого, вы мудро даете ей кислород, и вы поддерживаете ее тренингом, вы делаете ее своим союзником во время бесед с ней и с остальными миллиардами клеток, определяющих вашу субстанцию. Поймите, каждый из нас — не слабый человек, живущий во власти случаев и обстоятельств, но вождь многомиллионного клеточного, самого разумного из всех существовавших под солнцем государств! Звездных систем! Галактик! Поймите наконец, кто вы есть! Откройте глаза на самих себя. Научитесь уважать себя и ничего не бойтесь. Все страхи этого мира — эфемерны и смешны, если только понять призвание человека — быть человеком!»

Кэт попыталась было разговаривать со своими пальцами. Но дети кричали все громче, и она поняла, что времени на беседы с армией клеток у нее не осталось. Она подняла левую руку, которая все еще была чужой, и начала бесчувственными пальцами скрести люк над головой. Люк чуть подался. Кэт помогла себе головой, и крышка сдвинулась. Не посмотрев даже — есть ли кто в подвале или нет, Кэт положила детей на пол, вылезла следом за ними и легла рядом — обессиленная, ничего уже толком не понимающая: погоня подтолкнула ее к последней черте, когда человек становится зверем...

— Смерть отличается от жизни всего лишь двумя факторами: объемом и движением. Живой обитает в закрытом помещении, значительно большем, чем гроб. И имеет возможность это помещение, именуемое домом, семейным очагом, клиникой для душевнобольных, бардаком, парламентом, время от времени покидать. Или, наоборот, посещать. Вот, собственно, и вся разница, — сказал собеседник пастора — высокий худощавый итальянец, видимо, очень старый, но державшийся вызывающе молодо. — Я не боюсь показаться циником. Я приглашаю вас к откровенности, которая, впрочем, обязана быть циничной. Откровенность — это и есть высшая, разумная и целенаправленная субстанция цинизма. Или, наоборот, я никогда не задумывался над формулировками, веруя в импульсы чувствований.

— Мне горько слушать вас, — сказал пастор, — потому что сейчас, каждую минуту, в Германии умирают голодные женщины, а под бомбами погибают беззащитные дети. Можно строить алогичные умозаключения в дни мира, но в дни страшной войны... Это безжалостно.

— Опять-таки я не соглашусь с вами: каждый день мира чреват войной, и наоборот — страшные часы войны свидетельствуют о приближающихся днях мира. Мы живем в загадочной параболе. В подоплеке истории — непознанность геометрических форм, и даже дипломатия, эта лживая профессия, привлекает меня изяществом своих математических построений — если смотреть на нее с определенного расстояния.

— Мне трудно вести деловую беседу с вами, — сказал пастор, — а на дискуссию по проблемам — нет времени. Господа, любезно пообещавшие мне свою помощь, предупредили, что вы имеете возможность каким-то образом связать меня с теми, от кого зависят судьбы миллионов в Германии. Если мы сможем приблизить благородный мир хотя бы на день — нам многое простится в будущем.

— Пожалуйста. Я готов ответить вам на все вопросы.

— На все — не надо. Я перестану вам верить, если вы согласитесь отвечать на все вопросы.

— Разумно.

— Я не дипломат. Я приехал по поручению...

— Да, да, я понимаю. Мне уже передавали о вас кое-что. Первый вопрос: кого вы представляете?

— Простите, но сначала я должен услышать ваш ответ: кто вы? Я буду говорить о людях, оставшихся у Гитлера. Им грозит смерть — им и их близким. Вам — ничего не грозит, вы — в нейтральной стране.

— Вы думаете — в нейтральной стране не работают агенты гестапо? Но это — частность, это не имеет отношения к нашей беседе. Я — не американец. И не англичанин...

— Я это понял по вашему английскому языку. Вероятно, вы итальянец?

— Да — по рождению. Но я гражданин Соединенных Штатов, и поэтому вы можете говорить со мной вполне откровенно, если верите тем господам, которые помогли нам встретиться.

Пастор вспомнил запись беседы, с которой его ознакомил Брюнинг. Поэтому он сказал:

— Мои друзья на родине считают — и я разделяю их точку зрения полностью, — что скорейшая капитуляция всех немецких армий и ликвидация всех частей СС спасет миллионы жизней. Мои друзья хотели бы знать, с кем из представителей союзников мы должны вступить в контакт?

— Вы мыслите одновременную капитуляцию всех армий рейха: на западе, востоке, на юге и на севере?

— Вы хотите предложить иной путь?

— У нас разговор протекает в странной манере: в переговорах заинтересованы немцы, а не мы, поэтому условия также предстоит выдвигать нам, не правда ли? Для того чтобы мои друзья смогли вести с вами конкретные разговоры, мы должны знать, как этому учили нас древние, — кто? когда? сколько? с чьей помощью? В противном случае мы можем считать вас просто-напросто перевербованным агентом гестапо, либо человеком, лишенным достаточных гарантий, либо объектом, которого используют для дезинформации.

— Я — не политик. Может быть, вы правы... Но я прошу верить в мою искренность. Я не знаю всех тех, кто стоит за той группой, которая отправила меня сюда, но я знаю, что человек, представляющий эту группу, достаточно влиятелен.

— Это — игра в кошки-мышки. В политике все должно быть оговорено с самого начала. Только людям, читающим в газетах светскую хронику, кажется, что политики хитрят друг с другом, скрывая самое главное, изворачиваются и лгут. Политики торгуются, потому что для них нет тайн. Они взвешивают — что и почем. Когда они неумело торгуются, их — если они представляют тоталитарное государство — свергают соратники или — если они прибыли из парламентских демократий — прокатывают на следующих выборах. Я бы советовал вам передать вашим друзьям: мы не станем говорить с ними до тех пор, пока не узнаем, кого они представляют; их программу, в первую голову идеологическую, и те планы, которые они намерены осуществлять в Германии, заручись нашей помощью.

— Идеологическая программа понятна: она базируется на антинацизме.

— Это — первая ступень идеологии. А какой видится будущая Германия вашим друзьям? Куда она будет ориентирована? Какие лозунги вы предложите немцам? Если вы не можете ответить за ваших друзей, мне было бы интересно услышать вашу точку зрения.

— Моя точка зрения будет субъективной, — ответил пастор. — Во всяком случае, если вы опасаетесь коммунистической ориентации, то вы ошибаетесь. Но в такой же мере мне кажется чудовищной мысль о сохранении — хотя бы в видоизмененной форме — того или иного аппарата подавления германского народа, который имеется в Германии сейчас.

— Встречный вопрос: кто сможет удержать германский народ в рамках порядка, в случае если Гитлер уйдет? Люди церкви? Те, кто содержится в концентрационных лагерях? Или реально существующие командиры полицейских частей, решившие порвать с гитлеризмом?

— Полицейские силы подчинены в Германии рейхсфюреру СС Гиммлеру...

— Я слыхал об этом...

— Значит, речь идет о том, чтобы сохранить власть СС, которая, как вы считаете, имеет возможность удержать народ от анархии, в рамках порядка?

— А кто вносит подобное предложение? По-моему, этот вопрос еще нигде не дискутировался, — ответил итальянец, внимательно и — первый раз за весь разговор — без улыбки взглянув на пастора.

Пастор испугался — он понял, что проговорился: этот дошлый итальянец сейчас уцепится и вытащит из него все, что он знает о стенограмме переговоров американцев с СС, которую ему показал Брюнинг. Пастор знал, что врать он не умеет: его всегда выдает лицо.

А итальянец — один из сотрудников бюро Даллеса, вернувшись к себе, долго размышлял, прежде чем сесть за составление отчета о беседе.

«Либо он полный нуль, — думал итальянец, — не представляющий ничего в Германии, либо он тонкий разведчик. Он не умел торговаться, но он не сказал мне ничего. Пожалуй даже, он больше разбирается в том, чего хотим мы, нежели я в том, что могут они. Но его последние слова свидетельствуют о том, что им известно нечто о переговорах с Вольфом».

У Кэт не было денег на метро. А ей надо было поехать куда-нибудь, где есть печка и где можно покормить детей и перепеленать их. Если она не сделает этого, они погибнут, потому что уже много часов провели на холоде.

«Тогда уж лучше было все кончать утром, — по-прежнему как-то издалека думала Кэт. — Или в люке».

Понятие опасности притупилось в ней: она вышла из подвала и, не оглядываясь, пошла к автобусной остановке. Она не знала толком, куда поедет, как возьмет билет, где оставит — хоть на минуту — детей. Она сказала кондуктору, что у нее нет денег — все деньги остались в разбомбленной квартире. Кондуктор, проворчав что-то, посоветовал ей отправиться в пункт для приема беженцев. Кэт села возле окна и почувствовала, как проваливается в забытье: здесь было не так холодно, и ей сразу же захотелось спать. «Я не засну, — сказала она себе. — Я не имею права спать».

И — сразу же уснула.

Кэт чувствовала, как ее толкают и теребят за плечо, но никак не могла открыть глаз, ей было тепло, блаженно, и плач детей доносился тоже издалека.

Ей виделись какие-то странные, цветные видения: она подсознательно смущалась их безвкусной сентиментальности — вот она входит с мальчиком в какой-то дом по синему толстому и бесшумному ковру, мальчик уже сам идет — с куклой, наряженной в кринолины, в красном костюме, их встречает Эрвин, мама, сосед по даче, который обещал жить миллион лет...

— Майне даме! — Кто-то толкнул ее сильно — так, что она прикоснулась виском к холодному стеклу. — Майне даме!

Кэт открыла глаза. Кондуктор и полицейский стояли возле нее в темном автобусе.

— Что? — шепотом, прижимая к себе детей, спросила Кэт. — Что?

— Налет, — так же шепотом ответил кондуктор. — Пойдемте...

— Куда?

— В бомбоубежище, — сказал полицейский. — Давайте мы поможем вам нести детей.

— Нет, — сказала Кэт, прижимая к себе детей. — Они будут со мной.

Кондуктор пожал плечами, но говорить больше ничего не стал. Полицейский, поддерживая ее под руку, отвел в бомбоубежище. Там было тепло и темно. Где-то плакали дети. Кэт прошла в уголок — двое мальчиков поднялись со скамейки, уступив ей место.

— Спасибо.

Она положила детей рядом с собой и обратилась к девушке из гитлерюгенд, которая дежурила в убежище:

— Мой дом разбит, у меня нет даже пеленок, помогите мне! Я не знаю, что делать...

Девушка кивнула головой и отошла в темный угол, где сидели женщины с маленькими детьми: видимо, там было самое безопасное место. Вскоре девушка вернулась с пеленками.

— Пожалуйста, — сказала она, — здесь четыре штуки, вам этого должно хватить на первое время. Утром я советовала бы вам обратиться в ближайшее отделение «Помощи пострадавшим» — только надо иметь справку из вашего полицейского комиссариата и ваш аусвайс.

— Да, конечно, спасибо вам, — ответила Кэт и начала перепеленывать детей. — Скажите, а воды здесь нет? Воды и печки? Я бы постирала те пеленки, что есть, и у меня было бы восемь штук — на завтра мне бы хватило...

— Холодная вода есть, а мылом, я думаю, вас снабдят. Потом подойдите ко мне, я организую все это.

— Спасибо вам большое.

— Это моя обязанность.

Когда дети, наевшись, уснули, Кэт тоже притулилась к стене и решила поспать хотя бы полчаса. «Сейчас я ничего не соображаю, — сказала она себе, — у меня жар, я, наверное, простудилась в люке... Нет, они не могли простудиться, потому что они в одеялах и ножки у них сейчас были теплые. А я посплю немного и стану думать, как поступать дальше».

И снова какие-то видения, но теперь уже бессвязные, навалились на нее: быстрая смена синего, белого, красного и черного утомляла глаза. Она внимательно наблюдала за этой стремительной сменой красок. «Наверное, у меня двигаются глазные яблоки под веками, — вдруг отчетливо поняла Кэт, — это очень заметно, так говорил полковник Суздальцев в школе». И она испуганно поднялась со скамейки. Все вокруг дремали: бомбили где-то далеко, лай зениток и уханье бомб слышались как через вату.

«Я должна ехать к Штирлицу», — сказала себе Кэт и удивилась тому, как спокойно она сейчас размышляла — логично и четко. «Нет, — возразил в ней кто-то, — тебе нельзя к нему ехать. Ведь они допрашивали тебя о нем». «Да, но куда же мне тогда деться? Мне тогда лучше пойти самой в гестапо. Мне ведь нечего делать в Берлине, если я не смогу найти его». «Ты подведешь его и себя. Ты погубишь и себя и его».

Кэт снова уснула и спала полчаса. Открыв глаза, она почувствовала себя лучше. Пощупала лоб: он был горячий. «Конечно, я простудилась. У меня жар. Поэтому мне снились какие-то кошмары. Но это не страшно. От простуды никто не умирает».

И вдруг, хотя она и забыла, что думала о Штирлице, в глазах у нее родилась цифра: 42 75 41.

— Скажите, — она толкнула локтем юношу, который дремал, сидя рядом с ней, — скажите, здесь нет где-нибудь поблизости телефона?

— Что?! — спросил тот, испуганно вскочив на ноги.

— Тише, тише, — успокоила его Кэт. — Я спрашиваю: нет ли рядом телефона?

Видимо, девушка из гитлерюгенд услыхала шум. Она подошла к Кэт и спросила:

— Вам чем-нибудь помочь?

— Нет, нет, — ответила Кэт. — Нет, благодарю вас, все в порядке.

И в это время завыла сирена отбоя.

— Она спрашивала, где телефон, — сказал юноша.

— На станции метро, — сказала девушка. — Это рядом, за углом. Вы хотите позвонить к знакомым или родственникам?

— Да.

— Я могу посидеть с вашими малышами, а вы позвоните.

— Но у меня нет даже двадцати пфеннигов, чтобы опустить в автомат...

— Я выручу вас. Пожалуйста.

— Спасибо... Это недалеко?

— Две минуты.

— Если они начнут плакать...

— Я возьму их на руки, — улыбнулась девушка, — не беспокойтесь, пожалуйста.

Кэт выбралась из убежища. Метро было рядом. Лужицы возле открытого телефона-автомата искрились льдом. Луна была полной и голубой, радужной.

— Телефоны не работают, — сказал шуцман. — Взрывной волной испортило.

— А где же есть телефоны?

— На соседней станции... Что, очень надо позвонить?

— Очень.

— Пойдемте.

Шуцман спустился с Кэт в пустое здание метро, открыл дверь полицейской комнаты и, включив свет, кивнул головой на телефонный аппарат, стоявший на столе.

— Звоните, только, пожалуйста, быстро.

Кэт обошла стол, села на высокое женское кресло и набрала номер 42 75 41. Это был номер Штирлица. Слушая перемежающиеся длинные и короткие гудки, она не сразу заметила свою большую фотографию, лежавшую под стеклом, возле типографски напечатанного списка телефонов. Шуцман стоял за ее спиной и, неторопливо затягиваясь, курил.

Мюллер, сидевший в любимом кресле Штирлица, возле камина, спросил:

— А где разговор о шофере?

— Не уместился. Я же не мог говорить Борману: «Одну минуту, я перемотаю пленку, партайгеноссе Борман!» Я сказал ему, что мне удалось установить, будто вы, именно вы, приложили максимум усилий для спасения жизни шофера.

— Что он ответил?

— Он сказал, что шофер, вероятно, сломан после пыток в подвалах и он больше не сможет ему верить. Этот вопрос его не очень интересовал. Так что у вас развязаны руки, обергруппенфюрер. На всякий случай подержите шофера у себя и пусть его как следует покормят. А там — видно будет.

— Вы думаете, им больше не будут интересоваться?

— Кто?

— Борман.

— Смысл? Шофер — отработанный материал. На всякий случай, я бы подержал его. А вот где русская пианистка? Она бы сейчас очень нам пригодилась. Как там у нее дела? Ее уже привезли из госпиталя?

— Каким образом она могла бы нам пригодиться? То, что ей надлежит делать в радиоигре, она будет делать, но...

— Это верно, — согласился Штирлиц. — Это, бесспорно, очень все верно. Но только представьте себе, если бы удалось каким-то образом связать ее с Вольфом в Швейцарии. Нет?

— Утопия.

— Может быть. Просто — я позволяю себе фантазировать.

— Да и потом, вообще...

— Что?

— Ничего, — остановил себя Мюллер, — просто я анализировал ваше предложение. Я перевез ее в другое место, пусть с ней работает Рольф, по-моему, она сейчас для вас не годится.

— Он перестарался?

— Да... Несколько перестарался...

— И поэтому его убили? — негромко спросил Штирлиц. Он узнал об этом, когда шел по коридорам гестапо, направляясь на встречу с Борманом.

— Это — мое дело, Штирлиц. Давайте уговоримся: то, что вам надо знать от меня, — вы от меня будете знать. Я не люблю, когда подсматривают в замочную скважину.

— С какой стороны? — спросил Штирлиц жестко. — Я не люблю, когда меня держат за болвана в старом польском преферансе. Я игрок, а не болван.

— Всегда? — улыбнулся Мюллер.

— Почти.

— Ладно. Обговорим и это. А сейчас давайте-ка прослушаем еще раз этот кусочек...

Мюллер нажал кнопку «стоп», оборвавшую слова Бормана, и попросил:

— Отмотайте еще метров на двадцать.

— Пожалуйста. Я заварю еще кофе?

— Заварите.

— Коньяку?

— Я его терпеть не могу. Однажды, правда, я пил у Кальтенбруннера, это было неплохо. Вообще-то я пью водку. Коньяк ведь с дубильными веществами, это для сосудов плохо. А водка просто греет, настоящая крестьянская водка.

— Вы хотите записать текст?

— Не надо. Я запомню. Тут любопытные повороты...

«Борман. Знает ли Даллес, что Вольф представляет Гиммлера?

Штирлиц. Думаю, что догадывается.

Борман. «Думаю» в данном случае — не ответ. Если бы я получил точные доказательства, что он расценивает Вольфа как представителя Гиммлера, тогда можно было бы всерьез говорить о близком развале коалиции. Если они согласятся иметь дело с рейхсфюрером, тогда мне необходимо получить запись их беседы. Если она поступит потом к Геббельсу и будет использована на радио, я не знаю, как будут развиваться дальнейшие события в Кремле, Лондоне и Белом доме.

Штирлиц. А здесь? В Берлине?

Борман. Это — само собой разумеющееся. Меня сейчас это не волнует. Вернее, не только это волнует меня. Сможете ли вы добыть такую пленку?

Штирлиц. Сначала надо получить от Вольфа уверения в том, что он выступает как эмиссар Гиммлера.

Борман. Почему вы думаете, что он не дал таких заверений Даллесу?

Штирлиц. Я не знаю. Просто я высказываю предположение. Пропаганда врагов третирует рейхсфюрера, они считают его исчадием ада... Они, скорее всего, постараются обойти вопрос о том, кого представляет Вольф. Главное, что их будет интересовать, — сколь он силен, кого он представляет в плане военной силы.

Борман. Мне надо, чтобы они узнали, кого он представляет, от самого Вольфа. Именно от Вольфа... Или — в крайнем случае — от вас...

Штирлиц. Смысл?

Борман. Смысл... Смысл очень большой, Штирлиц... Поверьте мне, очень большой...

Штирлиц. Чтобы проводить операцию, мне надо понимать ее изначальную задумку. Этого можно было бы избежать, если бы я работал вместе с целой группой, когда каждый приносит шефу что-то свое и из этого обилия материалов складывается точная картина. Тогда мне не следовало бы знать генеральную задачу: я бы выполнял свое задание, отрабатывал свой узел. К сожалению, мы лишены такой возможности.

Борман. Как вы думаете, обрадуется Сталин, если позволить ему узнать о том, что западные союзники ведут переговоры не с кем-то, а именно с вождем СС Гиммлером? Не с группой генералов, которые хотят капитулировать, не с подонком Риббентропом, который совершенно разложился и полностью деморализован, но с человеком, который сможет из Германии сделать стальной барьер против большевизма...

Штирлиц. Я думаю, Сталин не обрадуется, узнав об этом...

Борман. Сталин не поверит, если об этом ему сообщу я. А что, если об этом ему сообщит враг национал-социализма? Например, ваш пастор? Или кто-либо еще...

Штирлиц. Вероятно, кандидатуры следует согласовать с Мюллером. Он может подобрать и устроить побег стоящему человеку.

Борман. Мюллер то и дело старается сделать мне любезность.

Штирлиц. Насколько мне известно, его положение крайне сложное: он не может играть ва-банк, как я, — он слишком заметная фигура. И потом, он подчиняется непосредственно Гиммлеру. Если понять эту сложность, я думаю, вы согласитесь, что никто иной, кроме него, не выполнит эту задачу, в том случае, когда он почувствует вашу поддержку.

Борман. Да, да... Об этом — потом. Это — деталь. О главном: ваша задача — не срывать переговоры, а помогать переговорам. Ваша задача — не затушевывать связь бернских заговорщиков с Гиммлером, а выявлять эту связь. Выявлять в такой мере, чтобы скомпрометировать ею Гиммлера в глазах фюрера, Даллеса — в глазах Сталина, Вольфа — в глазах Гиммлера.

Штирлиц. Если мне понадобится практическая помощь, с кем мне можно поддерживать контакт?

Борман. Выполняйте все приказы Шелленберга, это — залог успеха. Не обходите посольство, это их будет раздражать: советник по партии будет знать о вас...

Штирлиц. Я понимаю. Но, возможно, мне понадобится помощь против Шелленберга. Эту помощь мне может оказать только один человек — Мюллер. В какой мере я могу опираться на него?

Борман. Я не очень верю слишком преданным людям... Я люблю молчунов...»

В это время зазвонил телефон. Штирлиц заметил, как Мюллер вздрогнул.

— Простите, обергруппенфюрер, — сказал он, — может быть, это...

— Да, да... пожалуйста.

Штирлиц снял трубку:

— Здесь Штирлиц...

И вдруг он услыхал в трубке голос Кэт...

— Это я, — сказала она. — Я...

— Да! — ответил Штирлиц. — Сейчас буду, партайгеноссе. Где вас ждать?

— Это я, — повторила Кэт.

— Как лучше подъехать? — снова помогая ей, сказал Штирлиц, указывая Мюллеру пальцем на диктофон — мол, Борман.

— Я в метро... Я в полиции...

— Как?

— Я зашла позвонить к вам...

— Где это?

Он выслушал адрес, который назвала Кэт, потом еще раз повторил «да, партайгеноссе» и положил трубку. Времени для раздумья не было. Если его телефон продолжали слушать, то данные Мюллер получит лишь под утро. Там видно будет, что предпринять дальше. Главное — вывезти Кэт. Он уже знает многое, остальное можно додумать. Теперь — Кэт.

Она осторожно опустила трубку и взяла свой берет, которым укрыла то место на столе, где под стеклом лежало ее фото. Шуцман по-прежнему не смотрел на нее. Она шла к двери, словно неживая, опасаясь окрика за спиной. Но люди из гестапо уведомили полицию, что хватать следует, во-первых, женщину молодую, двадцати пяти лет, а во-вторых, с ребенком на руках. А тут была седая баба лет сорока и детей у нее на руках не было, а то, что глаза похожи, — так сколько таких похожих глаз в мире?

— Может быть, вы подождете меня, обергруппенфюрер?

— А Шольц побежит докладывать Гиммлеру, что я отсутствовал — неизвестно где — больше трех часов? В связи с чем этот звонок? Вы не говорили мне о том, что он должен звонить...

— Вы слышали — он просил срочно приехать...

— Сразу после беседы с ним — ко мне. Ночевать я буду у себя в кабинете.

— Вы считаете, что Шольц работает на хозяина?

— Боюсь, что начал. Он глуп, я всегда держал исполнительных и глупых секретарей. Но, оказывается, они хороши в дни побед, а на грани краха они начинают метаться, стараясь спасти себя... Дурачок, он думает, что я хочу погибнуть героем... А рейхсфюрер — хорош: он так конспирирует свои поиски мира, что даже мой Шольц смог понять это... Шольца не будет: дежурит какой-то фанатичный мальчик — он к тому же пишет стихи...

17

Через полчаса Штирлиц посадил в машину Кэт. Еще полчаса он мотался по городу, наблюдая, нет ли за ним хвоста, — и слушал Кэт, которая, плача, рассказывала ему про то, что случилось с ней сегодня. Слушая ее, он старался разгадать — было ли ее поразительное освобождение частью в дьявольской игре Мюллера или произошел тот случай, который известен каждому разведчику и который бывает только раз в жизни.

Он мотался по городу, потом поехал по дорогам, окружавшим Берлин. В машине было тепло, и Кэт сидела рядом, а дети спали у нее на коленях, и Штирлиц продолжал рассуждать: «Если я попадусь теперь, когда Мюллер получит данные о разговоре с женщиной, а не с Борманом, я провалю все. И у меня уже не будет возможности сорвать игру Гиммлера в Берне».

Штирлиц затормозил возле дорожного указателя: до Рубинерканала было три километра. Отсюда можно добраться до Бабельсберга через Потсдам.

«Нет, — решил Штирлиц. — Судя по тому, как были перепутаны местами чашки на кухне, днем у меня сидели люди Мюллера. Кто знает, может быть, — для моей же «безопасности» — они вернутся туда по указанию Мюллера, особенно после этого звонка».

— Девочка, — сказал он, резко затормозив, — перебирайся назад.

— А что случилось?

— Ничего не случилось. Все в порядке, маленькая. Теперь все в полном порядке. Теперь мы с тобой победители. Нет? Закрой окна синими шторками и спи. Печку я не буду выключать. Я запру тебя — в моей машине тебя никто не тронет.

— А куда мы едем?

— Недалеко, — ответил Штирлиц. — Не очень далеко. Спи спокойно. Тебе надо отоспаться — завтра будет очень много хлопот и волнений...

— Каких волнений? — спросила Кэт, усаживаясь удобнее на заднем сиденье.

— Приятных, — ответил Штирлиц и подумал: «С ней будет очень трудно. У нее шок, и ее в этом винить нельзя».

Он остановил машину, не доезжая трех домов до особняка Вальтера Шелленберга.

«Только бы он был дома, — повторял как заклинание Штирлиц, — только бы он не уехал к Гиммлеру в Науэн или в Хохенлихен к Гебхардту, только бы он был дома».

Шелленберг был дома.

— Бригаденфюрер, — начал Штирлиц, не раздеваясь. Он присел на краешек стула напротив Шелленберга, который был в теплом халате и шлепанцах, надетых на босу ногу. Штирлиц заметил, какая нежная у Шелленберга была кожа на щиколотках. — Мюллер что-то знает о миссии Вольфа в Швейцарии.

— Вы с ума сошли, — сказал Шелленберг, — этого не может быть...

— Откуда об этом мог узнать я?

Шелленберг запахнул халат и спросил, сразу овладев собой:

— Кстати, а откуда об этом узнали вы?

— Я узнал об этом, потому что Мюллер предложил на него работать.

— А почему Мюллер предложил работать на него именно вам?

— Наверное, его люди вышли на пастора: это наше спасение, и я должен ехать в Берн. Я стану вести пастора, а вы должны после моего сигнала оттуда дезавуировать Вольфа.

Штирлиц всегда добирался до самой сути. Шелленберг все хватал с лета.

— Поезжайте в Берн немедленно...

— А документы?.. Или воспользоваться окном?

— Это глупо. Вас схватят швейцарские контрразведчики, им надо выслуживаться перед американцами в конце драки... Нет, поезжайте к нам и выберите себе надежные документы. Я позвоню.

— Не надо. Напишите.

— У вас есть перо?

— Лучше, если вы сделаете это своим.

Шелленберг потер лицо ладонями и сказал, заставив себя рассмеяться:

— Я еще не проснулся — вот в чем дело.

...Когда Штирлиц уехал, Шелленберг немедленно вызвал машину и сказал шоферу:

— В санаторий доктора Гебхардта.

Там находилась штаб-квартира Гиммлера.

А Штирлиц гнал машину к границе, имея в кармане два паспорта: на себя и свою жену фрау Ингрид фон Кирштайн.

Когда пограничный шлагбаум Германии остался позади, он обернулся к Кэт и сказал:

— Ну вот, девочка. Считай, что все кончено.

Здесь, в Швейцарии, небо было ослепительным и высоким. В нескольких десятках метров за спиной небо было таким же бездонным, и так же в нем угадывался размытый утренним светом желтый диск луны, и так же в этом желто-голубом небе стыли жаворонки, и так же оно было прекрасно — но это было небо Германии, где каждую минуту могли показаться белые, ослепительно красивые самолеты союзников, и от них каждую секунду могли отделиться бомбы, и бомбы эти, несшие смерть земле, в первое мгновение — в лучах солнца — казались бы алюминиево-белыми, и казалось бы тем, кто, затаившись на земле, наблюдал за ними, что падают они точно в переносицу и потом лишь исчезают, прежде чем подняться фонтаном черной весенней придорожной хляби, поскольку скорость, сообщенная им смертоносной массой, вырывала их из поля видения человеческого глаза — пока еще живого, но уже беспомощного, обреченного...

Штирлиц гнал машину в Берн. Проезжая маленький городок, он притормозил у светофора: мимо шли дети и жевали бутерброды. Кэт заплакала.

— Что ты? — спросил Штирлиц.

— Ничего, — ответила она, — просто я увидела мир, а он его никогда не увидит...

— Зато для маленького все теперь кончилось, — повторил Штирлиц, — и для девоньки тоже...

Ему хотелось сказать Кэт что-то очень нежное и тихое, он не знал, как это, переполнявшее его, выразить словами. Сколько раз он произносил такие нежные, тихие, трепетные слова про себя — Сашеньке... Непроизнесенное слово, повторяемое многократно, обязано либо стать стихом, либо умереть, превратившись в невзрываемый, внутренний, постоянно ощущаемый груз.

— Надо думать только о будущем, — сказал Штирлиц и сразу же понял, какую неуклюжую и совсем ненужную фразу сказал он.

— Без прошлого нет будущего, — ответила Кэт и вытерла глаза, — прости меня... Я знаю, как это тяжело — утешать плачущую женщину...

...Встретившись с пастором Шлагом и получив от него материалы о переговорах Даллеса с генералом Вольфом, Штирлиц догадался, как жестоко ошибался он, когда говорил Кэт, что теперь уже все позади, все кончено. Ничего еще не кончилось. Наоборот, понял он, все еще только теперь и может начаться...

«Юстас — Центру.

Препровождая при сем материалы бесед Даллес — Вольф, считаю необходимым высказать следующие соображения:

1. Как мне кажется, Даллес не информирует полностью свое правительство о контактах с СС. Видимо, он информирует свое правительство о контактах с «противниками» Гитлера. К таковым Вольф не относится.

2. Рузвельт неоднократно заявлял о том, что цель Америки, как и всех участников антигитлеровской коалиции, — безоговорочная капитуляция Германии. Однако Даллес говорил о компромиссе, даже о сохранении определенных институтов гитлеризма.

3. Всякая коалиция предполагает честность участников союза по отношению друг к другу. Допуская на минуту мысль, что Даллес прощупывал немцев, ведя подобного рода беседы, я вынужден опровергнуть себя, поскольку всякому разведчику будет очевидна выгода немцев и проигрыш Даллеса.

4. Я допустил также мысль, что разведчик Даллес начал провокацию с немцами. Но в прессе Швейцарии его открыто называют личным представителем президента. Возможно ли организовывать провокацию человеку, являющемуся личным представителем Рузвельта?

Вывод: либо определенные круги Запада начали вести двойную игру, либо Даллес близок к предательству интересов США как одного из членов антигитлеровской коалиции.

Рекомендация: необходимо дать знать союзникам о том, что наша сторона информирована о переговорах, происходящих в Швейцарии. Рассчитываю в ближайшее же время передать через налаженную связь все подробности бесед, которые имеют место между Вольфом и Даллесом. Впрочем, я бы не считал это беседами — в том плане, какой известен дипломатии. Я бы назвал это сепаратными переговорами. Я нарушил свое правило — не выступать с любого рода рекомендациями — лишь потому, что ситуация сложилась критическая и необходимы срочные меры, которые позволят спасти антигитлеровскую коалицию от провокаций, возможно, в конечном счете, двусторонних».

Штирлиц поехал в пансионат «Вирджиния», где остановился профессор: тот написал об этом в открытке — «вирджинский табак здесь отменно хорош». Они уговорились, что все, связанное с местом жительства, профессор так или иначе свяжет с сортами табака. Например, если бы он остановился в «Гранд-отеле», он бы написал Штирлицу: «Даже в «Гранд-отеле» я не смог найти то, что вы просили: все табаки привозные, а настоящей «амфоры» нет».

В «Вирджинии» — Штирлиц легко установил местонахождение этого пансионата — было пусто: почти все постояльцы уехали в горы. Кончался лыжный сезон, загар был в эти недели каким-то особенным, красно-бронзовым и долго держался, поэтому все, имевшие маломальскую возможность, отправлялись в горы: там еще лежал снег.

— Могу я передать профессору из Швеции, я запамятовал его имя, — несколько книг? — спросил он портье.

— Профессор из Швеции приказал нам всем очень долго жить. Он сиганул из окна и умер.

— Когда?

— Третьего дня, утром. Пошел — такой, знаете ли, веселый и не вернулся.

— Какая жалость... А мой друг, тоже ученый, просил передать ему книги... И забрать те, которые были у профессора...

— А позвоните в полицию... Они забрали все его вещи. Они вам все отдадут, если вы докажете, что там есть ваши книги.

— Спасибо, — ответил Штирлиц, — я так и сделаю.

Он проехал по улице, где находилась явка. На окне стоял цветок — сигнал тревоги. Штирлиц все понял. «А я считал его трусом, — вспомнил он. — Бедный, добрый и сильный Плейшнер... Прости меня, старина».

Он вдруг представил себе, как профессор выбросился из окна — маленький, тщедушный и тихий человек. Он подумал: какой же ужас испытал он в свои последние секунды, если решился кончить с собой здесь, на свободе, вырвавшись из Германии... Конечно, за ним шло гестапо. Или они сами устроили ему самоубийство, поняв, что он будет молчать...

— В центр, пожалуйста, — попросил Штирлиц шофера такси, — куда-нибудь в центр. И желательно поближе к тому месту, где можно арендовать на несколько дней машину...

Как только Кэт с детьми уснула в номере отеля, Штирлиц, приняв две таблетки сильного кофеина — он почти совсем не спал эти дни, — поехал, предварительно созвонившись, на вторую встречу с пастором Шлагом.

Пастор спросил:

— Утром я не смел говорить о своих. А теперь я не могу не говорить о них: что с сестрой?

— Вы помните ее почерк?

— Конечно.

Он протянул пастору конверт. Шлаг прочитал маленькую записку: «Дорогой брат, спасибо за ту великодушную заботу, которую ты о нас проявил. Мы теперь живем в горах и не знаем, что такое ужас бомбежек. Мы живем в крестьянской семье, дети помогают ухаживать за коровами; мы сыты и чувствуем себя в полной безопасности. Молим бога, чтобы несчастья, обрушившиеся на тебя, скорее кончились. Твоя Анна».

— Какие несчастья? — спросил пастор. — О чем она?

— Мне пришлось сказать ей, что вы арестованы... Я был у нее не как Штирлиц, но как ваш прихожанин. Вот их адрес — когда все кончится, вы найдете их. Вот фотография — это вас должно убедить окончательно.

Штирлиц протянул пастору маленькое контактное фото: он сделал несколько кадров в горах, но было пасмурно, поэтому качество снимка было довольно посредственным. Пастор долго рассматривал фото, а после сказал:

— В общем-то, я верил вам даже и без этой фотографии... Что вы так осунулись?

— Бог его знает... Устал несколько. Ну? Какие еще новости?

— Новости есть, а вот дать им оценку я не в силах. Либо надо перестать верить всему миру, либо надо сделаться циником. Американцы начали переговоры с СС. Они поверили Гиммлеру.

— Данные?

— Что?

— Какими вы располагаете данными? От кого вы их получили? Какие у вас есть документы? В противном случае, если вы пользуетесь лишь одними слухами, мы можем оказаться жертвами умело подстроенной лжи.

— Увы, — ответил пастор, — я бы очень хотел верить, что американцы не ведут переговоров с людьми Гиммлера. Но вы читали то, что я передал вам утром... А теперь это... — И он протянул Штирлицу несколько листков тонкой бумаги, исписанной убористым, округлым, чуть заваленным влево почерком.

«Вольф. Здравствуйте, господа.

Голоса. Здравствуйте, добрый день.

Даллес. Мои коллеги прибыли сюда для того, чтобы возглавить переговоры.

Вольф. Очень рад, что наши переговоры пойдут в столь представительном варианте.

Геверниц. Это сложно перевести на английский — «представительный вариант»...

Вольф (смеясь). Я смог установить хотя бы, что господин Геверниц на этой встрече исполняет роль переводчика...

Даллес. Могу сказать, что и на меня, и на моих друзей произвело самое благоприятное впечатление то обстоятельство, что высший чин СС, начав переговоры с противником, не выдвигает никаких личных требований.

Вольф. Мои личные требования — это мир для немцев.

Незнакомый голос. Браво! Это ответ настоящего солдата!

Даллес. Что нового произошло у вас за это время?

Вольф. Кессельринг вызван в ставку фюрера. Это самая неприятная новость.

Даллес. Вы предполагаете...

Вольф. Я не жду ничего хорошего от срочных вызовов в ставку фюрера.

Даллес. А по нашим данным, Кессельринг отозван в Берлин для того, чтобы получить новое назначение: командующим западным фронтом.

Вольф. Я слышал об этом, но данные пока что не подтвердились.

Даллес. Подтвердятся. В самое ближайшее время.

Вольф. В таком случае, может быть, вы назовете мне преемника Кессельринга?

Даллес. Да. Я могу назвать его преемника. Это — генерал-полковник Виттинхоф.

Вольф. Я знаю этого человека.

Даллес. Ваше мнение о нем?

Вольф. Это исполнительный служака.

Даллес. По-моему, такую характеристику можно дать подавляющему большинству генералов вермахта.

Вольф. Даже Беку и Роммелю?

Даллес. Это были истинные патриоты Германии.

Вольф. Во всяком случае, у меня прямых и доверительных контактов с генералом Виттинхофом не было.

Даллес. А у Кессельринга?

Вольф. Как заместитель Геринга по люфтваффе фельдмаршал имел прямой контакт почти со всеми военачальниками рейха ранга Виттинхофа.

Даллес. А как бы вы отнеслись к нашему предложению отправиться к Кессельрингу и попросить его капитулировать на западном фронте, предварительно получив согласие Виттинхофа на одновременную капитуляцию в Италии?

Вольф. Это рискованный шаг.

Даллес. Разве мы все не рискуем?

Незнакомый голос. Во всяком случае, ваш контакт с Кессельрингом на западном фронте помог бы составить ясную и конкретную картину: пойдет он на капитуляцию или нет — там, на Западе...

Вольф. В свете того, что он согласился на это в Италии, следует думать, что он не изменит своего решения и в Страсбурге.

Даллес. Когда вы сможете посетить его на западном фронте?

Вольф. Меня вызывал в Берлин Кальтенбруннер, но я отложил поездку, поскольку мы условились о встрече...

Даллес. Следовательно, вы можете вылететь в Берлин сразу же по возвращении в Италию?

Вольф. Да. В принципе это возможно. Но...

Даллес. Я понимаю вас. Действительно, вы очень рискуете, вероятно, значительно больше всех нас. Однако иного выхода в создавшейся ситуации я не вижу.

Незнакомый голос. Выход есть.

Геверниц. Вы — инициатор переговоров, но вы, вероятно, пользуетесь определенной поддержкой в Берлине. Это позволит вам найти повод для визита к Кессельрингу.

Даллес. Если прежде всего вас волнует судьба Германии, то в данном случае она — в определенной мере — находится в наших руках.

Вольф. Конечно, этот довод не может оставить меня равнодушным.

Даллес. Можно считать, что вы отправитесь на западный фронт к Кессельрингу?

Вольф. Да.

Даллес. И вам кажется возможным склонить Кессельринга к капитуляции?

Вольф. Я убежден в этом.

Даллес. Следовательно, генерал Виттинхоф последует его примеру?

Вольф. После того, как я вернусь в Италию.

Геверниц. И в случае каких-либо колебаний Виттинхофа вы сможете повлиять на события здесь?

Вольф. Да. Естественно, в случае надобности вам будет необходимо встретиться с генералом Виттинхофом: здесь или в Италии.

Даллес. Если вам покажется это целесообразным, мы пойдем на такой контакт с Виттинхофом. Когда можно ждать вашего возвращения от Кессельринга?

Вольф. Если все будет хорошо, я вернусь через неделю и привезу вам и Виттинхофу точную дату капитуляции войск рейха на западе. К этому часу капитулирует наша группа в Италии.

Геверниц. Скажите, сколько заключенных томятся в ваших концлагерях?

Вольф. В концлагерях рейха в Италии находится несколько десятков тысяч человек.

Даллес. Что с ними должно произойти в ближайшем будущем?

Вольф. Поступил приказ уничтожить их.

Геверниц. Может быть этот приказ приведен в исполнение за время вашего отсутствия?

Вольф. Да.

Даллес. Можно предпринять какие-то шаги с целью не допустить проведения в жизнь этого приказа?

Вольф. Полковник Доненни останется вместо меня. Я верю ему, как себе. Даю вам слово джентльмена, что этот приказ в жизнь приведен не будет.

Геверниц. Господа, пойдемте на террасу, я вижу, готов стол. Там будет приятнее продолжать беседу, здесь слишком жарко...»

Ночью Кэт с детьми уезжала в Париж. Она везла шифровку Штирлица. Вокзал был пустынный, тихий. Кэт простилась со Штирлицем в отеле: он не мог провожать ее, опасаясь глаз гестапо. Она смотрела на пустой перрон. Лил дождь. Сонно попыхивал паровоз. В мокром асфальте расплывчато змеились отражения фонарей. Они казались диковинными индийскими гирляндами. Кэт все время плакала, потому что только сейчас, когда спало страшное напряжение этих дней, в глазах ее, не исчезая ни на минуту, возник Эрвин. Он виделся ей все время одним и тем же: в углу, возле рояля за радиолами, которые он так любил чинить в те дни, когда у него не было сеансов радиосвязи с Москвой...

Штирлиц не выдержал: он приехал на вокзал. Ему хотелось хотя бы издали посмотреть, как тронется поезд, в котором сейчас Кэт, и как он повезет ее в прекрасную страну — во Францию, туда, где она будет в безопасности со своими детьми, откуда вот-вот придет надежная связь и куда, быть может, он тоже сможет уехать.

Штирлиц сел в маленьком вокзальном кафе возле большого окна: отсюда ему был виден весь состав.

— Месье, — сказала толстая улыбчивая официантка.

— Сметаны, пожалуйста, и чашку кофе.

— С молоком?

— Нет, я бы выпил черный кофе.

Официантка принесла ему взбитую сметану и кофе.

— Знаете, — сказал Штирлиц, виновато улыбнувшись, — я не ем взбитую сметану. Это у меня с детства. Я просил обыкновенную сметану, просто полстакана сметаны.

Официантка сказала:

— О, простите, месье...

Она открыла прейскурант и быстро полистала его.

— У нас сметана восьми сортов, есть и взбитая, и с вареньем, и с сыром, а вот простой сметаны у нас нет. Пожалуйста, простите меня. Я пойду к повару и попрошу его придумать что-нибудь для вас... У нас не едят простую сметану, но я постараюсь что-нибудь сделать...

«У них не едят простую сметану, — подумал Штирлиц. — А у нас мечтают о простой корке хлеба. «У нас» — наверное, я думал и о России, и о Германии. И там и там голодают одинаково. А здесь нейтралитет: восемь сортов сметаны, предпочитают взбитую. Как, наверное, хорошо, когда нейтралитет. И для человека и для государства... Только когда пройдут годы, вдруг может статься, что пока ты хранил нейтралитет и ел взбитую сметану, главное-то — прошло мимо. Нет, все же это страшно: всегда хранить нейтралитет. Какой, к черту, нейтралитет. Если бы мы не сломили Гитлера под Сталинградом, он бы оккупировал эту Швейцарию — и тю-тю нейтралитет вместе со взбитой сметаной».

— Месье, вот простая сметана. Она будет стоить несколько дороже, потому что такой нет в прейскуранте.

Штирлиц вдруг засмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Это неважно. Спасибо вам.

Поезд медленно тронулся. Он смотрел во все окна, но лица Кэт так и не увидел: наверное, она забилась в купе, как мышка, со своими грудными малышами и сидит, ждет, когда увидит своих...

Он проводил глазами ушедший состав и поднялся из-за стола. Сметану он так и не съел, а кофе выпил.

Молотов вызвал посла Великобритании сэра Арчибальда Кэрра в Кремль к восьми часам вечера. Молотов не стал приглашать посла США Гарримана, зная, что Кэрр — опытный кадровый разведчик и вести с ним разговор можно будет без той доли излишней эмоциональности, которую обычно вносил Гарриман и которая так раздражала наркома.

Трижды сдавив большим и указательным пальцами картонный мундштук «Казбека», Молотов закурил: он слыл заядлым курильщиком, хотя, как и Сталин, никогда не затягивался.

Он был подчеркнуто сух с Кэрром, и острые темные глаза его поблескивали из-под стекол пенсне хмуро и настороженно.

Беседа была короткой: Кэрр, посмотрев ноту, переданную ему переводчиком наркома Павловым, сказал, что он незамедлительно доведет ее текст до сведения правительства Его Величества.

«Подтверждая получение Вашего письма по поводу переговоров в Берне между германским генералом Вольфом и офицерами из штаба фельдмаршала Александера, я должен сказать, что Советское правительство в данном деле видит не недоразумение, а нечто худшее.

Германский генерал Вольф и сопровождающие его лица прибыли в Берн для ведения с представителями англо-американского командования переговоров о капитуляции немецких войск в Северной Италии. Когда Советское правительство заявило о необходимости участия в этих переговорах представителей советского военного командования, Советское правительство получило в этом отказ.

Таким образом, в Берне в течение двух недель за спиной Советского Союза, несущего на себе основную тяжесть войны против Германии, ведутся переговоры между представителями германского военного командования, с одной стороны, и представителями английского и американского командования — с другой. Советское правительство считает это совершенно недопустимым.

В. Молотов».

Реакция Бормана на донесение Штирлица о подробностях переговоров Вольфа и Даллеса была неожиданной: он обрадовался. Он даже сам удивился этой своей реакции: Берлин бомбили англичане, у Франкфурта грохотали русские батареи, все рушилось в рейхе, а он испытывал мстительное чувство радости. Аналитик, он сумел понять, что его радость была похожа на ту, которая свойственна завистливым стареющим женщинам.

«Пусть лучше я буду знать о себе все, самую жестокую правду, — подумал он, — тогда легче обороняться и нападать — знаешь уязвимые места».

Борман верил психотерапии. Он почти никогда не принимал лекарств. Он раздевался донага, заставлял себя входить в состояние транса и устремлял заряд воли в больную часть организма. Он вылечивал фолликулярную ангину за день, простуду переносил на ногах; он умел лечить зависть, переламывать в себе тоску — никто и не знал, что он с юности был подвержен страшным приступам ипохондрии. Так же он умел лечить и такую вот, остро вспыхнувшую в нем, недостойную радость.

Он погасил в себе желание снять трубку и позвонить к Гиммлеру. Он представил себе, как рейхсфюрер начнет метаться.

«Но в своих метаниях, — остановил себя Борман, — он неминуемо запутается и пойдет к Шелленбергу. А что придумает этот паршивый интеллигент — трудно представить...»

— Здесь Борман, — сказал рейхслейтер в трубку, — здравствуйте, Кальтенбруннер. Я прошу вас приехать ко мне — незамедлительно.

«Да, — продолжал думать Борман, — действовать надо осторожно, через Кальтенбруннера. Причем и тому я ничего не скажу. Я только попрошу его повторно вызвать Вольфа в Берлин; я скажу Кальтенбруннеру, что Вольф, по моим сведениям, изменяет делу рейхсфюрера. Я попрошу его ничего не передавать моему другу Гиммлеру, чтобы не травмировать его попусту. Но я прикажу ему взять Вольфа под арест и выбить из него правду. Если они умели это делать с чужими, пусть научатся так же работать со своими. А уже после того, как Вольф даст показания и они будут запротоколированы и положены лично Кальтенбруннером на мой стол, я покажу это фюреру, и Гиммлеру придет конец. И тогда я останусь один возле Гитлера. Геббельс — истерик, он не в счет, да и потом, он не знает того, что знаю я. У него много идей, но нет денег. А у меня останутся их идеи и деньги партии. Я не повторю их ошибок — и я буду победителем. А это неважно, когда придет победа: борьба — уже сама по себе счастье, и победа увенчает борьбу».

Как и всякий аппаратчик, проработавший «под фюрером» много лет, Борман в своих — в общем-то очень точных — умопостроениях допускал лишь одну ошибку: он считал, что он все может, все умеет и все понимает объемнее, чем его соперники. Считая себя идеологическим организатором национал-социалистского движения, Борман свысока относился к деталям, частностям — словом, ко всему тому, что составляет понятие «профессионализма».

Его боялись и были вынуждены считаться с ним — и Риббентроп, и Геринг, и Гиммлер. Но мелкие чиновники МИДа, министерства авиации или сотрудники контрразведки посмеивались над указаниями партийного лидера. Они-то знали все приводные ремни своих аппаратов, они подготавливали операции: как в дипломатии и в разведке, так и в промышленности и армии. Дилетантизм всезнаек типа Бормана рождал в них глухой протест, а после — снисходительное презрение.

Вот именно этот дилетантизм привел Бормана к провалу. Кальтенбруннер, естественно, ничего не сказал Гиммлеру — таково было указание рейхслейтера. Он повторно приказал немедленно вызвать из Италии Карла Вольфа. В громадном аппарате РСХА ничего не проходило без пристального внимания двух могучих конкурентов — Мюллера и Шелленберга. Радист при ставке Кальтенбруннера, завербованный людьми Шелленберга, сообщил своему негласному начальству о совершенно секретной телеграмме, отправленной в Италию: «Проследить за вылетом Вольфа в Берлин». Шелленберг понял — тревога! Дальше — проще: разведке не составляло большого труда узнать о точной дате прилета Вольфа. На аэродроме Темпельхоф его ждали две машины: одна из них была тюремной, с бронированными дверцами и тремя головорезами из охраны подземной тюрьмы гестапо, а в другой сидел бригадефюрер СС, начальник политической разведки рейха Вальтер Шелленберг. К трапу самолета шли трое в черном с дегенеративными лицами профессиональных тюремщиков и интеллигентный, красивый, одетый для этого случая в щегольскую генеральскую форму Шелленберг. К дверце «Дорнье» подкатили трап, и вместо наручников холодные руки Вольфа сжали сильные пальцы Шелленберга.

Тюремщики не рискнули арестовать Вольфа: они рискнули только проследить за машиной Шелленберга. Бригаденфюрер СС отвез обергруппенфюрера СС Вольфа на квартиру генерала Фегеляйна, личного представителя Гиммлера в ставке фюрера. То, что там уже находился Гиммлер, не остановило бы Бормана. Его остановило другое: Фегеляйн был женат на сестре Евы Браун и, таким образом, являлся прямым родственником Гитлера. Фюрер даже называл его за чаем — «мой милый шурин»...

Гиммлер, включив на всю мощность радио, кричал на Вольфа:

— Вы провалили операцию и подставили под удар меня, ясно вам это?! Каким образом Борман и Кальтенбруннер узнали о ваших переговорах?! Как ищейки этого негодяя Мюллера могли все пронюхать?!

Шелленберг дождался, пока Гиммлер кончил кричать, а после негромко и очень спокойно сказал:

— Рейхсфюрер, вы, вероятно, помните: все частности этого дела должен был подготовить я, не так ли? У меня все в порядке с операцией прикрытия. Я придумал для Вольфа легенду: он внедрялся в ряды заговорщиков, которые действительно ищут путей к сепаратному миру в Берне. Все частности мы обговорим здесь же. И здесь же под мою диктовку Вольф напишет рапорт на ваше имя об этих раскрытых нами, разведкой СС, переговорах с американцами.

Шелленберг имел возможность устроить для Вольфа авиационную катастрофу. Но, рассчитал он, не зная, какими сведениями располагает Кальтенбруннер, а он, вероятно, обладает лишь самыми общими сведениями, иначе он бы арестовал Вольфа уже в Италии, — сейчас катастрофа была бы нецелесообразна: Борман через Кальтенбруннера получал возможность козырять своими, пусть даже самыми общими, но тем не менее компрометирующими Гиммлера сведениями.

Сообщения Штирлица, полученные из Берна, о переговорах Шлага с западными союзниками, сочиненная им история с подключением к этим переговорам многих фамилий позволяли Шелленбергу попугать фюрера заговором.

И если бы Вольф — «верный солдат фюрера, воспитанник СС и Гиммлера» — не перехватил по заданию руководства инициативу в переговорах, о которых именно он сейчас проинформировал рейхсфюрера, — тогда неизвестно, как бы повернулись события в будущем.

Борман понял, что он проиграл, когда Гиммлер и Шелленберг с Вольфом вышли от фюрера. Пожимая руку Вольфу и принося ему «самую искреннюю благодарность за мужество и верность», Борман обдумывал: стоит ли вызвать сюда Штирлица и устроить очную ставку с этим молочнолицым негодяем, который предавал фюрера в Берне. Он думал об этом и после того, как Гиммлер увел свою банду — успокоенный победой над ним, Борманом.

Он не смог принять определенного решения. И тогда он ясно увидел лицо Мюллера.

«Да, — решил он, — я должен вызвать этого человека. Нельзя рассчитывать на половинные меры. Либо — либо. Мне нужен свой человек не только типа Штирлица. Мне нужен свой человек в самом руководстве. Иначе я не свалю Гиммлера. С Мюллером я обговорю все возможности; и о Штирлице я поговорю с ним. У меня все равно остается шанс: данные Штирлица. Они могут прозвучать на партийном суде над Вольфом».

— Здесь Борман, — глухо сказал он телефонисту. — Вызовите ко мне Мюллера.

Личное и строго секретное послание г-на Черчилля Маршалу Сталину

1. Президент послал мне письма, которыми Вы обменялись с ним, о контакте, установленном в Швейцарии между одним британским и одним американским офицерами из ставки фельдмаршала Александера и германским генералом по фамилии Вольф по вопросу о возможной капитуляции армии Кессельринга в Северной Италии. Поэтому я нахожу уместным послать Вам точное изложение фактов, касающихся действий правительства Его Величества. Как только мы узнали об этом контакте, мы немедленно 12 марта уведомили Советское правительство, причем мы и правительство Соединенных Штатов честно сообщили Вам обо всем, что произошло. Все это дело в Швейцарии, которое упоминалось или о котором шла речь в каком-либо отношении, сводилось лишь к тому, чтобы проверить полномочия германского эмиссара и попытаться устроить встречу между уполномоченным Кессельринга и фельдмаршалом Александером в его ставке или в каком-либо удобном пункте в Северной Италии. В Швейцарии не было никаких переговоров, даже о военной капитуляции армии Кессельринга. Тем более в наши намерения, которые не носят такого позорного характера, как о том высказывается предположение, не входил какой-либо военно-политический сговор, как утверждается в Вашей телеграмме президенту.

2. Ваши представители были немедленно приглашены на встречу, которую мы пытались устроить в Италии. Если бы она состоялась и если бы Ваши представители прибыли, то они слышали бы каждое произнесенное слово.

3. Мы считаем, что фельдмаршал Александер имеет полное право принимать на своем фронте в Италии капитуляцию германской армии, состоящей из 25 дивизий, и обсуждать вопросы капитуляции с германскими эмиссарами, облеченными полномочиями договориться об условиях капитуляции. Тем не менее мы специально предусмотрели приглашение Ваших представителей на эти чисто военные переговоры в его ставке, если бы они состоялись. Однако в действительности из всех контактов в Швейцарии ничего не вышло. Наши офицеры возвратились из Швейцарии, не добившись успеха в деле организации в Италии встречи с эмиссарами Кессельринга. Обо всем этом Советское правительство было полностью уведомлено шаг за шагом фельдмаршалом Александером или сэром А. Кларком Кэрром, а также через соответствующие каналы Соединенных Штатов. Я повторяю, что никаких переговоров в Швейцарии какого-либо рода официально или неофициально мы не начинали и к ним даже не приступали.

4. Однако имеется возможность, что вся эта просьба о переговорах, с которой обратился германский генерал Вольф, была одной из тех попыток, которые предпринимаются врагом с целью посеять недоверие между союзниками. Фельдмаршал Александер особо подчеркнул это в телеграмме, отправленной 11 марта, в которой он заметил: «Прошу обратить внимание, что два руководящих лица являются людьми СС и Гиммлера, что вызывает у меня большое подозрение». Копия этой телеграммы была послана Британскому послу в Москве 12 марта для передачи Советскому правительству. Если немцы намеревались посеять недоверие между нами, то они на время достигли этого.

5. Сэру А. Кларку Кэрру было поручено г-ном Иденом объяснить все положение дел г-ну Молотову. В ответе, полученном им от г-на Молотова, содержалась следующая фраза: «Советское правительство в данном деле видит не недоразумение, а нечто худшее». В этом ответе было выражено также недовольство по поводу того, что «в Берне в течение двух недель за спиной Советского Союза, несущего на себе основную тяжесть войны против Германии, ведутся переговоры между представителями германского военного командования, с одной стороны, и представителями английского и американского командования — с другой». В интересах англо-русских отношений правительство Его Величества решило не давать какого-либо ответа на это крайне оскорбительное и необоснованное обвинение, а решило игнорировать его. Это является причиной того, что Вы в своем послании президенту называете «молчанием англичан». Мы считали, что будет лучше промолчать, чем отвечать на такое письмо, которое было послано г-ном Молотовым. Но можете быть уверены, что мы были удивлены этим письмом и оскорблены тем, что г-н Молотов приписывает нам такое поведение. Однако это никоим образом не отразилось на наших указаниях фельдмаршалу Александеру продолжать держать Вас полностью в курсе дела.

6. Неправильно также, что инициатива в этом деле исходила, как Вы заявляете президенту, полностью от англичан. В действительности переданная фельдмаршалу Александеру информация о том, что германский генерал Вольф хочет установить контакт в Швейцарии, была доставлена ему одним американским органом.

7. Между контактом в Берне или где-либо еще и полным поражением германских войск на западном фронте нет никакой связи. В действительности они сражались с большим упорством и нанесли нашим и американским войскам с начала нашего февральского наступления по 28 марта потери, которые превышают 87 тысяч человек. Однако, имея перед собой численно превосходящие силы на земле и будучи буквально подавленными в воздухе значительно превосходящими англо-американскими военно-воздушными силами, которые только в марте сбросили свыше 200 тысяч тонн бомб на Германию, германские армии на Западе были наголову разбиты. Тот факт, что они имели перед собой численно превосходящие наземные силы на Западе, объясняется великолепными ударами и мощью советских армий.

8. Что касается обвинений, которые Вы выдвигаете в Вашем послании президенту, которые также чернят правительство Его Величества, я и мои коллеги солидаризируемся с последней фразой ответа президента.

Лично и секретно от Премьера И. В. Сталина Президенту г-ну Ф. Рузвельту

1. В моем послании... речь идет не о честности и надежности. Я никогда не сомневался в Вашей честности и надежности, так же как в честности и надежности г-на Черчилля. У меня речь идет о том, что в ходе переписки между нами обнаружилась разница во взглядах на то, что может позволить себе союзник в отношении другого союзника и чего он не должен позволить себе. Мы, русские, думаем, что в нынешней обстановке на фронтах, когда враг стоит перед неизбежностью капитуляции, при любой встрече с немцами по вопросам капитуляции представителей одного из союзников должно быть обеспечено участие в этой встрече представителей другого союзника. Во всяком случае, это безусловно необходимо, если этот союзник добивается участия в такой встрече. Американцы же и англичане думают иначе, считая русскую точку зрения неправильной. Исходя из этого, они отказали русским в праве на участие во встрече с немцами в Швейцарии. Я уже писал Вам и считаю не лишним повторить, что русские при аналогичном положении ни в коем случае не отказали бы американцам и англичанам в праве на участие в такой встрече. Я продолжаю считать русскую точку зрения единственно правильной, так как она исключает всякую возможность взаимных подозрений и не дает противнику возможности сеять среди нас недоверие.

2. Трудно согласиться с тем, что отсутствие сопротивления со стороны немцев на западном фронте объясняется только лишь тем, что они оказались разбитыми. У немцев имеется на восточном фронте 147 дивизий. Они могли бы без ущерба для своего дела снять с восточного фронта 15–20 дивизий и перебросить их на помощь своим войскам на западном фронте. Однако немцы этого не сделали и не делают. Они продолжают с остервенением драться с русскими за какую-то малоизвестную станцию Земляницу в Чехословакии, которая им столько же нужна, как мертвому припарка, но безо всякого сопротивления сдают такие важные города в центре Германии, как Оснабрюк, Мангейм, Кассель. Согласитесь, что такое поведение немцев является более чем странным и непонятным.

3. Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле...

Штирлиц получил приказ от Шелленберга возвратиться в рейх: необходим его личный рапорт фюреру о той работе, которую он провел по срыву «предательских переговоров изменников типа Шлага» в Берне.

Штирлиц не мог выехать в Берлин, потому что он каждый день ждал связного из Центра: нельзя продолжать работу, не имея надежной связи. Он покупал советские газеты и поражался: дома всем казалось, что с Германией уже покончено, дни рейха сочтены и никаких неожиданностей не предвидится.

А он, как никто другой, особенно сейчас, проникнув в тайну переговоров с Западом, зная изнутри потенциальную мощь германской армии и индустрии, опасался неожиданностей — и чем дальше, тем больше. Он не знал, дошли ли его шифровки, переданные с Кэт, до Центра, до ГКО.

Он понимал — узнай Гиммлер о его роли в срыве переговоров, узнай Борман о его двойной игре, узнай все они хоть тысячную долю правды о нем — и дни его сочтены...

Он понимал, что, возвращаясь в Берлин, он сует голову в петлю. Возвращаться туда одному, чтобы просто погибнуть, — не имело смысла. Штирлиц научился рассуждать о своей жизни со стороны, как о некоей категории, существующей обособленно от него. Вернуться туда, имея надежную связь, которая бы гарантировала немедленный контакт с Москвой, а он нужен, он так нужен, этот моментальный и надежный контакт с Москвой, — имело смысл. В противном случае можно было выходить из игры: он сделал свое дело. Он честен перед собой. Он смертельно устал, но это в общем-то не суть важно. Просто он сделал свое дело.

Они встретились в ночном баре — как и было уговорено. Какая-то шальная девка, поступившая на математический факультет университета, привязалась к Штирлицу и никак от него не отставала. Девка была пьяная, толстая и беспутно-красивая. Она все время шептала ему: «О нас, математиках, говорят как о сухарях! Ложь! Мы и в любви изобретатели! В любви я Эйнштейн! Я относительна и безотносительна! Я хочу тебя, седой красавец!»

Штирлиц никак не мог от нее отвязаться; он уже узнал связного по трубке, портфелю и бумажнику, он должен был наладить контакт, но никак не мог отвязаться от математички, а скандал был ему не нужен, он был попросту невозможен сейчас.

— Иди в мою машину, — сказал Штирлиц. — Я сейчас выйду, Эйнштейн...

— Правда?

— Да, да...

— Поклянись?

— Клянусь... — хмыкнул Штирлиц. — Скоро выйду. Правда, выйду. Иди. И начерти пару формул.

Связной передал ему, что Центр не может настаивать на его возвращении в Германию, понимая, как это сложно в создавшейся ситуации и чем это может ему грозить. Однако, если Юстас чувствует в себе силы, Центр, конечно, был бы заинтересован в его возвращении в Германию. При этом Центр оставляет окончательное решение вопроса на усмотрение товарища Юстаса, сообщая при этом, что командование вошло в ГКО и Президиум Верховного Совета с представлением о присвоении ему звания Героя Советского Союза за разгадку операции «Кроссворд». Если товарищ Юстас сочтет возможным вернуться в Германию, тогда ему будет передана связь: два радиста — в Потсдаме и Веддинге — перейдут в его распоряжение.

Мотор «Хорьха» урчал мощно и ровно. Бело-голубой указатель на автостраде показывал 247 километров до Берлина. В разрывах низких облаков показались синие озерца близкого неба. Снег уже сошел. Земля была устлана ржавыми дубовыми листьями. Воздух в лесу был тугим, синим. Пахло прелью и тишиной.

«Семнадцать мгновений весны, — транслировали по радио песенку Марики Рокк, — останутся в сердце твоем. Я верю, вокруг нас всегда будет музыка, и деревья будут кружиться в танце, и только чайка, подхваченная стремниной, утонет, и ты не сможешь ей помочь...»

Штирлиц резко затормозил. Движения на трассе не было, и он бросил свой автомобиль, не отогнав его на обочину. Он вошел в хвойный лес и опустился на землю. Пробивалась робкая ярко-зеленая первая листва. Штирлиц осторожно погладил землю рукой. Он долго сидел на земле и гладил ее руками. Он знал, на что идет, дав согласие вернуться в Берлин. Он имеет поэтому право долго сидеть на весенней холодной земле и гладить ее руками...

Москва — Берлин — Нью-Йорк

1968

Примечания

1

ГКО — Государственный Комитет Обороны.

2

Ломброзо Чезаре (1835–1909 гг.) — итальянский психиатр и криминалист, родоначальник реакционного антропологического направления в буржуазном уголовном праве.

3

Брюнинг Генрих — реакционный германский политический деятель, в 1930–1932 гг. занимал пост рейхсканцлера.

4

«Тафельрунде» — вечерние встречи у Гитлера.

5

Осецкий Карл (1889–1938 гг.) — немецкий прогрессивный журналист и публицист.

6

«Цыгойнакеллер» («Цыганский подвал») — маленький кабак, куда было запрещено ходить военным и членам партии.

7

Гетц фон Берлихинген — герой немецкого эпоса XIX века.

8

Женщина любит, чтобы между двумя поцелуями ее посвящали в тайны истории, морали и литературы (фр.).

9

Моральные и политические взгляды (фр.).

10

Вы ведете себя умницей (фр.).

Content

Юлиан Семенович Семенов. Семнадцать мгновений весны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания