Энджи Ким

Смерть в Миракл Крик

Angie Kim

THE FLAMES OF MIRACLES

Публикуется с разрешения Writers House LLC и Synopsis Literary Agency.

© Angie Kim, 2018

© Федорова, А., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Бестселлер Washington Post

Премия Эдгара По в номинации «Лучший дебют»

«Потрясающий роман о родителях, детях и непоколебимой надежде на лучшую жизнь, даже когда вся надежда кажется потерянной».

Washington Post

* * *

Джиму, навсегда

И еще

Ум-ма и Ап-ба

За ваше самопожертвование и любовь

Гипербарическая оксигенация – метод применения кислорода под давлением выше атмосферного. Процедура проводится в специальной барокамере, которая обеспечивает подачу 100 % кислорода под давлением в три раза больше нормального. Сферы применения гипербарической оксигенации ограничиваются рисками возникновения пожара и взрывоопасностью кислорода. Также существует отдельная терапия гипербарической оксигенацией.

Словарь медицинских терминов Мосби, издание 9 (2013)

Происшествие

Миракл Крик, Вирджиния

Вторник, 26 августа 2008

Однажды муж попросил меня солгать – так, по ерунде. Для него, возможно, это даже не было ложью, да и мне сначала так показалось. Пустяковая просьба, в сущности. Полиция только что отпустила демонстрантов, и он пошел проследить, чтобы те не вернулись, а я должна была посидеть на его месте. Прикрыть, как делают все коллеги, как и мы раньше прикрывали друг друга, пока работали в бакалее и я бегала перекусить, а он на перекур. И вот я уселась на его место, оперлась о стол, и диплом на стене сразу же покосился, словно напоминая, что это не обычное дело, что не случайно он раньше ничего мне не доверял.

Пак потянулся у меня над головой поправить рамку и в очередной раз прочитал: «Пак Ю, ООО “Субмарина Чудес”, лицензия на осуществление ГБО». Не отрывая глаз от диплома, словно обращаясь к нему, а не ко мне, он сказал:

– Все уже готово. Пациенты в камерах, кислород пущен. Просто посиди здесь.

Потом он наконец перевел взгляд на меня и добавил, что делать ничего не надо.

Я бросила взгляд на пульт управления, на непонятные кнопки и рычажки, управлявшие барокамерой, которую мы всего месяц назад покрасили в нежно-голубой цвет и установили в этом ангаре.

– А если пациенты позовут? Я, конечно, скажу, что ты скоро вернешься, но…

– Ни в коем случае, они не должны узнать, что я отходил. Если кто спросит, я на месте. Я все время здесь.

– А если что-то пойдет не так…

– Ну что может пойти не так? – с уверенностью произнес Пак. – Я вернусь быстро, они не позовут. Ничего не случится.

И он пошел, тем самым ставя точку в нашем споре. С порога он оглянулся на меня и уже мягче, будто умоляя, повторил:

– Ничего не случится.

Как только дверь ангара захлопнулась, мне захотелось крикнуть ему вслед, что только сумасшедший может быть так уверен, что все будет хорошо, ведь сегодня все идет наперекосяк: демонстранты, их план, перебои с электричеством, полиция. Или он считал, раз столько всего произошло, то хуже уже некуда? Но в жизни все устроено иначе. Одна трагедия не дает иммунитета к последующим трагедиям, несчастья не выдаются в строгой дозировке. Все плохое вываливают на вас комьями и потоками, с которыми невозможно справиться. Как он мог этого не понимать после всего, что мы пережили?

Первые двенадцать минут я сидела молча и ничего не делала, как он и велел. У меня по лицу градом катился пот, я думала о том, каково же тем шестерым пациентам, запертым внутри камеры без кондиционера (генератора хватало на системы давления, подачи кислорода и внутренней связи. Я благодарила Бога за то, что у нас есть переносной DVD-плеер и дети сидят спокойно, поскольку могут смотреть мультик. Я все время напоминала сама себе, что мужу надо доверять, и ждала, поглядывая то на часы, то на дверь, то опять на часы, молясь, чтобы он вернулся прежде, чем закончится мультик «Барни и друзья» и пациенты попросят поставить им следующий. В тот момент, когда из-за двери донеслись буквально первые звуки финальной песни, у меня неожиданно встрепенулся телефон. Звонил Пак.

– Они здесь, – прошептал он. – Я останусь тут, присмотрю, чтобы они ничего не натворили. Тебе нужно будет выключить кислород, когда закончится процедура. Видишь ручку?

– Да, но…

– Повернешь ее против часовой стрелки, до упора. Поставь себе будильник, чтобы не забыть. В восемь двадцать по большим часам, – строго уточнил он и незамедлительно окончил разговор.

Я потрогала ручку, подписанную «кислород», оттенка выцветшей меди, как скрипучий кран в нашей старой квартире в Сеуле. Сверила свои часы с большими, выставила будильник на восемь двадцать. В тот момент, когда я нажимала кнопочку «включить», плеер выключился, и я изумленно опустила руки.

Я часто вспоминаю этот миг. Смерти, паралич, судебное разбирательство – можно ли было всего этого избежать, нажми я ту кнопочку? Знаю, странно, что чаще всего я вспоминаю именно этот момент, хотя совершила тем вечером немало ошибок. Наверное, дело в том, что это пустяк, и кажущаяся незначимость наполняет его силой и вариантами. А если бы плеер меня не отвлек? А если бы я нажимала кнопку на микросекунду быстрее, если бы успела включить будильник до того, как плеер выключился посреди песни? «Я тебя люблю, ты любишь меня, мы счастливая семь…»

Пустота момента, отсутствие каких-либо звуков, такое давящее и гнетущее, навалились на меня, сжали в тиски. Услышав наконец шум, стук костяшек пальцев изнутри по замочной скважине, я почти испытала облегчение. Стук усилился, колотили уже кулаками, по три удара, словно выстукивая «Вы-пус-ти», потом уже без остановок, и я поняла, что теперь об дверь бьется голова ТиДжея. ТиДжей, мальчик-аутист, обожает фиолетового динозаврика Барни, а при первой нашей встрече он подбежал и крепко-крепко меня обнял. Его маму это умилило. Она сказала, что раньше он никогда никого не обнимал, он вообще терпеть не может прикосновения. Наверное, дело было в моей футболке, она ровно того же цвета, что и Барни. С тех пор я каждый день носила эту футболку, стирала вручную каждый вечер и надевала специально на его сеансы. И каждый день он меня обнимал. Все думают, я очень добрая, но на самом деле мне самой это нужно. Мне нужно, чтобы он обвивал меня своими ручками и стискивал, как раньше делала дочь, пока не стала отстраняться от объятий. Мне нравится целовать его в макушку, нравится, как его рыжие кудряшки щекочут мне губы. А теперь мальчик, чьи объятия мне так дороги, бьется головой о стальную стену.

Он не сумасшедший. Его мама объяснила, что ТиДжей страдает от хронических болей из-за болезни Крона, но он не говорит, и когда боль становится слишком сильной, он снимает ее единственным доступным ему способом: бьется головой о что-нибудь, чтобы новая резкая боль заглушила старую. Знаете, иногда бывает порез, который уже не можешь терпеть, и ты расчесываешь его до крови, и это такая приятная боль, только в его случае боль в сотни раз сильнее. Однажды она рассказала мне, как ТиДжей разбил окно лицом. Меня ужаснуло, что восьмилетнего мальчика терзают столь сильные боли, что ему приходится биться головой о металл.

Итак, реалии того момента – звук этой боли, непрекращающийся стук. Упорство, нарастающая настойчивость. Каждый удар создавал вибрации, которые отражались внутри меня и превращались во что-то оформленное, увесистое. Оно шевелилось во мне. Я чувствовала, как оно рвется сквозь кожу, выворачивает меня наизнанку, заставляет сердце биться в такт, все быстрее и сильнее.

Я должна была это остановить. Вот мое оправдание. Поэтому я выбежала из ангара, оставив шесть человек в ловушке в запертой комнате. Я хотела стравить давление и открыть камеру, вызволить ТиДжея, но не знала, как. К тому же, мама ТиДжея по внутренней связи попросила меня (точнее, Пака) не прекращать сеанс. Она успокоит сына, но только вставьте новые батарейки и снова запустите диск с Барни! У нас дома (а жили мы совсем рядом) где-то были батарейки. Бежать туда всего двадцать секунд, кислород выключать еще через пять минут. И я ушла. А сначала прикрыла рот, чтобы приглушить звук, и сказала низким голосом с сильным акцентом, как Пак:

– Мы заменим батарейки. Подождите пару минут.

Дверь дома стояла нараспашку, и я на секунду понадеялась, что Мэри дома, прибирается, как я ей и велела, и хоть что-то сегодня идет как должно. Но вот я зашла, а ее нет. Я одна, понятия не имею, где батарейки, и помочь мне некому. Я все время чего-то такого ожидала, секундная надежда заставила ожидания взлететь до небес, и теперь они рухнули. Я сказала себя успокоиться и принялась копаться в сером стальном шкафу, который служил нам кладовкой. Куртки. Инструкции. Провода. Ни следа батареек. Я захлопнула дверь, шкаф пошатнулся, тонкий металл задребезжал и застучал, словно эхо от ударов ТиДжея. Я представила себе, как его голова раскалывается, будто спелый арбуз, от очередного удара о сталь.

Я встряхнула головой, отгоняя мысль. «Ме-хе-я» – позвала я Мэри ненавистным ей корейским именем. Тишина. Я знала, что ответа не будет, но меня это все равно разозлило. Я еще раз крикнула: «Ме-хе-я!» – на этот раз громче и больше растягивая гласные. Звуки раздирали горло, болью прогоняя фантомное эхо ударов ТиДжея, все еще стучавших у меня в ушах.

Я обыскала остальной дом, коробку за коробкой. С каждой секундой поисков впустую мое раздражение росло, я вспоминала, как мы ссорились тем утром, как я сказала, что она должна больше помогать, ведь ей уже семнадцать, а она ушла без единого слова. Я вспомнила, как Пак встал на ее защиту, впрочем, как обычно. («Не для того мы бросили все и уехали в Америку, чтобы она тут готовила и убирала», – говорил он обычно.) Я вспомнила, как Мэри закатила глаза, заткнула уши наушниками и сделала вид, что ничего не слышит. Мне необходимо было подогревать злость, занять чем-то ум и прогнать назойливый стук. Злость на дочь была такой знакомой и уютной, как старое одеяло. Она успокоила меня, сбавив панику до тупого беспокойства.

Добравшись до коробки в спальном углу Мэри, я резко сдернула крышку с крестом и вывалила все на пол. Обычный подростковый мусор: порванные билеты на фильмы, которых я не видела, фотографии друзей, о которых я не знала, стопка записок – на верхней было спешно накарябано: «Я ждал. Может, завтра?»

Мне хотелось кричать. Где же батарейки? (И в глубине сознания: Кто это написал? Парень? Зачем он ее ждал?) Тут у меня зазвонил телефон – снова Пак. Посмотрев на часы, я увидела время: 8:22. И вспомнила про будильник и кислород.

Подняв трубку, я хотела было объяснить, что не выключила кислород, но скоро выключу. И ведь это не страшно, он тоже иногда оставляет дольше, чем на час. Но вместо этого у меня вырвались другие слова. Как рвота, неконтролируемый поток.

– Мэри нигде нет, – сказала я. – Мы все это делаем ради нее, а ее нет, она мне нужна, она должна помочь мне найти новые батарейки для плеера, пока ТиДжей не размозжил себе голову.

– Вечно ты думаешь о ней что-то плохое. Она здесь, помогает мне, – ответил он. – Батарейки под раковиной на кухне. Я пошлю за ними Мэри, а ты не уходи от пациентов. Мэри, иди, возьми четыре батарейки для плеера и отнеси в ангар. Я приду через…

Я повесила трубку. Иногда лучше промолчать.

Подбежала к раковине. Батарейки лежали там, ровно как он сказал, в пакете, который я приняла за мусорный, под грязными, покрытыми копотью перчатками. Еще вчера они были чистыми. Что же Пак в них делал?

Я встряхнула головой. Батарейки. Теперь к ТиДжею. Выбежала на улицу. В воздухе разливался, ударяя мне в нос, незнакомый запах – мокрого обугленного дерева. Уже темнело, видно было плохо, но я различила вдалеке Пака, несущегося к ангару.

Мэри бежала впереди.

– Мэри, не торопись! Я нашла батарейки! – крикнула я, но она не остановилась. Она бежала не к дому, а к ангару. – Мэри, постой! – повторила я, но она не послушалась. Она пробежала мимо двери ангара к задней его части. Не знаю, почему, но меня это напугало. Я снова позвала ее, на этот раз корейским именем Мехея и тише, и побежала следом. Она обернулась. Что-то в выражении ее лица заставило меня остановиться. Оно будто сияло. Оранжевый свет покрывал ее кожу, подрагивал, будто она стояла прямо напротив садящегося солнца. Мне захотелось дотронуться до ее лица и сказать ей, что она прекрасна.

Я услышала какой-то шум у нее за спиной. Походил на треск, но приглушенный. Как будто стая гусей взмывает ввысь, синхронно расправляя сотни крыльев, чтобы подняться в небо. Мне показалось, я их даже увидела, серую завесу, дрожащую на ветру, уносящуюся все выше в сумрачное фиолетовое небо, но я моргнула и небо опустело. Я побежала на звук и тогда увидела то, что она уже видела, к чему она и бежала.

Пламя.

Дым.

Задняя стена ангара полыхала.

Не знаю, почему я не побежала и не закричала, не знаю, почему этого не сделала Мэри. Я в состоянии была только медленно идти, осторожно, шаг за шагом приближаясь, не отводя глаз от красно-оранжевых языков пламени, дрожащих, пляшущих, скачущих с места на место.

Когда раздался грохот, у меня подкосились колени, и я упала. Но я не отрывала взгляд от дочери. Каждую ночь с тех пор, когда я выключаю свет перед сном и закрываю глаза, я вижу ее, мою Ме-хе, какой она была в тот момент. Ее тело взлетает, как тряпичная кукла, и дугой пролетает по воздуху. Изящно. Элегантно. За мгновение перед тем, как она с глухим ударом приземляется на землю, я вижу, как развевается в воздухе ее хвостик. Так же, как когда она маленькой девочкой прыгала через скакалку.

Год спустя. Суд: день первый

Понедельник, 17 августа 2009

Янг Ю

Входя в зал суда, она чувствовала себя невестой. Собственно, на ее свадьбе, в последний и единственный раз при ее появлении, такая же толпа людей замолкла и повернулась посмотреть на нее. Если бы не разнообразие в цвете волос и не обрывки шепотков на английском, доносившиеся, пока она шла по проходу: «Смотрите, владельцы», «Дочь месяцы лежала в коме, бедняжка», «Он парализован, это ужасно», – она бы подумала, что до сих пор в Корее.

Маленький зал суда даже чем-то напоминал старую церковь со скрипучими деревянными скамьями по обеим сторонам прохода. Она не поднимала головы, ровно как на венчании двадцать лет назад. Она не привыкла быть в центре внимания, это казалось неправильным. Скромность, умение смешаться с толпой, невидимость – вот достоинства хорошей жены, а вовсе не скандалы и безвкусица. Разве не затем невесты надевают фату, чтобы защитить себя от лишних взглядов, приглушить разрумянившиеся щеки? Она огляделась. Справа, за представителями обвинения, она приметила знакомые лица родственников их пациентов.

Пациенты только один раз собирались все вместе – в прошлом июле, на церемонии открытия около ангара. Ее муж открыл двери, чтобы показать свежевыкрашенную голубым камеру, и с гордостью сказал:

– Это Субмарина Чудес. Чистый кислород. Высокое давление. Исцеление. Вместе.

Все захлопали. Матери зарыдали. И вот, они же, мрачные, надежда на чудо на лицах сменилась любопытством людей, хватающих журналы в очередях супермаркетов. И еще примешалась жалость, неясно только, к ней или к самим себе. Она ожидала злобы, но они улыбались ей, пока она шла мимо, и приходилось напоминать себе, что она здесь жертва. Она не в роли подзащитной, не ее обвиняли во взрыве, убившем двух пациентов. Она повторяла себе то, что Пак говорил ей каждый день: пожар вызван не тем, что они оба отлучились из ангара тем вечером. Если бы он был на месте, он не смог бы его предотвратить. Она попыталась улыбнуться в ответ. Хорошо, что они на ее стороне. Она это знала. Но оставалось ощущение, что она этого не заслужила, что это неправильно, будто полученный обманом приз. И вместо того, чтобы подбодрить ее, их поддержка лишь давила ей на плечи, внушая беспокойство, что Бог увидит и исправит несправедливость, заставит ее заплатить за ложь иным способом.

Когда Янг подошла к деревянному ограждению, она поборола внезапное желание перепрыгнуть заборчик и сесть за столом защиты. Она села с семьей позади прокурора, рядом с Мэттом и Терезой. Это были двое из тех, кто оказался в ловушке в Субмарине тем вечером. Она давно их не видела, с самой больницы. Никто не поздоровался. Они смотрели в пол. Они были жертвами.

Здание суда находилось в Пайнбурге, соседнем городке. Странное дело, эти названия: совершенно не соответствовали ожиданиям. Миракл Крик, в народе называемая просто Бухтой Чудес, вовсе вовсе не походила на место, где случались чудеса, если только не считать чудом то, что люди жили там годами и не сходили с ума от скуки. В этом месте была дешевая земля, хотя там больше не жили азиаты и, вероятно, вообще иммигрантов не было. Городок находился всего в часе езды от Вашингтона, недалеко от очагов современности, таких как аэропорт Вашингтон Даллес, но складывалось ощущение, что ты в глухой деревне в часах от цивилизации, совершенно в ином мире. Грязные колеи вместо бетонных переулков. Коров больше, чем машин. Полуразрушенные деревянные лачуги вместо высоток из стекла и стали. Виды словно кадры из рябящего черно-белого фильма. Возникала ассоциация с вещью, которую использовали и выкинули. Когда Янг впервые увидела это место, ей захотелось достать мельчайшие частицы мусора из карманов и выбросить как можно дальше.

Несмотря на простое название и близость к Бухте Чудес, Пайнбург был очарователен. Узкие мощеные улицы с рядами магазинчиков во французском стиле, выкрашенных в различные яркие цвета. Торговый ряд на Мэйн Стрит напоминал Янг о ее любимом рынке в Сеуле с его легендарными овощными рядами: шпинатный зеленый, перечно-красный, свекольно-фиолетовый, оранжевый как хурма. Только услышав описание, она бы сочла картинку безвкусицей, но в жизни было наоборот: смешение резких тонов словно приглушало их, так что все вместе выглядело изящно и мило.

Здание суда было расположено у подножья холма, по бокам тянулись ряды виноградников. Геометрическая точность обеспечивала зданию умеренную прохладу, и казалось очень уместным, что именно суд разместился среди ровных рядов виноградных лоз.

В то утро, осматривая здание с высокими белыми колоннами, Янг подумала, что она впервые так приблизилась к Америке. В Корее, когда Пак решил, что им с Мэри следует переехать в Балтимор, она ходила в книжные и изучила фотографии Америки – Капитолий, небоскребы Манхеттена, Внутренняя гавань. За пять лет в Америке она ни одну из этих достопримечательностей так и не увидела. Первые четыре года она проработала в магазине в двух милях от Внутренней Гавани, но в районе, который называли «гетто», где люди теснились как селедки в бочке и повсюду валялись битые бутылки. Крошечный сейф из пуленепробиваемого стекла – вот ее Америка.

Забавно, насколько отчаянно она мечтала вырваться из мира решеток, и как она теперь по нему тосковала. Бухта Чудес существовала изолированно, как остров. Люди жили там веками, население не менялось. Поначалу она думала, что просто нужно время, и жители оттают, поэтому прикладывала усилия, чтобы подружиться с особенно приятной на вид семьей по-соседству. Но потом она поняла – они не станут приятными, они вежливо недружелюбные. Янг был знаком этот тип людей. Ее мама сама была такой, она скрывала нежелание общаться под слоем хороших манер, как иные пользуются духами, чтобы скрыть запах тела. Чем хуже состояние тела, тем больше нужно маскировки. Их застывшая сверхвежливость – вечная улыбка со сжатыми губами на лице жены, «мэм» из уст мужа в начале или конце каждого предложения – держали Янг на расстоянии и подчеркивали ее статус чужака. Хотя многие ее клиенты в Балтиморе были вздорными, сварливыми, вечно жаловались на все подряд – на слишком высокие цены, слишком теплую содовую, слишком тонкую нарезку колбасы, в их грубости чувствовалась искренность, в их криках слышались доверительные отношения. Как вечно дерущиеся близнецы. Они ничего не скрывали.

В прошлом году Пак присоединился к ним в Америке. Они стали присматривать жилье в Аннандейле, в корейском квартале штата Колумбия, расположенном неподалеку от Бухты Чудес. Огонь положил этому конец, они до сих пор обитали в своем «временном» жилище. Разваливающаяся лачуга в ветхом городишке нисколько не напоминала фотографии из книг. До сегодняшнего дня самым красивым местом в Америке, увиденном Янг, была больница, где Пак и Мэри лежали много месяцев после взрыва.

В зале суда было шумно. Гудели вовсе не люди – пострадавшие, юристы, журналисты и прочие, а два старомодных оконных кондиционера по обе стороны за спиной судьи. Включаясь и выключаясь, они очень сильно шумели, как газонокосилки. А поскольку работали они не синхронно, все это напоминало брачный клич каких-то странных механических зверей. Когда кондиционеры работали, они трещали и гудели на разных высотах, от чего у Янг зудели барабанные перепонки. Ей хотелось залезть розовыми ногтями с идеальным маникюром поглубже в уши и почесать внутри головы.

Плакат в фойе гласил, что это историческое здание с 250-летней историей, и просил пожертвований в пользу Общества сохранения здания суда Пайнбурга. Янг покачала головой при мысли о подобном обществе, целой группе, чья единственная цель – помешать этой постройке стать современной. Американцы так гордятся всем, что старше пары сотен лет, словно старение вещей – сама по себе великая ценность. (На людей эта философия, естественно, не распространялась.) Кажется, они не осознавали, что в мире Америку ценят как раз за то, что она не старая, а новая и современная. В Корее все наоборот. В Сеуле быстро организовали бы «Общество обновления», нацеленное на замену «античного» деревянного пола здания суда и сосновых столов на мрамор и гладкую сталь.

– Всем встать. Заседание Суда Скайлайна по уголовным делам объявляется открытым. Председательствует почтенный Фредерик Карлтон III, – провозгласил судебный пристав. После первых слов все действительно встали. Кроме Пака. Он сжал руки на подлокотниках инвалидного кресла так, что на кистях и запястьях вздулись вены, как будто он пытался удержать вес своего тела на руках. Янг хотела было помочь ему, но остановила себя, понимая, что для него тяжелее принять помощь в такой мелочи, чем не встать вовсе. Пака очень волновало то, как он выглядит со стороны. Соответствие правилам и ожиданиям – основополагающие корейские черты, которые, как ни удивительно, вовсе не были присущи ей самой (Пак говорил, что богатство ее семьи обеспечило ей иммунитет). И все же она понимала его раздражение, когда он единственным остался сидеть посреди возвышающейся над ним толпы. Это делало его уязвимым, как маленькое дитя, и ей пришлось бороться с собой, чтобы не накрыть его руками, прикрывая неловкость ситуации.

– Суд призывает к порядку. Дело номер 49621. Содружество Виргинии против Элизабет Уорд, – объявил судья и постучал молоточком. Как по сигналу, оба кондиционера отключились. Звуки ударов по дереву многократно отразились от сумрачного потолка, прежде чем стихнуть.

Все официально: Элизабет на скамье подсудимых. Янг почувствовала укол в груди, словно спавшая ранее клеточка облегчения и надежды взорвалась и теперь распространяла электрические импульсы по всему телу, прогоняя страх, отравлявший ей жизнь. Прошел почти год с тех пор, как Пака оправдали, а Элизабет взяли под стражу, но Янг до сих пор до конца не верилось, казалось, это чья-то шутка, а сегодня, в день начала суда, объявят, что настоящие обвиняемые – они с Паком. Но теперь ожидание закончилось, и после нескольких дней представления доказательств – чрезвычайно веских доказательств, как выразился прокурор, – Элизабет признают виновной, а они получат деньги по страховке, их жизнь пойдет своим чередом. Жизнь продолжится.

Начали заходить присяжные. Янг смотрела на них. Эти двенадцать человек, семь мужчин и пять женщин, верили в высшую меру наказания и поклялись, что готовы голосовать за смертную казнь путем инъекции. Янг узнала об этом на прошлой неделе. У прокурора было тогда особенно хорошее настроение, а когда она спросила причину, он объяснил, что потенциальных присяжных, которые наиболее вероятно встали бы на сторону Элизабет, отстранили из-за того, что они выступили против смертной казни.

– Смертная казнь? Виселица, что ли? – переспросила она.

Должно быть, тревога и отвращение отразились у нее на лице, потому что Эйб перестал улыбаться.

– Нет, инъекция, наркотик вводят в вену. Совершенно безболезненно.

Он объяснил, что Элизабет не обязательно приговорят к смерти, что это лишь один из возможных исходов. И все равно ей было страшно видеть ее сегодня здесь. Этот ужас наверняка отразится на ее лице, выражая протест против имеющих власть прервать ее жизнь.

Теперь Янг заставила себя посмотреть на Элизабет, сидящую за столом защиты. Она и сама напоминала юриста, со светлыми волосами, стянутыми в пучок, в зеленом костюме, жемчуге, черных туфлях. Янг сначала ее даже не заметила, настолько она отличалась от своего обычного вида: неряшливый хвостик, мятый спортивный костюм, разномастные носки.

В этом была своеобразная ирония: из всех родителей их маленьких пациентов, Элизабет была самой неопрятной, и при этом у нее был самый адекватный ребенок. Генри, ее единственный сын, был воспитанным мальчиком, который, в отличие от многих других пациентов, мог ходить, говорить, не нуждался в подгузнике, и у которого не случалось припадков. Во время знакомства мама близнецов с аутизмом и эпилепсией спросила Элизабет, зачем Генри это лечение, ведь он выглядит здоровым. Она тогда нахмурилась, словно оскорбилась. Она перечислила список – ОКР, СДВГ, нарушения сенсорной обработки, РАС – и рассказала, как ей тяжело все время искать новые экспериментальные методы лечения. Казалось, она не догадывается, как выглядят ее жалобы среди детей в инвалидных колясках и с зондами для кормления.

Судья Карлтон попросил Элизабет встать. Можно было ожидать, что Элизабет расплачется, пока он зачитывает обвинения, хотя бы опустит глаза и покраснеет. Но она твердо смотрела прямо на судью немигающим взором, на щеках ни пятнышка. Янг изучала ничего не выражающее лицо Элизабет и гадала, не потеряла ли она от шока способность чувствовать. Но девушка выглядела не пустой, просто серьезной. Даже почти счастливой. Возможно, такое впечатление складывалось потому, что Элизабет привычно было видеть беспокойно хмурящейся, а без этого она казалась довольной.

А может, в газетах писали правду? Может, она мечтала избавиться от сына, и теперь, когда его больше нет, она наконец обрела покой? Может, она просто была монстром?

Мэтт Томпсон

Он многое готов был отдать, чтобы сегодня быть в другом месте. Может, не правую руку целиком, но оставшиеся три пальца уж точно. Он и так уже калека, пальцем больше, пальцем меньше, неважно. Он не хотел видеть репортеров, вспышки камер, устремлявшихся на него, как только он совершал ошибку и закрывал лицо руками. Он смущался, представляя себе, как вспышка отражается от блестящего шрама на пухлой культе, оставшейся от его правой руки. Он не хотел слышать шепотков: «Смотрите, вот тот доктор-импотент». Не хотел смотреть в глаза Эйбу, прокурору, который лишь один раз взглянул на него, склонив голову набок, будто решая головоломку, и спросил:

– Вы с Жанин рассматривали возможность усыновления? Я слышал, что в Корее множество детей-метисов.

Он не хотел болтать с родителями жены, семьей Чжоу, слушать, как Жанин отчитывает их за стыд, вызванный каждым приобретенным недостатком, который она называла очередным «типично корейским» предрассудком и проявлением нетерпимости. Меньше всего ему хотелось видеть кого-либо с «Субмарины Чудес»: пациентов, Элизабет, а тем более Мэри Ю.

Эйб встал и подошел к Янг, протянул руку через загородку и положил поверх ее руки. Он нежно похлопал ее, она улыбнулась. Пак сжал зубы, а когда Эйб улыбнулся ему, растянул губы в неудачном подобии улыбки. Мэтт понимал, что Пак, как и его корейский свекр, недолюбливал афроамериканцев и считал, что президент-афроамериканец – это один из самых больших промахов Америки.

Впервые встретив Эйба, он был удивлен. Бухта Чудес и Пайнбург казались такими белыми провинциальными городами. Все присяжные были белые. Судья – белый. Полиция, пожарные – все белые. Здесь он точно не ожидал увидеть черного прокурора. С другой стороны, здесь никто не ожидал увидеть корейского иммигранта, управляющего миниверсией подводной лодки и называющей ее медицинским оборудованием, но ведь так и было.

– Дамы и господа присяжные, меня зовут Абрахам Паттерли, я прокурор. Я представляю иск Содружества Виргинии против подзащитной, Элизабет Уорд, – Эйб ткнул указательным пальцем правой руки в сторону Элизабет. Та даже вздрогнула, словно не знала, что ее в чем-то обвиняют. Мэтт уставился на палец Эйба, гадая, что тот станет делать, если лишится его, как он сам. Перед самой ампутацией хирург сказал:

– Благодарите Бога, что это не помешает вашей работе. Представьте, каково было бы пианисту или хирургу.

Мэтт много об этом размышлял. Представители каких профессий не сильно пострадали бы от потери указательного пальца правой руки? Раньше он бы отнес к таковым юристов, но теперь уже сомневался в этом, наблюдая, как Элизабет сжалась под таким простым жестом, под властью, которую давал Эйбу его палец.

– Почему Элизабет оказалась сегодня здесь? Вы уже выслушали обвинения. Поджог, нанесение телесных повреждений, попытка убийства, – Эйб внимательно посмотрел на Элизабет, прежде чем повернуться к присяжным. – Убийство.

– Пострадавшие собрались в зале, все готовы и жаждут поведать, что произошло с ними, – Эйб махнул рукой в сторону передних рядов, – и еще с двумя жертвами подзащитной: Китт Козловски, старинной приятельницей, и Генри Уордом, ее восьмилетним сыном, которые ничего не могут рассказать сами, поскольку мертвы.

– Кислородный баллон на Субмарине Чудес взорвался около 20:25 двадцать шестого августа 2008 года, вызвав неконтролируемый пожар. Шесть человек при этом находились внутри помещения, еще трое в зоне взрыва. Двое погибли. Четверо получили тяжелые травмы, много месяцев провели в больнице, были парализованы, перенесли ампутацию конечностей.

– Подсудимая должна была находиться вместе с сыном. Но ее там не было. Она сказала всем, что нехорошо себя чувствует. Заболела голова, поднялось давление, все такое. Она попросила Китт, мать другого пациента, приглядеть за ее Генри, пока она отдохнет. Взяла бутылку вина и пошла к протекающему неподалеку ручью. Она выкурила сигарету той самой марки, от которой начался пожар, подожгла ее спичкой той самой марки, от которой начался пожар, – Эйб оглядел присяжных. – Все это неоспоримо, – заверил он и помолчал, чтобы подчеркнуть важность своих слов. – Не-о-спо-ри-мо, – повторил он по слогам и снова ткнул указательным пальцем в обвиняемую. – Подсудимая признала, что она намеренно задержалась снаружи, что она сымитировала дурноту, и что пока ее сын и подруга сгорали заживо внутри, она потягивала вино, курила сигарету, которая вызвала взрыв, и слушала Бейонсе на Айподе.

Мэтт знал, почему есть стремление заслушать его показания первыми. Эйб объяснил, как важно получить общую информацию.

– Барокамеры, кислород, все это очень сложно. Вы – доктор, вы сможете всем все объяснить. К тому же вы сами там были. Идеальная кандидатура.

Идеален или нет, но Мэтт изо всех сил внутренне противился необходимости говорить первым, задавать настроение процессу. Он знал, что Эйб считал всю эту историю с исцелением на субмарине подозрительной и хотел сказать: «Смотрите, вот нормальный американец, настоящий врач, из настоящего медицинского университета, и он туда пошел. Значит, это не совсем сумасбродство.»

– Положите левую руку на Библию и поднимите правую руку, – произнес судебный пристав. Мэтт положил на Библию правую руку, поднял левую и пристально посмотрел на пристава. Пусть считает его идиотом, который право от лево не отличает. Все лучше, чем показывать искалеченную руку, чтобы все начали отводить взгляд, как птички над помойкой, не знающие, куда приземлиться.

Эйб начал с легких вопросов. Откуда Мэтт родом (Бетесда, Мэрилэнд), в какую школу ходил (Тафтс), где изучал медицину (Джорджтаун), где живет (там же), где работает (там же), какая у него специализация (радиология), подтверждение квалификации от больницы (Фэрфакс).

– Теперь я должен задать первый вопрос, который пришел мне в голову, когда я услышал о взрыве. Что такое Субмарина Чудес, и зачем в Вирджинии субмарина, ведь моря поблизости нет?

Несколько присяжных улыбнулись, словно испытав облегчение от того, что не их одних посещал такой вопрос.

Мэтт растянул губы в улыбке.

– Это не настоящая субмарина. Помещение просто оформлено в стиле подводной лодки, с иллюминаторами, люком и стальными стенами. На самом деле это медицинский прибор, помещение для гипербарической кислородной терапии, или гипербарической оксигенации, сокращенно ГБО.

– Расскажите, как это работает, доктор Томпсон.

– Вас закрывают в камере, потом нагнетают давление до таких значений, которые в полтора – три раза превышают нормальное. Вы вдыхаете стопроцентный кислород. Высокое давление способствует тому, что насыщение крови, жидкостей и тканей кислородом растет. Поврежденным клеткам для восстановления нужен кислород, поэтому глубокое проникновение дополнительного кислорода может привести к ускоренному выздоровлению и регенерации. Многие больницы практикуют терапию ГБО.

– Но Субмарина Чудес не была частью больницы. Это важно?

Мэтт вспомнил стерильные условия больничных камер, находящихся под наблюдением техников в операционных одеждах, потом представил себе ржавую камеру Ю в старом ангаре.

– Не очень. В больницах обычно используют камеры, куда может лечь один человек. Субмарина Чудес больше, так что в ней могут разместиться четыре пациента со своими опекунами, что удешевляет процедуру. К тому же частные центры обеспечивают лечение пациентам с такими заболеваниями, с которыми в больницах отказывают.

– Какого рода заболеваниями?

– Там много всего. Аутизм, ДЦП, бесплодие, болезнь Крона, невропатии.

Мэтту послышались хохотки из-за спины, когда он назвал диагноз, который так старался спрятать в середине списка. Бесплодие. А может это лишь воспоминание, как он сам рассмеялся, когда Жанин впервые предложила опробовать ГБО, получив результаты спермограммы.

– Спасибо, доктор Томпсон. Итак, вы стали первым пациентом Субмарины Чудес. Вы можете рассказать, как так получилось?

Может ли он? Он может часами распространяться о том, как Жанин идеально все подстроила, пригласила его на обед к родителям, не упоминая ни Ю, ни ГБО, ни, что хуже всего, ожидаемый «вклад» Мэтта. Подлая западня.

– Я встретил Пака в доме родителей жены в прошлом году, – сказала Мэтт Эйбу. – Он друг их семьи. Мой свекр и отец Пака родом из одной корейской деревни. У отца жены я узнал, что Пак собирается открыть клинику ГБО, а мой свекр вкладывает в это деньги.

В тот день они все сидели за обеденным столом и поспешили встать при появлении Мэтта, словно он был королевской особой. Пак заметно нервничал, его тонкая улыбка подчеркивала острые черты лица, а когда он пожимал Мэтту руку, можно было почувствовать, что пальцы дрожат. Янг, жена Пака, слегка поклонилась, опустив глаза. Мэри, их шестнадцатилетняя дочь, была копией матери, но со слишком большими глазами для тонких черт лица. Она непринужденно и шкодливо улыбалась, словно знала какой-то секрет и ей не терпелось увидеть его реакцию, когда он все узнает, а это несомненно должно было произойти.

Как только Мэтт сел, Пак спросил:

– Вы слышали о ГБО?

Эти слова послужили сигналом к хорошо отрепетированному представлению. Все сгрудились вокруг Мэтта, заговорщически склонялись к нему и говорили по очереди, не умолкая. Свекр твердил, как это нынче популярно у его азиатских клиентов по акупунктуре, что в Японии и Корее процветают центры оздоровления с саунами и ГБО. Свекровь рассказала, что у Пака многолетний опыт работы с ГБО в Сеуле. Жанин заявила, что недавние исследования показали, что ГБО является многообещающим средством лечения многих хронических заболеваний.

– И как вы на все это отреагировали? – спросил Эйб.

Мэтт заметил, как Жанин сунула большой палец в рот и принялась обкусывать кожу вокруг ногтя. Она делала так, когда очень сильно переживала. Так же она сидела и за тем обедом, без сомнения потому, что точно могла предугадать его мнение. Как и мнение их друзей из больницы. Полнейшее дерьмо. Еще один закидон от ее отца, альтернативный универсальный вид терапии, на который ведутся отчаявшиеся, тупые, сумасшедшие пациенты. Мэтт этого, конечно, не сказал. Мистер Чжо и так не в восторге от Мэтта, просто потому, что он не кореец. Что будет, если он узнает, как Мэтт относится к делу его жизни, что считает восточную «медицину» ерундой? Нет. Ни к чему хорошему это не приведет. Поэтому Жанин проявила чудеса смекалки, объявив обо всем перед своими родителями и их друзьями.

– Все воодушевились, – сказал Мэтт Эйбу. – Мой свекр более тридцати лет занимается акупунктурой, он все и спланировал, а моя жена, врач-терапевт, подтвердила действенность методики. Мне этого было достаточно.

Жанин перестала обкусывать ноготь, а Мэтт добавил:

– Важно учитывать, что у нее в университете оценки были лучше, чем у меня.

Тут Жанин рассмеялась вместе с присяжными.

– И вы записались на курс лечения. Расскажите об этом.

Мэтт закусил губу и отвернулся. Он ожидал такого вопроса и даже продумал, как на него отвечать: максимально буднично. Тем же тоном, каким Пак тем вечером рассказал, что свекр Мэтта вкладывает деньги в его бизнес, а Жанин «назначается» – словно у них президентская комиссия или что-то в этом роде – медицинским консультантом. Все дружно решили, что мистер Томпсон должен стать первым пациентом. Мэтт тогда подумал, что ослышался. Пак хорошо говорил по-английски, но все же с акцентом и синтаксическими ошибками. Может, он перепутал слова и имел в виду «директором» или «председателем»? Но потом Пак добавил: «В основном пациентами будут дети, но хорошо, если будет и один взрослый».

Мэтт молча отпил вина, гадая, как Паку могло взбрести в голову, будто он, вполне здоровый мужчина, нуждается в ГБО, и тут увидел единственное возможное объяснение. Не могла ли Жанин упомянуть об их – его – затруднении? Он постарался отбросить эту мысль и сконцентрироваться на обеде, но руки у него дрожали, так что никак не получалось подцепить еду, скользкие кусочки маринованных ребрышек не держались тонкими серебряными палочками. Мэри это заметила и пришла на выручку. «Я тоже не могу есть металлическими», – сказала она и предложила ему деревянные палочки, такие, как дают в китайских забегаловках. «Ими легче. Попробуй. Мама говорит, мы поэтому и уехали из Кореи: кто возьмет в жены девушку, которая палочками есть не умеет. Так, мама?» Остальные недовольно промолчали, но Мэтт рассмеялся. Она вторила, и они принялись хохотать вдвоем и корчить рожи, как два непослушных ребенка в полной комнате взрослых.

Именно в тот момент, пока Мэтт и Мэри смеялись, Пак сказал:

– ГБО показывает высокую эффективность в борьбе с бесплодием, особенно в твоем случае, при низкой подвижности сперматозоидов.

Получив подтверждение, что его жена поделилась подробностями – медицинскими, личными – не только с родителями, но и с людьми, которых он впервые видит, Мэтт почувствовал в груди что-то горячее, словно наполненный лавой шар взорвался в легких, вытеснив весь кислород. Мэтт уставился Паку в глаза и старался дышать спокойно. Как ни странно, сложнее было избегать взгляда не Жанин, а Мэри. Он не хотел знать, как эти слова – бесплодие, низкая подвижность сперматозоидов – повлияют на ее мнение о нем. Раньше она смотрела на него с любопытством, возможно даже с интересом. А вдруг теперь в ее глазах отразится отвращение или, что еще хуже, жалость?

Мэтт сказал Эйбу:

– У нас с женой были проблемы с зачатием, а ГБО является экспериментальным методом лечения мужчин с подобными проблемами, так что разумно было воспользоваться предложением.

Он не стал уточнять, что сначала отказался, не хотел даже упоминать об этом до конца обеда. Жанин произнесла явно заготовленную фразу, что, если Мэтт согласится стать пациентом, это поможет раскрутить бизнес, потому что присутствие «настоящего врача» (слова Жанин) убедят потенциальных клиентов в безопасности и эффективности ГБО. Кажется, она не заметила, что он ничего не ответил и не поднимал глаз от тарелки. А вот Мэри заметила. Она раз за разом выручала его, то посмеиваясь над тем, как он пользуется палочками, то вставляя шуточки о смешении вкусов кимчи и чеснока с вином.

В последующие дни Жанин превратилась в занозу в заднице, все время говорила о безопасности ГБО, множестве вариантов применения, бла-бла-бла. Когда он не уступил, она принялась давить на чувство вины, говорила, что его отказ лишь укрепит подозрение ее отца, будто Мэтт не верит в его бизнес.

– А я в него и не верю. Я не считаю его занятия медициной, и ты это знала с самого первого дня, – сказал он, что привело к еще более болезненному высказыванию с ее стороны:

– Да ты просто ненавидишь азиатов. Не воспринимаешь нас всерьез.

Не успел он запротестовать, что она обвиняет его в расизме, отметить, что он вообще-то на ней женился (и вообще, разве это не она все время твердила, что старомодные корейцы типа ее родителей – жуткие расисты), как Жанин вздохнула и с мольбой в голосе сказала:

– Один месяц. Если сработает, сможем избежать ЭКО. Не надо будет сдавать сперму в баночку. Разве ради этого не стоит попытаться?

Он не сказал ничего. Она восприняла его молчание за знак согласия, а он не стал ее разубеждать. В ее словах была правда, по крайней мере, они не были в корне неверны. К тому же, может, тогда свекр хоть частично простит его за то, что он не кореец.

– Когда вы приступили к терапии? – спросил Эйб.

– В первый же день после открытия. Я хотел пройти сорок сеансов к августу – тогда пробок меньше. Так что записался на два ежедневно, первый в 9:00 и последний в 18:45. Всего в день проводилось шесть сеансов, и эти два были отведены для тех, кто приходит дважды.

– Кто еще был в вашей группе? – спросил Эйб.

– Трое: Генри, ТиДжей и Роза. И их матери. Было пару раз, что кто-то заболевал или застревал в пробке, но в основном мы все были там ежедневно, дважды в день.

– Расскажите о них.

– Без проблем. Роза старше всех. Ей около шестнадцати. У нее ДЦП. Передвигается в инвалидном кресле и получает питание через зонд. Ее мама – Тереза Сантьяго, – он показал на нее. – Мы прозвали ее мать Тереза за необычайные доброту и терпение.

Услышав такие слова, Тереза зарделась, как и всегда, когда ее так называли.

– Далее, ТиДжей, ему восемь. Аутизм. Он не говорит. А его мама, Китт…

– Китт Козловски, погибшая прошлым летом?

– Да.

– Вы узнаете эту фотографию? – Эйб положил фото на подставку. Постановочная фотография, лицо Китт в центре, немного напоминавшая знаменитые работы Анны Геддес с младенцами и цветами. Только на фото Китт вместо лепестков вокруг нее была семья. Сверху (стоял прямо за спиной) ее муж, внизу (у нее на руках) ТиДжей, по две девочки справа и слева. У всех пятерых детей такие же рыжие кудри, как у нее. Эталон счастья. Теперь, когда матери нет, подсолнух остался без серединки, на которой держались лепестки.

Мэтт сглотнул и прочистил горло.

– Это Китт, с семьей, с ТиДжеем.

Эйб поставил рядом еще одну фотографию. Генри. Это не показное студийное фото, а слегка расфокусированное изображение, где он смеется летним днем, позади лишь синее небо и зеленые листья. Светлые волосы слегка взлохмачены, голова запрокинута, голубые глаза от смеха сузились до щелок. В середине щель от выпавшего зуба, словно он ею хвастается.

Мэтт снова сглотнул.

– Это Генри. Генри Уорд. Сын Элизабет.

– Подсудимая сопровождала Генри на все сеансы, как другие матери? – спросил Эйб.

– Да, – ответил Мэтт. – До последнего раза она всегда заходила вместе с ним.

– Каждый раз, но тот единственный, когда она осталась снаружи, случайно оказался тем, когда все внутри погибли или оказались искалечены?

– Да, тот единственный раз, – Мэтт смотрел на Эйба, изо всех сил стараясь не переводить взгляда на Элизабет, но краем глаза все равно видел ее. Она глядела на фотографии, покусывая губы, розовой помады уже не осталось и следа. Это выглядело неправильно: лицо с подведенными голубыми глазами, румянами на щеках, пудрой на носу, а рот совсем невыразительный. Словно клоуну забыл нарисовать губы.

Эйб поставил на вторую подставку карту.

– Доктор Томпсон, поможет ли это вам объяснить, как устроена Субмарина Чудес?

– Да, очень, – сказал Мэтт. – Это мой приблизительный чертеж. Она находится в городке Бухта Чудес, в десяти милях к западу отсюда. Через весь город проходит ручей Чудес, и он же протекает по лесу прямо рядом с ангаром, где проводилась терапия.

– Извините, вы сказали «ангар»? – Эйб изобразил замешательство, словно сам не видел его несколько тысяч раз.

– Ну да. Посреди двора там деревянный ангар, а камера для ГБО находится внутри. Когда заходишь, слева панель управления, там всегда сидел Пак. И еще шкафчики, где можно оставить запрещенные предметы, например, украшения, электронику, бумагу, синтетические предметы одежды, все, что может дать искру. Пак строго соблюдал технику безопасности.

– А что было снаружи?

– Перед ангаром гравийная площадка на четыре машины. Справа лес и ручей. Слева – небольшой домик, где жил Пак с семьей, сарай для инструментов и линии электропередач.

– Спасибо. А теперь расскажите, как проходил обычный сеанс. Что происходило? – попросил Эйб.

– Мы забирались в камеру через люк. Я обычно заходил последним и садился у выхода. Там висели наушники, чтобы связаться с Паком.

Такое обьяснение звучало убедительно, но на самом деле Мэтт просто предпочитал держаться особняком. Мамы любили поболтать, пообсуждать экспериментальные протоколы лечения, порассказывать истории из жизни. Ну и пусть, только Мэтт не такой. Во-первых, он врач и не верит в альтернативные методы лечения. К тому же он не был родителем, тем более родителем ребенка с особыми потребностями. Он бы рад был приносить с собой журнал или бумаги с работы. Они бы хоть как-то защищали его от града вопросов. Ирония судьбы – он пришел туда, чтобы завести детей, но от этих сеансов у него все настойчивее появлялись мысли о том, действительно ли они нужны, ведь столько всего может пойти не так.

– Потом начинали нагнетать давление, – сказал Мэтт. – Ощущения похожи на настоящее погружение под воду.

– И каково это? Объясните тем из нас, кто никогда не плавал на подводной лодке? – спросил Эйб, вызывая одобрительные улыбки у нескольких присяжных.

– Как посадка самолета. Уши так закладывает, словно они сейчас лопнут. Пак повышал давление медленно, чтобы минимизировать неприятные ощущения, так что процесс занимал около пяти минут. По достижении полутора атмосфер – это соответствует семнадцати футам ниже уровня моря – мы надевали кислородные шлемы.

Помощник Эйба передал ему прозрачный пластиковый шлем.

– Вот такие?

Мэтт взял шлем. – Да.

– Как он действует?

Мэтт повернулся к присяжным и указал на синий латексный круг внизу.

– Вот здесь он прилегает к шее, а голова оказывается внутри, – пояснил он, растянул латекс и надел шлем. Голова оказалась будто в прозрачном пузыре.

– Затем шланг, – сказал Мэтт, когда Эйб передал ему прозрачную пластиковую катушку. Она скользила и, казалось, не имела конца, как маленькие змейки, которые, если распрямляются, достигают десяти футов в длину.

– Зачем это, доктор?

Мэтт вставил трубку в отверстие в шлеме у подбородка.

– Она соединяет шлем с кислородным краном в камере. Позади ангара находится резервуар с кислородом, который по шлангам подается в краны. Когда Пак включает кислород, он идет по трубкам нам в шлемы. Кислород расширяется, и шлем надувается, как мячик.

Эйб улыбнулся.

– И тогда выглядит, будто у вас на голове аквариум, – засмеялись присяжные. Мэтт видел, что им нравится Эйб, который говорил прямо, как есть, не притворялся, будто он умнее их всех. – И что дальше?

– Все просто. Четверо из нас дышали как обычно, но вдыхали чистый кислород в течение шестидесяти минут. Через час Пак перекрывал кислород, мы снимали шлемы, потом возвращение к нормальному давлению и на выход, – сказал Мэтт и снял шлем.

– Спасибо, доктор Томпсон. Ваше объяснение было очень полезным. Теперь я хотел бы перейти к причине, по которой мы здесь сегодня собрались, а именно, к событиям двадцать шестого августа этого года. Вы помните тот день?

Мэтт кивнул.

– Извините. Вам придется ответить вслух. Для записи заседания.

– Да, – Мэтт прочистил горло, – помню.

Эйб слегка сощурился, потом распахнул глаза, словно не знал, сочувствовать ему, или предвкушать продолжение.

– Расскажите своими словами, что случилось в тот день.

Зал суда пришел в движение, почти незаметно все присяжные и зрители подались вперед на десятую часть дюйма. За этим все и пришли. Не только за ужасами, хотя и за этим тоже – фотографии места взрыва, покореженные остатки оборудования но и за трагедией. Мэтт насмотрелся этого в больнице – сломанные кости, автоаварии, шрамы после рака. Люди плакали, конечно, от боли, несправедливости, неудобств всего этого, но практически всегда кто-то из родственников просто подпитывался энергией, находясь на периферии страданий. А у пациентов буквально каждая клеточка их тел вибрировала чуть чаще, пробужденная от сонной рутины обычной жизни.

Мэтт опустил взгляд на покалеченную руку, культю с торчащими большим и безымянным пальцами, а также мизинцем. Он снова прокашлялся. Он уже столько раз все это рассказывал. Полиции, врачам, страховой, Эйбу. Еще один раз, сказал он сам себе. Всего один раз осталось пережить этот взрыв, обжигающее пламя, исчезновение головки Генри. И он никогда больше не станет об этом говорить.

Тереза Сантьяго

День выдался жаркий. Семь утра, а уже пот ручьем. После трехдневного ливня палило солнце, воздух был густой и тяжелый, как в сушилке, полной влажной одежды. Она с нетерпением ждала утреннего сеанса: оказаться запертой в комнате с кондиционером казалось пределом мечтаний.

Въезжая на парковку, Тереза чуть кого-то не сбила. Шесть женщин с транспарантами шли полукругом, как линия пикета. Тереза притормозила, попыталась прочитать надписи, но тут кто-то встал у нее на пути. Она ударила по тормозам, чудом не задев женщину.

– Боже, – воскликнула Тереза, выходя из машины. Женщина не остановилась. Ни криков, ни указующих жестов, ни взглядов. – Извините, что здесь происходит? Нам надо проехать, – сказала им Тереза. Только женщины. У них в руках плакаты с яркими надписями прописными буквами: «Я ребенок, а не лабораторная мышь!», «Люби меня, прими меня, не трави меня», и «Знахарство = жестокое обращение с ребенком».

Высокая женщина с серебристыми волосами и прической боб подошла ближе.

– Эта дорожка – территория общего пользования. Мы имеем право здесь находиться и остановить тебя. Терапия ГБО опасна, она не работает, а вы лишь хотите проучить детей, вы не любите их такими, какие они есть.

Позади просигналила машина. Китт.

– Мы здесь. Наплюй на идиоток, – сказала она и показала вниз по дороге. Тереза захлопнула дверь и последовала за ней. Китт уехала недалеко. Сразу за парковкой в лесу была прогалина. Сквозь густую листву виднелся ручей Чудес, коричневый, набухший после ливня, ленивый.

Мэтт и Элизабет уже были там.

– Что это за чертовщина? Кто это такие, черт возьми? – спросил Мэтт.

Китт сказала Элизабет:

– Понимаю, они наговорили тебе ужасные вещи, дикие угрозы, но никогда не думала, что они могут перейти к действию.

– Вы их знаете? – спросила Тереза.

– Пересекались на форумах, – сказала Элизабет. – Фанатики. У их детей аутизм, и они твердят всем, что так и должно быть, что любое лечение – зло, которое убивает детей.

– Но ведь ГБО не такое, – сказала Тереза. – Мэтт, ты-то можешь им сказать.

Элизабет покачала головой.

– С ними бессмысленно спорить. Мы не сможем повлиять на них. Идем, не то опоздаем.

Они пошли через лес, чтобы не сталкиваться с демонстрантами, но это не помогло. Те их заметили и побежали наперерез. Женщина с серебристым бобом размахивала плакатом, на котором была изображена барокамера в огне, а сверху красовалась выразительная в своей лаконичности надпись «43!».

– Факт: было уже сорок три пожара в камерах ГБО и даже несколько взрывов, – сказала женщина. – Зачем вы запихиваете детей в такое опасное место? Зачем? Чтобы они смотрели вам в глаза? Меньше размахивали руками? Примите их такими, какие они есть. Такими создал их Господь, такими они родились, и…

– Роза родилась не такой, – заявила Тереза, выступив вперед. – Она не родилась с ДЦП. Она была здоровым ребенком. Ходила, говорила, обожала турники. А потом она заболела и мы недостаточно быстро отвезли ее в больницу, – она почувствовала руку, сжавшую ей плечо – это Китт. – Она не должна была оказаться в инвалидном кресле. И вы упрекаете меня, осуждаете меня за то, что я пытаюсь ее вылечить?

– Извините, – сказала женщина с серебристым бобом. – Но мы обращаемся к родителям детей с аутизмом, это другое…

– Почему же другое? – сказала Тереза. – Потому что они такими родились? А как насчет детей, рожденных с опухолью или с волчьей пастью? Очевидно, Господь хотел, чтобы они родились такими, но разве из-за этого родители должны отказываться от операции, облучения, всего, что может сделать их детей целыми и здоровыми?

– Наши дети уже целые и здоровые, – сказала женщина. – Аутизм – не порок, это другой уровень жизни, и любое так называемое лечение – шарлатанство.

– Уверены? – спросила Китт, вставая рядом с Терезой. – Я тоже так думала, а потом прочитала, что у многих детей-аутистов проблемы с пищеварением. Из-за этого они ходят на цыпочках: напряжение мышц помогает справляться с болью. ТиДжей всегда ходит на носочках, и мы прошли обследование. Оказалось, у него сильное воспаление, а сказать сам он не мог.

– У нее похожая история, – Тереза показала на Элизабет. – Она перепробовала кучу методов лечения, и ее сын изменился настолько, что врачи уже не считают его аутистом.

– Знаем мы все о ее методах лечения. Чудо, что ее сын все это пережил. Не все выживают, – женщина ткнула плакат с пылающей камерой ГБО в лицо Элизабет.

Элизабет усмехнулась и покачала головой, прижала Генри ближе к себе и попыталась уйти. Женщина схватила Элизабет за руку и резко дернула. Девушка вскрикнула, попыталась высвободиться, но женщина сжала пальцы крепче и не отпускала.

– Хватит меня игнорировать, – сказала она. – Если не прекратишь, произойдет что-то ужасное. Обещаю.

– Эй, отпусти, – сказала Тереза, вставая между ними и отталкивая женщину. Та повернулась, сжала кулаки, словно собиралась ударить, и Тереза почувствовала, как по плечам и спине побежали мурашки. Она сказала себе не глупить, это всего лишь женщина с сильными убеждениями, нечего бояться, и потребовала:

– Пропустите. Немедленно.

Мгновение, и демонстранты отступили. Потом подняли транспаранты над головой и медленно продолжили свое шествие.

Странно было сидеть в суде и слушать события утра перед взрывом в пересказе Мэтта. Тереза не ожидала, что воспоминания ее и Мэтта совпадут в точности: она смотрела «Закон и порядок», много знала, не была наивной. Но все же разница поражала. Мэтт свел всю перепалку с демонстрантами к одной фразе – «об эффективности и безопасности экспериментальных методов лечения аутизма» – и даже не упомянул аргументы Терезы о других заболеваниях, потеряв часть дискуссии или посчитав ее неважной. Иерархия инвалидностей, которая для Терезы стояла во главе угла, которую она защищала с пеной у рта, для Мэтта ничего не значила. Будь у него ребенок-инвалид, он бы думал иначе. Ребенок с особыми потребностями не просто меняет тебя, он превращает тебя в кого-то другого, перемещает в параллельную вселенную с измененной осью гравитации.

– Что в это время делала подсудимая? – спросил Эйб.

– Элизабет не принимала участия в споре, – ответил Мэтт. – Мне это показалось странным, обычно она рада рассказать о способах лечения аутизма. Она просто таращилась на листовку. Там внизу был текст, и она щурилась, словно пыталась разобрать надпись.

Эйб передал Мэтту лист бумаги.

– Речь идет об этой листовке?

– Да.

– Пожалуйста, прочитайте подпись.

– Недостаточно избегать возникновения искр в помещении. Однажды пожар, начавшийся вне камеры под трубами для подведения кислорода, привел к взрыву и повлек человеческие жертвы.

– Пожар, начавшийся вне камеры под трубами с кислородом, – повторил Эйб. – Разве не это в точности произошло с «Субмариной Чудес» в тот день?

Мэтт взглянул на Элизабет, сжимая зубы.

– Это, – сказал он, – и я знаю, что она обратила внимание на надпись, потому что подошла потом к Паку и рассказала о листовке. Пак сказал, что у нас такого не произойдет, он не подпустит демонстрантов близко к ангару, но Элизабет все твердила, как они опасны, и заставила его пообещать, что он позвонит в полицию и расскажет об их угрозах, чтобы все было задокументировано.

– Как прошло погружение? Она что-нибудь об этом говорила?

– Нет, она молчала. Выглядела рассеянной. Казалось, что тщательно что-то обдумывает.

– Возможно, что-то замышляет? – спросил Эйб.

– Протестую, – заявила адвокат Элизабет.

– Принято. Присяжные не будут учитывать вопрос, – сказал судья ленивым тоном. Юридический вариант «да, да, да». Не то чтобы это имело какое-то значение. И так все о том и думали: листовка подала Элизабет идею поджечь камеру и свалить все на демонстрантов.

– Доктор Томпсон, пыталась ли Элизабет обвинить во всем демонстрантов, когда Субмарина Чудес взорвалась ровно так, как она предупреждала?

– Да, тем же вечером, – сказал Мэтт. – Я слышал, как она рассказывала следователям, что совершенно уверена, что это сделали демонстранты, что это они подожгли шланги с кислородом.

Тереза тоже это слышала. Сначала она, как и все остальные, была в этом уверена. Первую неделю демонстранты вообще считались главными подозреваемыми, и даже арест Элизабет не рассеял подозрений. Даже этим утром, когда напутствие присяжным от адвоката Элизабет состоялось после выступления стороны обвинения, Тереза расстроилась, уверенная, что защита будет выставлять демонстрантов настоящими убийцами.

– Доктор Томпсон, расскажите, что еще произошло тем утром после встречи с демонстрантами, – попросил Эйб.

– После сеанса Элизабет и Китт ушли, а я помог Терезе провезти инвалидное кресло Розы через лес. Когда мы подошли к поляне, Генри и ТиДжей уже сидели в машинах, а Элизабет и Китт стояли в стороне, на опушке. Они ссорились.

Тереза вспомнила: они действительно кричали, но шепотом, как ругаются на людях, не желая делать личный предмет спора достоянием общественности.

– Что они говорили?

– Сложно было разобрать, но я слышал, как Элизабет обозвала Китт «завистливой сучкой» и сказала что-то вроде «Хотела бы я валяться, посасывая конфеты, вместо того, чтобы заботиться о Генри».

Сама Тереза слышала слово «конфеты», но не всю фразу. Впрочем, Мэтт стоял ближе – когда они подошли к машинам, он заметил что-то у себя на ветровом стекле и побежал убрать.

– Извините, но правильно ли я все понял: подсудимая назвала Китт «завистливой сучкой» и высказала желание есть конфеты вместо того, чтобы заботиться о сыне, за несколько часов до того, как Китт и Генри погибли при взрыве?

– Да.

Эйб бросил взгляд на фотографии Китт и Генри и покачал головой. Он на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потом спросил:

– Знаете ли вы о других ссорах между подсудимой и Китт?

– Да, – ответил Мэтт, уставившись прямо на Элизабет. – Однажды она накричала на Китт у всех на виду и толкнула ее.

– Толкнула? Физически? – Эйб картинно раскрыл рот. – Расскажите подробнее.

Тереза знала, о чем сейчас будет рассказывать Мэтт. Элизабет и Китт дружили, но между ними было напряжение, которое иногда прорывалось на поверхность. Мелкие перебранки, ничего серьезного, кроме одного раза. Сразу после сеанса. Все выходили, а Китт дала ТиДжею нечто, похожее на тюбик зубной пасты с Барни на картинке.

– Боже, это тот новый йогурт? – спросила Элизабет.

Китт вздохнула.

– Да, это ЙоФан. И да, я знаю, что он не БГБК, – вздохнула Китт. Повернувшись к Терезе и Мэтту, она пояснила: – Это значит безглютеновый, безказеиновый. Диета аутистов.

– Получается, ТиДжей уже не на диете, – спросила Элизабет.

– Нет, во всем остальном мы придерживается БГБК-диеты. Но он так любит этот йогурт и только с ним соглашается принимать добавки. Только один раз в день.

– Один раз в день? В нем же молоко! – сказала Элизабет, произнося «молоко» с таким выражением, словно это «какашки». – Это же чистый казеин. И как ты можешь говорить, что он на безказеиновой диете, если он ест его каждый день? Еще и все красители. Он даже не органический.

Казалось, Китт сейчас заплачет.

– А мне что делать? Без этого йогурта он выплевывает все таблетки. Он так ему радуется. К тому же, не уверена, что диета помогает. У ТиДжея я разницы не замечала.

Элизабет поджала губы.

– Может быть, диета не помогала потому, что вы ей не следовали? Без значит совсем без. Я даже даю Генри еду на отдельной посуде, мою его тарелки отдельной губкой.

Китт перешла в наступление.

– Я так не смогу. У меня еще четверо детей, им тоже надо готовить и за ними убирать. Я пытаюсь, это и так непросто. Все твердят, делай что можешь, и лучше убрать почти все, чем ничего не делать. Извини, я не могу быть такой же идеальной, как ты.

Элизабет нахмурила брови.

– Не передо мной ты должна извиняться, а перед ТиДжеем. Глютен и казеин нейротоксичны для наших детей. Даже самая капля влияет на функционирование мозга. Неудивительно, что ТиДжей все еще не говорит. Идем, Генри, – выпалила она, встала и пошла к выходу.

Китт преградила ей дорогу.

– Постой, ты не можешь просто…

Элизабет оттолкнула ее. Не сильно, не настолько, чтобы навредить Китт, но это ее ошеломило. Это всех ошеломило. Дойдя до дверей, Элизабет обернулась.

– И кстати, хватит всем рассказывать, что не видишь никаких изменений от диеты. Ты же ее не соблюдаешь, так что не надо без повода отговаривать остальных, – заключила она и вышла, хлопнув дверью.

Когда Мэтт замолчал, Эйб спросил:

– Доктор Томпсон, подсудимая еще когда-нибудь теряла контроль над собой?

– В день взрыва, во время ссоры с Китт, – кивнул Мэтт.

– Когда она назвала Китт «завистливой сучкой» и высказала пожелание есть конфеты вместо заботы о собственном сыне?

– Совершенно верно. В этот раз она физически не тронула Китт, но убежала и хлопнула дверцей машины, очень громко, а потом дала газу и задним ходом выехала на такой скорости, что чуть не задела мою машину. Китт кричала ей успокоиться и подождать, но… – Мэтт покачал головой. – Помню, я еще переживал за Генри, так быстро Элизабет умчалась, аж шины визжали.

– Что произошло дальше? – спросил Эйб.

– Я спросил Китт, что случилось, в порядке ли она.

– И?

– Она выглядела очень расстроенной, словно вот-вот расплачется, и сказала, что нет, не все в порядке, что Элизабет на нее очень разозлилась. А потом она сказала, что кое-что сделала и теперь ей надо понять, как это исправить, пока не узнала Элизабет, потому что если это случится, то… – Мэтт взглянул на подсудимую.

– Что?

– Она сказала: «Если Элизабет узнает, она меня убьет».

Пак Ю

В полдень судья объявил перерыв в заседании. Ланч, которого Пак так страшился, зная, что их настойчиво захочет угостить доктор Чжо. Так называли отца Жанин, даже несмотря на то, что он не был врачом, а занимался акупунктурой. Насильная благотворительность. Не то чтобы Пака не прельщала идея обеда – с тех пор, как начали приходить больничные счета, они ели только рамен, рис и кимчи. Но доктор Чжо и так уже много для них сделал: выдавал ежемесячные займы на первоочередные нужды, перевел на себя их кредит за дом, на очень выгодных условиях купил машину Мэри, оплачивал их счета за электричество. У Пака не было выбора, ему пришлось соглашаться на все, даже на последнюю идею доктора Джо – сайт по сбору средств на английском и корейском языках. По сути, международное объявление, что Пак Ю – нищий инвалид и выпрашивает подаяние. Нет. Больше такое не повторится. Пак сказал доктору Чжо, что у них другие планы, и понадеялся, что тот не заметит, как они едят в машине.

По пути к машине он заметил поблизости дюжину гусей, бродящих ровно у них на пути. Пак ожидал, что Янг или Мэри отгонят их, но они не останавливались, катили кресло Пака все ближе и ближе, как мяч для боулинга катится к кеглям. Его кресло было уже в паре сантиметров от ближайшей птицы, и он собирался было крикнуть, когда один гусь загоготал и вся стая взлетела. Янг и Мэри шли дальше, тем же размеренным шагом, будто ничего не произошло, а ему хотелось кричать от их бесчувственности.

Пак закрыл глаза и вздохнул. Вдох, выдох. Он говорил себе, что это чушь. Он злился на жену и дочь за то, что те не заметили гусей! Было бы смешно, если бы не было так жалко! Это его особое отношение к гусям, берущее начало в четырех годах в одиночку.

Ги-рух-ги ап-ба. Отец-гусак. Так в Корее называли мужчину, который оставался на родине работать, отправив жену с детьми за границу в погоне за лучшим образованием, и только раз в год летал (мигрировал) их повидать. В прошлом году уровень алкоголизма и суицида среди сотни тысяч отцов-гусаков в Сеуле достиг рекордных значений, а людей вроде Пака стали называть отцами-пингвинами – это те, кто не мог себе позволить навещать семью, никуда не летал. Но к тому моменту гусиная самоидентификация уже устоялась, так что к пингвинам он особых чувств не испытывал, в отличие от гусей. Пак изначально не собирался становиться отцом-гусаком, они планировали переехать в Америку вместе. Но пока они ожидали семейную визу, Пак получил информацию, что в Балтиморе есть семья, готовая приютить родителя с ребенком бесплатно и устроить ребенка в близлежащую школу в обмен на то, что родитель станет работать в их продуктовом магазине. Пак отправил Янг и Мэри в Балтимор, обещая скоро к ним присоединиться.

Семейную визу они получили только четыре года спустя. Четыре года он был отцом без семьи. Четыре года он прожил в крошечной каморке в печальной, полуразвалившейся «вилле», бок о бок с такими же печальными, обездоленными отцами-гусаками. Четыре года он работал на двух работах, семь дней в неделю, экономил и копил. Жертвовал всем ради образования Мэри, ради ее будущего, а теперь вот она, неприкаянная, в шрамах, колледж не светит, вместо занятий и вечеринок посещает докторов и суды по делу об убийстве.

– Мэри, тебе надо поесть, – сказала Янг по-корейски. Мэри помотала головой и уставилась в окно машины, но Янг поставила ей на колени миску с рисом. – Хотя бы немножко.

Мэри закусила губу и взяла палочки, с сомнением, словно опасаясь пробовать экзотическую пищу. Взяла одно зернышко и положила на губы. Пак вспомнил, как Янг учила Мэри так есть, когда они еще жили в Корее.

– Когда я была твоего возраста, – говорила тогда Янг, – твоя бабушка каждый день заставляла меня тренироваться есть рис по одному зернышку. Она говорила, что тогда во рту всегда будет еда и от тебя не будут ожидать разговоров, но при этом ты не будешь выглядеть свиньей. Никому не нужна жена, которая слишком много ест и болтает.

Мэри тогда со смехом сказала Паку:

– Ап-ба, Ум-ма так ела, когда вы ходили на свидания?

– Нет. К счастью, мне нравятся свиньи, – бодро ответил Пак. Они рассмеялись и доели обед шумно и неряшливо, по очереди похрюкивая. Неужели это действительно было так давно?

Пак смотрел на дочь, жевавшую рис зернышко за зернышком, и старался запомнить черты их ребенка, ее глаза, обрамленные следами тревоги. Он взял кусочек кимчи, пытался заставить себя поесть, но запах перебродившего чеснока, витавший в знойном воздухе, вызвал у него гримасу отвращения. Он открыл окно, высунул голову. Высоко в небе улетали гуси. Волшебная симметрия их клина была видна даже с такого расстояния, и он подумал, как же несправедливо называть отцами-гусаками мужчин, оказавшихся, как он, в непростых жизненных ситуациях. Настоящие гуси создают пары на всю жизнь. Настоящие гусиные семьи не разделяются, они добывают пропитание, вьют гнезда и мигрируют все вместе.

Вдруг ему привиделось: «гуси» в зале суда, предъявляющие иск против корейских газет за распространение порочащих сведений и требующих отказа от любого упоминания гусаков-отцов. Пак сдавленно усмехнулся, Янг с Мэри посмотрели на него в замешательстве и с тревогой. Он подумал было объясниться, но что он мог им сказать? И вот эти «гуси» отправили иск против классовой дискриминации…

– Вспомнилась одна шутка, – произнес он вслух. Они не спросили, какая. Мэри продолжила есть рис, Янг перевела взгляд обратно на Мэри, а Пак снова уставился в окно, наблюдая, как эта стая гусей улетает все дальше и дальше.

Войдя в зал после ланча Пак увидел на задних рядах женщину с серебристыми волосами и узнал ее. Демонстрантка, та, которая угрожала тем утром, твердила, что не успокоится, пока не докажет, что он обманщик, и не закроет его бизнес.

– Если не остановишься прямо сейчас, ты об этом пожалеешь. Обещаю, – говорила она. А теперь ее обещание осуществилось, и вот она здесь, оглядывает зал, как гордый директор на церемонии открытия. Он представил себе, как выступит против нее лицом к лицу, пригрозит вывести на чистую воду все ее вранье о том вечере, расскажет полиции, что он видел. Какое удовлетворение он бы испытал, наблюдая, как самодовольство покидает ее взгляд, сменяясь страхом. Но нет. Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал, что он уходил из ангара тем вечером. Он должен хранить молчание любой ценой.

Эйб встал, и что-то упало на пол. Это была листовка с яростной красной надписью «43!» Пак уставился на бумажку, с нее все и началось. Если бы Элизабет ее не увидела, не зациклилась бы на идее умышленного вредительства, поджога под шлангом с кислородом, он бы сейчас вез Мэри в колледж. Его обдала волна жара, заставившая задрожать каждый мускул. Он хотел схватить листовку, разорвать, скатать в комочек и запустить в Элизабет и в эту демонстрантку, двух женщин, исковеркавших его жизнь.

– Доктор Томпсон, – сказал Эйб, – давайте продолжим оттуда, где остановились. Расскажите, как проходил последний сеанс, во время которого произошел взрыв.

– Мы начали позже, – сказал Мэтт. – Обычно предыдущий сеанс заканчивается в 18:15, но в тот раз он задержался. Я об этом не знал и приехал вовремя, а на парковке все было забито. Моей группе пришлось парковаться на той полянке, как и утром. Мы начали только в 19:10.

– Что стало причиной задержки? Демонстранты еще не ушли?

– Нет, их полиция увезла раньше. Похоже, они пытались помешать сеансам, пуская воздушные шарики в провода, что вызвало перебои с электричеством, – сказал Мэтт. Пак чуть не рассмеялся от краткости и точности описаний Мэтта. Шесть часов хаоса, когда демонстранты доводили пациентов, а полиция твердила, что не в их власти разгонять «мирную демонстрацию»; кондиционер и свет выключились посреди дневного сеанса, перепугав пациентов; наконец приезд полиции и вопли демонстрантов: «Какие еще линии электропередач?», «Да как шарики могут быть связаны с электричеством?». Все это Мэтт уложил в десять секунд.

– Как получилось продолжить сеансы после возникновения проблем с питанием?

– У нас есть генератор, это требование техники безопасности. Давление, кислород, связь – все продолжало работать. Выключились только мелочи, вроде кондиционера, света, видеоплеера.

– Видеоплеер? Зачем кондиционер я понимаю, а плеер тут при чем?

– Для детей, чтобы они сидели спокойно. Пак разместил экран перед иллюминатором и вывел колонки. Дети были просто в восторге, и взрослые тоже очень оценили эту идею.

Эйб усмехнулся:

– Еще бы, мои дети, по крайней мере, становятся намного спокойнее перед телевизором.

– Вот именно, – улыбнулся Мэтт. – В общем, Пак умудрился пристроить переносной DVD-плеер за иллюминатором. Он объяснил, что восстановление этого всего и вызвало задержку. К тому же некоторые пациенты испугались демонстрантов и отменили свои сеансы, что тоже отняло некоторое время.

– А что со светом? Вы говорили, он отключился?

– Да, в ангаре не было света. Мы начали уже после семи вечера, на улице начинало темнеть, но все же летом в это время еще достаточно светло, чтобы что-то разглядеть.

– Получается, электричество отключилось, сеанс задержался. Еще что-то необычное тем вечером?

– Да. Элизабет, – кивнул Мэтт.

– А с ней что? – Эйб вопросительно поднял брови.

– Помните, утром того дня я видел, как она умчалась после перепалки с Китт, поэтому думал, что она все еще будет злиться. Но она вернулась в отличном настроении. Необычайно дружелюбная, даже с Китт.

– Может быть, они поговорили и все решили? – спросил Эйб.

Мэтт покачал головой.

– Нет. До приезда Элизабет Китт сказала, что пыталась поговорить, но та все еще злилась. Так или иначе, больше всего удивили слова Элизабет о том, что она плохо себя чувствует. Помню, мне показалось неожиданным, насколько жизнерадостной она выглядела, хотя говорила, что ей нехорошо, – Мэтт сглотнул. – В общем, она хотела остаться снаружи, просто посидеть в машине и отдохнуть во время сеанса. И тогда… – Взгляд Мэтта метнулся к Элизабет, лицо скривилось словно от боли, предательства и разочарования одновременно. Так ребенок смотрит на мать, узнав, что Санты не существует.

– И что тогда? – Эйб дотронулся до руки Мэтта, будто успокаивая его.

– Она попросила Китт сесть рядом с Генри и проследить за ним во время сеанса, и спросила меня, не могу ли я сесть с другой стороны и помочь.

– То есть подсудимая устроила так, чтобы Генри сел между вами и Китт?

– Да.

– Были ли у подсудимой еще какие-либо предложения по рассадке? – спросил Эйб, делая ударение на слове «предложения», так что оно прозвучало зловеще.

– Да, – Мэтт снова бросил на Элизабет тот же взгляд побитого, обиженного, преданного ребенка. – Тереза, как всегда, собиралась зайти первой. Но Элизабет ее остановила. Она сказала, что экран в глубине камеры, а Роза все равно не смотрит мультики, так что лучше, если ТиДжей и Генри сядут в глубине.

– Логично, нет? – спросил Эйб.

– Вовсе нет. Элизабет тщательно относилась к выбору мультфильмов для Генри, – сказал Мэтт, и его лицо напряглось. Пак сразу понял, что тот думает о ссоре из-за выбора дисков. Элизабет требовала что-нибудь образовательное, программу об истории или науке. А Китт просила «Барни», любимый сериал ТиДжея. Элизабет сначала сдалась, но через несколько дней спросила у его матери, не кажется ли ей, что ее сыну стоит показывать что-то более соответствующее возрасту, ведь ему уже восемь лет?

– ТиДжею он нужен, чтобы сохранять спокойствие. Ты это знаешь, – ответила Китт. – С Генри ничего не случится, час «Барни» его не убьет.

– А час без «Барни» не убьет ТиДжея.

Китт долго смотрела Элизабет в глаза. Казалось, она улыбалась. Затем со словами «Хорошо, сделаем, как скажешь» она бросила диск с «Барни» в свой шкафчик.

Тот сеанс превратился в кошмар. ТиДжей завопил при первых секундах документального фильма.

– Смотри-ка, ТиДжей, он о динозаврах, совсем как Барни, – Элизабет пыталась перекричать вопли ТиДжея, но самый ад начался, когда ТиДжей сбросил шлем и принялся биться головой о стену. Генри закричал так, что било по ушам, а Мэтт велел Паку немедленно поставить диск с «Барни».

Пересказав тот случай, Мэтт добавил::

– С тех пор Пак всегда включал «Барни», а Элизабет сажала Генри подальше от экрана. Она считала этот сериал чепухой, и не хотела, чтобы Генри его смотрел. Так что было неожиданно, когда она вдруг передумала и захотела посадить Генри рядом с экраном, более чем неожиданно. Китт даже переспросила, уверена ли она, а Элизабет ответила, что это награда Генри.

– Доктор Томпсон, повлияли ли изменения в рассадке еще на что-либо тем вечером? – спросил Эйб.

– Да. Это изменило, кто к какому баллону с кислородом оказался подключен.

– Извините, я не совсем понимаю, – сказал Эйб.

Мэтт посмотрел на присяжных.

– Я уже объяснял, что шлем подключается к кислородному вентилю, который находится внутри камеры. Там два вентиля, один в глубине и один у входа, и они подключены к разным баллонам снаружи. Два человека подключаются к одному вентилю и получают кислород из одного баллона, – объяснил Мэтт и присяжные закивали. – Из-за смены рассадки Генри оказался подключен к вентилю в глубине камеры, а не у входа, как обычно.

– Таким образом подсудимая убедилась, что Генри будет подключен к дальнему баллону?

– Да. И она попросила меня непременно подключить Генри к вентилю в глубине, а свой шлем у входа. Я сказал, что, конечно, так и сделаю, хотя какая разница?

– И?

– Она объяснила, что я сижу ближе к выходу, а Генри дальше, а если наши шланги пересекутся, у Генри может случиться приступ ОКР, обсессивно-компульсивного расстройства.

– Проявлял ли Генри какие-либо признаки ОКР в предыдущие тридцать с хвостиком сеансов?

– Нет.

– А в тот раз?

– Я пообещал проследить, чтобы наши шланги не пересекались, но ей этого было мало. Она залезла внутрь и сама подключила шлем Генри к дальнему вентилю.

Эйб пересек зал и встал прямо перед Мэттом.

– Доктор Томпсон, скажите, который баллон с кислородом взорвался? – спросил Эйб, и в этот момент, как по сигналу, заревел кондиционер рядом с Мэттом.

Мэтт уставился на Элизабет и заговорил, не мигая. Медленно. Нарочито. Подчеркивая каждый слог, обволакивая ядом, желая поразить ее, чтобы она истекала кровью.

– Взорвался дальний баллон. Который соединяется с вентилем в глубине камеры. К которому эта женщина, – произнес Мэтт и остановился. Пак ожидал, что сейчас он поднимет руку и укажет на нее пальцем, но вместо этого Мэтт моргнул и отвел взгляд, – так старательно подсоединяла голову своего сына.

– Что было, когда подсудимая устроила все так, как ей хотелось? – спросил Эйб.

– Она сказала Генри: «Я тебя очень люблю, малыш».

– «Я тебя очень люблю, малыш», – повторил Эйб, оборачиваясь к фотографии Генри. Пак заметил, как присяжные нахмурились, глядя на Элизабет, некоторые покачали головами. – Что дальше?

– Она ушла, – спокойно сказал Мэтт. – Улыбнулась, помахала рукой, словно мы собирались кататься на американских горках, и ушла.

Мэтт

– Таким образом, подсудимая уходит и вечерний сеанс начинается. Что происходило дальше, доктор Томпсон? – спросил Эйб.

Он понял, что сеанс безнадежно испорчен, в тот момент, когда закрылся люк. В воздухе стояла неестественная тишина, а учитывая тяжелый запах пота и аромат моющего средства, которые наполняли комнату, дышать было почти невозможно. Китт попросила Пака медленнее обычного повышать давление, потому что ТиДжей только оправился от отита, так что эта часть заняла десять минут вместо обычных пяти. Давление росло, и вместе с тем воздух становился плотнее и жарче, если это вообще возможно. Плеер не был подключен к колонкам, и приглушенные звуки песни Барни «Что же мы увидим в зоо-зоо-зоопарке?», доносившиеся сквозь толстое стекло иллюминатора, создавали особенную ирреальную атмосферу, словно мы и правда очутились глубоко под водой.

– Без кондиционера было жарко, но в остальном все шло своим чередом, – сказал Мэтт, хотя это было не совсем правдой. Он ожидал, что женщины примутся обсуждать неожиданную веселость Элизабет и явно надуманную болезнь, но они молчали. Может, им было некомфортно сплетничать, когда Мэтт сидел между ними, может, дело было в жаре. Так или иначе, его радовала возможность углубиться в собственные мысли, ему надо было придумать, что сказать Мэри.

– Что послужило первым звоночком? – спросил Эйб.

– Плеер отключился прямо посередине песни, в тот момент в камере воцарилась абсолютная тишина. Ни гула кондиционера, ни Барни, ни болтовни. Секунда, и ТиДжей застучал в иллюминатор, словно плеер – это спящее животное, которое можно разбудить. Тогда Китт нарочито спокойным тоном сказала ТиДжею, что все в порядке, наверное просто батарейки сели.

Дальнейшее Мэтт помнил урывками, как старый фильм, где грубо нарезанные кадры скачками сменяются по мере вращения катушки. ТиДжей молотит кулаками по иллюминатору. ТиДжей сбрасывает кислородный шлем и бьется головой о стену. Китт пытается оттащить ТиДжея от стены.

– Вы попросили Пака прекратить сеанс?

Мэтт покачал головой. Сейчас, ясным днем, это было самое очевидное решение. Но тогда все смешалось.

– Тереза предложила закончить, но Китт отказалась, решив, что надо просто включить обратно плеер.

– Что сказал Пак?

– В комнате царил такой переполох, было очень шумно, так что я не все расслышал, но он упомянул, что раздобудет новые батарейки, только это займет несколько минут, – ответил Мэтт, взглянув на Пака.

– То есть Пак пошел разбираться с плеером. Что дальше?

– Китт сумела успокоить ТиДжея и надеть ему обратно шлем. Она пела ему песенки, чтобы он не бесился. Точнее, одну и ту же песенку. – песню Барни, на которой выключился мультфильм. Раз за разом, нежно и медленно, как колыбельную.

Сам Мэтт иногда, засыпая, мог слышать эту мелодию: «Я люблю тебя, ты любишь меня, мы счастливая семья». А потом резко просыпаться с ощущением, что сердце сейчас выскочит из груди, и будто видеть перед глазами картинку, как он отрывает толстую малиновую голову Барни и топчет ее, как фиолетовые лапы замирают посреди хлопка, а оставшееся без головы тело шатается.

– Что было потом? – спросил Эйб.

Все сидели тихо и спокойно, Китт напевала вполголоса, ТиДжей прильнул к ее груди с закрытыми глазами. Вдруг Генри сказал, что ему нужно пописать, и потянулся к банкам для мочи, стоявшим в дальнем конце комнаты. Грудью он наткнулся на ноги ТиДжея, тот вздрогнул, замахал руками и ногами, словно от дефибриллятора, принялся неконтролируемо пинать все вокруг. Мэтт оттащил Генри на место, но ТиДжей уже вырвался из шлема, бросил его на колени Китт и снова принялся биться головой.

Сложно поверить, что голова ребенка может столько раз подряд удариться о стальную стену с таким грохотом и не расколоться. Удары чередой следовали один за другим, буквально ужасая всех, кто их видел и слышал. Казалось, что следующий проломит ТиДжею голову. Мэтту захотелось стянуть собственный шлем, прижать ладони к ушам и зажмуриться. Казалось, Генри чувствовал то же самое. Он повернулся к Мэтту, широко распахнув глаза, яблоки чуть не выскакивали из глазниц, зрачки сузились до булавочного острия. Затишье перед бурей.

Мэтт взял маленькие ручки Генри в свои. Хотя их по-прежнему разделяли шлемы, он наклонился к Генри лицом к лицу, улыбнулся глазами и сказал, что все хорошо.

– Не забывай дышать, – добавил он и глубоко вдохнул, не отрывая взгляда от глаз Генри.

Генри дышал в такт с Мэттом. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Паника начала исчезать с лица Генри. Веки расслабились, зрачки расширились, в уголках губ заиграло подобие улыбки. В щели между верхними передними зубами Генри Мэтт заметил кончик лезущего зуба. Мэтт собирался сказать Генри, что у него скоро вылезет новый зуб, когда прозвучал грохот. Мэтт подумал сначала, что это разбилась голова ТиДжея, но звук был громче. С таким звуком могла бы колотиться о сталь сотня или тысяча голов сразу. Будто снаружи взорвалась бомба.

Мэтт моргнул – сколько это длилось? Десятую долю секунды? Сотую? А потом там, где было лицо Генри, появился огонь. Еще быстрее. Лицо, моргание, огонь. Лицо-моргание-огонь. Лицо-огонь.

Эйб долго молчал. Мэтт тоже. Просто сидел и слушал всхлипывания и вздохи со скамеек зрителей, из рядов присяжных, отовсюду, кроме стола подсудимой.

– Адвокат, вы хотите сделать перерыв? – спросил судья у Эйба.

Эйб взглянул на Мэтта, подняв брови. Морщины вокруг глаз и рта у того показывали, что он тоже устал, что не против остановиться.

Мэтт обернулся к Элизабет. Она, как и весь день, была необыкновенно сосредоточена, лицо не выражало ни малейшей заинтересованности. Он ожидал, что к этому моменту фасад треснет, она начнет причитать, как любила сына, как не смогла бы навредить ему. Хоть что-то должно было выказать отчаяние, которое должен бы испытывать любой человек, обвиненный в убийстве собственного ребенка, услышав подробности его смерти. К черту декорации, к черту правила. Но она ничего не говорила, ничего не делала. Просто слушала, уставилась на Мэтта с деловым любопытством, словно смотрела фильм о климате в Антарктиде.

Мэтту хотелось подбежать, схватить ее за плечи и встряхнуть. Хотелось встать рядом с ней прямо лицом к лицу и заорать, что его до сих пор преследуют кошмары. Например, Генри в тот момент, похожий на инопланетянина с детских рисунков, – шарообразная голова в пламени, остальное тело без повреждений, одежда не тронута, только ноги дергаются в беззвучном крике. Он хотел вложить эту картинку ей в голову, передать, телепатически или как-то еще, лишь бы взломать ее маску, скинуть куда подальше, чтобы она никогда не смогла ее отыскать.

– Нет, – ответил Эйбу Мэтт, уже позабывший об усталости. Ему уже не нужна была пауза, о которой он просил. Чем быстрее он отправит эту сволочь в царство мертвых, тем лучше. – Я готов продолжать.

Эйб кивнул.

– Расскажите, что случилось с Китт после взрыва.

– Огонь затронул только дальний вентиль. Шлем ТиДжея был подключен к нему, но ТиДжей его снял и бросил Китт. Пламя вырвалось из отверстия, попало Китт на колени, и она загорелась.

– Что дальше?

– Я пытался снять шлем с Генри, но… – Мэтт опустил взгляд на свои руки. Шрамы там, где когда-то были пальцы, блестели, выглядели новенькими, как расплавленный пластик.

– Доктор Томпсон? Вам это удалось? – спросил Эйб.

Мэтт поднял взгляд.

– К сожалению, нет, – Мэтт заставил себя говорить громче, слова рвались наружу. – Пластик уже начинал плавиться, он был слишком горячим. Я не смог удержать его в руках.

Ощущение тогда у него было такое, словно он пытался удержать раскаленную кочергу. Руки отказывались слушаться. А может, это ложь. Может, он просто хотел сделать достаточно, чтобы потом заверить себя, что сделал все, что мог. Что он не оставил мальчика погибать только от того, что пожалел свои драгоценные руки.

– Я снял футболку, обернул вокруг ладоней и попробовал еще раз, но шлем Генри уже начал разваливаться, и руки загорелись.

– А что с остальными?

– Китт визжала, повсюду был дым. Тереза пыталась заставить ТиДжея забраться повыше, подальше от пламени. Все мы кричали Паку, чтобы он открыл камеру.

– Он это сделал?

– Да. Пак открыл люк и вытащил нас. Сначала Розу с Терезой, потом залез сам и помог выбраться ТиДжею и мне.

– А потом?

– Весь ангар уже горел. Густой дым не давал дышать. Я не помню, как… но как-то Паку удалось вынести Терезу, Розу, ТиДжея и меня из ангара, а потом он побежал обратно внутрь. Некоторое время его не было. Вдруг он появился с Генри на руках и положил его на землю. Пак кашлял, он был весь в ожогах, я сказал ему подождать помощи, но он не слушал. Он вернулся за Китт.

– А что Генри? В каком он был состоянии?

Мэтт быстро подошел к Генри, борясь с собой, каждая клеточка его тела велела бежать как можно дальше. Он опустился и взял Генри за руку. Та все еще была невредимой, без единой царапины, как и все тело от шеи и вниз. Одежда не тронута огнем, носки все еще белые.

Мэтт старался не смотреть на голову Генри. И все равно он заметил, что шлем исчез. Значит, у Пака получилось его снять, подумал он, но потом увидел синее латексное кольцо на шее и понял: пластик просто растаял, оставив лишь это кольцо. Огнеупорная деталь, которая защитила все, что ниже шеи Генри, сохранила его в первозданном виде.

Он заставил себя взглянуть на голову Генри. Он дымилась, волосы опалились, каждый сантиметр кожи обуглился, покрылся волдырями, запекся кровью. Сильнее всего были повреждения справа, там, откуда поступал кислород – и откуда ворвался огонь. Там кожа полностью сгорела, обнажив кость и зубы. Стало видно новые зубы Генри, раньше прятавшиеся под десной. Идеальные, крошечные, расположенные выше других. Можно было без сомнения сказать, что вот молочные зубы, а вот выше – постоянные, все на виду. Подул ветерок, Мэтт ощутил запах обугленной плоти, горелых волос, вареного мяса.

– Когда я подошел, Генри уже был мертв, – сказал Эйб.

Янг

У нее был не совсем дом. Скорее лачуга. Под определенным углом выглядела причудливо. Походила по форме на домик лесничего или деревянный домик, построенный подростком с его не очень умелым папой. Глядя на такой домик, добрая мама может сказать: «Неплохая попытка. А ведь вы даже не обучались работе с деревом».

Впервые увидев ее, Янг сказала Мэри:

– Неважно, как она выглядит. Здесь будет сухо и безопасно. Это главное.

Трудно оказалось чувствовать себя в безопасности в скрипучей халупе, скособоченной с одной стороны, словно вся постройка вот-вот осядет на землю. Земля была мягкой и сырой, так что это казалось возможным. Дверь, одинокое «окно» – пластиковая вставка в дыре в стене – были кривыми, листы фанеры лежали на полу неровно. Кто бы ни построил эту лачугу, с идеей прямых углов и уровнем он точно не был знаком.

Но теперь, открывая покосившуюся дверь и ступая на ходящий ходуном пол, Янг чувствовала себя именно в безопасности. Теперь она могла сделать то, о чем мечтала с того момента, как судья стукнул молотком в конце первого дня заседания: сильно расхохотаться и прокричать, как она любит американские суды, Эйба, судью и присяжных. Последних вообще больше всего. Как ей нравится их стремление проигнорировать указание судьи не обсуждать дело ни с кем, даже друг с другом. Как только судья встал (больше всего Янг понравилось именно то, что они даже не дождались, пока он выйдет), они принялись обсуждать Элизабет, какая она противная, сколько самообладания она выказала здесь, перед людьми, чьи жизни разрушила. Янг понравилось, как они синхронно обернулись на Элизабет перед тем, как уйти, словно действовали заодно, с одним и тем же выражением отвращения на лицах и красивым, словно отрепетированным единообразием движений.

Янг знала, что ей не следует так думать, даже услышав жутковатый рассказ Мэтта, вспоминавшего смерти Генри и Китт, увидев его ожоги, ампутированные пальцы, узнав, через какие сложности он прошел, учась делать все левой рукой. Но весь прошлый год был наполнен непрерывным горем, воспоминаниями о криках Пака в ожоговом отделении больницы, попытками представить будущее с неработающими конечностями, так что просто рассказы обо всем этом на нее уже не производили столь сильного впечатления. Как лягушки, привыкнув к горячей воде, не пытаются выпрыгнуть из кипящего котла. Она привыкла к трагедии, чувства притупились.

Но радость и облегчение – это были чувства из прошлого, давно погребенные и забытые, а теперь они выступили на поверхность, их больше ничего не сдерживало. Когда Мэтт рассказал о последних минутах перед взрывом, и не возникло ни вопроса, ни малейшего намека на то, что Пака не было в ангаре, ей показалось, словно прежде у нее по венам несся поток, отключая все органы, а в тот момент дамба не выдержала и все вырвалось наружу. История, которую Пак придумал, чтобы их защитить, и которую он так долго репетировал, стала правдой. Единственный, кто мог ее опровергнуть, вместо этого все подтвердил.

Янг повернулась, чтобы помочь Паку, подошла, и он сказал с широкой улыбкой:

– Сегодня был хороший день.

Он выглядел как маленький мальчик, рот кривился, один уголок поднимался чуть выше, румянец только на одной щеке.

– Я не мог дождаться, пока мы останемся наедине. У меня хорошая новость, – продолжил он, улыбаясь все шире и кривее, и Янг ощутила восхитительное чувство единения с мужем. – Представитель страховой был в зале суда. Мы пообщались, пока ты выходила в уборную. Он отправит отчет, как только объявят приговор. Он сказал, что через несколько недель мы получим деньги.

Янг откинула голову, сложила руки, закрыла глаза, как делала ее мать, когда хотела поблагодарить Господа за хорошие новости. Пак засмеялся, она тоже.

– Мэри уже знает? – спросила она.

– Нет. Хочешь сама ей рассказать? – сказал он. Ее удивило, что он спрашивает ее мнения, а не просто указывает, как надо сделать.

Янг с улыбкой кивнула, неуверенно, но счастливо, как невеста накануне свадьбы.

– Отдыхай. Пойду все ей расскажу, – проходя мимо, она положила руку ему на плечо. Вместо того, чтобы отъехать в сторону, Пак положил свою руку поверх. Их руки соединились. Они вместе, едины.

Янг смаковала легкость, которая бурлила в ней, как наполненные гелием шарики. Ничего испортить не могла даже грусть Мэри, явно проступавшая в том, как она ссутулилась, стоя перед ангаром, смотрела на развалины и тихо плакала. Если уж на то пошло, слезы Мэри еще сильнее воодушевили ее. После взрыва характер Мэри изменился, из горячей болтливой девочки она превратилась в замкнутую и безмолвную. Доктора диагностировали у Мэри посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР, как они говорили. Эти американцы так любят все сокращать, им так важно сэкономить даже несколько секунд), и говорили, что отказ обсуждать тот день – типичное проявление ПТСР. Она и на суд не хотела приходить, но врачи сказали, что показания других могут повлиять на ее память. И Янг не могла не согласиться, сегодня явно что-то отпустило. Мэри сосредоточенно слушала показания Мэтта, желая узнать малейшие детали того дня: о демонстрантах, задержках, перебоях с электричеством, обо всем, что она сама пропустила, потому что провела весь день на подготовительных курсах. А теперь она плакала. Настоящая эмоция, первое проявление чувств со дня взрыва.

Подойдя к Мэри, Янг осознала, что ее губы шевелятся, издавая едва слышимое бормотание.

– Так тихо… так тихо, – шептала Мэри будто загипнотизированная, словно какое-то медитативное заклинание. Когда Мэри очнулась от комы, она часто это повторяла, по-английски и по-корейски твердила, как тихо было перед взрывом. Врачи объяснили тогда, что жертвы часто фокусируются на впечатлениях от одного органа чувств, переживая их раз за разом, постоянно прокручивая эту единственную деталь в своей памяти.

– Жертв взрыва часто преследует грохот, – сказал он. – Так что не удивительно, что она сфокусировалась на звуковой противоположности того момента, на тишине.

Янг встала рядом с Мэри. Мэри не пошевелилась, не оторвала взгляда от обугленной субмарины, у нее все еще текли слезы.

– Я знаю, сегодня был тяжелый день, но я рада, что ты наконец можешь выплакаться, – произнесла Янг по-корейски и потянулась рукой к плечу Мэри.

Мэри отдернула плечо.

– Ты ничего не знаешь, – сказала она по-английски, захлебываясь от рыданий, и убежала в дом.

Такая реакция на мгновение обидела Янг, но потом она вспомнила, что такой ведь была настоящая, прежняя Мэри, которая плакала, кричала, убегала, все вместе. Забавно, как она тогда ненавидела все эти подростковые драмы, как ругалась на дочь и просила прекратить, а потом, когда Мэри перестала так бунтовать, она заскучала и теперь радовалась возвращению прежних качеств.

Она пошла следом за Мэри и отдернула черную душевую занавеску, отгораживавшую спальное место дочери. Занавеска была слишком тонкой, чтобы обеспечить Мэри (или Паку с Янг с другой стороны) личное пространство, и служила скорее символом, внешним проявлением желания подростка, чтобы ее оставили в покое.

Мэри лежала на матрасе, уткнувшись лицом в подушку. Янг села и погладила длинные черные волосы дочери.

– У меня хорошие новости, – сказала она, стараясь говорить как можно ласковее. – Скоро придут деньги по страховке, как только закончится суд. Скоро мы сможем переехать. Ты же всегда хотела увидеть Калифорнию. Можно подать документы в колледж туда и забыть все, что здесь случилось.

Мэри с трудом приподняла голову, как младенец, для которого голова еще слишком тяжелая, и обернулась к Янг. Следы от складок на подушке отпечатались на лице, глаза опухли и превратились в тонкие щелки.

– Как ты можешь об этом думать? Как ты можешь говорить о колледже и Калифорнии, когда Китт и Генри погибли?

Слова Мэри звучали как обвинение, но глаза были широко раскрыты, словно она дивилась способности Янг думать о чем-то таком обыденном и сама искала в себе силы делать так же.

– Знаю, это ужасно, все, что произошло. Но нам надо жить дальше. Думать о нашей семье, о твоем будущем, – объяснила Янг и легонько погладила Мэри по лбу.

Мэри опустила голову.

– Я не знала, как именно погиб Генри. Что его лицо… – Мэри закрыла глаза, слезы закапали на подушку.

Янг прилегла рядом с дочерью.

– Ну-ну, тише, все хорошо.

Она откинула волосы Мэри с глаз, провела пальцами по всей длине, как делала каждый вечер в Корее. Как же она скучала! Янг многое ненавидела в их американской жизни – четыре года «гусиной» жизни врозь; работу с шести утра до полуночи семь дней в неделю, которой, как выяснилось уже после переезда в Балтимор, ожидала от нее принявшая их семья; необходимость оставаться, по сути, узником, запертым за пуленепробиваемой стеной. Но больше всего она тосковала по близости с дочерью. Четыре года она ее почти не видела. Когда Янг приходила домой, Мэри уже спала, когда уходила – еще не просыпалась. Поначалу Мэри заходила в магазин по выходным, но и тогда она в основном жаловалась, как ненавидит школу, какие там жестокие дети, как она никого не понимает, как скучает по отцу и друзьям, и так без конца. Потом пришла злость, Мэри кричала и обвиняла Янг, что та бросила дочь, оставила ее сиротой в чужой стране. А потом, под конец, началось самое ужасное – немое игнорирование. Ни криков, ни мольбы, ни взгляда.

Единственное, чего Янг никогда не понимала, так это почему Мэри обращала свой гнев только против нее. То, что Пак остался в Корее, а они уехали в Балтимор к этой семье, – это был целиком и полностью его план. Мэри это знала, она видела, как он всем распоряжается, не слушает возражений Янг, и все равно Мэри винила ее. Словно все трудности иммиграции – разделение, одиночество, травля – прочно связались у нее с Янг (потому что Янг в Америке), а все теплые воспоминания о Корее – семья, единство, свое место – С Паком, благодаря тому, что он остался вдалеке. Принявшая их семья заверила, что надо подождать и тогда Мэри пойдет по стопам всех детей иммигрантов к гиперассимиляции, быстрой и сильной, почти сводящей родителей с ума. Она еще будет предпочитать английский корейскому, Макдональдс кимчи. Но Мэри не смягчилась, ни по отношению к Америке, ни по отношению к Янг, даже когда обзавелась друзьями, когда стала говорить почти исключительно по-английски, кроме редких бесед с Янг. В конце концов эти первые ассоциации превратились в с тех пор неизменное уравнение:

(Пак=Корея=счастье)˃(Янг=Америка=несчастье)

Неужели это прошло? Вот ее дочь, она позволяет Янг водить пальцами по волосам, плачет, и ее успокаивает этот жест. Через пять-десять минут дыхание Мэри замедлилось, выровнялось, Янг посмотрела на ее спящее лицо. Когда Мэри не спала, оно было все в острых углах – тонкий нос, высокие скулы, глубокие морщины на лбу, напоминающие рельсы. Во сне же все разглаживалось, как тающий воск, на смену углам приходили мягкие изгибы. Даже шрам на щеке Мэри выглядел изящным, казалось, его легко можно стереть.

Янг закрыла глаза, выровняла дыхание в такт дыханию дочери и почувствовала щемящее чувство головокружения и неизвестности. Сколько раз она так лежала рядом с Мэри и обнимала ее? Сотни? Тысячи? Это было безумно давно. За последние десять лет дочь только один раз позволила Янг коснуться себя, в больнице. Столько существует рассуждений о том, что годы брака лишают людей интимной жизни, столько исследований посвящено тому, как часто пары занимаются сексом в первый год после свадьбы и во все последующие годы. Но никто не замерял, сколько часов ты обнимаешь своего ребенка в первый год жизни и во все последующие. Никто не проводил количественный анализ этого поразительного исчезновения близости – знакомого ощущения заботы, укачивания, успокаивания – по мере того, как младенец становится ребенком, а потом и подростком. Ю жил в том же доме, но никакой близости у них давно не было, на смену пришли отчужденность и всплески недовольства. Это как зависимость, можно преодолеть ее и годами жить спокойно, но не забывать, не переставать тосковать, а если на секунду вернуться к старому, как сейчас, сразу захочется еще и еще.

Янг открыла глаза. Она приблизила лицо и коснулась носом носа Мэри, как делала когда-то давно. Теплое дыхание дочери коснулось ее губ, как нежные поцелуи.

Обед. Янг приготовила блюдо, которое Пак называл своим любимым: суп из тофу с луком с густой соевой пастой. На самом деле он больше всего любил галби, маринованные ребрышки, это не менялось с их встречи в колледже. Но ребрышки, даже самые простые обрезки, стоили четыре доллара фунт. Тофу стоил два доллара коробка. Они могли позволить себе это в том случае, если остаток недели ели рис, кимчи и рамен по доллару за дюжину. В первый день дома после больницы она приготовила этот суп, и Пак глубоко вдыхал его запах, наполняя легкие жгучим жаром от соевых комочков и сладкого лука. Он закрыл глаза после первой пробы, сказал, что четыре месяца употребления пресной больничной еды он мечтал о сильных вкусах, и объявил, что этот суп – его новое любимое блюдо. Она знала, что он просто защищает свою гордость. Пак стыдился их финансового положения, не желал обсуждать деньги, но при этом он явно наслаждался новым блюдом. Янг было это очень приятно, и теперь она готовила его при первой возможности.

Стоя над дымящейся кастрюлей, вмешивая соевую пасту и наблюдая, как вода становится густо-коричневой, Янг рассмеялась от того, какой довольной она себя ощущает. Как будто это ее самый счастливый момент в этой стране. Объективно они сейчас на дне жизни в Америке, да, в сущности, всей жизни: муж парализован, дочь стала бесчувственной, с шрамами на лице и пошатнувшейся психикой, денег нет. Янг должна бы прийти в отчаяние от мрачности их положения и от жалости, которую она едва выносила.

Но нет же. Ее радует деревянная ложка в руке, простое движение, когда она помешивает нарезанный лук в вихре жидкости, терпкий аромат, поднимающийся и согревающий ей лицо. Она раз за разом вспоминала слова Пака о том, что скоро придут деньги по страховке, и особенно то, как потом его рука лежала в ее, и тепло его улыбки. Они с Паком сегодня смеялись вместе. Замечательно, но когда же это было в последний раз? Наверное, из-за того, что она так долго была лишена всяких радостей, она стала особенно чувствительной к малейшим ее проявлениям. И даже осколок счастья, такой будничный, что она его не замечала, пока все шло своим чередом, теперь создал праздничное настроение, какое обычно бывает на важных событиях, таких как обручение или выпуск из университета.

– Счастье относительно, – сказала ей однажды Тереза, всего за несколько дней до взрыва. Тереза рано приехала на утренний сеанс, и Янг пригласила ее подождать в доме, пока Пак готовит все в ангаре. Мэри остановилась по дороге на курсы и поздоровалась:

– Рада видеть вас, миссис Сантьяго. Привет, Роза, – Мэри наклонилась, так что ее лицо оказалось на одном уровне с лицом Розы. Янг восхитилась тогда, какой милой Мэри умеет быть со всеми, кроме матери. Даже Роза отреагировала на веселый голос Мэри, улыбнулась и, казалось, хотела что-то сказать, но издала не то хрюканье, не то хрипение.

– Ты только послушай! – сказала Тереза. – Она пытается говорить. Всю неделю она произносила столько звуков. Похоже, ГБО действительно ей помогает.

Тереза склонилась к Розе, взъерошила ей волосы и рассмеялась. Роза сжала губы, помычала, а потом открыла рот и произнесла нечто, напоминавшее «ма».

Тереза ахнула.

– Ты это слышала? Она сказала «ма»!

– Я слышала! Она правда сказала «Ма»! – согласилась Мэри, а у Янг зазвенело в ушах.

Тереза села на корточки, заглядывая Розе в лицо.

– Можешь повторить, солнышко? Ма. Мама.

Роза помычала, а потом еще несколько раз сказала:

– Ма! Ма!

– Боже! – Тереза расцеловала Розу, быстро, так что ей стало щекотно, и она рассмеялась. Янг и Мэри тоже засмеялись, чувствуя остроту этого волшебного момента и объединившее их восхищение. Тереза откинула голову, словно в немой молитве благодарности Господу. И тут Янг это увидела: слезы текли по лицу, глаза закрыты в блаженстве настолько совершенном, что прямо никак не сдержать широченной улыбки. Тереза поцеловала Розу в лоб, на этот раз не клюнула, а надолго прижалась губами.

Янг испытала укол зависти. Хотя как-то странно завидовать женщине, чья дочь не может ни говорить, ни ходить, никогда не поступит в колледж, не выйдет замуж, не родит детей. Надо пожалеть Терезу, а не завидовать ей, говорила Янг сама себе. Но все же, когда она сама испытывала такую же чистую радость, какой светилось сейчас лицо Терезы? Уж точно не в последнее время, когда от каждого ее слова Мэри хмурилась, орала или, что еще хуже, игнорировала ее, делала вид, что они не знакомы.

Для Терезы то, что Роза сказала «мама», стало грандиозным достижением, которое принесло ей больше счастья, чем… чем что? Что делала Мэри, что она могла сделать такого, чтобы Янг испытала такой же восторг? Поступить в Гарвард или Йельский университет?

Словно желая усилить впечатление, Мэри тепло попрощалась с Терезой и Розой и ушла, ни слова не сказав Янг.

Янг почувствовала, как у нее покраснели щеки. Интересно, Тереза заметила?

– Езжай осторожно, Мэри, – нарочито радостно сказала Янг. – Ужин в половину девятого, – добавила она по-английски, не желая проявлять грубость по отношению к Терезе, говоря по-корейски, хотя ей и неуютно было говорить по-английски при Мэри, потому что та очень стыдилась ее акцента, как, впрочем, и всего остального.

Янг обернулась к Терезе и сдавленно усмехнулась.

– Она так занята. Подготовка к экзаменам, теннис, скрипка. Представь себе, она уже собирает информацию о колледжах. Интересно, все шестнадцатилетние девочки так себя ведут?

Она пожалела о сказанном еще не договорив. Но как в кино, изменить было ничего нельзя. Дело в том, что в тот момент – мимолетный, но его хватило, чтобы навредить, – она хотела сделать Терезе больно. Хотела привнести в ее радость частичку мрачной действительности, выбить ее из блаженного состояния. Хотела напомнить обо всем том, что и Розу могло бы ожидать, но чего никогда в ее жизни не будет.

Лицо Терезы осунулось, уголки глаз и рта опустились, словно кто-то обрезал невидимую державшую их ниточку. Это была та реакция, которой и добивалась Янг, но едва увидев ее, она себя возненавидела.

– Извини. Не знаю, зачем я это сказала, – Янг коснулась руки Терезы. – Бесчувственно с моей стороны.

Тереза подняла глаза.

– Все хорошо, – возразила она. Наверное, сомнение отразилось на лице Янг, потому что Тереза улыбнулась и похлопала ее по руке. – Правда, Янг, ничего страшного. Когда Роза только заболела, было тяжело. Каждый раз, видя девочку ее возраста, я думала: «На ее месте должна бы быть Роза. Это она должна играть в футбол и проводить пижамные вечеринки.» А потом в какой-то момент, – она погладила Розу по волосам, – наступило приятие. Я научилась не ожидать, что она будет похожа на других детей, и теперь я точно как любая другая мать. У меня бывают дни хорошие и плохие. Иногда я злюсь, а иногда она смешит меня или делает что-то новое, чего раньше не делала, как сейчас, и тогда жизнь прекрасна, понимаешь?

Янг кивнула, хотя на самом деле сначала она даже не поняла, как Терезе удается выглядеть счастливой, быть счастливой, когда ее жизнь, если смотреть объективно, столь тяжела и трагична. И только теперь, целуя Пака в щеку, чтобы разбудить к ужину, видя его улыбку и слыша слова «Мое любимое. Пахнет божественно», она смогла понять. Вот почему все исследования показывали, что богатые успешные люди – директора, победители лотереи, олимпийские чемпионы, которые должны были бы становиться самыми счастливыми, на самом деле такими не были. И почему бедные и немощные вовсе не обязательно страдали от депрессии: к своей жизни привыкаешь, какие бы препятствия и трудности ни вставали на пути, и соответственно формируешь ожидания.

Разбудив Пака, Янг пошла в уголок к Мэри и, прежде чем отдернуть занавеку, дважды топнула. Это была имитация стука в дверь, которую они изобрели, чтобы поддерживать иллюзию личного пространства. Мэри еще спала, волосы разметались по подушке, рот был приоткрыт, как у младенца, ищущего молоко. Какой беззащитной она выглядела, прямо как после взрыва, когда тело рухнуло, а из щек сочилась кровь. Янг моргнула, прогоняя видение, опустилась на колени рядом с дочерью и коснулась губами ее лба. Закрыла глаза и позволила поцелую длиться, наслаждаясь ощущением кожи Мэри у губ, пульсацией ее крови. Янг гадала, сколько она сможет так простоять, наедине с дочерью, нежно прикасаясь к ней.

Мэри Ю

Она проснулась от голоса матери. «Ме-хе-я, просыпайся. Обед», – говорила та шепотом, словно, вопреки словам, старалась не разбудить ее. Мэри не стала открывать глаза, пытаясь справиться с ощущением потерянности от такого нежного голоса мамы. В последние пять лет мать называла ее корейским именем только когда злилась, когда они ссорились. За последний год мать вообще ни разу не произносила «Ме-хе», после взрыва она старалась быть особенно вежливой и называла ее исключительно Мэри.

Забавно, но Мэри ненавидела свое американское имя. Не всегда. Когда ее мама (изучавшая английский в колледже и все еще читавшая американские книжки) предложила «Мэри», как вариант, наиболее приближенный к «Ме-хе», она обрадовалась, что новое имя начинается похоже на ее родное. На протяжении четырнадцатичасового перелета из Сеула в Нью Йорк, в последние часы в роли Ме-Хе Ю, она училась писать свое новое имя, заполнив целый лист словом «М-Э-Р-И», думая, как красиво выглядят буквы. После посадки американский офицер по делам иммигрантов назвал ее Мэри Ю, раскатывая звук «р» необычным образом, неподвластным ее корейскому языку, и она ощутила восторг и легкое головокружение, почувствовала себя бабочкой, только что вылупившейся из кокона.

Но спустя две недели в новой средней школе в Балтиморе, тайком читая во время переклички сообщения от друзей из дома, она не узнала своего нового имени и не ответила. Другие дети начали хихикать, и ощущение вновь появившейся бабочки сменилось глубоким чувством несоответствия, которое может возникать, когда квадрат пытаются пропихнуть через круглое отверстие. Позднее в столовой две девочки воспроизвели сцену. Девочка с волосами цвета лапши рамен все громче повторяла ее новое имя: «Мэри Ю? Мэ-ри Ю? МЭЭЭ-РИИИ ЮУУУУ! И оно звучало, как удары молотка, отбивающего квадратные углы.

Конечно, она знала, что дело вовсе не в имени, что проблема в незнании языка, обычаев, людей, всего. Но отсутствие связи между новым именем и новой нею давалось тяжело. В Корее, в роли «Ме-хе» она была болтушкой. Она вечно попадала в передряги из-за того, что трепалась с подружками, и ей удавалось отболтаться от большинства наказаний. Она новая, Мэри, стала немым фанатом математики. Тихая, послушная, одинокая сердцевина, обернутая в оболочку низких ожиданий. Словно отказ от корейского имени ослабил ее, как когда-то Самсона ослабили отрезанные волосы. Так на смену Ме-хе пришла кроткая девочка, которую трудно было узнать и которая ей не нравилась.

Мама впервые назвала ее «Мэри» на выходных после того случая на перекличке и в столовой, когда Мэри приехала навестить ее в магазине принявшей их семьи. Кэнги уже две недели обучали маму всему необходимому и готовы были передать ей управление магазином. До поездки Мэри представляла себе гламурный супермаркет: все в Америке должно быть великолепным, они же ради этого сюда и переехали. Но когда Мэри вышла из машины, ей пришлось обходить разбитые бутылки, сигаретные окурки и кого-то, уснувшего в переулке под обрывком газеты.

Помещение магазина было размером с грузовой лифт и внешне тоже его напоминало. Толстое стекло отделяло покупателей от похожей на сейф комнатушки, где были выставлены продукты, а рядом с окошком кассы висела табличка: «Пуленепробиваемое стекло. Клиент наш король. Открыто с 6:00 до 24:00, без выходных.» Как только мама отперла пуленепробиваемую и, судя по всему, не пропускающую запахи дверь, Мэри уловила аромат мясных деликатесов.

– С шести до полуночи? Каждый день? – сказала Мэри с порога. Мама смущенно улыбнулась Кэнгам и провела Мэри по коридору, мимо морозильника с мороженым и прибором для нарезки колбасы. Как только они ушли в заднюю комнатку, Мэри повернулась к матери.

– И как давно ты об этом узнала? – спросила она.

Лицо матери исказила боль.

– Ме-хе-я, все это время я думала, что буду просто помогать, в роли ассистента. Я только вчера вечером поняла, что они планируют отойти от дел. Я спросила, не собираются ли они нанять еще кого-либо в помощь, хотя бы раз в неделю, но они заявили, что не могут себе этого позволить, ведь они оплачивают твою школу, – сказала мама, сделала шаг назад и открыла дверь, за которой оказалась каморка. Там лежал матрас, занимавший собой почти весь бетонный пол. – Они устроили мне место, где я могу поспать. Не каждый день, а только если слишком устану, чтобы ехать домой.

– Тогда почему я не могу жить здесь с тобой? Я могу и в школу здесь ходить, а после школы приходить помогать, – сказала Мэри.

– В округе ужасные школы. А ночью тебе здесь вообще нельзя находиться. Опасно, много бандитов, и… – мама закрыла рот и покачала головой. – Кэнги могут привозить тебя в гости по выходным, но это так далеко от их дома… Мы не можем слишком много от них требовать.

– Это мы-то от них требуем? – удивилась Мэри. – Они обращаются с тобой, как с рабыней, а ты все терпишь. Я не понимаю, зачем мы вообще сюда приехали. Что такого прекрасного в американских школах? Да они на математике проходят то, что я уже в четвертом классе знала.

– Понимаю, сейчас тяжело, – сказала мама, – но это ради твоего будущего. Надо принять то, что есть, и справляться как можно лучше.

Мэри хотела упрекнуть маму в том, что та сдалась, не пытается бороться. В Корее она так и поступила, когда отец впервые рассказал о своих планах. Мэри знала, что маме идея не нравилась, она подслушала их ссоры, но потом мама сдалась, как всегда, как сейчас.

Мэри промолчала. Она сделала шаг назад и прищурилась, чтобы лучше рассмотреть маму – женщину, у которой слезы текли между сжатыми в молитвенном жесте пальцами. Она отвернулась и вышла.

Мэри оставалась в магазине весь день, а Кэнги ушли отпраздновать выход на пенсию. Она была разочарована в матери, но не могла не отметить ловкость и энергию, с которой та управлялась с магазином. Мама училась этому всего две недели, но уже знала большинство покупателей, приветствовала их по имени, расспрашивала об их семьях – все по-английски, хотя и запинаясь, с акцентом, но все же лучше, чем могла бы сама Мэри. Она во многом вела себя с покупателями по-матерински: предугадывала, что им нужно, поднимала им настроение своим ласковым, почти кокетливым смехом, в то же время сохраняя при необходимости твердость, например, когда приходилось напоминать некоторым покупателям, что на продовольственные карточки нельзя приобрести сигареты. Наблюдая за матерью, Мэри подумала, что той здесь, похоже, нравится. Не поэтому ли они здесь остались? Потому что управление магазином лучше тешило ее самолюбие, чем просто роль матери?

Уже вечерело, когда вошли две девочки. Младшей было лет пять, старшая – ровесница Мэри. Мама мгновенно отперла дверь.

– Аниша, Тоша, какие вы сегодня нарядные, – сказала она и обняла их. – Познакомьтесь, это моя дочь, Мэри.

Мэри. Как странно прозвучало имя, произнесенное знакомым веселым голосом матери, как какое-то совершенно новое слово. Неестественно. Неправильно. Она стояла молча, а младшая девочка с улыбкой сказала:

– У тебя хорошая мама. Она дает мне конфеты.

Мама рассмеялась, дала конфету и поцеловала девочку в лоб со словами:

– Так вот зачем вы приходите каждый день.

Старшая девочка сказала ее матери:

– Представляете, я получила высший балл по математике!

– Вау! Я же говорила, что ты справишься, – ответила мама.

Девочка обернулась к Мэри со словами:

– Твоя мама всю неделю помогала мне разбираться с делением столбиком.

После их ухода мама сказала:

– Разве не чудесные девочки? Мне их так жалко, их отец погиб год назад.

Мэри хотелось бы их пожалеть. Хотелось испытать гордость, что эта всеми любимая щедрая женщина – ее мама. Но она могла думать только о том, что вот эти девочки каждый день будут ее видеть и обнимать, а не она.

– Опасно так открывать дверь, – сказала Мэри. – Какой смысл в пуленепробиваемом стекле, если ты сама пускаешь всех подряд?

Мама долго на нее смотрела, наконец произнесла «Ме-хе-я» и попыталась обнять дочь. Мэри отошла, увернувшись от прикосновений, и сказала:

– Меня теперь зовут Мэри.

В тот день Мэри, обращаясь к матери, стала говорить просто мама, а не Ум-ма. Ум-ма – это та мать, которая вязала дочери мягкие свитера, заваривала ей ячменный чай после школы и играла в камешки, выслушивая, что произошло за день. И еще делала ланчи – все в ее школе завидовали особым ланчам, которые давала ей с собой Ум-ма. Обычно школьники берут с собой рис с кимчи в коробочке из нержавеющей стали. А Ум-ма всегда добавляла что-нибудь вкусненькое: мягкие кусочки рыбы без косточек, яичницу на горке риса, напоминающую заснеженный вулкан, извергающий желток, кимбап в морской капусте с японской редькой и морковкой, и даже юбу чобап, жареный тофу, наполненный клейким сладким рисом.

Но та Ум-ма исчезла, вместо нее появилась Мама, женщина, которая оставила ее одну в чужом доме, ничего не знала о парнях, звавших ее «глупой азиаткой», о том, как девчонки смеются прямо ей в лицо. Мама не знала, как отчаянно дочь пытается разобраться, кто такая Мэри и куда исчезла Ме-хе.

В тот день, выходя из магазина, Мэри попрощалась по-корейски, специально выбрав формальный вариант, подчеркивавший дистанцию и больше подходящий для незнакомцев. А потом, глядя прямо в глаза, сказала «Мама» вместо «Ум-ма». Заметив на лице матери болезненное выражение – щеки побелели, рот распахнулся, словно чтобы возмутиться, но тут же захлопнулся, Мэри ожидала, что ей станет легче, но этого не произошло. Комната качалась. Ей хотелось расплакаться.

На следующий день мама перешла к единоличному управлению магазином и стала ночевать там чаще, чем дома. Мэри понимала, что домой ехать полчаса и лучше уж потратить время на сон, тем более, что Мэри все равно будет спать. Но в ту первую ночь Мэри лежала в кровати, и ей подумалось, что она впервые в жизни за день ни разу не увидела мать и не поговорила с ней, и она ее за это возненавидела. За то, что она ее мать. Что привезла ее в место, которое заставило ее ненавидеть собственную мать.

Началось лето молчания. Кэнги уехали на два месяца в Калифорнию навестить сына, и Мэри осталась одна, без школы, лагеря, друзей, семьи. Мэри пыталась наслаждаться свободой, напоминала себе, что ведь такая жизнь, когда не достают ни родители, ни братья с сестрами, весь день одна и можно делать, есть и смотреть что угодно – мечта любой двенадцатилетней девочки, Она еще и до их отъезда нечасто видела Кэнгов, они были людьми тихими и ненавязчивыми, занимались своими делами и к ней не лезли. Так что от того, что она останется одна, немногое поменяется, думала она.

Но есть еще звуки присутствия других людей. Не обязательно голоса. Просто звуки их жизни: скрип наверху, напевание, телевизор, звяканье посуды – они скрашивают одиночество. Когда они исчезают, по ним скучаешь. В их отсутствии наступает полная тишина, кажется, что ее можно пощупать.

Так произошло и с ней. Мэри днями не видела никого живого. Мама приезжала домой каждый вечер, но она возвращалась только в час ночи и уезжала еще до рассвета. Они не встречались.

Но она ее слышала. Вернувшись домой, мама всегда заходила в комнату дочери, перешагивая через кучку грязной одежды, чтобы поправить одеяло, поцеловать, иногда просто посидеть на краешке кровати, проводя пальцами по волосам Мэри, как она делала в Корее. Мэри обычно еще не спала, лежала и представляла себе, как в мать попадает пуля в тот момент, когда она глубокой ночью выходит из-за пуленепробиваемого стекла. Такое было возможно, из-за этого она отказывалась брать Мэри с собой в магазин. Заслышав, как мать крадется на цыпочках по коридору, она испытывала смесь облегчения и злости. Она не хотела разговаривать, поэтому притворялась спящей. Лежала тихо с крепко закрытыми глазами, стараясь замедлить и успокоить сердцебиение, мечтая продлить момент, вернуть на место матери Ум-му, вспомнить свою любовь к ней.

Это было пять лет назад, до того, как Кэнги вернулись и мама снова стала ночевать в магазине. До того, как Мэри в совершенстве заговорила по-английски и ее перестали дразнить. До того, как папа переехал в Америку и перевез их в новое место, где она опять почувствовала себя чужой, где ее спрашивали, откуда она, а когда она отвечала, что из Балтимора, переспрашивали: «Нет, откуда ты на самом деле?». До сигарет и Мэтта. До взрыва.

И вот все повторяется. Мама проводит пальцами по ее волосам, а Мэри притворяется спящей. В дремотном тумане Мэри казалось, что они вернулись в Балтимор, и она гадала, а знала ли мама тогда, что она не спала, что она ждала возвращения Ум-мы?

– Ю-бу, ужин остынет, – услышала Мэри голос папы, разорвавший момент.

– Да-да, уже иду, – ответила мама и нежно потрясла ее со словами – Мэри, обед готов. Выходи поскорее, ладно?

Мэри мигнула и что-то промычала, словно только просыпаясь. Она подождала, пока мама вышла и задернула за собой штору, потом медленно села, вспоминая, где она, впитывая окружающую обстановку. Это Бухта Чудес, а не Балтимор, и не Корея. Мэтт. Пожар. Суд. Генри и Китт погибли.

Мгновенно на нее нахлынули картинки обугленной головы Генри, горящей груди Китт, и глаза наполнились горячими слезами. Весь год Мэри старалась не думать о них, о той ночи, но сегодня она услышала о последних моментах их жизни и представила себе их боль. Теперь ей казалось, что эти видения – как иголки, которые вшили ей в мозг. Стоило пошевелиться, и они кололи ее, вызывая раскаленные вспышки взрывов позади глазных яблок, и ей хотелось ослабить давление, открыть рот и закричать.

Рядом с матрасом она заметила газету, которую принесла из суда. Утренняя газета с заголовком «Судебное заседание по делу о “мамином сокровище” начинается сегодня» На фотографии Элизабет, ошеломленно улыбаясь и склонив голову, смотрит на Генри, словно не может поверить, насколько сильно она любила сына. Так она всегда выглядела и на сеансах ГБО: прижимала Генри к себе, приглаживала ему волосы, читала вместе с ним. Это напомнило Мэри ее Ум-му в Корее, ей больно было видеть привязанность этой мамы к своему сыну.

Конечно, все это игра на публику. Иначе быть не может. Пока Мэтт давал показания, рассказывал, как Генри сгорел заживо, ни один мускул не дрогнул у нее на лице, она не заплакала, не выбежала из зала. Ни одна мать, хоть капельку любившая своего ребенка, не смогла бы так.

Мэри еще раз посмотрела на фотографию, на женщину, которая все прошлое лето притворялась, будто любит сына, и одновременно втайне планировала его убийство, на эту социопатку, которая поднесла сигарету почти вплотную к шлангу с кислородом, зная, что кислородный вентиль открыт и ее сын внутри. Бедняга Генри, такой был красивый мальчик, с тонкими волосами, еще молочными зубами, и весь объятый…

Нет. Она зажмурилась и замотала головой изо всех сил, пока шея не заболела и комната не закружилась, а мир вокруг закачался из стороны в сторону и сверху вниз. Когда голова уже почти отваливалась, она не смогла больше сидеть и упала на матрас, уткнувшись лицом в подушку. Хлопковая ткань впитывала ее слезы.

Элизабет Уорд

Впервые она намеренно причинила боль сыну шесть лет назад, Генри тогда было три. Они только что переехали в новый дом, вне Вашингтона. Типовой домик, милый, если бы он стоял один, но дурацкий среди таких же типовых домов с крошечными полосками газона между ними. Элизабет не была в восторге от пригорода, но ее тогдашний муж, Виктор, выступил против жизни как в городе («Слишком шумно!»), так и в деревне («Слишком далеко!»), и объявил, что этот дом (рядом с двумя аэропортами и тремя детскими садами при хороших школах) просто идеален.

В первую неделю их соседка устроила вечеринку для всех соседей. Когда Элизабет пришла вместе с Генри, остальные дети увлеченно катались на палках-лошадках, паровозике «Томас», машинках из «Тачек». Они носились по напоминающему пещеру подвалу и вопили (от радости, страха или боли, этого она не могла сказать). Родители набились в угол за барную стенку, отделенную от остального пространства воротами, неприступными для детей, и напоминали зверей в клетках в зоопарке, все пили вино и наклонялись друг к другу, чтобы перекричать гвалт.

Несколько шагов, и Генри прижал руки к ушам и издал такой вопль, который сумел прорезать общий галдеж. Все обернулись к ним, сначала оглядев Генри, а потом переведя взгляд на маму.

Элизабет повернулась обнять его, прижала его лицо к своей груди, приглушая его вопли.

– Шшшш, – повторяла она снова и снова, поглаживая его по волосам, пока он не успокоился. Тогда она повернулась к остальным.

– Извините. Он плохо переносит шум. А тут еще переезд и распаковка вещей, слишком много впечатлений.

Взрослые улыбнулись и пробормотали ничего не значащие «Конечно», «Не беспокойся», «Все мы через это прошли».

– Я мечтал так поорать уже час, спасибо, что сделал это за меня, малыш, – сказал какой-то мужчина Генри, и он усмехнулся так весело и по-доброму, что Элизабет испытала желание обнять его за то, что разрядил напряжение. Шерил открыла воротца, чтобы выпустить взрослых и напевно сказала:

– Эй, детишки, у нас новый друг. Давайте представимся.

По очереди дети, совсем малыши и дошкольники, отвечали на вопросы Шерил об имени и возрасте, даже младшая, Бет, которая произносила свое имя как «Бест» и на вопрос про возраст выставила указательный пальчик. Шерил повернулась к Генри:

– А теперь ты, прекрасный рыцарь, – сказала она, от чего другие дети захихикали, – как тебя зовут?

Элизабет мечтала, чтобы Генри ответил: «Генри. Мне три года», или хотя бы спрятал лицо у нее в юбке, чтобы она могла сказать: «Генри очень стесняется незнакомых людей», что вызвало бы хор восклицаний типа «Ой, как мило!». Но этого не произошло. Выражение его лица не поменялось. Он смотрел в пустоту, закатив глаза и приоткрыв рот, напоминая пустую оболочку от мальчика: ни личности, ни ума, ни эмоций.

Элизабет прокашлялась и сказала:

– Его зовут Генри. Ему три года.

Она старалась, чтобы голос звучал буднично, не выдавая вязкое смущение. Малышка Бет подошла к нему и сказала:

– Пи-вет, Ен-и.

– О-о, как это чудесно, – умилились все родители, а потом вернулись в свой уголок, болтая и предлагая Элизабет напитки, а та гадала, она ли одна заметила неловкое напряжение. Разве это возможно?

Следующие пять минут Элизабет не знала, куда себя деть, а Генри тихо стоял на одном месте. Он не играл с детьми, не выражал особой радости, но по крайней мере не привлекал к себе внимания, что уже было важно. Элизабет заглотила вино, его кислая прохлада успокоила горло и согрела внутри. Невидимый колпак будто накрыл ее, от чего другие дети казались далекими и ненастоящими, как кино, а какофония их криков приглушалась до приятного жужжания.

Но тут Шерил сказала, разрушая момент:

– Бедный Генри, он ни с кем не играет.

Позднее тем вечером, ожидая звонка от Виктора (уже третья конференция в Лос-Анджелесе за месяц), она представила себе, как можно было иначе выйти из ситуации. Она могла сказать, прежде чем уйти, что он устал, ему надо вздремнуть. Или она могла дать Генри одну из младенческих музыкальных игрушек, которые он так обожал, и тогда казалось бы, что он играет рядом, пусть и не совсем вместе, с другими детьми. И уж точно ей надо было вмешаться, когда Шерил начала игру, чтобы вовлечь в нее Генри.

Следующие дни Элизабет будет винить себя в бездействии, винить вино, затуманившее ее сознание, загнавшее в дурманящее оцепенение. Она пила, а в полутора метрах сидели Шерил с мужем и поднимали руки так, чтобы получилась арка. Правил никто не объяснял, но казалось, все просто: они говорили «Би-бип!» и поднимали руки, а дети бежали, стараясь успеть до того, как руки опустятся. Она не понимала, что в этом веселого, но все хохотали, даже родители.

Подняв и опустив арку несколько раз, Шерил сказала:

– Генри, не хочешь тоже поиграть? Это очень весело.

А один из мальчиков, тоже трехлетка, подошел и протянул руку со словами:

– Давай пробежим вместе.

Генри стоял, ни на что не реагируя, словно не видел руки мальчика, не слышал его голоса, вообще ничего вокруг не замечал. Вместо этого Генри поднял глаза к потолку и стал рассматривать там что-то с таким вниманием, что многие вокруг тоже посмотрели наверх проверить, что там такого интересного, а потом он повернулся ко всем спиной, сел и принялся раскачиваться.

Все замерли и уставились на него. Ненадолго, секунды на три, максимум на пять, но что-то в тот момент, абсолютная тишина и неподвижность, если не считать раскачивания Генри, заставляло время казаться бесконечным. Она никогда не понимала, почему когда что-то случается, время тянется дольше, откуда все эти нелепые заявления, будто вся жизнь проносится перед глазами за секунду, но именно это и произошло: Элизабет смотрела, как Генри раскачивается, и обрывки ее жизни плясали у нее перед глазами, как кадры из фильма. Новорожденный Генри отказывается от груди, окаменевшей от молока. Трехмесячный Генри плачет четыре часа без передышки; Виктор приходит домой после позднего ужина с клиентом и находит ее рыдающую на кухонном полу. Вот Генри уже год и три, он единственный на площадке еще не ползает и не ходит, а мама девочки, которая уже бегает и говорит короткими предложениями, утешает ее: «Это ничего не значит. Все дети развиваются по-своему». (Как ни забавно, советы о том, что не стоит сильно беспокоится из-за сроков развития, раздавали обычно как раз мамы не по годам развитых детишек, параллельно сияя улыбками и поздравляя друг друга с тем, что у них «продвинутые» дети.) Когда в два года Генри еще не говорил, мама Виктора бегала на вечеринке в честь дня рождения и всем рассказывала, что «Эйнштейн до пяти лет не говорил!» Когда Генри был на осмотре у педиатра в три года, он боялся смотреть в глаза, и врач сказала то, чего она давно боялась: «Ну, не берусь утверждать, что это аутизм, но стоит проверить». Вчера в Джорджтауне сообщили, что лист ожидания на тестирование на аутизм составляет восемь месяцев. Элизабет рассердилась на себя за то, что не позвонила им год, даже два года назад, – когда, нет смысла скрывать, она уже видела, что что-то не так. Безусловно, она просто потеряла все это время, надеясь и веря в рассказы об этом долбаном Эйнштейне. И вот теперь Генри сидит и раскачивается – раскачивается! – прямо перед их новыми соседями.

Шерил прервала молчание:

– Кажется, Генри сейчас не настроен играть. Давайте, кто следующий?

Она говорила нарочито обыденным голосом, наигранно веселым, и Элизабет поняла, что Шерил стыдно за Генри.

Все вернулись к играм, вину и болтовне, но как-то осторожно, нервно, в половину прежнего шума и силы. Взрослые изо всех сил старались не смотреть на Генри, а когда малышка Бет спросила: «Что Генри делает?», мама шепотом шикнула на нее: «Не сейчас», а потом повернулась к Элизабет и сказала: «Чудесный соус, правда? Это из Костко!» Элизабет понимала, что сейчас все ради нее притворяются, будто ничего не произошло. Наверное, ей следовало испытывать благодарность. Но почему-то от этого было только хуже, словно поведение Генри настолько выходило за рамки, что его приходилось оправдывать. Будь у Генри рак или будь он глухим, его бы жалели, но не стыдились. Они бы окружили их и задавали вопросы, и высказывали соболезнования. Но аутизм – это другое. Это табу. А она-то глупо надеялась, что сможет защитить сына (или саму себя?), просто ничего не говоря и надеясь, что никто не заметит.

– Извините, – сказала Элизабет и прошла через комнату к Генри. Ноги были тяжелые, будто цепи приковывали ее к клетке, двигаться было невозможно. Другие мамы делали вид, что ничего не замечают. Но она видела, как на нее бросают взгляды, как на лицах мелькает выражение глубокой благодарности, что они не на ее месте, и она почувствовала, как к горлу подступает ярость. Она обижалась и завидовала, мечтала и попросту ненавидела их, этих женщин с восхитительно-нормальными детьми. Она шла мимо смеющихся и болтающих детей, и руки чесались выбрать одного из них, любого, и объявить, что теперь это ее ребенок. Как могла бы измениться ее жизнь, наполниться простыми радостями («Кошмар, Джои не хочет пить сок!», или «Фанни покрасила волосы в цвет фуксии!»)

Она подошла к Генри и присела на корточки у него за спиной. Она этого не видела, но чувствовала, что взгляды взрослых прикованы к ним, со всех сторон. Они жгли ей спину, как солнечный луч через лупу, жар поднимался к щекам и ушам, глаза начали слезиться. Она уняла дрожь в руках и положила их Генри на плечо.

– Все хорошо, Генри, – сказала она как можно мягче. – Хватит.

Казалось, он ее не слышал, не чувствовал ее руки. Он продолжал раскачиваться. Взад-вперед. В том же ритме. Том же темпе. Как заевшая пластинка.

Ей хотелось крикнуть ему в ухо, схватить и как следует встряхнуть, разбить тот мир, в котором он заперся, заставить его посмотреть на себя. Лицо пылало. Пальцы покалывало.

– Генри, надо остановиться. Прямо сейчас, – прокричала она шепотом, чуть подвинулась, чтобы загородить свою руку, и сжала его плечи. Сильно. Он приостановился на долю такта, а потом продолжил раскачиваться. Она сжала сильнее, так что мягкая кожа между шеей и плечом превратилась в тонкую полоску. Она снова щипала все сильнее и сильнее, чтобы ему стало больно, чтобы он закричал, ударил ее, убежал – что угодно, лишь бы стало ясно, что он жив, что он в одном с ней мире.

Позже нахлынут стыд и страх, волнами будут душить ее. Когда она заметит перешептывания других мамочек при их уходе и будет гадать, не заметили ли они. Когда она будет купать Генри, и, сняв с него рубашку, увидит тонкую ссадину полумесяцем у него на коже, красное пятно прямо под поверхностью. Когда она укутает его и поцелует в макушку, надеясь, что не нанесла непоправимого ущерба его психике.

Но это все позже, а в тот момент Элизабет сжимала пальцы, и это приносило ей облегчение. Не то резкое облегчение, которое можно испытать, хлопнув дверью или разбив тарелку. В тот момент ярость растворялась медленно, постепенно, впуская на свое место удовлетворение, чувственное наслаждение от ощущения чего-то мягкого между пальцами, как будто месишь тесто. Когда Генри наконец прекратил раскачиваться, отдернулся, скривив рот от боли, и посмотрел ей прямо в глаза, это был первый глубокий и уверенный зрительный контакт за много недель, а то и месяцев. Она почувствовала прилив сил, душевный подъем, а боль и ненависть рассыпались на крошечные, более неощутимые осколки.

На парковке у здания суда было почти пусто, что и не удивительно, учитывая, что суд закрылся несколько часов назад. Все это время ее адвокат заставила ее просидеть в боковой комнате, упоминая какое-то «срочное дело», возможно, просто пряча свою подопечную убийцу, пока все не разойдутся. Не то чтобы это имело какое-то значение, она никуда не торопилась, ей нечего было делать. Условия ее домашнего ареста позволяли ей выходить только в суд и в офис адвоката. С тем, чтобы ездить, тоже были проблемы – возить ее пока могла только Шеннон.

Машина Шеннон, черный мерседес, весь день простояла на солнце, и когда она ее завела, вентилятор задул на полную мощность прямо в правую щеку Элизабет. Воздух был раскаленный, кондиционер еще не успел его остудить. Элизабет дотронулась до щеки и вспомнила показания Мэтта, всполох огня, поразивший Генри в то же самое место. Фотографии, где кожа и мышцы сошли с правой щеки Генри. Ее вырвало на колени.

– Черт, – Элизабет открыла дверцу и выбралась наружу, оставляя следы рвоты на кожаном сиденье, дверце, полу, повсюду. – Боже, я все запачкала. Извини, извини, – говорила она, опускаясь на асфальт. Она пыталась сказать, что все в порядке, что ей просто нужен глоток воды, но Шеннон уже бросилась к ней, суетясь как мама или врач, проверяя пульс, трогая лоб, а потом ушла, пообещав быстро вернуться. Через некоторое время – две минуты? десять? – Элизабет обратила внимание, что камеры видеонаблюдения все направлены на нее. Она представила себе, как выглядит, на земле в костюме и на каблуках, покрытая рвотными массами, и расхохоталась. Яростно. Истерично. Когда Шеннон вернулась с бумажными полотенцами, Элизабет поняла, что плачет, и это ее удивило: она не помнила, когда смех сменился слезами. Шеннон, вот святая, ничего не сказала, просто методично все вытирала, пока Элизабет сидела, то смеясь, то рыдая.

По пути назад Элизабет находилась в состоянии опустошения и преувеличенного спокойствия, которое всегда приходят за взрывом, и Шеннон спросила:

– Где раньше были все твои чувства?

Элизабет не ответила. Просто слегка пожала плечами и уставилась в окно на коров – их было голов двадцать – собравшихся вокруг одинокого чахлого деревца на лугу.

– Ты же понимаешь, все присяжные теперь уверены, что тебе плевать, что произошло с твоим сыном? Они хоть сейчас готовы приговорить тебя к смерти. Ты разве за этим туда пришла?

Элизабет задумалась, какой породы те белые коровы с черными пятнами – Джерси? Голштейн? И холоднее ли они на ощупь, чем темно-коричневые.

– Я всего лишь следовала твоим указаниям, – сказала Элизабет. – Не позволь им достать себя. Спокойно и сдержанно.

– Я имела в виду, не твори глупостей. Не кричать, не ругаться. Но не превращаться в робота. Никогда не видела столько выдержки, особенно когда слушаешь показания о гибели собственного ребенка. Это пугало. Можно иногда показывать людям, что тебе больно.

– Зачем? Какая разница? Вы тоже слышали показания. У меня нет шансов.

Шеннон посмотрела на Элизабет, закусила губу, свернула на обочину и ударила по тормозам.

– Если ты так считаешь, то зачем вообще все это? Зачем нанимать меня, заверять, что невиновна, зачем нужна защита?

Элизабет опустила глаза. Правда в том, что все началось с расследования, которое она начала в день после похорон Генри. Было столько вариантов: повешение, утопление, вдыхание угарного газа, разрезанные запястья и так далее. Она составила список за и против и выбирала между снотворным (за: безболезненно, против: смерть не гарантирована, велик риск реанимации) и ружьем (за: смерть наверняка, против: невозможно купить сразу), но тут полиция сняла подозрения с демонстрантов и арестовала ее. Когда прокурор объявил, что будет запрашивать смертной казни, она поняла: этот суд – лучшее искупление ее греха, необратимого непростительного действия, которое она совершила в тот день под влиянием сиюминутной злости и ненависти. С тех пор это мгновение раз за разом вставало у нее перед глазами, утром и ночью, во сне и наяву, лишая ее рассудка. Оказаться публично, официально обвиненной в смерти Генри, быть вынужденной сидеть и выслушивать подробности его гибели, а потом умереть от введенного прямо в кровь яда. Изысканная пытка – разве не лучше, чем легкая мгновенная смерть?

Но Элизабет так не считала. Она не могла объяснить Шеннон, что испытывала сегодня, заставляя себя смотреть всем в глаза, слушать каждое слово, видеть каждую очередную улику, и все время сохранять на лице спокойное выражение, опасаясь, что малейшее движение запустит эффект домино из эмоций. Жгучий стыд перед сотней людей, бросающих на нее осуждающие взгляды, как отравленные дротики. Принять и впитать вину. Проглотить, всю без остатка, пока каждая клеточка ее тела не взорвется. Она не была к такому готова; она этого жаждала, наслаждалась, не могла дождаться продолжения.

Элизабет промолчала, и Шеннон, очевидно, приняв молчание за покорность, поехала дальше. Минуту спустя она сказала:

– Кстати, хорошие новости. Виктор не будет давать показания. Он вообще не приедет.

Элизабет кивнула. Она знала, что это хорошо. Шеннон беспокоилась, что разбитый горем отец произведет сильное впечатление на жюри, но и радоваться его отсутствию не могла. Он не общался с ней с самого ареста, и, хотя это было ожидаемо, тем более у него куча дел в Калифорнии, новый дом, новая жена, новые дети, она надеялась, что хоть на суд над убийцей собственного сына он приедет. Она почувствовала, как горечь поднимается, змеей обвивает грудь, сдавливает сердце. Бедный Генри. Родился у таких жалких родителей. Одна несет ответственность за боль и смерть, другой слишком никчемный, чтобы об этом беспокоиться.

У Шеннон зазвонил телефон. Очевидно, она ждала звонка, поскольку ответила: «Получил? Читай вслух». Элизабет глубоко вдохнула. Запах рвоты ударил ей в нос, она открыла окно, но стало только хуже от смеси сладковатого запаха навоза снаружи и кислого запаха рвоты, напоминавшей протухшую китайскую еду. Она закрыла окно, как раз когда Шеннон положила трубку, и сказала:

– Тебе придется помыть машину. Запиши это на мой счет. Хотя, могу себе представить, как твой финансовый управляющий выясняет, почему чистка машины от рвоты входит в стоимость суда по делу об убийстве.

Элизабет засмеялась, в отличие от Шеннон.

– Послушай. Один из соседей семьи Ю был в суде, – тень улыбки заиграла в уголках ее губ. – Он рассказал кое-что, что до сегодняшнего дня не считал важным. Я запустила расследование, и мы кое-что нашли. Я не хотела ничего рассказывать, пока не было доказательств.

Где-то снаружи коровы мычали в унисон. Элизабет сглотнула. Уши у нее навострились.

– Демонстранты? Вы что-то узнали? Я же говорила обратить на них внимание, я знала, что они…

Шеннон покачала головой.

– Не они. Мэтт. Он лжет. Я могу это доказать. Элизабет, у меня есть доказательства, что кто-то другой намеренно развел огонь.

Суд: день второй

Вторник, 18 августа 2009

Мэтт

Он думал, сегодня будет легче, чем вчера. Все рассказав, он почувствовал себя опустошенным, как бывает, когда его вырвет с перепоя.

Но снова подойти, снова встать к барьеру, поднять голову оказалось тяжелее. Столько людей гадали, почему он, здоровый молодой парень, доктор, в конце концов, позволил маленькому мальчику сгореть заживо у него на глазах?

– Доброе утро, доктор Томпсон. Я Шеннон Ог, адвокат Элизабет Уорд.

Мэтт кивнул.

Шеннон сказала:

– Я хочу высказать соболезнования по поводу того кошмара, который вам довелось пережить. И заранее извиняюсь за то, что вам приходится снова все вспоминать в таких подробностях. Я не намерена вас расстроить, всего лишь хочу докопаться до правды. Если вам потребуется пауза, дайте мне знать, в любой момент. Хорошо?

Мэтт почувствовал, что челюсти расслабились, и вопреки своей воле улыбнулся. Эйб закатил глаза. Ему не нравилась Шеннон. Он описал ее как «шишка с пафосной фабрики адвокатов», и Мэтт ожидал увидеть юриста, как в телешоу: волосы, собранные во французский пучок, юбка-карандаш, стилетто, загадочная улыбка, божественна как ад. Но Шеннон, наоборот, походила на добрую тетушку, очень ласковую, в помятом свободном костюме, с расплывчатым пятном седеющих волос по плечи. Заботливая, с щедрым бюстом, типаж не роковой женщины, скорее кормилицы. Эйб предупреждал, что она – враг, но Мэтт так нуждался в нежности со стороны женщины, что поддался.

– А теперь, давайте начнем с простого, – сказала Шеннон, приступая к самому главному. – Можете отвечать просто да или нет. Вы видели, как Элизабет поджигает что-либо в окрестностях Субмарины Чудес?

– Нет.

– Вы видели, как она курит или держит сигарету?

– Нет.

– Вы видели, как курит кто-то, связанный с сеансами ГБО?

Мэтт почувствовал, что лицо у него горит. Тут надо полегче.

– Пак не разрешал курить рядом с ГБО. Все мы это знали.

Шеннон улыбнулась и подошла поближе.

– Получается, на мой вопрос ответ нет? Вы видели кого-нибудь на территории Субмарины Чудес с сигаретами, спичками или чем-то аналогичным?

– Да. То есть, нет, – сказал Мэтт. Он не лгал, технически ручей тек за пределами «территории», но сердце у него все равно заколотилось.

– Известно ли вам, чтобы кто-либо из имеющих отношение к Субмарине Чудес курил?

Мэри сказала однажды, что Пак предпочитает «Кэмелы». Но тут он напомнил себе, что ему этого знать не положено.

– Не могу сказать. Я видел их только на сеансах, где курение запрещено.

– И правда, – Шеннон пожала плечами и прошла к своему столу, словно это были лишь протокольные вопросы, от которых она не ждала никакого результата. На полпути она обернулась и бросила как бы невзначай:

– Кстати, а вы курите?

Мэтт как будто почувствовал покалывание в отсутствующих пальцах, почти ощутил тонкую сигарету «Кэмел» между ними.

– Я? – он понадеялся, что его усмешка не выглядела такой же искусственной, какой ощущалась. – Я столько раз видел на рентгене легкие курильщиков, что не стал бы курить под угрозой смерти.

Она улыбнулась. К счастью, она пыталась его умаслить и не стала требовать более однозначного ответа. Она взяла что-то со стола и неторопливо вернулась к нему.

– Вернемся к Элизабет. Вы когда-нибудь видели, чтобы она била Генри? Причиняла ему какой-либо вред?

– Нет.

– Вы видели, чтобы она кричала на сына?

– Нет.

– Следы плохого обращения? Лохмотья, вредная еда – хоть что-то?

Мэтт представил себе Генри в дырявых носках с пачкой «Скиттлз» и рассмеялся. Элизабет никогда не позволила бы ему попробовать что-либо не органическое, с красителями или сахаром.

– Определенно нет.

– Наоборот, она очень много усилий вкладывала в заботу о Генри, можно так сказать?

– Наверное, да, – Мэтт приподнял брови.

– Она проверяла его барабанные перепонки отоскопом перед и после каждого сеанса, верно?

– Да.

– Другие родители так не делали, верно?

– Нет. То есть, не делали.

– Она читала ему книги перед сеансами?

– Да.

– Она делала ему домашние перекусы?

– Да. По крайней мере, она так говорила.

Шеннон взглянула на него, склонив голову на бок.

– Элизабет готовила все сама, потому что у Генри была сильная пищевая аллергия, так?

– По ее словам, да.

Шеннон подошла ближе и склонила голову на другой бок, словно изучая абстрактную картину, у которой она не может определить, где верх, а где низ.

– Доктор Томпсон, вы обвиняете Элизабет в том, что она лгала об аллергии Генри?

Мэтт почувствовал, как у него покраснели щеки.

– Не обязательно. Я просто не знаю, что было на самом деле.

– Что ж, позвольте мне это исправить, – Шеннон передала ему документ. – Расскажите, что это.

Мэтт просмотрел бумагу.

– Это результаты лабораторных исследований, подтверждающие, что у Генри сильная аллергия на арахис, рыбу, морепродукты, молочные продукты и яйца.

Эйб посмотрел на него и покачал головой.

– Попробуем еще раз. Элизабет давала Генри домашние снэки, которые точно не содержали аллергенов, так?

– Похоже, что это так.

– Вы помните тот случай с арахисом, на который у Генри самая сильная аллергическая реакция?

– Да.

– Что произошло?

– У ТиДжея руки были в арахисовом масле, он ел сэндвич. Когда он входил, чуть-чуть масла осталось на ручке люка. Генри схватил ручку за то же самое место, но Элизабет, к счастью, это заметила.

– Что она сделала?

Она дико заорала: «Генри может умереть!» И вела себя так, словно коричневое пятнышко перед ней – это страшная кобра. Но разве такое описание не сыграет на руку адвокату Элизабет, создавая образ заботливой матери?

– Элизабет попросила мальчиков вымыть руки, а Пак вымыл комнату, – сказал он, стараясь, чтобы прозвучало обыденно, но это не была обычная ситуация, Элизабет требовала, чтобы ТиДжей почистил зубы, умылся и даже переоделся.

– Если бы Элизабет не заметила арахисовое масло, что бы произошло?

Шеннон еще не закончила говорить, как Эйб встал, скрип его стула по полу провозгласил протест буквально как труба.

– Возражаю. Если это не призыв к спекуляциям, то что тогда?

– Ваша честь, небольшое отступление? Обещаю, это кое-что даст, – сказала Шеннон.

– Только быстрее. Протест отклонен, – ответил судья.

Эйб сел и подвинул стул, ножки стула ударились о пол с тем же звуком, с каким хлопает дверью вздорный подросток. Шеннон улыбнулась Эйбу, как может улыбнуться довольная мама, а потом повернулась к Мэтту.

– Еще раз, доктор, что бы произошло, если бы Элизабет не заметила, как Генри коснулся арахисового масла.

– Трудно сказать, – пожал плечами Мэтт.

– Давайте подумаем вместе. Генри кусает ногти. Вы же это видели, верно?

– Да.

– Получается, вероятнее всего во время сеанса арахисовое масло попало бы ему в рот?

– Наверное, да.

– Доктор, учитывая тяжесть аллергии Генри на арахис, что бы произошло?

– Дыхательные пути отекают и закрываются, становится невозможно дышать. Но у Генри есть Эпипен, эпинефрин, он предотвращает реакцию.

– Эпипен был в камере?

– Нет. Поскольку еду проносить нельзя, Пак сказал Элизабет оставлять лекарство снаружи.

– Сколько времени занимает снижение давления и открытие люка?

– Обычно Пак медленно снижал давление, чтобы избежать неприятных ощущений, но это можно сделать и быстро, где-то за минуту.

– Целая минута без воздуха. Если вколоть эпинефрин позднее, чем через минуту, он может не помочь?

– Маловероятно, но да, это возможно.

– То есть, Генри мог умереть?

– Сомневаюсь, – вздохнул Мэтт. – Я мог провести трахеотомию, – он обернулся к присяжным. – Можно сделать небольшой надрез в гортани, чтобы обойти обструкцию дыхательных путей. В экстренном случае это можно сделать даже шариковой ручкой.

– У кого-нибудь внутри была шариковая ручка?

– Нет, – Мэтт почувствовал, как снова покраснел.

– И скальпеля у вас, наверное, тоже не было?

– Нет.

– Получается, Генри мог умереть? Была такая вероятность, доктор?

– Очень небольшая вероятность.

– И Элизабет это предотвратила. Убедилась, чтобы этого точно не могло произойти, верно?

– Да, – со вздохом пришлось сказать Мэтту. Он ожидал логичного следующего вопроса: «Если Элизабет желала Генри смерти, разве не проще было просто не заметить арахисовое масло?». Он бы ответил, что нет, и повторил бы, что риск смерти Генри в этом случае был ничтожно мал, никакой гарантии, в отличие от варианта со всполохом пламени прямо в лицо. Но Шеннон этого не спросила; она переводила взгляд с присяжных на Элизабет с выражением лица милой тетушки, и ожидала, что все сами сделают выводы. Мэтт заметил, как лица присяжных смягчились. Он видел, как они смотрели на Элизабет, ее все еще невозмутимое лицо, и думали, что может, она не холодная и бесчувственная, а просто устала? Слишком устала, чтобы пошевелиться.

Словно чтобы подкрепить мысль, Шеннон сказала:

– Доктор, вы же говорили Элизабет, что никогда не встречали такой заботливой матери, как она?

И правда, он это говорил. Только он хотел ее упрекнуть, сказать, чтобы она наконец расслабилась. Объяснить, что она от опеки уже перешла к тотальному контролю. Обращалась с сыном как с марионеткой. Но что он мог ответить? Да, я это говорил, это был сарказм, я ненавижу заботливых матерей? Наконец он ответил:

– Да. Я думал, что она много сил тратит на то, чтобы изображать, будто заботится о Генри.

Шеннон уставилась на него, уголки ее губ медленно поползли вверх, словно она что-то придумала.

– Доктор, мне интересно вот что. Вам нравится Элизабет? В смысле, до происшествия. Она вам нравилась?

Мэтт восхитился блестящему вопросу Шеннон, не имеющему правильного ответа. Если он ответит: «Да, она мне нравилась», это еще сильнее очеловечит Элизабет. А если скажет: «Нет, она мне никогда не нравилась», он выставит себя пристрастным.

– Я толком ее не знал, – ответил он наконец, после чего Шеннон улыбнулась прощающей улыбкой матери, которая решила спустить с рук своему малышу явную ложь.

– А как насчет, – она оглядела публику, как комики стенд-апа осматриваются в поисках жертв, – Пака Ю? Как вы думаете, ему нравилась Элизабет?

Что-то в вопросе заставило Мэтта поморщиться. Может, тон Шеннон – слишком обыденный, искусственный, словно вопрос ничего не значил. Словно ответ ее не интересовал, ей просто нужно было ввернуть имя Пака, когда никто не ожидал.

Мэтт ответил тем же ничего не значащим тоном:

– Я плохо разбираюсь в эмоциях других людей. Спросите лучше самого Пака.

– Разумно. Позвольте спросить иначе: он когда-либо говорил что-нибудь плохое об Элизабет?

Мэтт покачал головой.

– Я никогда не слышал, чтобы он плохо отзывался об Элизабет, – ответил Мэтт, и это было правдой. Он постоянно слышал от Мэри, как Элизабет раздражала Пака, но ни разу не слышал этого от самого Пака. Он моргнул и продолжил: – Пак профессионал. Он не станет сплетничать с пациентами, особенно о другом пациенте.

– Но вы же не просто другой пациент. Вы – друг семьи.

Они могли бы стать друзьями, но Пак не был особо дружелюбен. Мэтт подозревал, что, как и большинство знакомых ему корейцев, Пак не одобрял браки кореянок с белыми мужчинами. Мэтт ответил:

– Нет. Я был просто клиентом. Не более того.

– И вы никогда не обсуждали, скажем, страховку от пожара?

– Что? Это еще что за ерунда? Нет. Страховка от пожара? Зачем нам такое обсуждать?

Шеннон проигнорировала его вопросы. Подошла ближе, заглянула прямо в глаза и сказала:

– Кто-либо, связанный с «Субмариной Чудес», включая членов вашей семьи, когда-либо обсуждал с вами страховку от пожара?

– Нет.

– Вы слышали, чтобы кто-нибудь ее обсуждал или упоминал?

– Нет, – Мэтта начинало злить происходящее. И немного пугать, хотя он не мог сказать почему.

– Вы знаете, в какой компании застрахована «Субмарина Чудес»?

– Нет.

– Когда-либо звонили в страховую?

– Что? Зачем…? – Мэтт почувствовал жжение в костяшках удаленных пальцев. Ему хотелось что-нибудь ударить. Может, врезать Шеннон в лицо? – Я же только что сказал, я даже не знаю, где они застрахованы.

– То есть, вы готовы поклясться, что не звонили в страховую компанию «Потомак» за неделю до взрыва, верно?

– Что? Ну конечно, нет!

– Уверены?

– На сто процентов.

Все лицо Шеннон – глаза, рот, даже уши, – казалось, подтянулось вверх. И она прошла, самодовольно проплыла, к столу защиты, достала документ, вернулась к нему и бросила ему бумагу.

– Вы это узнаете?

Список телефонных номеров, даты и время. Его собственный номер сверху.

– Это выписка звонков с моего номера.

– Пожалуйста, прочитайте выделенную строку.

– 21 августа, 2008, 8:58, 4 минуты. Исходящий. 800-555-0199. Компания взаимного страхования «Потомак», – Мэтт поднял глаза. – Не понимаю. Вы пытаетесь сказать, что это я звонил?

– Не я, а этот документ, – Шеннон выглядела веселой, почти торжествующей.

Мэтт прочитал еще раз. 8:58. Может, он ошибся номером. Но 4 минуты?

– Может, я услышал рекламу страхования и позвонил узнать подробности?

Он ничего такого не помнил, но это было год назад. В конце концов, сколько случайных, бездумных вещей он делал каждый день, и не мог вспомнить через неделю, а тут прошел целый год!

– То есть, вы звонили по поводу рекламного объявления?

Мэтт взглянул на Жанин. Она прижала руки ко рту.

– Нет. То есть, может быть. Я не помню, чтобы я туда звонил, и сейчас пытаюсь угадать… Я никогда не слышал об этой компании. Зачем бы мне им звонить?

Шеннон улыбнулась.

– Случайность, но «Потомак» записывает все входящие звонки, – она передала бумаги Эйбу и судье. – Ваша честь, извините, что не предупредила заранее, но мы только вчера узнали об этом звонке и только поздно вечером достали запись.

Мэтт уставился на Эйба с выражением «И что мне теперь делать?», мечтая увидеть у него на лице ответ, что он спасет его, но Эйб читал и хмурился.

– Возражения, мистер Паттерли? – спросил судья.

– Нет, – пробормотал Эйб, не отрываясь от чтения.

Наконец Шеннон протянула бумагу Мэтту. Ему хотелось вырвать листы у нее из рук, но он ждал, даже не взглянул, пока она не попросила его зачитать документ вслух. В заголовке стояли дата, время ожидания (1 минута), длительность вызова (4 минуты), а далее запись:

Имя: анонимно.

Тема: страховка на случай пожара, поджог.

Краткое содержание: Звонивший интересовался, все ли страховки от пожара действуют в случае поджога. Обрадовался, узнав, что покрытие убытков от поджога входит во все наши страховки от пожара, за исключением случаев, когда страхователь лично причастен к планированию либо осуществлению поджога.

Мэтт прочитал спокойно, беспристрастным тоном человека, которого не пытаются обвинить в заговоре по совершению поджога, и поднял глаза, дочитав. Шеннон ничего не говорила, просто смотрела на него, словно ждала, что он первым нарушит молчание. «Я никак с этим не связан», – напомнил он сам себе, а потом сказал:

– Видимо, звонок все же не был связан с объявлением.

Никто не засмеялся.

– Разрешите уточнить, доктор, – сказала Шеннон. – Вы совершали анонимный звонок в компанию, где застрахована «Субмарина Чудес», всего за неделю до взрыва и спрашивали, выплатят ли они компенсацию, если кто-то намеренно ее сожжет, так?

– Определенно нет, – сказал Мэтт.

– Как вы тогда можете объяснить написанное в документе?

Хороший вопрос, только ответа на него нет. Воздух наполнился неприязнью, стал слишком густым, чтобы дышать, он не мог думать.

– Может, это ошибка? Мой номер могли перепутать с чьим-то еще.

Шеннон нарочито кивнула.

– Конечно, это объяснение. Кто-то случайный звонит, по невероятному совпадению и телефонная, и страховая компании неправильно регистрируют номер, и по еще одному невероятному совпадению вы оказываетесь главным свидетелем по делу об убийстве, где, вот уж чудеса, причиной смерти стал поджог. Я правильно вас поняла?

Присяжные захихикали.

– Я знаю только, что я не звонил, – вздохнул Мэтт. – Наверное, кто-то позвонил с моего телефона.

Мэтт ожидал, что Шеннон снова начнет высмеивать его, но она выглядела довольной. Заинтересованной. Она сказала:

– Давайте попробуем разобраться. Звонок был совершен в прошлом августе, в четверг утром, в 8:58. У вас тогда украли телефон?

– Нет.

– Кто-нибудь еще им пользовался? Одолжил, потому что забыл собственный, что-нибудь в этом роде?

– Нет.

– Тогда у кого был доступ к вашему телефону около 8:58 утра?

– Я безусловно был на ГБО. Я никогда не пропускал утренние сеансы. Официально мы начинаем в девять ровно, но могли начать и раньше, если все уже собрались, могли задержаться, если кто-то опаздывал. Это было год назад, я не помню, во сколько мы начали именно в то утро.

– Скажем, вы начали позже, в 9:10. Мог ли кто-то позвонить с вашего телефона без вашего ведома?

Мэтт покачал головой.

– Невозможно. Я либо оставлял телефон в запертой машине, либо клал его в шкафчик прямо перед сеансом.

– А если вы начали раньше времени, допустим, в 8:55? Тогда в 8:58 вы уже в камере со всеми остальными, включая Элизабет. Кто мог воспользоваться вашим телефоном?

Тут Мэтт взглянул на Шеннон. В ее нетерпеливо приподнятых бровях ясно читалось воодушевление, улыбка плясала на губах, и он понял: весь этот допрос был показательным. Она ни секунды не подозревала, что он действительно звонил сам. Она лишь заставила его так подумать, чтобы запутать, чтобы он отчаянно придумал другого подозреваемого и преподнес его ей на блюдечке. Очевидную кандидатуру. Собственно, единственную возможную.

– Во время утренних сеансов в ангаре бывал только Пак, – сказал Мэтт. Никакого секрета в этом не было. Но произнести это вслух – все равно что предательство. Он не мог посмотреть на Пака.

– Таким образом, у Пака Ю был доступ к вашему телефону во время утренних сеансов, которые могли начинаться и до 8:58, когда был совершен звонок. Это верно?

– Да, – ответил Мэтт.

– Доктор Томпсон, означают ли ваши показания, что, должно быть, Пак Ю позвонил в страховую компанию анонимно, с вашего мобильного телефона, чтобы спросить, выплатит ли компания компенсацию в случае, если кто-то еще подожжет его имущество, что и случилось несколькими днями позже? Это точный пересказ?

При такой формулировке Мэтту отчаянно хотелось ответить: «Нет, Пак этого не делал. Это Элизабет, а вы используете какой-то дурацкий звонок, чтобы заявить… что Пак сам взорвал дело своей жизни? Убил пациентов ради денег? Это смешно».

Мэтт видел Пака на пожаре, видел, с каким отчаянием тот спасал пациентов, не обращая внимания на возможные травмы и смерть. Но сейчас его захлестнуло облегчение от того, что основной мишенью стал Пак, а не он сам. Мэтт уважал Пака, твердо верил в его невиновность, мечтал увидеть, как Элизабет будет наказана, но облегчение поглотило, подавило, смыло все остальные чувства. К тому же, если сейчас в ответ он согласится, это будет лишь логичным продолжением всего, что он сегодня уже признал. Он же не говорит, что Пак сделал поджог. От звонка до взрыва еще четыре тысячи шагов.

Мэтт убедил себя, что это пустяк, и ответил:

– Да.

Он услышал жужжание пирующих на скелете слепней. Или это шепотки зрителей на задних рядах?

Лицо Пака покраснело. Мэтт не мог определить, от стыда или злости.

– Доктор, знаете ли вы, что тем вечером, когда произошел взрыв, Элизабет нашла рядом с ручьем записку на бумажке с логотипом «Эйч-Март», со словами: «Надо это прекратить. Встретимся сегодня вечером, в 8:15?»

Он среагировал автоматически. Взгляд метнулся к Мэри, как металл притягивается к магниту. Он мигнул, надеясь, что никто не заметил его ошибки. Он обвел глазами зал, словно осматривая всех присутствующих корейцев.

– Нет, я об этом не слышал. Но бумага мне знакома, – Мэтт повернулся к присяжным. – «Эйч-Март» – корейский супермаркет. Мы иногда там закупаемся.

– Разве Пак Ю не пользовался исключительно таким блокнотом?

Мэтту пришлось приложить усилия, чтобы не издать вздох облегчения. Шеннон подумала, что эту записку написал Пак. Ей в голову не пришло, что ее мог написать сам Мэтт. И Мэри, ее вообще не упоминали.

– Да, Пак писал в нем, – ответил Мэтт.

Шеннон медленно перевела взгляд на Пака, потом обратно на Мэтта.

– Где, по вашему мнению, он находился в 8:15 тем вечером, за десять минут до взрыва?

Что-то в этом «по вашему мнению» заставило Мэтта нервничать.

– Ну, Пак был в ангаре, – ответил он, будучи абсолютно уверенным, что в этом никто и не сомневался.

– Откуда вы это знаете?

Тут надо подумать. Откуда он может это знать, если не предполагать, что это правда только потому, что все так говорят? Говорят, вся семья Ю была в ангаре. Когда выключился плеер, Пак отправил Янг домой за новыми батарейками. Она долго не возвращалась, и он отправил Мэри ей на помощь, но та заметила что-то за ангаром, подошла поближе и тут – бабах. Но если это сделал Пак…могла ли семья Ю лгать? Прикрывать его? Но ведь если бы Пак устроил поджог, он не стал бы рисковать собственной жизнью, спасая других, и уж точно он бы убедился, что Мэри не окажется поблизости. Нет.

– Он следил за ходом сеанса, – ответил Мэтт. – Он задраил люк, он говорил со мной, а после взрыва он открыл люк и вытащил нас оттуда.

– Ах да, открыл люк. Вы ранее говорили, что снизить давление и открыть люк можно всего за одну минуту. Верно?

– Да.

– Получается, если бы он был на месте, люк должен был бы открыться всего через минуту после взрыва.

– Да.

– Доктор, давайте проведем эксперимент. Вот секундомер. Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и мысленно промотали все, что произошло между взрывом и тем, как открылся люк. Потом остановите отсчет. Справитесь?

Мэтт кивнул и взял электронный секундомер, такой считает с точностью до десятой доли секунды. Он усмехнулся причудливости ситуации, как год спустя ему надо вспомнить, сгорела голова мальчика за 48,8 или 48,9 секунд. Он нажал «Старт», закрыл глаза и стал вспоминать. Лицо-моргание-огонь, суматоха, огонь полыхает на рукавах его рубашки. Дойдя до скрипа открывающегося люка, он нажал «Стоп». 2:36,8.

– Две с половиной минуты. Но едва ли этому можно доверять, – сказал он.

Шеннон подняла сложенный лист бумаги.

– Вот отчет от приглашенного стороной обвинения эксперта по восстановлению хода событий, где в том числе указано примерное время от момент взрыва до открытия люка. Прочитаете, доктор?

Он взял бумагу и развернул. Ярко-желтым в середине отчета были выделены пять слов: «Минимум две, максимум три минуты».

– Так что ваши результаты совпадают с данными отчета, – сказала Шеннон. – Люк открылся более, чем через две минуты после взрыва, больше, чем на минуту позже, чем должен был бы, если бы Пак был на месте.

– И все-таки это кажется не очень научным, – сказал Мэтт.

Шеннон посмотрела на него с веселой жалостью, как подростки смотрят на детей, все еще верящих в зубную фею.

– Вы считали, что Пак находился в ангаре, еще потому, что говорили с ним по внутренней связи. Вчера вы дали следующие показания, цитата: «В комнате царил такой переполох, было очень шумно, так что я не все расслышал». Помните?

– Да, – Мэтт сглотнул.

– А раз вы не могли расслышать, значит, вы предположили, что это Пак Ю, но не можете знать точно, верно?

– Я не расслышал всех слов, но голос-то я слышал. Я уверен, что это был Пак, – сказал Мэтт, и, еще не договорив, задумался, а так ли это. Или он просто упрямится?

Шеннон взглянула на него с жалостью.

– Доктор, – сказала она, смягчив голос, – знаете ли вы, что Роберт Спинум, живущий по соседству с Ю, подписал показания, что он выходил на улицу позвонить с 8:11 до 8:20 тем вечером, и на протяжении всего разговора видел Пака Ю в четверти мили от ангара?

Эйб молниеносно встал и, протестуя, начал высказывать что-то про недостаток доказательств. Но Мэтт обратил внимание на резкий вдох, раздавшийся у него за спиной. Янг прижала руки ко рту. Она выглядела напуганной. Но не удивленной.

Шеннон сказала:

– Ваша честь, я всего лишь спросила, осведомлен ли свидетель, но беру свой вопрос обратно. Мистер Спинум стоит рядом, он готов дать показания, и мы обязательно призовем его при первой возможности, – она сощурилась на последних словах, будто угрожая Мэтту, и продолжила: – Доктор, позвольте спросить еще раз. Верно ли, что вы не можете быть полностью уверены в том, что голос по внутренней связи принадлежал Паку?

Мэтт потер обрубок указательного пальца. Он покалывал и чесался, что, как ни странно, было приятно.

– Я так подумал, но, наверное, не могу быть уверен на все сто процентов.

– Учитывая это, а также показания относительно времени открытия люка, разве нет возможности, что Пак не был внутри ангара по крайней мере за десять минут до взрыва? И тогда никто не следил за ходом сеанса?

Мэтт бросил взгляд на Пака и Янг, те опустили глаза и съежились. Он облизнул губы. Ощутил привкус соли.

– Да, – ответил он. – Да, такая возможность существует.

Янг

Удивительно, как стало тихо вокруг, когда Шеннон закончила допрос. Ни шепота, ни покашливаний. Даже кондиционеры не шумели. Словно кто-то поставил паузу, и все замерли на своих местах, повернувшись к Паку. Хмурились с отвращением, как ранее при взгляде на Элизабет. За час он превратился из героя в убийцу. Как это случилось? Будто магическое шоу, только не было выстрела, который отметил бы момент превращения.

Должен был бы раздаться хлопок, может, даже грохот. Кошмар, переворачивающий жизнь с ног на голову, всегда приходит с ужасающим грохотом, разве нет? Сирены, сигнализация, хоть что-то должно прорвать реальность: в одну минуту нормальную, в следующую – причудливо искореженные обрывки. Янг хотела подбежать, схватить молоточек, ударить им – разрушить тишину, разрубить пополам. Всем встать. Содружество Виргинии против Янг Ю. Как она могла поверить, будто беды ее семьи позади. Как могла быть такой глупой, ведь уже столько раз видела, как все разваливается на кусочки за секунды, как спичечные домики.

Когда Эйб поднялся, Янг секунду еще надеялась, что сейчас он спросит Мэтта, как тот смеет врать, как посмел обвинять невиновного человека. Но Эйб заговорил голосом побежденного, он задавал формальные вопросы о том, кто еще мог писать на бумаге из «Эйч-Марта», уверен ли Мэтт, что точно рассчитал время, прошедшее от взрыва до открытия люка. У Янг создалось такое ощущение, будто из нее выпускают весь воздух, он вырывается, как из проколотого мяча.

Янг хотелось встать и закричать. Крикнуть присяжным, что Пак – достойный человек, который буквально бросился в огонь ради пациентов. Крикнуть адвокату Элизабет, что он бы не стал рисковать своей жизнью и жизнью дочери ради денег. Крикнуть Эйбу, чтобы он все исправил, что она верила, что все улики указывали на Элизабет.

Судья объявил перерыв на ланч, и двери зала суда со скрипом распахнулись. Издалека доносились удары молотка. Тук-тук, тук-тук, в такт пульсации в висках, заставляя кровь с гулом прихлынуть к барабанным перепонкам, словно она была под водой. Наверное, это работники на виноградниках. Она видела утром, как они волокли деревянные столбы вверх по склону. Подпорки для лозы. Должно быть, они все утро так стучали. Она ничего не слышала.

Они вместе пошли из суда в кабинет Эйба: тот впереди, следом Янг, везущая инвалидное кресло Пака. То, как они выстроились в линию за нескладным верзилой, как все расступались при их приближении, словно от отвращения, заставило Янг почувствовать себя преступником, которого ведут на казнь через город под улюлюкание и осуждение толпы.

Эйб провел их в желтое здание, по темному коридору и завел в переговорную, где сказал подождать, пока он встретится с коллегами. Когда дверь закрылась, Янг подошла к Паку. Двадцать лет он всегда возвышался над ней, и странно было теперь оказаться выше него, видеть завихрение у него на макушке. Теперь она стала смелее. Словно наклон головы приоткрыл шлюз, обычно сдерживавший ее слова.

– Я знала, что так будет, – сказала она. – Нам надо было держаться правды с самого начала. Я же говорила, что не надо лгать.

Пак нахмурился и подбородком указал на Мэри, выглядывавшую в окно.

Янг не обратила внимания. Какая разница, что слышит Мэри? Она уже знала, что они солгали. Им пришлось ей рассказать, потому что и она оказалась вовлечена в сочиненную историю.

– Мистер Спинум тебя видел, – сказала Янг. – Теперь все знают, что мы лгали.

– Никто ничего не знает, – прошептал Пак, хотя никто вокруг и так бы не понял его быстрого корейского. – Наше слово против его. Мы с тобой и Мэри против подслеповатого старика-расиста.

Янг хотелось схватить его за плечи, наорать, встряхнуть как следует, чтобы ее слова пробились сквозь его череп, закрутились в его мозгах, как мячик для пинбола. Вместо этого она сжала кулаки, впившись ногтями в ладони, и заставила себя говорить спокойно. Она давно выучила, что спокойные слова гораздо лучше привлекали внимание ее мужа, чем громкие.

– Мы не можем и дальше врать, – сказала она. – Мы ничего плохого не сделали. Ты просто вышел посмотреть, где демонстранты, чтобы защитить нас, и оставил меня ответственной. Эйб должен это понять.

– А как насчет того отрезка времени, когда там никого не было, и пациенты без присмотра оказались взаперти в горящей камере? Думаешь, это он тоже поймет?

Янг опустилась на стул рядом с Паком. Как же часто она мечтала вернуться в прошлое и изменить тот момент.

– Это моя ошибка, а не твоя, и я не переживу, если ты возьмешь всю вину на себя, чтобы меня защитить. Когда я вот так всем лгу, я чувствую себя преступницей. Я так больше не могу.

Пак положил свою руку поверх ее. Зеленоватые вены проступали через кожу и, казалось, перетекали в ее.

– Мы невиновны. Не мы устроили поджог. Неважно, где именно мы были, мы не могли предотвратить взрыв. Генри и Китт погибли бы, даже будь мы оба на месте.

– Если бы я вовремя выключила кислород…

– Я же уже объяснял, в шлангах есть остаточный газ, – покачал головой Пак.

– Но огонь был бы слабее, а если бы ты сразу открыл дверь, мы могли успеть их спасти.

– Этого мы не узнаем, – сказал Пак мягким спокойным голосом. Он взял ее за подбородок и приподнял лицо, чтобы заглянуть в глаза. – Между прочим, если бы я там был, я бы тоже не выключил кислород в 8:20. Помнишь, ТиДжей снял свой шлем? В таких случаях я всегда добавлял время, чтобы восполнить потерянное.

– Но…

– А значит, кислород бы еще поступал, и пожар и взрыв были бы точно такими же, даже если бы я был на месте, – продолжил Пак.

Янг со вздохом закрыла глаза. Сколько раз они это уже обсуждали? Сколько предположений и оправданий уже прозвучало?

– Если мы не сделали ничего плохого, почему не сказать правду?

Пак сильно, до боли, сжал ей руку.

– Надо придерживаться нашей версии. Я ушел из ангара. У тебя нет лицензии. Правила однозначны: подобное нарушение инструкций автоматически приравнивается к халатности. А обвинение в халатности не даст нам получить компенсацию.

– Страховка! – воскликнула Янг, забыв приглушить голос. – Да кто о ней сейчас думает?

– Нам нужны эти деньги. У нас больше ничего нет. Все, чем мы пожертвовали, будущее Мэри – все пропало.

– Послушай, – Янг опустилась перед ним на колени. Может, посмотрев вниз, он лучше поймет ее слова. – Они думают, что ты солгал, чтобы скрыть факт убийства. Они пытаются отправить тебя в тюрьму вместо Элизабет. Ты же понимаешь, что это намного хуже? Тебя могут казнить!

Мэри ахнула. Янг думала, что Мэри погружена в свой собственный мир, как это часто бывало, но она смотрела прямо на них. Пак уставился на Янг.

– Хватит этой мелодрамы. Теперь ты ее напугала безо всякого повода.

Янг обняла Мэри. Она думала, что дочь оттолкнет ее, но Мэри не пошевелилась.

– Мы просто о тебе беспокоимся, – сказала Янг Паку. – Я всего лишь смотрю на вещи реалистично, а вот ты не воспринимаешь все всерьез.

– Я все воспринимаю всерьез. Я просто не теряю голову. Это ты истеришь, устраиваешь сцены прямо в суде. Ты хоть видела, как на тебя все обернулись? Вот от такого я и кажусь виновным. Худшее, что мы сейчас можем сделать, это изменить показания.

Дверь открылась. Пак посмотрел на Эйба и продолжил по-корейски таким расслабленным тоном, словно говорил о погоде:

– Молчите обе. Я сам буду говорить.

Эйб выглядел больным. Его лицо, нередко лоснящееся и цвета красного дерева, было покрыто желтоватыми пятнами и пленкой полувысохшего пота. Встретившись взглядом с Янг, он не улыбнулся во все зубы, как обычно, а быстро, словно в смущении, отвернулся.

– Янг и Мэри, мне необходимо поговорить с Паком наедине. Подождите в коридоре. Там можно поесть.

– Я останусь. С моим мужем, – сказала Янг, положив руку на плечо Паку и ожидая от него хоть какого-то проявления благодарности за поддержку, хоть улыбку или кивок, или что он положит свою руку поверх ее, как прошлым вечером. Пак вместо этого нахмурился и сказал по-корейски:

– Делай, что тебе говорят.

Его слова были тихими, сказанными почти шепотом, но прозвучали как команда.

Рука Янг упала. Как глупо было думать, всего из-за минутной нежности прошлым вечером, что Пак изменился, что он перестал быть традиционным корейским мужчиной, ожидающим от жены беспрекословного подчинения на людях. Она вышла вместе с Мэри.

На полпути по коридору они услышали, как позади захлопнулась дверь. Мэри остановилась, огляделась и на цыпочках вернулась к переговорной.

– Что ты делаешь? – шепотом произнесла Янг.

Мэри молча приставила палец к губам и прильнула ухом к двери.

Янг оглядела коридор. Вокруг никого. Она подбежала к Мэри и тоже прислушалась.

Слышно ничего не было. Удивительно, Эйб из тех людей, кто не любит молчания. Она не помнит ни одной встречи, когда они бы не тонули в речах Эйба, изливавшихся единым потоком без малейших перерывов. Что же означает эта тишина? Неужели Эйб теперь настороже и тщательно взвешивает каждое слово, потому что Пак стал подозреваемым в убийстве?

Наконец Эйб заговорил:

– Сегодня многое всплыло наружу. Это доставляет беспокойство.

Его слова звучали увесисто и нарочито размеренно, как реквием.

Пак ответил мгновенно, словно только и ждал случая спросить:

– Теперь я подозреваемый?

Янг ожидала, что Эйб воскликнет «Нет! Конечно же, нет!», но этого не произошло. Она слышала только тихий скрип пряди волос Мэри у нее на зубах. Это была дурная привычка, появившаяся у нее в первый год жизни в Америке.

Некоторое время спустя Эйб ответил:

– Не более, чем кто угодно другой.

И что это значит? Эйб часто говорит подобное, когда сперва кажется, что его слова призваны ободрить, но, если подумать, они оставляют место для интерпретаций размером с храм. После полицейского разбирательства по делу о халатности, например, он сказал Паку: «Вы все равно что оправданы». Ни оправдан, ни обвинен, да и как что-то кроме полного снятия обвинений может быть все равно что оправданием?

– Есть некоторые… неувязки, – продолжил Эйб. – Например, звонок в страховую компанию. Это вы звонили?

– Нет, – сказал Пак. Янг хотела крикнуть ему, чтобы он отвечал подробнее, объяснил, что у него не было необходимости звонить, поскольку он уже знал ответ. Перед подписанием договора она помогла ему перевести условия. Они тогда посмеялись над идиотскими американскими договорами, где отводят по несколько параграфов на очевидные вещи, известные даже младенцам. Она особо отметила тогда раздел про поджог («Целых две страницы, чтобы объяснить, что они ничего не заплатят, если ты сам подожжешь свое имущество или подговоришь кого-то это сделать!»)

– Вам следует знать, что мы запросили аудиозапись звонка, – сообщил Эйб.

– Отлично. Это докажет, что звонил не я, – с возмущением в голосе сказал Пак.

– У кого-либо еще мог быть доступ к телефону Мэтта во время утреннего сеанса? – спросил Эйб.

– Нет. Мэри уходила в 8:30 на подготовительные курсы. Янг убиралась после завтрака. Во время утреннего сеанса я там всегда был один. Но… – голос Пака затих.

– Но что?

– Был один раз, когда Мэтт сказал, что у него телефон Жанин, а у Жанин – его. Что они перепутали телефоны.

Янг вспомнила. Мэтт тогда очень расстроился, он чуть не пропустил сеанс, чтобы быстрее вернуть свой телефон.

– Это было в тот день, когда был сделан звонок? За неделю до взрыва?

– Я точно не помню.

Долгая пауза, потом Эйб спросил:

– Жанин знает, в какой компании вы застрахованы?

– Да, – ответил Пак. – Она нам ее и порекомендовала. Там страхуется ее компания.

– Любопытно.

Что-то в последних репликах, похоже, разбило осторожность Эйба, к нему вернулась его быстрая речь, то громче, то тише, звуковое подобие американских горок.

– А теперь по поводу вашего соседа. Так вы покидали ангар во время того последнего сеанса?

– Нет, – сказал Пак. Его недвусмысленное отрицание заставило Янг поморщиться, задуматься, что за человек ее муж, раз он может так спокойно, уверенно, без раздумий соврать.

– Ваш сосед утверждает, что видел вас снаружи в течение десяти минут до взрыва.

– Либо врет, либо его подводит память. Я в тот день много раз выходил проверять провода, смотрел, приехали ли уже рабочие. Но всегда в перерывы, не во время сеансов, – голос Пака звучал уверенно и почти надменно.

Эйб окончательно отбросил всякую скованность и сказал:

– Послушайте, Пак. Если вы что-то замалчиваете, теперь самое время это сказать. Вы пережили серьезную травму. Память может подвести. Что-то перепутать – нормально. Вы удивитесь, если узнаете, сколько свидетелей утверждали мне, будто в деталях помнят что-то одно, а потом я пересказывал им показания кого-то еще и хоп – они вспоминали что-то, что до того совершенно забыли. Важно во всем признаться сейчас, до того, как вы дали показания под присягой. Если сразу рассказать присяжным все как есть, все будет нормально. Если подождать, это уже не прокатит. Они начнут задаваться вопросами. Что он скрывает? Зачем он изменил показания? А потом хоп – и Шеннон кричит про разумные основания для сомнения, и все разваливается на кусочки.

– Этого не случится. Я говорю правду, – Пак повысил голос.

– Важно, чтобы вы поняли, рассказ соседа звучит очень убедительно, – сказал Эйб. – Он говорил по телефону с сыном и описывал тому, как вы что-то делаете с шариками, запутавшимися в проводах, или что-то такое. Сын это подтвердил. Записи разговоров совпадают. Вы все не можете говорить правду.

– Значит, они ошибаются, – сказал Пак.

– Чего я не могу понять, так это зачем вы сейчас сопротивляетесь, – продолжил Эйб, словно не заметив слов Пака. – Ведь это идеальное алиби, сторонний наблюдатель подтверждает, что вас не было рядом, когда начался пожар. Шеннон может сколько угодно кричать о том, что вы не открыли вовремя люк, но это не изменит того, что Элизабет устроила поджог. Моя цель – посадить эту женщину в тюрьму, и меня полностью устраивает версия Спинума. В отличие от вашей лжи. Потому что если вы лжете, я задаюсь вопросом, а что же вы скрываете?

Мэри снова принялась жевать прядь волом, скрип зубов на волосах в тишине казался еще громче, еще упорнее, совпадая со стуком сердца в ритме крещендо у Янг в ушах.

– Я был в ангаре, – сказал Пак.

Мэри встряхнула головой. Она вся хмурилась, морщилась от возбуждения, шрам на щеке выступил, белый и рельефный.

– Нам надо что-то предпринять. Ему нужна помощь, – сказала Мэри по-английски.

– Твой отец велел нам не вмешиваться. Мы должны слушаться, – ответила Янг по-корейски.

Мэри посмотрела на нее, открыв рот, словно хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни звука. Янг узнала этот взгляд. Когда Пак только приехал в Америку и объявил им, что решил переехать в Бухту Чудес, Мэри сопротивлялась, рыдала и орала, что не хочет переезжать в глухомань, где никого не знает. Когда Пак упрекнул ее в неповиновении родителям, она повернулась к Янг. «Ну скажи ему, – сказала тогда она. – Ты же со мной согласна. У тебя тоже есть голос. Почему же ты молчишь?»

Янг и сама хотела сказать. Ей хотелось крикнуть ему, что они теперь в Америке, и это она провела тут четыре года, исполняя родительские обязанности, управляя магазином и справляясь с финансовыми трудностями, а Пак едва знал, какими они теперь стали, и точно не знал Америки так, как она, так по какому праву он указывает им, что делать? Но его взгляд, лицо, охваченное бешеным беспокойством, как у мальчишки в новой школе, гадающего, где теперь его место, показали ей, как сильно годы жизни порознь повлияли на него, как отчаянно он хотел вернуть себе роль главы семейства. «Я доверяю тебе решать, что лучше для нашей семьи», – сказала она тогда Паку, а на лице Мэри проступило то же выражение, что и сейчас: смесь разочарования, презрения и, что хуже всего, жалости к собственной беспомощности. Янг тогда почувствовала себя маленькой, словно это она была ребенком, а Мэри – взрослой.

Янг хотела объяснить все это дочери. Она потянулась к руке Мэри, чтобы увести ее туда, где они смогут поговорить. Но не успела она ничего сделать или сказать, как Мэри повернулась, открыла дверь и сказала громко и четко:

– Это я сделала.

Злость на Мэри за то, что она повела себя как ребенок – не подумав, не взвесив последствия, придет позже. В тот момент на первое место вырвалась зависть. Зависть, что у ее дочери, подростка, хватило смелости действовать.

– Что ты сделала? – спросил Эйб.

– Мистер Спинум видел меня, – сказала Мэри. – Я выходила незадолго до взрыва. Я забрала волосы под бейсболку, какую обычно носит отец, и, наверное, с расстояния он принял меня за него.

– Но ты же была в ангаре, – сказал Эйб, хмурясь сильнее. – Ты все время говорила, что была с отцом прямо перед взрывом.

Мэри побледнела. Она явно не продумала, как увязать их историю с ее новой версией. Мэри взглянула на Янг и Пака, глазами умоляя о помощи.

Пак пришел на выручку и сказал по-английски:

– Мэри, врачи сказали, что память будет возвращаться постепенно. Ты что-то вспомнила? Ты вышла помочь маме найти батарейки, может, еще что-то случилось?

Мэри закусила губу, словно пытаясь сдержать слезы, и медленно кивнула. Когда она наконец заговорила, она запиналась, слова звучали неуверенно.

– Я в то утро поссорилась с мамой из-за того, что надо больше помогать по дому, готовить, убираться… и я подумала, что если мы останемся наедине, она снова примется на меня кричать… поэтому я… я не пошла в дом. Я вспомнила… – Мэри напряженно свела брови, словно пытаясь пробудить неясное воспоминание. – Я знала о проводах, поэтому… я пошла к ним. Я подумала, что возможно… у меня получится достать шарики, но… я не дотягивалась. Поэтому я вернулась, – она взглянула на Эйба. – Тут я и увидела дым. Поэтому я зашла за ангар, и тут… – голос Мэри оборвался, она закрыла глаза. Слеза скользнула по щеке, как по команде, подчеркнув все бугры и неровности ее шрама.

Янг знала, что должна сыграть роль матери, переживающей за дочь, которая ни разу до этого момента не говорила о том вечере. Надо обнять ее, пригладить волосы, повести себя так, как обычно ведут себя матери, чтобы успокоить своего ребенка. Но она была в состоянии только стоять неподвижно, ее пронизывали тошнота и тревога, она была уверена, что Эйб видит Мэри насквозь.

Но нет. Он во все поверил, или по крайней мере притворился, и сказал, что это многое объясняет, и, конечно, нет ничего удивительного в том, что память возвращается постепенно, обрывками, как и предсказывали врачи. Он явно испытал облегчение от того, что услышал правдоподобное объяснение показаниям мистера Спинума. Если Эйб и усомнился в рассказе Мэри (ну как можно было, даже с расстояния, принять девочку за мужчину средних лет, или как увязать ощущение Мэри, что она пробыла у проводов несколько минут, со словами мистера Спинума о более чем десяти минутах?), вслух он лишь пробормотал, что зрение подвело, все белые старики считают, что азиаты на одно лицо, а подростки не умеют следить за временем.

– Я не знаю, почему Шеннон выбрала вас на роль мишени, – сказал Эйб Паку. – У вас нет мотива. Даже если бы вы хотели получить деньги от страховой, почему было не подождать, пока в камере никого не будет? Зачем рисковать смертью детей? Это бессмысленно. Если бы не путаница с тем, находились ли вы снаружи или внутри, у нее вообще ничего на вас не было бы.

Мэри не то усмехнулась, не то всхлипнула.

– Это моя вина. Если бы я только вспомнила раньше, – она посмотрела на Эйба с искаженным от боли лицом. – Мне очень жаль. Это ведь не навредит папе, да? Он ничего дурного не сделал. Ему нельзя в тюрьму.

Мэри опустилась на колени рядом с Паком и положила голову ему на плечо. Пак похлопал ее по голове, словно желая сказать, что ничего страшного, он все прощает, а Мэри протянула руку Янг, призывая ее к ним присоединиться. Но даже подойдя к ним, взяв за руки Мэри и Пака, замкнув круг, Янг чувствовала себя чужой, выброшенной из отношений между мужем и дочерью. Пак простил Мэри за непослушание, но проявил бы он такое же понимание к Янг? А Мэри, нарушившая многомесячное молчание ради Пака, сделала ли бы она подобное ради Янг?

– Не волнуйтесь, мы все разрулим, – сказал Эйб и встал. – Пак, вам придется все объяснить завтра на допросе. Мэри, мне может потребоваться вызвать и вас для дачи показаний. Но я не смогу помочь, если вы не будете предельно честны со мной, и второго такого дня я не желаю. Так что разрешите спросить: есть ли еще что-то, хоть какая-то мелочь, что вы мне не рассказали?

– Нет, – ответил Пак.

– Нет, ничего, – сказала Мэри.

Эйб перевел взгляд на Янг. Янг открыла рот, но ничего не произнесла. Тут она поняла, что вообще ничего не говорила с тех пор, как Мэри открыла дверь.

– Янг? Есть еще что-то? – спросил Эйб.

Янг подумала о том, как Мэри помогала Паку приглядывать за демонстрантами, пока она в одиночку перерывала дом в поисках батареек. Вспомнила, как звонила Паку, жаловалась на дочь, а он как обычно ее защищал.

– Хоть что-то? Сейчас самое время все рассказать, – сказал Эйб. Пак и Мэри сжали ее руки, призывая их поддержать.

Янг опустила взгляд на лица мужа и дочери, повернулась к Эйбу и сказала:

– Вы уже все знаете.

Потом она стояла, заодно со своей семьей, а Эйб объяснял им, что после показаний следующего свидетеля никто, абсолютно никто, не сможет сомневаться, что Элизабет желала смерти своему сыну.

Тереза

Она не могла не думать о сексе. В самых разных ситуациях, пережевывая еду, прогуливаясь по магазинам, глазея на виноградники: секс, секс, секс.

Это началось в одном из зашкаливающе – миленьких кафешек, разбросанных по Мэйн – стрит. Стены в том кафе были фиолетовые с нарисованными вручную гроздями винограда, типичное место для ланча леди. Парень за стойкой был мужчиной словно прямо с кастинга на роль «горячего парня», утонченная обстановка только сильнее подчеркивала его рельефную маскулатуру. Подходя к нему, чтобы оплатить салат, Тереза уловила знакомый аромат, что-то из далекого прошлого. Что-то пряное, может, «Поло», одеколон ее парня в колледже, смешавшийся с запахом высыхающего пота. Мускусный, терпкий запах оргазма – не того, к какому она привыкла, в одиночку под одеялом, когда водишь по кругу указательным пальцем, но того, какого у нее не было уже одиннадцать лет, под тяжестью липкого от пота мужского тела.

– На улице жарко. Вы уверены, что хотите взять еду на вынос? – спросил он.

– Я люблю погорячее, – ответила она тоном, который считала неопределенно сексуальным. Она одарила его намекающей на что-то непристойное полуулыбкой и неторопливо вышла, наслаждаясь тем, как развевается ее юбка, как шелк касается кожи. А кварталом дальше она увидела Мэтта, и тот назвал ее «мать Тереза», и ей пришлось сдержаться, чтобы не рассмеяться над прелестью и странностью момента.

Возможно, дело в юбке. Она много лет не ходила в юбках. Ей столько надо было нагибаться, чтобы справляться с инвалидным креслом Розы и кучей трубочек, что позволить себе юбку просто не было возможности. А может, дело в одиночестве. Удивительном, прекрасном, головокружительном одиночестве, когда ни о ком не надо заботиться. Впервые за одиннадцать лет она освободилась от роли круглосуточной мамы-няньки Розы и в оставшееся время мамы Карлоса («другого ребенка», как он себя называл).

Не то чтобы у нее совсем не бывало свободного времени, несколько часов в неделю с детьми сидели волонтеры из церкви. Они давали ей возможность быстро куда-то выйти, переделать сразу кучу дел. Вчера она впервые за десять лет провела весь день без Розы, впервые ей не надо было заниматься всеми кормлениями, сменой подгузников, возить ее на процедуры в их приспособленном для нужд инвалида минивэне, она не приветствовала ее утром после сна и не целовала на ночь. Она очень переживала, волонтерам пришлось буквально выталкивать ее за дверь, убеждая не волноваться и думать о суде. Она звонила домой, как только добралась до суда и еще дважды за первый перерыв.

Вчера во время перерыва на ланч Тереза позвонила домой, съела захваченный из дома сэндвич и посмотрела на часы. Оставалось еще пятьдесят минут, и никаких дел. И она пошла бродить. Бесцельно. Никаких магазинов «Таргет» или «Костко». Только ювелирные лавки, призывающие к легкомыслию, бравирующие свободным отрицанием практичности. Еще она зашла в букинистическую лавку, где целый отдел был посвящен старинным картам и не нашлось ни одной книги о том, как растить особенных детей, в магазин одежды, где продавались пятнадцать различных браслетов, но ни белья, ни носков. С каждой минутой блуждания без необходимости заботиться о ком-либо еще, Тереза ощущала, как с нее спадает ее повседневная роль, клеточка за клеточкой, как змея сбрасывает кожу, обнажая спрятанное под ней. Не Мать Тереза, не Няня Тереза, а просто Тереза, женщина. Мир Розы, Карлоса, инвалидных колясок, зондов стал далеким и призрачным. Сила любви и тревоги поблекла, как звезды на рассвете, когда они еще там, но уже едва различимы.

После первого дня заседания Тереза поехала домой в одолженной машине, подпевая рок-песням. Добравшись за десять минут до того, как Роза должна была ложиться спать, она проехала мимо дома, припарковалась на скрытой за деревьями площадке и пятнадцать минут читала книжку, купленную в перерыве, детектив Мэри Хиггинс Кларк за 99 центов, наслаждаясь каждой дополнительно украденной минутой.

Так же актеры, работающие по системе Станиславского, тем сильнее вживаются в роль, чем дольше притворяются кем-то еще. Сегодня Тереза выехала раньше, чем было необходимо. Она играла роль одинокой женщины: накрасилась в машине, распустила волосы, глазела на работников виноградников. И в какое-то мгновение, рядом с кассиром, она действительно почувствовала себя свободной женщиной, без отпугивающего мужчин довеска в виде дочери-инвалида и неприветливого сына.

Она вернулась в суд в последний момент. У дверей с ней поздоровались две женщины, которых она встречала пару раз – пациенты второго утреннего сеанса в Субмарине Чудес.

– Я как раз говорила, как тяжело здесь находиться. Муж не привык заботиться о детях, – сказала одна.

– Согласна. Надеюсь, процесс скоро завершится, – подхватила вторая.

Тереза кивнула и попыталась растянуть губы в сочувственной улыбке. Она задумалась, становится ли она плохим человеком от того, что испытывает такое разгульное наслаждение от этого перерыва в обычной жизни. Плохая ли она мать, раз не скучает по тому, как Роза кривит губы, пытаясь сказать «Мама»? Желает ли она зла волонтерам, когда молится, чтобы суд продлился месяц? Она уже открыла было рот, чтобы сказать, что тоже чувствует себя виноватой, но тут заметила на их лицах выражение вовсе не вины, а возбуждения, глаза их бегали во все стороны, захваченные драмой зала суда. И тут ей пришло в голову, что возможно, эти женщины, как и она сама, играли роль Хорошей Матери, пытаясь притворяться, что не радуются этому псевдоотпуску, вовлекшему их мужей в сумбурную рутину их жизни. Тереза посмотрела на них, улыбнулась и сказала:

– Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете.

В зале суда было душно, как в парнике. Она ожидала передохнуть от жары, кто-то говорил, что на улице под сорок, но внутри воздух был такой же тяжелый. Возможно, потому что все заходили с палящего солнца, мокрые как губка, и теперь отдавали влажный жар. Кондиционеры работали, но звучали слабо, то и дело запинаясь, словно уже устали. Выходивший из них воздух не столько остужал комнату, сколько гонял пыль.

Эйб объявил следующего свидетеля: Стив Пирсон, специалист по делам о поджоге и главный криминалист. Он вошел, его лысина была липкой и розовой от пота, Тереза почти что видела поднимающийся от него пар. Она была ростом всего полтора метра, так что многие люди казались ей высокими, а детектив Пирсон, который был даже выше Эйба, – вообще просто гигантом. Свидетельская трибуна скрипнула, когда он вступил на нее, а деревянный стул казался рядом с его тушей игрушечным. Он сел, и солнечные лучи попали точно на его лысину, отбрасывая ореол свечения на лицо. Это напомнило Терезе, как она увидела его впервые, в ночь после взрыва: он стоял на фоне огня, языки пламени отражались от блестящей головы.

Сцена из кошмара. Сирены пожарных машин, скорых, полицейских на все лады разносились над уверенным потрескиванием огня, поедающего ангар. Проблесковые маячки машин прорезали темнеющее небо, создавая психоделическую атмосферу ночного клуба, а струи воды с пеной из шлангов пересекались в воздухе как гирлянды. И еще носилки. Повсюду носилки с белоснежными простынями.

С Терезой и Розой все было хорошо. Просто чудо, только дыма наглотались, от чего – вот ирония – им дали подышать чистым кислородом. Она вдыхала и видела, как Мэтт воюет с парамедиками, пытающимися удержать его на земле.

– Отпустите! Она ничего не знает. Я должен ей рассказать.

Тереза перестала дышать. Элизабет не знала, что ее сын погиб.

И тут на сцене появился Стив Пирсон, с ужасающе широкими плечами и без единого волоска на голове, как карикатура на злодея из кино.

– Сэр, мы найдем маму погибшего мальчика, – сказал он высоким писклявым голосом, совершенно не похожим на глухой бас, какого ожидаешь от такого великана. Это казалось неправильным, точно на его собственный голос наложили запись маленького мальчика. – Мы ей сообщим.

Сообщим. Мэм, нам надо кое-что вам сообщить, представила себе Тереза его слова, точно смерть Генри – это занятный отчет Си-Эн-Эн от иностранного корреспондента. Ваш сын погиб.

Нет. Она не позволит чужаку, похожему на скандинавского борца сумо и говорящему как бурундучок Элвин, рассказать Элизабет, не позволит ему отравить тот момент, который она будет переживать снова и снова. Тереза сама через это прошла, как такой весь из себя важный и занятой врач говорил ей: «Я звоню, чтобы сообщить, что ваша дочь в коме». А когда она ошеломленно переспросила: «Что? Это шутка?», он перебил ее, сказав: «Вам лучше приехать как можно быстрее. Едва ли она еще долго протянет». Тереза хотела теперь, чтобы Элизабет рассказал друг, аккуратно, чтобы можно было вместе поплакать и обняться, как она хотела бы, чтобы ее обнял бывший муж, вместо этого передавший неприятную обязанность незнакомцу.

Тереза оставила Розу с парамедиками и отправилась на поиски Элизабет. Было 8:45, сеанс должен был закончиться уже давно. Где же она? В машине нет. Можно, пошла прогуляться? Мэтт как-то упоминал приятную тропинку вдоль ручья.

Она отыскала Элизабет через пять минут, та лежала на одеяле у ручья.

– Элизабет, – позвала Тереза, но не получила ответа. Подойдя поближе, она заметила белые наушники. Доносились металлические, резкие отзвуки музыки, смешиваясь с бурлением ручья и пением сверчков.

Темнеющее небо отбрасывало на лицо Элизабет фиолетовую тень. Глаза были закрыты, на губах слабая улыбка. Умиротворение. Пачка сигарет и спичек на одеяле рядом с окурком, скомканной бумажкой и термосом.

– Элизабет, – снова позвала Тереза. Ничего. Тереза наклонилась и выдернула наушники. Элизабет вздрогнула, отпрянув. Термос опрокинулся, из него вытекла светло-соломенная жидкость. Вино?

– Боже, поверить не могу, что уснула. Сколько времени? – спросила Элизабет.

– Элизабет, – сказала Тереза, взяв ее за руки. Отблески машин скорой помощи подсвечивали небо, как отдаленный фейерверк. – Случилось кое-что ужасное. Был пожар, взрыв. Все случилось очень быстро, – она сжала руки Элизабет. – Я боюсь, что Генри… ему не повезло… он… он…

Элизабет промолчала. Он не переспросила: «Он что?», не охнула, не закричала. Она просто смотрела на Терезу, равномерно моргая, словно отсчитывая секунды, пока Тереза наконец произнесет последнее слово. Пять, четыре, три, два, один. Пострадал, мечтала сказать Тереза. Это близко, почти. Но оставляет место надежде.

– Генри мертв, – сказала наконец Тереза. – Мне очень жаль. Не могу передать…

Элизабет зажмурилась и подняла руку, словно хотела что-то сказать. Стоп. Она слегка раскачивалась, взад-вперед, как рубашка на веревке от летнего ветерка, и когда Тереза наклонилась, чтобы остановить движение, она открыла рот в беззвучном вопле. Отбросила голову назад, и Тереза осознала: Элизабет смеется. Громко, высоким, маниакальным хохотом, словно повторяя мантру: Он мертв, он мертв, он мертв!

Тереза слушала показания детектива Пирсона об остатке той ночи. Элизабет с легким спокойствием оглядела сцену происшествия. Он подвел ее к носилкам Генри и не успел остановить, как она уже откинула белую простынь с лица. Она не закричала, не заплакала, не вцепилась в тело, как другие родители от горя, и он объяснил это себе оцепенением, потрясением, но все же было жутковато.

Все время, что он перечислял эти факты, которые уже были ей известны, она и сама все это наблюдала, Тереза смотрела вниз, разглаживая морщинки на руках, и вспоминала крик Элизабет: «Он мертв!» Тот хохот подсказывал ей, что Элизабет не убивала сына, а если и убила, то не намеренно, это не убийство. В восемь лет Тереза провалилась под лед на пруду. Вода была настолько холодной, что обжигала. Таким же звучал хохот Элизабет, словно ей настолько больно, что она уже не в состоянии плакать, и сразу перешла на следующую ступень: пронизанный горем хохот, выражавший боль сильнее, чем могут передать крик или слезы. Но как это объяснить, как рассказать, что это не был смех? Хватит того, что она пила и курила – неподобающее поведение для матери. Смех, когда тебе сообщают о смерти сына, выставит ее по меньшей мере ненормальной, а в худшем случае психопаткой. Поэтому она молчала.

Эйб положил что-то на подставку. Исписанный листок, вырванный из блокнота. В основном списки дел: номера телефонов, ссылки, списки покупок. Пять предложений в разных частях листка были выделены желтым: «Я так больше не могу»; «Верните мне мою жизнь»; «Все закончится СЕГОДНЯ!!!»; «Генри = жертва? Как?» и «БОЛЬШЕ НИКАКОГО ГБО», последняя фраза обведена в кружочек раз двенадцать, так маленький ребенок рисует смерч. Неровные линии тянулись поперек листка: его порвали, а потом склеили заново, как пазл.

– Детектив Пирсон, расскажите нам, что это такое, – попросил Эйб.

– Это увеличенная копия записки, найденной на кухне подсудимой, с выделенными строками. Ее порвали на девять частей и выбросили в мусорное ведро. Анализ почерка подтвердил, что ее написала подсудимая.

– Получается, подсудимая написала, порвала и выбросила эту записку. Почему это важно для нас?

– Здесь явно какой-то план. Подсудимая устала заботиться о своем особенном ребенке. Она планировала все «закончить» тем вечером, – он изобразил в воздухе кавычки. – «Больше никакого ГБО», написала она. Сравнив ссылки и номера телефонов с историей браузера и телефонных звонков подсудимой, мы определили, что она написала все это в день взрыва. Несколько часов спустя система ГБО взрывается и убивает ее сына. А она в этот момент празднует с вином и сигаретой, что можно истолковать как величайший символ свободы от родительских обязанностей, – Пирсон поморщился, глядя на Элизабет, словно откусил кусок от испорченной еды, а Тереза подумала, не так же он бы смотрел на нее, если бы видел, как вчера вечером она пряталась в машине, выцарапывая еще несколько минут свободы от собственного ребенка-инвалида.

– Подсудимая могла иметь в виду, что она устала и планирует закончить курс ГБО. Это возможно, детектив?

– Она в тот день рассылала письма, отменяющие все остальные занятия Генри: развитие речи, ортопед, ЛФК, социальная адаптация – все, кроме ГБО. Почему было не отменить заодно и ГБО, если фраза «Больше никакого ГБО» означала лишь, что она хочет бросить терапию? Разве только она знала, что в этом нет нужды, поскольку все и так будет уничтожено, – рассудил Пирсон, покачав при этом головой.

– Хмм, весьма любопытно, – сказал Эйб с видом «я тут что-то не понимаю».

– Да, интересное совпадение, что подсудимая решает прекратить терапию ГБО в тот самый день, когда камера взрывается и все написанное сбывается, и, как удобно, Генри больше не нужны все те занятия, которые она только что отменила.

– Совпадения случаются, – сказал Эйб, оживившись, явно включаясь в игру в хорошего и злого полицейского перед жюри.

– Верно, но если она решила закончить, зачем вообще ехать на очередной сеанс? Зачем так далеко ехать, а потом врать, что приболела? И это после того, как она полдня изучала пожары в камерах ГБО, как показал наш экспертно-криминалистический анализ ее компьютера?

– Детектив Пирсон, как специалист по делам о поджогах, какие выводы вы смогли сделать из записок и истории поиска на компьютере подсудимой?

– Ее запросы касались в основном механики возникновения пожара в камере ГБО: где начинается огонь, как он распространяется, – а это указывает на человека, планирующего поджог, вычисляющего, где лучше поджечь, чтобы гарантировать смерть людей внутри камеры. Фраза «Генри = жертва. Как?» показывает, что ей важно было, чтобы Генри точно стал жертвой, погиб. То, как она потом изменила рассадку, чтобы Генри оказался в самой опасной зоне, это подтверждает.

– Протестую, – адвокат Элизабет попросила поговорить с судьей и другими адвокатами. Пока юристы совещались с судьей, Тереза рассматривала листок. Она могла сама написать каждое слово. Как часто она думала, что она больше так не может, молила вернуть ей ее жизнь. Черт, да она же вечерами об этом молилась: «Дорогой Боже, помоги, пожалуйста, Розе, дай нам новое лекарство, подари исцеление, что угодно, Боже, мне нужна моя прежняя жизнь. Карлосу нужна его жизнь. Больше всего Розе нужна ее прежняя жизнь. Боже, пожалуйста.» А прошлым летом, совершая длинные поездки дважды в день, разве не она отсчитывала дни и говорила Розе: «Еще девять дней, девочка моя, и БОЛЬШЕ НИКАКОГО ГБО!»

И еще запись «Генри = жертва. Как?». Объяснение Пирсона звучало логично, осмысленно, но что-то в этой фразе вызывало другие ассоциации. «Генри все равно что жертва, как так. Генри – жертва. Генри – жертва? Как?» – повторяла она, теряясь в таком знакомом ритме, напоминавшем старую колыбельную.

Внезапно она вспомнила. Демонстранты тем утром. «Вы причиняете им вред, – сказала та женщина с серебристым бобом. – Вы сделали из них жертв собственной мечты о детях из книжки». Эти слова услышала Элизабет, ее лицо побледнело, несмотря на раскаленный как в сауне воздух, и Тереза сказала: «Да ладно, Генри – жертва? Чушь. Да у него даже белье из органических материалов». А потом ей подумалось, а что если Роза – жертва моей неспособности принять ее? Но я всего лишь хочу, чтобы она была здорова. Что в этом плохого? Будь у нее под рукой бумага, она бы тоже могла нацарапать «Роза – жертва? Как?»

Все адвокаты вернулись на свои места, и Эйб достал еще один лист бумаги.

– Детектив, поясните, пожалуйста, что это, – сказал Эйб.

– Эта схема с последнего сайта, на который заходила подсудимая перед взрывом. Она ввела запрос «ГБО поджечь снаружи», вероятно, чтобы отыскать тот случай, о котором упоминали листовки демонстрантов, и обнаружила вот это: комната, похожая на Субмарину Чудес, где пожар начался вне камеры. Огонь повредил кислородный шланг, утечка, газ коснулся пламени. Баллон 1 взорвался и убил двух пациентов, подключенных к нему.

– Получается, подсудимая видела это изображение за пару часов до того, как усадила сына на третье место, подписанное «Погиб». Вы это хотите сказать?

– Совершенно верно. Стоит учесть, – Пирсон бросил взгляд на присяжных, – что взрыв на Субмарине Чудес произошел точно таким же образом. Огонь начался там же, под провисающим шлангом с кислородом. Жертвы располагались там же, на двух местах с краю, где она настояла, чтобы сидел и ее сын.

Тереза взглянула на рамку слева с подписью «Без повреждений», там сидела Роза. На любом другом сеансе она сидела бы на красном месте, подписанном «Погиб». Если бы Элизабет не настояла на пересадке, голова Розы оказалась бы объята пламенем и обуглилась бы до костей. Тереза поежилась и помотала головой, чтобы отогнать видение, отбросить подальше. Она испытала такое сильное облегчение, что у нее задрожали колени, а потом приступ стыда, ведь, зачем скрывать, она благодарила Бога за то, что чужой ребенок погиб такой жестокой смертью. Терезе тогда пришло в голову, что она защищает Элизабет не потому, что верит в невиновность, а из благодарности, что она все спланировала так, чтобы оставить Розу в живых. Возможно, ее эгоизм руководил тем, как она воспринимала хохот и записи Элизабет?

– Вы обсуждали место поджога с подсудимой? – спросил Эйб.

– Да, сразу после того, как она опознала тело своего сына. Я сказал, что мы найдем ответственного и выясним, как это случилось. Она ответила: «Это демонстранты. Они развели огонь снаружи, под кислородным шлангом». Напомню, в тот момент мы еще не знали, где и как начался пожар. Позднее наше расследование подтвердило, что огонь возник именно там, и мы были, мягко говоря, удивлены.

– Могла ли она знать это потому, что, как она и говорила, огонь разожгли демонстранты, а их листовки все объясняли? – спросил Эйб тоном невинного школьника, интересующегося, существует ли пасхальный кролик.

– Нет, – Пирсон покачал головой. – Мы тщательно расследовали эту версию и отклонили ее по ряду причин. Во-первых, всех шестерых отпустили с допроса только в восемь часов вечера. Они утверждают, что сразу же поехали в Вашингтон, нигде не останавливаясь, и данные с вышек сотовой связи это подтверждают. Во-вторых, все шестеро имеют безупречную репутацию мирных законопослушных граждан, чья основополагающая цель была – защитить детей от возможного вреда.

Тереза встряхнула головой, желая объяснить присяжным, что не надо поддаваться впечатлению и верить в их кажущуюся мирность. Они не видели этих женщин тем утром, с тесно стиснутыми зубами и презрением во взгляде. Они готовы были на все, чтобы прекратить ГБО, как фанатики, которые во имя спасения жизней стреляют в докторов, выполняющих аборты.

Тереза сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Пирсон продолжал давать показания:

– Даже если поверить, что они способны на нечто столь ужасное, как поджог, чтобы отпугнуть людей от терапии ГБО, бессмысленно делать это, когда кислород включен на полную мощность и внутри дети.

Кислород на полную мощность. Это навело ее на мысль, от которой пробежал холодок по спине: а если они не знали, что кислород включен? Когда она в то утро пробегала мимо них после первого сеанса, женщина с бобом крикнула ей вслед: «Мы никуда не уйдем. До встречи в без четверти семь!» Тогда она не задумывалась, она была слишком зла, но теперь осознала: демонстранты знали их расписание. А значит, ожидали, что в 20:05 кислород будет выключен. По словам Пирсона, кто бы ни развел огонь, он сделал это между 20:10 и 20:15. Идеальный расчет: демонстранты ожидали, что сеанс будет подходить к концу, кислород уже будет перекрыт, а значит, огонь будет распространяться медленно, пациенты увидят его, вылезая из камеры, испугаются, пожалуются на Пака. И больше никакого ГБО. Идеальный план.

– Я понимаю, почему вы отбросили версию с демонстрантами в роли подозреваемых, – сказал Эйб. – Но если они не имели к этому отношения, откуда еще подсудимой могло быть известно, где возник огонь? – и снова этот тон любопытства и замешательства, словно он и правда ни капельки не догадывался.

– Есть две возможности, – ответил Пирсон. – Либо она сама совершила поджог ровно там, чтобы подставить демонстрантов. Устроить все так, чтобы в убийстве обвинили другого, классика жанра. Умный ход, и мог бы сработать, если бы не весомые улики, указывающие на нее.

– Какой второй вариант?

– Что она невероятно точно угадала.

Несколько присяжных усмехнулись, Тереза почувствовала, как у нее распирает легкие. Элизабет ненавидела демонстрантов, это очевидно. Но достаточно ли одной ненависти, чтобы рискнуть поджечь ангар? Не ради убийства, а просто чтобы подставить демонстрантов? Во время последнего сеанса у ТиДжея болели уши, и Пак повышал давление в два раза дольше обычного. Элизабет этого не знала, а значит, могла ожидать, что в 8:15 кислород уже перекроют. Она могла зажечь огонь тогда, рассчитывая, что скоро все выйдут и успеют обнаружить пожар до того, как он распространится. Это объяснило бы, почему при новостях о пожаре и смерти Генри она явно была потрясена, но не удивлена. Осознание, что она стала причиной смерти сына, ирония, невыносимое осознание, что он заплатил за ее высокомерие, ее ненависть, ее грех, без сомнения не могло не сломать ее, вызвав тот хохот агонии, который Тереза не в силах была позабыть.

– Детектив, как именно начался пожар? – спросил Эйб.

– Наша группа по расследованию пожаров пришла к выводу, что прямо под кислородным шлангом положили спичечный коробок, кучку веточек и горящую сигарету, что и спровоцировало огонь, – с кивком ответил Пирсон. – Шланг треснул, кислород соприкоснулся с открытым огнем. И даже хотя кислород сам по себе не горит, смешавшись с веществами в составе и вокруг оборудования, он вызвал взрыв, вследствие чего сигарета и коробок отлетели в сторону, не успев сгореть до конца. Мы обнаружили по несколько кусочков обоих предметов, провели лабораторный анализ химического состава и цвета. Мы установили, что сигарета была марки «Кэмел», а спичечный коробок из тех, что продаются в магазинах «7-Элевен» в окрестностях.

Губы у Эйба дрогнули, будто он пытался сдержать ухмылку.

– Какие сигареты и спички были обнаружены на месте пикника подсудимой? – спросил он, и в его устах слово «пикник» прозвучало как нечто непристойное.

– Сигареты «Кэмел» и спички из «7-Элевен».

Казалось, весь зал поднялся и загудел, все сели ровнее, подались вперед, вытянули шеи, пытаясь увидеть реакцию Элизабет.

Эйб подождал, пока шепотки и скрип стульев затихли.

– Детектив, пыталась ли подсудимая как-то объяснить это совпадение?

– Да. После ареста подсудимая сказала, что нашла тем вечером в лесу открытую пачку сигарет и спички, – голос Пирсона сделался мелодичным, как голос няни, читающей детям сказки. – Она рассказала, что предметы выглядели выброшенными, поэтому она выкурила одну сигарету. Она рассказала, что там же еще была записка на бумаге с логотипом «Эйч-Март» со словами: «Надо это прекратить. Встретимся сегодня вечером, в 8:15?». Она сказала, что тогда этого не поняла, но предметы, скорее всего, были выброшены поджигателями.

– Как вы отреагировали на такое объяснение?

– Я не поверил. Ладно подростки, они могут поднять сигареты с земли и выкурить. Но сорокалетняя состоятельная женщина? Надо отдать должное, мы серьезно отнеслись к ее «объяснению», – он нарисовал в воздухе кавычки. – Мы изучили пачку сигарет и коробок на предмет отпечатков пальцев.

– И что вы обнаружили?

– Любопытно, мы нашли только отпечатки пальцев подсудимой, больше ничьи. Это она объяснила тем, что протерла все, – Пирсон поморщился, словно сдерживая смех, – антибактериальными салфетками перед тем, как использовать. Потому что пачка ведь лежала на земле.

По комнате пробежали тихие смешки. Кто-то громко рассмеялся. Эйб нахмурился, нарочито наморщил лоб.

– Извините, я верно расслышал, антибактериальными салфетками?

Присяжные улыбнулись, их это забавляло, а Тереза возненавидела эту явную наигранность, его притворное удивление.

– То есть, она готова была выкурить случайные сигареты, принадлежавшие бог-весть кому, надо было только протереть пачку антибактериальными салфетками? – То, как Эйб повторил «антибактериальные салфетки», прозвучало очень по-детски, он точно передразнивал; Терезе захотелось крикнуть, чтобы он заткнулся, что Элизабет действительно всегда таскала с собой эти салфетки и все ими протирала, так что с того?

– Да, – сказал Пирсон. – А заодно очень удобно «стерла» любые улики, которые могли подтвердить или опровергнуть ее рассказ, – Терезе захотелось подскочить и ударить этого мужлана по его толстым, рисующим в воздухе «лапки» пальцам.

– А что с отпечатками на листке из «Эйч-Март»? Сомневаюсь, чтобы подсудимая протирала антибактериальными салфетками бумагу.

– Листок мы не нашли.

– Могли ли вы его не заметить?

– В вечер взрыва мы оцепили большой участок вокруг места пикника и прочесали его на следующее утро. Там никакого листка из «Эйч-Март» не было.

Терезу окутала дрожь, началась в голове, потом перешла на плечи. Тем вечером действительно была записка. Она могла представить ее себе с закрытыми глазами – скомканный листок бумаги на одеяле. Она не могла разобрать слова, но видела яркие красные и черные пятна, так бы выглядел скомканный логотип «Эйч-Март».

Тереза представила себе, как рассказывает это Эйбу. Поверит ли он ей? Спросит, почему она не сказала раньше. Правда в том, что, стремясь не рассказывать, как Элизабет хохотала, узнав о смерти Генри, Тереза сказала, что почти не помнит тот разговор и не помнит, что лежало рядом. «Мне важно было рассказать ей, что Генри погиб. Наверное, это вытеснило все остальное». Конечно, можно сказать, что показания Пирсона пробудили ее воспоминания, но Эйб не поверит, он примется клевать, как стервятник, пока история не разлетится вдребезги. А значит, ей придется признаться во всем, рассказать о хохоте Элизабет. Это может навредить Элизабет гораздо сильнее, чем если Тереза скажет, что видела нечто, отдаленно напоминающее листок из блокнота «Эйч-Март».

Значит, идти к Эйбу нельзя. Но нельзя и оставить все как есть: присяжные должны знать, что Элизабет не выдумала эту записку.

Когда Тереза открыла глаза, Пирсон говорил, что ничто не может подтвердить рассказ Элизабет. Тереза встала. Она прокашлялась и сказала:

– Неправда. Я его видела. Я видела листок с логотипом «Эйч-Март».

Судья ударил молоточком и призвал к порядку, а Эйб велел ей сесть, но Тереза упрямо стояла и смотрела на Элизабет. Шеннон что-то говорила своей подопечной, а та смотрела мимо, прямо в глаза Терезе. Верхняя губа Элизабет дрогнула и растянулась в полуулыбку. Она моргнула, по щекам потекли слезы. Быстро, словно плотину прорвало.

Элизабет

За неделю до суда Шеннон сказала Элизабет, что им нужны люди, которые смогут сидеть позади нее на заседании. Передавать носовые платки, бросать взгляды на свидетелей Эйба, все такое. Семья не обсуждалась – Элизабет была единственным ребенком, а родители погибли во время землетрясения в Сан-Франциско в 1989 году, так что оставались друзья. Проблема в том, что у Элизабет их не было.

– Нам же не нужны закадычные подруги. Просто кто-то, кто согласится сесть рядом с тобой. Парикмахер, стоматолог, менеджер из магазина органической еды. Кто угодно подойдет, – сказала Шеннон.

– Может, наймем актеров? – предложила Элизабет.

Не то чтобы у нее никогда не было друзей. Она и вправду всегда была стеснительной, но в колледже и потом в бухгалтерской конторе у нее были близкие подруги. У нее на свадьбе были три подружки невесты, и сама она дважды оказывалась в этой роли. Но с тех пор как шесть лет назад Генри диагностировали аутизм, она все время занималась им. Каждый день она возила Генри на семь разных видов терапии: речевую, трудовую, физическую, аудио-вокальную (Томатис-терапию), по развитию взаимоотношений (RDI), визуальной обработке, биологической обратной связи. А в перерывах сметала в магазинах органической пищи продукты без арахиса/глютена/казеина/молочного белка/рыбы/яиц. Ночью она готовила для Генри еду и добавки и общалась на форумах типа «ГБО для детей» и «Аутизм-МамаДоктор». Через несколько лет без ответа друзья сами перестали выходить с ней на связь. И что ей теперь делать? Звонить и говорить: «Привет! Давно не общались! Я тут подумала, не хочешь прийти ко мне на суд по делу об убийстве, немного потусить перед тем, как меня приговорят к смерти. Кстати, извини, что шесть лет не перезванивала, я была очень занята с сыном. А теперь, знаешь, меня в его убийстве и обвиняют».

Так что Элизабет не знала никого, кто мог бы прийти поддержать ее (кроме Шеннон, но она не в счет, ей она по 600 долларов в час платит). Но вчера, войдя в зал и увидев пустые ряды у себя за спиной, она почувствовала боль, словно ей досталось от какого-то невидимого боксера. Уже два дня ряды позади нее остаются пустыми, провозглашая на весь мир, что ее никто не поддерживает, что она совершенно одна.

Когда Тереза сказала, что она видела записку на бумаге из «Эйч-Март», судья попытался все замять. Он стукнул молоточком, сказал Терезе, что нельзя просто так кричать с места, и велел присяжным не учитывать ее слова. Она извинилась, но, когда ей велели сесть (это Элизабет будет раз за разом вспоминать, лежа в постели), Тереза прошла мимо семьи Ю, пересекла проход прямо к пустому ряду и села точно у Элизабет за спиной. Кто-то из присяжных охнул. Они относились к Элизабет как к больному проказой, может и не заразному, но от которого все равно лучше держаться подальше.

Элизабет обернулась к Терезе. Она уже списала со счетов возможность, что кто-то заступится за нее, встанет на ее сторону, без стыда сядет рядом с ней. Она убеждала себя, что ей все равно, ведь ей уже не за чем жить. Но было больно, что те, с кем она ходила на одни и те же сеансы, не удосужились проведать ее, спросить сами себя, а она ли это сделала. Ее определили виновной по умолчанию.

И вот одна из них рядом, готова стать другом. Признательность разлилась внутри, как вода в шарике, угрожая вырваться наружу потоком благодарностей, которые Элизабет в силах была озвучить. Она смотрела на Терезу, стараясь глазами передать, как она ей благодарна.

Тут она заметила серебристый отблеск в толпе. Глава демонстрантов, женщина с самодовольным ником ГордаяМамаАутиста. Она ожидала, что Шеннон разобьет так называемое алиби этой женщины вдребезги, унизит ее, но звонок по поводу поджога сместил внимание Шеннон на Пака, благодаря чему эта женщина смогла спокойно сидеть и наблюдать за процессом, будто невинный прохожий. Элизабет ощутила, как желчь согревает горло, знакомый укол ярости, ненависти и осуждения. Если бы не эта женщина, ее сын был бы сейчас жив. Ему было бы девять, он пошел бы в четвертый класс. Рут Вайс с ее зловещими угрозами и попытками разрушить жизнь Элизабет, о чем она узнала во время того судьбоносного звонка Китт, о котором она теперь так жалела. Тот звонок выбил у Элизабет почву из-под ног, лишил способности мыслить рационально и привел к тому моменту, о котором она будет сожалеть всю свою жизнь. Серия идиотских, необъяснимых поступков, которые предопределили ее собственную жизнь и, как выяснилось, жизнь Генри.

Элизабет повернулась к Терезе и представила себе ее в жуткой огненной западне, пока она сама распивала вино, праздновала окончание ГБО и наслаждалась сигаретой между пальцев. Интересно, что подумает Тереза, если узнает все о том дне, если узнает, что Элизабет, ее ненависть к Рут Вайс, виновны в смерти Генри?

Шеннон ненавидела детектива Пирсона.

– Надменный, самодовольный сукин сын, – сказала она после их первой встречи, и повторила после того, как он дал прямые показания. – Не могу выносить этот писклявый голос. У меня на него аллергия.

Элизабет ожидала, что ей будет больно видеть мужчину, который подвел ее к телу Генри, ее сына, как к какому-то предмету. Но она его просто не вспомнила. Ни лица, ни даже жутко нелепого голоса. Она не помнила, что он говорил, и вместо того, чтобы подмечать несоответствия, как просила Шеннон, она могла лишь пассивно смотреть, как программу по телевизору.

Когда судья велел Шеннон приступить к перекрестному допросу, она сказала Элизабет:

– Сиди и наслаждайся. Я порву его в клочья.

Встав, Шеннон мельком взглянула на Пирсона уголками глаз (да ладно? Шеннон притворялась обольстительной?) и даже улыбнулась, так, что проявились ямочки на щеках.

– Добрый день, детектив, – сказала она неестественно низким голосом (в погоне ли за сексуальностью или чтобы подчеркнуть его высокий голос, это было трудно сказать) и подошла к нему мелкими шажками, вихляя бедрами, видимо, изображая модельную походку. Подойдя, она продолжила гортанным голосом, от которого Шеннон захотелось закашляться: – Детектив, давайте поговорим о вас. Мы уже слышали, что вы специалист в вопросах криминалистики, у вас двадцатилетний опыт и вы работаете ведущим криминалистом. Я даже слышала, что вы ведете семинар по сбору улик.

Тут она повернулась к присяжным и тоном гордой матери произнесла:

– Между прочим, обязательный курс для всех новичков.

А потом повернулась обратно к нему и спросила, верно ли это?

– Эмм, да, – он явно ожидал не этого.

– Правда ли, что семинар называется «Криминалистика для чайников»? – спросила Шеннон и захихикала. Неужели это правда – Шеннон, всегда серьезная, профессиональная, слегка полноватая, в свободных клетчатых костюмах и темных колготках, хихикает как четырехлетка?

– Это не официальное название, но да, некоторые его так называют.

– Я слышала, вы создали очень хороший алгоритм и при обучении пользуетесь только им. Всего-то одна страница, да?

Пирсон выглядел сбитым с толку. Он взглянул на Эйба как школьник, умоляющий о подсказке. Эйб слегка пожал плечами.

– Да, у меня есть алгоритм на одну страницу, который я использую на семинаре.

– Я уверена, вы следили, чтобы этот алгоритм отражал не только написанное в учебниках, но и ваш опыт, знания из реального мира о том, какие виды улик наиболее достоверны и значимы. Это верно?

– Да.

– Потрясающе, – сказала Шеннон и поставила лист бумаги на подставку.

– Детектив, это ваша схема? – спросила Шеннон. Сладость ее голоса стала приторной, с налетом издевки.

– Откуда у вас это? – одновременно с ней воскликнул Пирсон.

– Протестую, – заявил Эйб. – Схема ошибочна. Мисс Ог отлично знает, что законы штата Вирджиния не различают прямые и косвенные улики.

– Ваша честь, – возразила Шеннон, – можно спорить о технических формальностях, когда мы выдаем инструкции присяжным. Сейчас же я расспрашиваю ведущего криминалиста о его методах расследования. Документ не конфиденциален, и это его слова, а не мои.

– Протест отклонен, – сказал судья.

Эйб недоверчиво раскрыл рот. Потом покачал головой и сел на место.

– Детектив, я повторю вопрос, – сказала Шеннон, вернувшись к своему естественному серьезному тону, сахарность слетела, как банановая кожура. – Это ваша таблица, вы ею пользуетесь, чтобы инструктировать других криминалистов, в том числе работавших над этим делом?

– Да, – пробормотал детектив Пирсон, сперва смерив Шеннон взглядом.

– Таким образом, эта схема говорит, что, по вашему опыту, прямые улики лучше и надежнее косвенных. Верно?

Пирсон взглянул на Эйба, тот хмурился и поднимал брови, словно говоря, знаю, знаю, но что я могу поделать. Пирсону оставалось только ответить «Да».

– Чем отличаются два вида улик? На семинаре вы используете пример бегуна, верно?

Лицо Пирсона исказилось смешанным выражением удивленного восхищения и раздражения. Он наверняка сейчас вычисляет крысу и обдумывает, что он сделает с предателем. Он помотал головой, словно очищая голову от лишних мыслей, и сказал:

– Прямая улика в случае с бегуном – кто-то, кто видел, как тот бегает. Косвенная улика – если его видели в костюме для бега рядом с дорожкой, с красным потным лицом.

– И косвенные улики могут навести на ложный след. Потный человек мог еще только собираться бегать, а мог просто сидеть в нагретой машине. Верно?

– Да.

– Давайте теперь вернемся к нашему случаю. Следуя вашей инструкции, сначала важнейшие прямые улики. Первый вид прямой улики в вашем списке – свидетель. Кто-нибудь видел, как Элизабет разводила огонь?

– Нет.

– Кто-нибудь видел, как она курит или зажигает спичку рядом с ангаром?

– Нет.

Шеннон взяла толстый маркер и вычеркнула первый пункт списка прямых улик, «Очевидцы».

– Следующее, имеются ли видеозаписи или фотографии того, как Элизабет разводит огонь?

– Нет.

Она вычеркнула пункты «Аудио/видео записи с места преступления» и «Фотографии подозреваемого в момент преступления».

– Далее идут «Записи преступления, выполненные подозреваемым, свидетелем или сообщником». У нас что-то есть?

Услышав ответ «Нет», Шеннон вычеркнула еще один пункт.

– Это оставляет нам «Святой Грааль: признание». Элизабет ведь не призналась в том, что это она совершила поджог?

– Не призналась, – он сжал губы до тонкой розовой ниточки.

– Значит, прямых улик, что преступление совершила Элизабет, у нас нет, ничего такого, что вы расцениваете как «лучшие и более надежные» улики против нее, так?

– Так, но… – Пирсон резко вдохнул, раздувая ноздри, как лошадь.

– Спасибо детектив. Итак, прямых улик у нас нет, – Шеннон жирно зачеркнула в таблице обобщающие слова «Прямые улики».

Шеннон отошла и улыбнулась. Это была необузданная улыбка, торжество победителя отражалось в каждой клеточке лица: глазах, щеках, губах, скулах, даже уши у нее приподнялись. Забавно, как она вкладывалась в дело, хотя результат заседания, в сущности, не повлияет на ее жизнь. Выиграет она или проиграет, у нее останется прежняя ставка, прежний дом, прежняя семья, в то время как для Элизабет исход суда был равнозначен выбору между жизнью в предместье и смертным приговором. Так отчего же она не разделяла возбуждения Шеннон?

Шеннон продолжила:

– Нам остались только косвенные улики, которые, по вашим собственным словам, не столь надежны. Первая из них – «дымящееся ружье», или в нашем случае дымящаяся сигарета, – несколько присяжных усмехнулись. – Вы нашли ДНК, отпечатки пальцев или иные экспертные улики на сигарете или спичке с места взрыва?

– Огонь нанес слишком большие повреждения, чтобы было возможным добыть информацию, подтверждающую личность, – сказал Пирсон.

– То есть, нет, детектив?

– Нет, – он сжал губы.

Шеннон вычеркнула пункт «Дымящееся ружье» в списке косвенных улик.

– Следующий пункт, возможность совершить преступление, предлагаю не обсуждать. Огонь ведь начался снаружи, за ангаром, так?

– Да.

– И кто угодно мог зайти туда и разжечь огонь. Там ведь нет ни замка, ни забора?

– Конечно, но мы говорим не о теоретической возможности. Мы ищем реальную возможность совершить преступление, человека поблизости и без алиби, как наша обвиняемая.

– Близость и отсутствие алиби. Понимаю. Как насчет Пака Ю? Он был поблизости. Собственно, он был гораздо ближе, чем Элизабет, разве нет?

– Бал, но у него есть алиби. Он был внутри ангара, это подтвердили его жена, дочь и пациенты.

– Ах да, алиби. Детектив, известно ли вам, что один из соседей утверждает, что видел Пака Ю вне ангара прямо перед взрывом.

– Известно, – сказал Пирсон с уверенностью в голосе и улыбкой человека, который знает что-то, чего не знает никто другой. – А известно ли вам, мисс Ог, что Мэри Ю объяснила, что это она была снаружи тем вечером, а сосед, услышав об этом, подтвердил, что человеком, которого он видел издалека, могла оказаться Мэри? – покачал головой Пирсон и усмехнулся. – Судя по всему, Мэри забрала волосы под бейсболку, поэтому он принял ее за мужчину. Простительная оплошность.

– Протестую. Пожалуйста, не учитывайте этот ответ… – сказала Шеннон.

– Мисс Ог сама спросила, ваша честь, – встал Эйб.

– Протест отклонен, – сказал судья.

Шеннон повернулась к присяжным спиной и опустила глаза, словно просматривая записи, но Элизабет видела, что глаза у нее плотно зажмурены и глубокие морщины избороздили лоб. Мгновение спустя она распахнула глаза и повернулась к Пирсону:

– Итак, давайте разберемся. Сначала все члены семьи Ю были в ангаре, потом Янг Ю ушла за батарейками, чуть позже Мэри Ю вышла наружу, где ее видел сосед. Так?

Пирсон быстро замигал, как один из футуристичных андроидов при обработке информации.

– Так я себе это вижу, – неуверенно сказал он.

– А значит, Пак Ю был в ангаре один перед взрывом, поблизости и без алиби, что соответствует вашему критерию «Возможность совершить преступление», так?

Он перестал мигать. Казалось, он затаил дыхание; ни лицо, ни тело не шевелилось. Потом он сглотнул, кадык дернулся.

– Да.

На лице Шеннон заиграла улыбка, она написала красными буквами «П. Ю» напротив пункта «Возможность совершить преступление».

– Следующее, мотив. Скажите, детектив: какой мотив для поджога встречается вам чаще всего?

– Нет одного классического дела о поджоге, – сказал он.

– Детектив, я не спрашиваю вас о классическом деле о поджоге. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос: Какой мотив для поджога встречался вам чаще всего?

– Деньги. Страховая выплата, – выпалил он, поджав губы, как мальчик, не желающий отвечать на вопрос матери.

– В нашем случае Пак Ю должен получить 1,3 миллиона долларов от страховой компании, верно?

Он пожал плечами.

– Возможно, сумма похожа. Но повторюсь, это не классический случай. В большинстве поджогов, выполненных с целью получить деньги по страховке, пожар устраивают в пустом здании, и обходится без пострадавших.

– Правда? Забавно, вот здесь у меня ваши записи с самых последних дел о поджогах, – Шеннон взглянула на документ, который держала в руках. – Давайте посмотрим, Винчестер в прошлом ноябре. Вы пишете: «Преступник разжег огонь и остался внутри, полагая, что страховщик заподозрит мошенничество, если здание будет пустым. Он предположил, что, если получит травмы, страховщик скорее поверит, что пожар возник случайно, и выплатит сумму», – она передала бумагу Пирсону. – Это же ваш отчет, верно?

Пирсон сжал челюсти и сощурился, едва глядя на бумагу, потом ответил:

– Да.

Шеннон написала «П. Ю» крупными красными буквами рядом с пунктом «Мотив преступления». Потом она указала на следующий пункт:

– Детектив, следующий пункт у вас – «Специальные знания и интересы», а в скобках указано «например, исследования бомб». Что это значит?

– Здесь речь о преступлениях с использованием особых средств. Например, если взорвалась бомба, а подозреваемый знал, как сделать данный вид бомбы или исследовал этот вопрос, я посчитаю это достаточно весомой уликой. Это похоже на улики, обнаруженные на компьютере нашей подсудимой.

– Детектив, верно ли, что Пак Ю обладал специализированными знаниями касательно пожаров в камерах ГБО? Что он также изучал уже случавшиеся пожары, подобные нашему?

– Я не знаю, что ему известно. Вам придется спросить его лично.

– Не придется, это уже сделали ваши помощники, – Шеннон приподняла еще какой-то документ. – Это отчет ваших коллег, советующий оправдать Пака по вопросу о халатности, приведшей к пожару, – она передала ему листок. – Прочитайте, пожалуйста, выделенные строки.

Он прочистил горло и прочитал:

– Пак Ю был хорошо знаком с рисками возникновения пожара. Он изучал предыдущие аналогичные случаи, включая дело о пожаре под кислородными шлангами вне камеры.

– Тогда позвольте спросить еще раз, верно ли, что у Пака Ю были необходимые специальные знания и интерес к пожарам в камерах ГБО, похожим на наш?

– Да, но…

– Спасибо, детектив, – Шеннон написала П. Ю рядом с пунктом «Специальные знания и интересы» и сделала шаг назад. – Итак, у нас есть Пак Ю, владелец «Субмарины Чудес», у которого был мотив, возможность и необходимые знания для совершения преступления. Давайте теперь обсудим последний пункт вашего списка: владелец орудия преступления. Вы предполагаете, что орудие – сигарета и спички, которыми разожгли огонь, – принадлежали Элизабет?

– Это не мое предположение, мисс Ог. Факты таковы, что сигарета «Кэмел» и спички из магазина «7-Элевен» использовались, чтобы развести огонь, а подсудимая находилась неподалеку как раз с сигаретами «Кэмел» и спичками из «7-Элевен».

– Но она объяснила, что они ей не принадлежали, что она нашла их в лесу. Кто-то вполне мог воспользоваться ими, чтобы разжечь огонь, а потом выбросить, чтобы избавиться от улик. Вы изучали возможность того, что кто-то другой мог купить эти предметы?

– Да, изучали. Мои сотрудники обошли все магазины «7-Элевен» в окрестностях Бухты Чудес и места жительства подсудимой в поисках чеков или чего-то аналогичного.

– Это обнадеживает. Тогда вы наверняка спрашивали сотрудников магазина, узнали ли они и других, в том числе Пака Ю, у которого были мотив, возможность и знания для совершения преступления, – Шеннон указала на три ярко-красных надписи «П. Ю».

Пирсон уставился на Шеннон, сжав губы.

– Детектив, вы хоть у одного сотрудника «7-Элевен» спросили, покупал ли Пак «Кэмелы»?

– Нет, – слово звучало с ноткой защиты.

– Вы проверяли его счета на предмет оплаты товаров в «7-Элевен»?

– Нет.

– Вы перерыли его мусор в поисках чека?

– Нет.

– Ага. Получается, что вы провели тщательное расследование только в отношении моего клиента. Что ж, послушаем. Сколько сотрудников «7-Элевен» опознали Элизабет?

– Никто.

– Никто? А как насчет чеков? Вы же наверняка искали чеки из «7-Элевен» в ее мусоре, машине, сумочке, карманах?

– Искали. Но нет, мы ничего не нашли.

– Выписки с карточного счета?

– Ничего. Но отпечатки пальцев однозначно…

– Ах да, отпечатки пальцев. Что ж, поговорим о них. Вы не верите, что Элизабет нашла и сигареты, и спички. По вашему мнению, они принадлежали ей, хотя у вас нет никаких доказательств, что она их покупала. И поэтому на них нет других отпечатков пальцев: кроме нее их никто не касался, так?

– Совершенно верно.

– Детектив, это меня и смущает. Если бы сигареты и спички принадлежали ей, то она должна была бы их где-то купить. Разве тогда на них не остались бы отпечатки пальцев сотрудника магазина?

– Нет, если она купила блок сигарет.

– Блок, десять пачек. Двести сигарет. Вы нашли у нее дома или в мусорных баках открытый блок сигарет «Кэмел»?

– Нет.

– В сумочке?

– Нет.

– В машине?

– Нет.

– Окурки в машине или в мусорном ведре дома? Хоть что-то, что указывало бы, что она регулярно курила и могла бы купить целый блок сигарет?

Пирсон помигал и ответил:

– Нет.

– А спички, даже если покупать целую упаковку, все равно дают по одному коробку, ведь так?

– Да, но со временем, если часто ими пользоваться, ее отпечатки пальцев могли стереть отпечатки пальцев продавца, как на спичечном коробке, так и на пачке сигарет. Так что неудивительно, что отпечатков пальцев продавца мы не нашли.

– Детектив, верно ли, что на предмете, который используется достаточно часто, чтобы старые отпечатки пальцев полностью стерлись, можно ожидать множество накладывающихся друг на друга отпечатков владельца?

– Полагаю, да.

Шеннон подошла к своему столу, полистала папку и с торжествующей улыбкой достала лист. Она с самодовольным видом вернулась и передала бумагу ему.

– Расскажите, что это такое.

– Это анализ отпечатков пальцев с предметов, найденных на месте пикника.

– Пожалуйста, прочитайте выделенные предложения.

Он быстро проглядел документ, и лицо у него опало, как восковая фигура жарким днем.

– Спичечный коробок, снаружи: один целый и четыре частичных отпечатка пальцев. Пачка сигарет, снаружи: четыре целых и шесть частичных отпечатков. Идентификация по десяти пальцам: Элизабет Уорд.

– Детектив, является ли в вашей организации обычной практикой включать в отчет накладывающиеся отпечатки, если они обнаружены?

– Да.

– Сколько таких отпечатков было обнаружено на этих предметах?

У него раздувались ноздри. Он сглотнул и растянул губы в подобие улыбки.

– Ни одного.

– Всего пять отпечатков пальцев на спичечном коробке и десять на сигаретах, все принадлежат Элизабет, отпечатки не накладываются друг на друга, и ни следа чьих-либо еще. Почти чистые предметы, не так ли?

Он отвернулся. Потом облизнул губы и сказал:

– Получается, так.

– А раз по крайней мере еще один человек, продавец, должен был бы касаться этих предметов, это означает, что их в какой-то момент стерли, верно?

– Полагаю, да, но…

– И кто угодно, включая Пака Ю, мог брать в руки эти вещи до того, как отпечатки стерли, и выяснить это невозможно?

– Невозможно, – сказал он, сузив глаза до щелок. Когда Шеннон написала «Кто угодно (вкл. П. Ю)» в таблице рядом с графой «вещи, принадлежавшие подозреваемому»), он сказал, – Не забывайте, что именно подсудимая стерла все остальные отпечатки.

– Детектив, я полагала, вы не верите, что она их стирала, – сказала Шеннон, широко раскрыв глаза. – Я рада, что вы изменили свое мнение, – она улыбнулась, просияла, как мать, гордящаяся малышом, наконец-то научившимся раскрашивать, не выходя за контур, а потом отошла в сторону, открывая для обзора итоговую схему.

– Благодарю за исчерпывающие ответы, – сказала Шеннон. – Вопросов больше не имею.

Мэтт

Он ехал в «7-Элевен» и думал об отпечатках пальцев – дуги, петли, вихри из линий и складочек, пот и масло впитались в бороздки, оставляя почти невидимые следы на чашках, ложках, кнопках слива в туалете, рулевом колесе, стирая и перекрывая другие отпечатки, оставленные секунды, дни или годы назад, отпечатки каждого человека индивидуальны, головокружительное количество – биллионы? триллионы? – уникальных отпечатков пальцев, они появляются у плода на седьмом месяце беременности и не меняются по мере того, как ребенок растет, взрослеет и ссыхается в старости.

У него их было десять, как у любого другого. Одни и те же десять следов уже тридцать три года, с того момента, как он плавал в матке своей мамы длиной всего сантиметров тридцать, а подушечки пальцев у него были размером с горошины. И вот они исчезли. Сгорели, срезаны. Указательный и средний пальцы правой руки ампутировали под ярким светом ламп операционной, а потом их выбросили, вместе с отпечатками. И кремационная печь для медицинских отходов закончила начатое пожаром превращение плоти в золу. Подушечки оставшихся восьми пальцев переплавились в гладкие блестяще-розовые шрамы. Словно гладкий пластик шлема Генри навсегда приклеился к пальцам.

Сколько он мог помнить, у него никогда не снимали отпечатков пальцев, если не считать детского сада, когда они перед Днем благодарения разрисовывали отпечатки ладоней под индюшку. А значит, никаких записей о его отпечатках не осталось. Исчезли, и никто теперь не узнает, какое бессчетное количество отпечатков он успел оставить на стенах, дверных ручках, рентгеновских снимках.

Сразу после ампутации, когда он ходил угрюмый и преисполненный жалости к самому себе, его любимая медсестра ожогового отделения сказала:

– Посмотрите с хорошей стороны. Некоторые мечтают, чтобы у них не было отпечатков пальцев.

– Ну да, бандиты и наркодилеры, – ответил он.

Она рассмеялась в ответ:

– Я лишь хочу сказать, что вам удалось то, о чем другие только мечтают, да еще и страховка все оплатила!

Он тоже засмеялся, негромко, скорее просто улыбнулся, но впервые с ампутации на его лице отразилось что-то, кроме гримасы боли. И Мэтт сказал:

– Ага, теперь мне точно не надо беспокоиться, что коп будет использовать мои отпечатки пальцев, чтобы повесить на меня какое-нибудь убийство.

Мэтт часто об этом думал. Неделю спустя его высказывание – случайная шутка для уставшей медсестры – превратилось из дурацкого в пророческое, когда детектив Пирсон объявил, что они нашли сигарету, от которой начался пожар, и теперь прочесывают лес в поисках окурков и упаковок. Мэтт подумал о трухлявом пне, куда он выкидывал мусор, и запаниковал: он не думал, что его могут обвинить в поджоге, но все же придется жутко много объяснять Жанин, не говоря уже о публичном унижении, если вся его интрижка с Мэри всплывет. Но когда Пирсон сказал, что беспокоиться не о чем, они найдут преступника, отпечатки пальцев не лгут, то Мэтт вспомнил свою шутку и аж закашлялся от облегчения. Да пусть они найдут его отпечатки на всех сигаретах в лесу, никто ничего не узнает. Никаких проблем.

А вот «7-Элевен» мог создать сложность, которой он не ожидал. Тем утром в суде он впервые услышал, что и сигарета, от которой начался пожар, и сигареты Элизабет были марки «Кэмел» и куплены в «7-Элевен», та же марка из того же магазина, что покупал Мэтт все прошлое лето. Ему раньше такое в голову не приходило, но вдруг эти как раз его? Может, он их где-то обронил, а Элизабет или Пак, или бог знает кто еще, подобрал и устроил с их помощью поджог, сделав Мэтта невольным поставщиком орудия убийства? И разве теперь, после того, как Шеннон разгромила бездарное расследование Пирсона, копы не обойдут все магазины в окрестностях с фотографиями Пака и, на всякий случай, и всех остальных, может и Мэтта тоже?

И еще записка: как понимать слова Элизабет, что она нашла безусловно его записку рядом с сигаретами? Это он написал «Надо это прекратить. Встретимся сегодня вечером, в 8:15? У ручья» на листке из блокнота «Эйч-Март» и оставил его для Мэри на ее ветровом стекле утром в день взрыва. Мэри дописала «Да» и положила листок на его ветровое стекло. Мэтт забрал листок, скомкал и положил в карман, но могло ли так получиться, что он его выронил, ветер унес листок, и тот, по величайшей случайности, оказался рядом с пачкой сигарет?

Мэтт завернул на парковку «7-Элевен», остановился подальше от входа и посмотрел на магазин в зеркало заднего вида. Мало что изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз, почти год назад. Над местом по-прежнему витала атмосфера заброшенности: вывеска треснула и скособочилась, как от старости, знака парковки для инвалидов на ржавом столбе нет, белые линии разметки потускнели до призрачных точек и черточек. На другой стороне улицы расположилась сверкающая заправка «Эксон», к ней тянулась очередь легковых машин и фур, люди входили и выходили, дверь без остановки распахивалась и захлопывалась обратно. Когда он впервые покупал сигареты прошлым летом, он чуть было не пошел туда. Он уже встал в крайний левый ряд за двумя фурами, ожидающими возможности повернуть налево, но через несколько минут сдался и поехал в «7-Элевен» чуть дальше на дороге. Небольшой крюк, но зато так быстрее.

Теперь он сидел здесь и косился на магазин, пытаясь разглядеть продавца сквозь грязное стекло, и ему пришло в голову: а что случилось бы, если бы у него хватило терпения подождать за фурами еще тридцать секунд, и он бы пошел в «Эксон»? Уж точно он бы сейчас не боялся, что продавец его опознает: на той стороне дороги все продавцы постоянно заняты, иначе никак, они его от Адама не отличат. Не то что продавец в «7-Элевен», похожий на Санту, который еще дразнил Мэтта, что его беспокоит сухой кашель, и он покупает именно сигареты, и начал называть его «Доктор-курильщик». Черт, да пойди он в «Эксон», он бы вообще не стал покупать сигареты. Он же хотел всего лишь небольшой перекус: пончик с кофе или корн-дог с колой. Что-нибудь из того, что Жанин ему запрещает, потому что это плохо влияет на фертильность. И только пройдя мимо курильщиков рядом с магазином, он решил, что ему нужны именно сигареты – это еще хуже для подвижности сперматозоидов, чем фастфуд. Не купи он сигарет, он бы не пошел к ручью покурить, не столкнулся бы с Мэри, не купил бы следующую пачку и еще одну, и бог знает сколько еще, одна из которых, возможно, угодила в руки убийце. Возможно ли такое, что повернув в тот день год назад направо, а не налево – случайность, решение не более осознанное, чем выбор галстука, – он все изменил? Поверни он налево, Генри остался бы жив, его голова была бы цела, а Мэтт сейчас сидел бы дома, с невредимыми руками, фотографировал бы спящего младенца, а не торчал бы в этом захолустье, гадая, работает ли здесь еще тот, кто мог бы связать его с орудием преступления.

Мэтт встряхнул головой, чтобы отогнать подобные размышления. Надо покончить с этим мысленным мазохизмом, перестать задаваться вопросами «а что если», на которые нет ответа, от которых только голова болит, и сосредоточиться на задаче. Все заняло пять минут: одна, чтобы разобрать, что на кассе работает девушка, и еще четыре, чтобы позвонить с уличного таксофона и сказать ей, что он разыскивает одного их сотрудника, пожилого человека со светлыми волосами. В ту же секунду, как она ответила, что у них никто похожий не работает и не работал по меньшей мере в последние десять месяцев, что она сама здесь, он повесил трубку и глубоко вдохнул. Он ожидал, что придет облегчение, что мерзкий ужас этого дня отступит, давление отпустит легкие, дыхание начнет освежать, а не изматывать. Но этого не произошло: ему стало еще более не по себе, будто беспокойство о продавце из «7-Элевен» только скрывало что-то еще, как бинт. А теперь бинт сорвали, и он очутился лицом к лицу с большей тревогой, настоящей, с тем, чего он страшился с того момента, как прошептал: «Шесть тридцать, там же, сегодня вечером», – проходя мимо в суде: встреча с Мэри.

Мэтт впервые встретил Мэри прошлым летом в День овуляции, или День большого секса. Еще одно проявление дотошности Жанин, которая (так же, как храп, подгоревшая еда и родинка ниже попы) ему казались такими очаровательными поначалу, а теперь стали жутко бесить. Как это случилось? Он и не помнил, в какой момент все изменилось, когда стало так, что в один день ему нравятся эти заскоки, а на следующий он просыпается и уже их ненавидит? Появилось ли это резко и неожиданно, или очарование выветривалось постепенно, как запах новой машины, постепенно ослабевая с каждым часом их брака, пока он не пересек черту, даже этого не заметив? В один час он любил малейшие ее черты, в следующий они стали ему безразличны, потом уже стали раздражать, а через десять лет он достигнет стадии отторжения, через тридцать – отвращения на уровне «я отрублю тебе голову, если немедленно не заткнешься».

Трудно поверить, что всепоглощающая одержимость Жанин целями на будущее была одной из причин, по которым он влюбился в нее, когда они только познакомились. Не то чтобы это было необычно. Почти у любого студента-медика была какая-нибудь высокая цель, которая взлетала до небес у знакомых ему азиатов. Но причина у Жанин была необычной. В отличие от большинства его азиатско-американских друзей, которые рассказывали жалостливые истории, как родители заставляли их учиться по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю и трещали об университетах Лиги Плюща, Жанин выбрала сферу деятельности в знак протеста, потому что ее родители не подталкивали. Она рассказала уже на первом свидании, как она любит свою свободу, особенно в сравнении с младшим братом – того родители заставляли ходить в школу даже больным, например, или наказывали за отлично с минусом, а потом она поняла: от него ждали большего, потому что он мальчик, их самый важный в жизни первенец мужского пола. Она поставила себе цель достигнуть всего того, что ожидали от него (поступить в Гарвард, стать врачом), просто назло.

Сам рассказ уже любопытный, но Мэтта привлекло еще и то, как Жанин рассказывала. Она возмущалась вульгарным безапелляционным сексизмом, пронизывающим всю корейскую культуру, и призналась, что из-за этого иногда ненавидит корейцев, ненавидит, что сама кореянка, а потом смеялась над тем, как при всем своем стремлении избавиться от азиатских расовых предрассудков она уподобилась клише, стала странноватой азиаткой-отличницей. Она была смешной в своей ярости и в то же время такой ранимой, немного потерянной и печальной, и ему захотелось ее одновременно поздравить и защитить. Он хотел присоединиться к ее кампании, чтобы доказать родителям, как они ошибаются, особенно после заявления ее матери при их первой встрече: «Мы бы хотели, чтобы она вышла за корейца. Но вы хотя бы врач». (Да, ему приходило в голову, что отношения с ним могли быть всего лишь частью бунта Жанин, но он не позволял себе об этом думать, по крайней мере слишком много).

Поэтому на протяжении всей учебы Мэтт поддерживал одержимость Жанин оценками и сообществами, тем, как она ставила перед собой цели и методично с легкостью достигала их одну за другой. На это стоило посмотреть. В этом была своеобразная сексуальность. Конечно, это предполагало свои жертвы в настоящем – отменялись обеды, невозможно было посмотреть фильм, но он не возражал. От медицинского университета другого и не ждешь. В конце концов, они не только получали диплом, они формировали образ мышления, ориентированный в будущее. Сейчас можно сидеть ночь напролет, есть что попало и залезать в долги – все это окупится, когда достигнешь цели: выпустишься, получишь работу, начнешь жить по-настоящему. Только вот с Жанин не получалось ничего достичь окончательно. Только отложить. Вычеркнув одну задачу, она тут же ставила перед собой новую, больше, тяжелее. Мэтт думал, что она остановится и отпразднует победу, когда ее брат бросил колледж, чтобы стать актером, но, наверное, непрерывная постановка и достижение целей стали привычкой настолько, что она уже не могла остановиться. Она так и продолжала, только уже без свежести бунта. Все, что она делала, казалось тщетным, как труд Сизифа, каждый день катящего камень на верх горы, только у нее не камень скатывался к подножью, а гора каждую ночь вырастала вдвое.

До каких-то пор секс оставался у них единственной стороной жизни, никак не связанной с нацеленностью на будущее. Даже решение завести детей, в отличие от любых других решений в браке, например, брать ли ей его фамилию (нет), какими лампочками пользоваться (светодиодными), не стало плодом многочасовых обсуждений. Это получился просто спонтанный момент, когда во время предварительных ласк он потянулся за презервативом, а она спросила, нужен ли он, и передвинулась, коснувшись влагалищем кончика его пениса. Он покачал головой, а она медленно опустилась, и его охватила пленяющая новизна ее чувственности, ее участие в моменте, переплетающееся с остротой ощущения ее влажного тепла прямо на его коже, обволакивающего его миллиметр за миллиметром. На следующее утро и вечером того дня, и весь остаток месяца они продолжали заниматься сексом без презерватива. Никто не говорил ни о цикле, ни о детях.

Когда у Жанин начались месячные, не было никакого громкого объявления, она просто обмолвилась мимоходом. Настолько намеренно буднично, что чувствовался налет беспокойства. На следующий месяц она говорила уже с явной тревогой на грани отчаяния, потом с отчаянием, граничащим с истерикой. На прикроватной тумбе появились книги по успешному зачатию.

Потом Жанин объявила Неделю овуляции – она начала отслеживать цикл, и в дни до и после овуляции они старались заниматься сексом как можно больше. Тогда Мэтт осознал: ее стремление ставить цели, изнуряющие ограничения во имя будущих достижений, теперь отравили и секс. Она ничего не сказала о том, что в оставшиеся три недели секса не будет, но так теперь получалось. Секс стал чем-то, чем они занимались только во имя зачатия. Клинически, по расписанию. Где-то между тестами на жизнеспособность и подвижность сперматозоидов Неделя овуляции превратилась в День овуляции – двадцать четыре часа постоянного секса между двадцатью семью днями «отдыха».

А потом появились дети с особыми потребностями с сеансов ГБО – причем не только Роза, ТиДжей и Генри. Иногда он сталкивался и с детьми с других сеансов. А что еще хуже, в его жизни появились рассказы мам, которые он вынужден был слушать по два часа в день. Как рентгенолог, он и раньше постоянно видел больных, травмированных детей. Но теперь, став очевидцем ежедневных испытаний, через которые проходят те, кто растят не совсем здоровых детей, он стал ощущать все гораздо более полно, не мог не задуматься, что на чашах весов бесплодие и пациенты ГБО. И ему пришла в голову мысль, что это какие-то высшие силы, должно быть, пытались дать ему понять, что надо остановиться, хотя бы подождать и все тщательно обдумать.

В конце первой недели ГБО после утреннего сеанса Китт рассказала ему о новом «поведении» ТиДжея, «размазывании фекалий» («Фекалий это типа какашек?» – спросил он тогда, а она ответила: «Ага, а размазывание, это втирание во все стены, занавески, книги, повсюду!») И тут Мэтт получил голосовое сообщение от Жанин, что, судя по ее тесту мочи, сегодня День овуляции и не мог бы он приехать домой немедленно? Он проигнорировал сообщение и поехал в больницу, отключив телефон, не обращая внимания на все более длинные сообщения от нее. Он подумал уже, что отделался, когда в кабинет ворвалась его свекровь.

– Жанин хочет, чтобы ты немедленно приехал домой. Говорит, сегодня день для… как там это называется? – сказала она. Мэтт поспешно закрыл дверь, пока она не сказала «овуляции», но не успел. Она громко и отчетливо произнесла: – оргазм. Сегодня день оргазма.

Когда Мэтт приехал домой, Жанин ждала его обнаженная в постели. Возможно, она лежала так все время с того первого сообщения шесть часов назад. Он принялся извиняться, говорил, что у него сел телефон, но она только сказала:

– Неважно. Иди сюда. Мы теряем время. Поторопись!

Он разделся, методично и медленно расстегивая пуговицы на рубашке и ремень. Забрался в кровать, прижался губами к ее губам, постарался сосредоточиться на ее сосках, на ее пальцах, касающихся его пениса, но ничего не происходило.

– Ну же, – произнесла она и немного сильно сдавила его пенис. На салфетке на прикроватном столике он увидел тест-полоску на овуляцию, который лежал там и командовал: «Давай, покончи с этим! Всади своей жене!» Мэтт засмеялся от абсурдности всего происходящего, того, как эта аптечная розовая полоска за 99 центов взяла под свой контроль, похитила остатки их интимной жизни.

– Да что с тобой? – спросила Жанин.

Мэтт откинулся на спину. И что отвечать? «Извини, дорогая, но обсуждение оргазма с твоей матушкой лишило меня настроя, и кроме того, мне кажется, Бог не хочет, чтобы у нас были дети, а еще, ты слышала о размазывании фекалий?» И он ответил:

– Может, дело в ГБО. Я почти не сплю. Давай этот месяц пропустим.

Она промолчала. Они лежали рядом, близко, но не касаясь друг друга, обнаженные, глядя на потолок. Минуту спустя она села.

– Ты прав, забудь об этом. Тебе нужна передышка, – сказала она и сползла пониже. Остановилась у его пениса, где вялая плоть выглядывала из складок кожи, и взяла его в рот. Мысль, что это действие не нацелено на деторождение, на будущее, что-то затронула, переключила какую-то спавшую ранее клеточку мозга. Он обхватил ее голову, не желая, чтобы она отпускала его из теплой пещеры своего рта и горла. Он закончил ей в рот.

Потом он гадал, как он мог этого не ожидать, как мог обмануть себя и поверить, что она так легко сдастся на целый месяц! Но в дремотной сладости посторгазменного тумана ему не пришло в голову, зачем Жанин подскочила и помчалась в ванную. Он лежал там как дурак, пригревшийся и счастливый, ему было немного любопытно, но, в сущности, все равно, что она там делает с таким грохотом: скрипели дверцы шкафчиков, трещали пакеты, лилась какая-то жидкость, и под конец плевок. Когда Жанин скользнула обратно в кровать, Мэтт повернулся к ней, готовый обнять и прижать к себе.

– Мне нужна твоя помощь. Можешь взять эти подушки и подложить их мне под попу? – Жанин расставила ноги и приподняла бедра. В руке у нее был шприц без иглы. Внутри в чистой жидкости в подвешенном состоянии плавали склизкие капли. Ну конечно, его сперма. Метод кухонной спринцовки, который она так высмеивала («Я серьезно, некоторые правда пользуются кухонными спринцовками. Представляешь?») Она вставила шприц во влагалище, приподняла бедра и медленно влила жидкость в свое тело. – Мне правда нужны подушки, прямо сейчас.

Мэтт подложил подушки ей под бедра, рядом с теми местами, где, как он надеялся всего мгновения назад, окажется его язык. Он встал, медленно оделся и подумал о том, как Жанин удалось осовременить оргазм во время орального секса, как она сменила назначение акта чистого удовольствия («Тебе нужна передышка», – сказала она!), превратив его в акт хитроумного оплодотворения.

Мэтт пораньше уехал на вечерний сеанс, пробормотав что-то о пробках. Закрывая за собой дверь спальни, он бросил взгляд на Жанин, которая лежала, подняв прямые ноги вверх. Прямо сцена из софт-порно-шоу цирка дю Солей. Остаток вечера, включивший в себя поездку в Бухту Чудес, остановку у «7-Элевен», покупку сигарет («Кэмел», со скидкой), прогулку к ручью, он не мог не думать о своей сперме, как она скользнула по стенкам влагалища Жанин к шейке матки благодаря не собственной подвижности, а гравитации. Он закурил, вдохнул и представил собственную сперму, хлыстики-хвостики, которые крутятся, подгоняя ее к яйцеклетке, но слишком медленно, слишком слабо, не в силах пробить ее оболочку.

На третьей сигарете пришла Мэри. Они встречались всего один раз, на обеде у родителей его жены, но сейчас она плюхнулась рядом с ним, безо всяких неловких фраз типа «ой-привет-что ты тут делаешь», как бывает при встрече незнакомцев. Просто «привет», как дети привычно по-дружески здороваются после школы.

– Привет, – ответил он, взглянув на книгу в ее руке. – Лексика для вступительного экзамена. Хочешь, поспрашиваю?

Позже он не раз задавался вопросом, что же на земле могло сделать его таким идиотом, что он начал это – что? – что бы это ни было с Мэри, все возвращалось к одному: как она отбросила книгу, словно фрисби, одновременно бросая на него взгляд – как дротик, почти закатывая глаза, одновременно качая головой и хмурясь от отвращения. Это был взгляд Жанин, ее фирменный взгляд, говорящий «Это не обсуждается. Точка», который впервые он увидел еще в университете, когда предложил сделать перерыв в учебе, чтобы посмотреть фильм, а последний раз – только сегодня, когда обмолвился, что, возможно, им стоит встать в очередь на усыновление (нет, он не предлагает сдаться, это просто мысль). Что-то в Мэри напомнило ему молодую Жанин, а то, как она отбросила учебник, – их первое свидание с Жанин, рассказавшей ему тогда, что на самом деле ей плевать на учебу и как ей иногда хочется вышвырнуть все учебники из окна общежития.

– «Кэмел». Люблю их. Можно? – Мэри подняла его пачку сигарет.

Мэтт открыл было рот, чтобы ответить, что конечно же нельзя – она ребенок и он не собирается давать сигареты несовершеннолетним. Но странное ощущение дежа вю, словно он оказался с беззаботной, «настоящей» Жанин, и его отчаянная тоска по прежней жизни, до бесплодия – и у него в горле что-то застопорилось, он ничего не смог произнести. Мэри приняла его молчание за разрешение и взяла сигарету.

Она закурила, зажала ее между пальцев, с любовью, почти благоговейно осмотрела (этот взгляд – да, он помнил, что она подросток, он старался не думать об этом, но попытки отогнать мысль лишь делали ее еще назойливее, – он уже даже представил себе как Жанин так же смотрит на его пенис прежде, чем взять его себе в рот), потом поднесла сигарету к губам. Она затянулась (он изо всех старался не думать об этом), выдохнула колечко дыма и легла, разбросав длинные черные волосы по гальке. Это напомнило ему Жанин, то, как ее волосы, тоже длинные и черные, насыщенно иссиня-черные, разметались по подушке.

Мэтт отвернулся.

– Тебе не надо курить. Кстати, сколько тебе?

– Скоро семнадцать, – Мэри сделала еще затяжку. – А тебе сколько? Около тридцати?

– И много ты так? Куришь?

Она пожала плечами, словно чтобы сказать: «Да нет, ерунда».

– Я прячу дома папины сигареты. Много «Кэмела». Я принесу в следующий раз.

– Пак курит?

– Он сказал, что бросил, но… – она снова пожала плечами и прикрыла глаза, с кривой улыбкой на лице. Затем поднесла сигарету ко рту, медленно вдохнула, грудь поднялась, потом опять опала. Внутрь, сквозь тело, наружу. Внутрь, наружу. Мэтт стал дышать в такт с ней, и что-то в синхронности их дыхания, в молчании – уютном молчании, как в моменты близости, – заставило его захотеть ее поцеловать. Возможно, дело было в ее лице, таком гладком, что, казалось, оно отражало синеву неба. Он склонился к ее лицу.

– Ну и как… – Мэри открыла глаза в тот момент, когда голова Мэтта была прямо над ней. Она прервалась, брови поднялись от удивления, потом нахмурились с налетом раздражения (от его извращенности, что он пытался ее поцеловать, или трусости, что остановился?)

Мэтт хотел ей рассказать. Но как это сделать, чтобы она поняла? Она выглядела такой умиротворенной, даже безмятежной, и ему хотелось, ему нужно было разделить с ней это чувство, впитать прекрасную прозрачность ее кожи, сделать своею.

– Извини, там было какое-то насекомое, комар, у тебя на щеке, я хотел его, мм, согнать, – сказал Мэтт, мечтая, чтобы капилляры на его щеках не расширились и кровь не прилила к щекам.

Мэри приподнялась на согнутых локтях. Мэтт затянулся.

– Так что ты там говорила? Как – что? – он старался, чтобы голос звучал обычно.

Возможно, дело во взгляде, который он успел заметить прежде, чем она снова легла: тайное самодовольство женщины, которой приятно от мужского внимания. А может, дело в ее словах: «Я спрашивала, как лечение? Ну, ГБО. У тебя теперь сперма в порядке?» Она произнесла их настолько между делом, легко, без намека на издевку или жалость, словно его бесплодие не было Важным Поводом для Трагедии, как к нему относились Жанин, их доктора, ее родители, будь они прокляты, отчего он и сам уже начал так его воспринимать. Как бы то ни было, в тот момент неспособность его спермы выполнить то, что предполагалось, что было запланировано, перестала быть поводом для огорчения или сожаления, но смогла пообещать облегчение и надежду. Беззаботную, чертовски приятную надежду без всякого будущего.

Комары – это кошмар. Забавно, прошлым летом, когда он сидел здесь с Мэри, они совершенно его не тревожили, а теперь, когда их не отпугивал дым сигарет, они его окружили, гудели в лихорадочном возбуждении от появления теплой плоти, покрытой потом дня, с горячей кровью в раздувшихся от жары венах. Мэтт прихлопывал черные тельца, садившиеся на его запястья и шею. Хотел бы он, чтобы у него сейчас была сигарета.

Он остановился, заметив приближение Мэри. Черт бы побрал этих комаров, сейчас важнее выглядеть и действительно быть собранным, а от хлопков все равно никакого толку.

– Спасибо, что пришла. Я не был в этом уверен, – сказал Мэтт, когда она остановилась, на расстоянии, но так, чтобы они могли друг друга слышать.

– Чего ты хочешь? – спросила она монотонным голосом, более низким, чем до взрыва, словно она постарела лет на двадцать.

– Я слышал, завтра ты будешь давать показания, – сказал он.

Она не ответила. Только посмотрела на него этим взглядом, как у Жанин. – «Это не обсуждается, и точка», а потом повернулась и ушла.

– Мэри, подожди, – ему показалось, что она замедлилась на середине шага, но он моргнул, а она шла дальше. Он побежал за ней. – Мэри, – позвал он еще раз, мягче, и коснулся ее руки. Странно было осознавать, что его пальцы касаются ее кожи, но не чувствуют ее гладкости сквозь лишенные нервов шрамы. Это странное чувство, когда тебя обманывает мозг!

Она остановилась и посмотрела на его руку, вздрогнув не то от отвращения, не то от жалости, а потом отстранилась. Медленно, осторожно, словно его рука в любой момент могла взорваться.

Он хотел протянуть руку, коснуться своим шрамом ее, но отступил.

– Извини.

– За что?

Он открыл рот, но поскольку извиняться нужно было за многое: за записки, за жену, за показания, а более всего – за ее день рождения прошлым летом, слова будто ломанулись к его голосовым связкам и образовали затор. Он прочистил горло.

– Я хочу знать, рассказывала ли ты кому-либо.

Мэри принялась наматывать хвостик на указательный палец. Распускала, наматывала опять.

Мэтт вдохнул густой, туманный воздух. Ощущалось почти как курение.

– Родители. Они знают?

– Что знают?

– Ты понимаешь, – ответил он. У него свело отсутствующий палец, очень некстати, потому что он не мог его потереть.

Мэри сощурилась, словно читая мелкий шрифт на его лице.

– Нет, я никому не рассказывала.

Он осознал, что задержал дыхание. Чувствовал головокружение, слышал гул комаров, меняющийся, как звук проносящихся мимо сирен, переходящий то в высокий визг, то опять в низкое жужжание,

– А Жанин? Она тоже в списке свидетелей. Она будет что-то говорить? – спросила Мэри.

– Она не знает, – покачал головой Мэтт.

Мэри нахмурилась.

– Что значит, не знает. О чем мы сейчас?

– О нас, – ответил Мэтт. – О записках, курении, она ничего не знает. Я ей ничего не говорил.

Лицо Мэри исказилось от горького недоверия, она подошла и отвесила ему пощечину.

– Подлый лжец, – с надрывом произнесла она. Ее голос стал высоким, готовым перейти в крик. – Думаешь, я все забыла из-за комы? Я все помню. Это был самый унизительный момент в моей жизни, когда она обращалась со мной, как с потаскушкой, которая не может оставить ее мужа в покое. Знаешь, я бы пережила, если бы ты перестал со мной видеться. Но зачем подсылать жену?

Мэтт споткнулся. Пощечина от Мэри словно запустила у него в груди сотни мячиков для пинбола, которые теперь сталкивались друг с другом, врезались в ребра, в позвоночник, так что он едва держался на ногах.

– Она… что?

Мэри сделала шаг назад, лицо все еще выражало недоверие, но смягчилось под воздействием искреннего замешательства Мэтта.

– Ты не знал? Но… – она зажмурилась и потерла лицо. Шрам проступил яркой красной полосой на бледной коже, как лава, извивающимся потоком стекающая с горы. – Она сказала, что знает. Сказала, ты все ей рассказал накануне взрыва.

Он моргнул и увидел: их спальня, вечер накануне взрыва, Жанин достает руку из-за спины, в ней последняя записка от Мэри. «Не понимаю, зачем нам что-то обсуждать. Давай просто все забудем.» И вот голос Жанин из-за спины: «Это лежало в шкафу. О чем речь? От кого это?». Он тогда соврал и был уверен, что она купилась. Неужели он ошибался?

– Ну? Так ты рассказывал или нет? – спросила Мэри.

Мэтт сосредоточился на ее лице.

– Она нашла одну из твоих записок, но я сказал, что это от интерна, которая со мной флиртовала, а потом засмущалась. Жанин мне поверила, я уверен. Она больше об этом не заговаривала. Когда она успела с тобой поговорить? Где?

Мэри поднесла волосы ко рту, потом отбросила, те упали за спину.

– Вечером перед взрывом, около восьми. Прямо здесь.

– В восемь? Здесь? Но я же говорил с ней. Я позвонил сказать, что сеанс задерживается, и я приеду поздно. Она не упомянула, что собирается сюда ехать, или о встрече с тобой…

– Она знала о задержке? А она сказала… – голос Мэри затих, рот беззвучно открывался.

– Что? Что она сказала?

Мэри помотала головой, словно собираясь с мыслями.

– Я ждала тебя здесь. Она пришла, заявила, что ты все рассказал. Я ответила, что не знаю, о чем речь, а она сказала, что ты слишком деликатный, чтобы объясниться самому, но я вешаюсь на тебя, и пора уже остановиться. Сказала, ты не придешь на встречу, тебя нельзя беспокоить, что ты уже уехал и попросил ее позаботиться, чтобы я оставила тебя в покое.

Мэтт прикрыл глаза.

– Господи, – произнес он, а может, только подумал. Сложно было сказать. Голова шла кругом.

– Я все твердила, что понятия не имею, о чем она говорит, но у нее была с собой сумочка, и она… – голос Мэри задрожал. – Она достала пачку сигарет и бросила мне. А еще спички и записку, и кричала, что это все мое.

Мэтт подумал, не сон ли это? Вдруг вот сейчас он проснется и все снова обретет смысл. Но нет, когда спишь, сны кажутся логичными. Ощущение сюрреалистичности, которое охватило его сейчас, приходит позже, после просыпания.

– И что потом?

– Я сказала, что это не мое, и ушла.

Мэтт представил себе, как его жена здесь стоит, кипит от ярости, сигареты со спичками валяются у ее ног, а он в кислородной камере в паре минут отсюда. Кровь зашумела в ушах.

– Думаешь, сигареты, которые она выбросила, те самые, что нашла Элизабет?

Мэтт кивнул. Конечно, это они. Неизвестно еще только, что Жанин с ними делала до того, как Элизабет их нашла.

Минуту спустя Мэри сказала:

– Ты собирался встречаться со мной тем вечером?

Мэтт открыл глаза и снова кивнул. Голова ощущалась пустой, от движения казалось, его мозг врезался в череп.

– Да, – с усилием произнес он вслух, хриплым голосом, как после многодневного молчания. – Я рассчитывал встретиться позже, после сеанса.

Мэри молча посмотрела на него, а он пытался прочитать выражение ее лица. Тоска? Сожаление?

– Мне пора идти. Уже поздно, – покачала головой Мэри и пошла. Через несколько шагов она остановилась и повернулась. – Ты хоть иногда чувствуешь вину? Может, нам стоит рассказать все, что мы знаем, и будь что будет?

Мэтт почувствовал, как у него сжались артерии, органы запаниковали, сердце заколотилось, кровь ускорилась, легкие раздулись. Да, он опасался, что его интрижка с подростком всплывет. Но это ерунда, детские игрушки, по сравнению с тем, что подумают присяжные – будем честны, что думал он сам – если выяснится, что Жанин была здесь прямо перед взрывом и лжет.

– Я думал об этом, – Мэтт говорил нарочито медленно и спокойно, словно рассматривал интересный вопрос с лекции. – Но едва ли мы можем рассказать что-то важное. То, чем занимались мы с тобой и Жанин, никак не связано с огнем. Записка, сигареты, любопытно, конечно, откуда они взялись, но в конечном итоге, все это никак не связано с поджигателем. Боюсь, мы только спутаем картину. Ты же сама видела, как эти крючкотворцы каждое слово переворачивают.

– Да, ты прав, – сказала она. – Спокойной ночи.

– Мэри, – он подошел ближе. – Если ты что-то скажешь, хоть что-то, то наши семьи, все наше будущее…

Мэри подняла руку, призывая его замолчать, и долго смотрела ему в глаза. Потом она медленно опустила руку, повернулась и ушла.

Когда она завернула за угол и исчезла из вида, Мэтт выдохнул. Артерии расширились, кровь прилила к органам, которые начали ощущать покалывание, разжимаясь один за другим. Почувствовал жжение, он опустил глаза. Комар сидел на сгибе локтя, лениво посасывая кровь. Мэтт прихлопнул его быстро и сильно и убрал руку. Сплющенный комар остался на ладони, черная клякса в лужице алой крови, которую он высосал за мгновения до смерти.

Мэри

Он пошла в любимый уголок леса. Уединенная тропинка, где ручей проглядывал сквозь густую рощу плакучих ив. Сюда она приходила подумать, когда бывала чем-то расстроена, сюда она пришла год назад после того ужасного вечера с Мэттом в ее день рождения, и прямо перед взрывом, после того как Жанин швырнула в нее сигареты. Сидя здесь на плоском гладком камне под журчание ручья неподалеку, за ширмой ив, отгораживающей ее от мира, она ощущала безопасность и спокойствие, единение с лесом. Кожа словно перетекала в воздух, воздух врезался в кожу, частица за частицей они менялись, от чего она начинала расплываться по краям, как картина импрессиониста, внутренности вытекали через поры и растворялись в небе, а она становилась легче, невесомее.

Мэри нагнулась и опустила руки в воду. Течение здесь было сильное, быстрая вода ворочала гальку, щекотала ей пальцы. Она зачерпнула и потерла руку там, где ее касался Мэтт. В животе успокоилось, но мозг все еще находился в странном состоянии ускоренного паралича, мысли мелькали, но глубоко думать она была не в состоянии. Она стояла и дышала, пытаясь подстроиться под раскачивание ивовых веток, формировавших зеленую завесу вокруг. Их движения из стороны в сторону напоминали колебания элементов травяной юбки танцора Хула. Ей надо было распутать мысли, обдумать все последовательно, по одной за раз.

Сигарета и спички, которыми развели огонь, были те же самые, что Жанин швырнула в нее. Это наверняка. Вопрос только в том, кто: кто подобрал их в лесу, принес к ангару, выстроил горку спичек, зажег сигарету, положил ее сверху и ушел? Жанин? Элизабет? Демонстранты?

Изначально Мэри подозревала Жанин. Выйдя из комы, еще в больнице, где врачи ее истыкали и искололи, она вспоминала ярость Жанин и считала это ее действиями под влиянием неконтролируемого гнева и стремления уничтожить все, связанное с Мэри.

А теперь она мучалась, обдумывая, что же можно рассказать полиции – хватит ли у нее смелости сказать все? Придется ли раскрыть и унизительные подробности ее дня рождения с Мэттом? Мама рассказала ей об Элизабет, о том, что она курила, жестоко обращалась с ребенком, какие поиски вела в интернете, и все такое, и Мэри это убедило. Все сходилось: должно быть, Элизабет нашла сигареты там, куда их бросила Жанин, с их помощью развела огонь, который с огромной вероятностью должен был убить ее сына и навести подозрение на демонстрантов. Пугающая точность расчета. Это и еще уверенность Эйба «на сто с лишним процентов» в виновности Элизабет помогали Мэри, когда сознание подводило, когда ей так тяжело было молчать о событиях той ночи.

Но сегодня все изменилось. И этому поспособствовал не только перекрестный допрос (дело Эйба против Элизабет оказалось не таким пустячным, как он обещал), но еще и признания Мэтта только что. Мэтт утверждает, что он не говорил с Жанин о Мэри, не просил ее встретиться с Мэри вместо него. Что это значит? Были ли ложь и тайны Жанин частью плана с поджогом и убийством? Разозлилась ли она еще сильнее, чем думала Мэри (может, как-то узнала о ее дне рождения?), и сама положила сигарету рядом с ангаром, зная, что ее муж внутри, чтобы попытаться его убить?

Нет. Это невозможно. Только чудовище может оставить горящую сигарету рядом с включенным кислородом, зная, что внутри беспомощные дети со своими матерями. А Жанин – врач, она призвана спасать человеческие жизни, она много сил вложила в основание «Субмарины Чудес», она не была чудовищем. Или все же была?

Ко всему прочему сегодня выяснилось кое-что странное о демонстрантах. Детектив Пирсон сказал, что исключил их из списка подозреваемых, потому что из полиции они поехали прямиком в Вашингтон. Но это не могло быть правдой: ее отец видел их неподалеку от участка всего за десять минут до взрыва. Почему демонстранты врут? Что они такого сделали, что надо скрывать?

Мэри подошла к ближайшей иве и коснулась ветвей, свисавших почти до самой земли. Она провела пальцами между ними, распутывая, как мама прочесывала ей волосы когда-то. Вошла под завесу ив, чувствуя, как словно покрытые перьями ветки мягко гладят ее по лицу, от чего вокруг вокруг шрама ощущалалось покалывание и щекотание.

Шрам. Бесполезные ноги отца в инвалидной коляске. Смерть мальчика и женщины. Мать мальчика обвиняется в убийстве, а если она не имела отношения к пожару, это несправедливо проводит ее через сущий ад. А теперь еще отца Мэри обвиняют в убийстве. Столько боли и разрушения вызвано ее молчанием. Учитывая все, что она теперь знает, учитывая ее подозрения в отношении Жанин и демонстрантов, ее все растущее сомнение, что Элизабет имела к этому отношение, разве не ее священный долг все рассказать, неважно, какими окажутся последствия?

Эйб сказал, она сможет скоро дать показания. Возможно, ей ровно это и нужно. Шанс, нет, обязанность рассказать правду. Она подождет еще один день. Эйб сказал, что завтра он представит самые поразительные, неопровержимые доказательства вины Элизабет. Она подождет, что это будет. Если сомнения сохранятся, если останется хоть малейший шанс, что Элизабет невиновна, она выйдет вперед в суде и расскажет обо всем, что случилось прошлым летом.

Жанин Чжо

Она направилась прямо к кухонному шкафу, где хранился вок. Это был подарок на девичник от одной из кузин Мэтта, которая сказала: «Знаю, его не было в твоем списке, но мне показалось уместным…» Она не объяснила, что имела в виду под уместностью, но Жанин поняла: это потому, что она из Азии. Воками пользуются в Китае, не в Корее, хотела поправить она, но прикусила язык и поблагодарила за продуманный подарок. Она собиралась отдать его на благотворительность или передарить, но сохранила, засунув в глубину шкафа, за прочий хлам, которым никогда не пользовалась.

Она второй раз в жизни открыла коробку с воком и достала буклет с инструкциями и рецептами. Пролистала, пока не нашла ее – злосчастную записку на бумаге из магазина «Эйч-Март», которую она спрятала и старалась забыть весь прошлый год.

Сегодня в суде она впервые осознала, что кто-то еще, кроме Мэтта, Мэри и нее самой знал о записке, и ее существование даже не обсуждалось. Подумать только, она чуть не упустила момент, когда это всплыло сегодня на заседании. Когда Пирсон сказал, что демонстранты невиновны, она погрузилась в собственные воспоминания и размышления. Ведь она видела, как они проезжали мимо «Субмарины Чудес», но во сколько (20:10? 20:15?) И насколько в таком случае надежны эти «данные с сотовых вышек», если покрывают их ложь? О Боже, а вдруг где-то есть данные пеленга ее собственного номера? Тут с места поднялась Тереза и выкрикнула: «Я видела записку на бумаге из “Эйч-Март!”» Сердце Жанин забухало в грудной клетке, и ей пришлось поправить волосы, чтобы скрыть пылающие щеки.

Зачем она ее сохранила? Ей не могла прийти в голову ни одна причина, кроме предельной глупости. В больнице после взрыва, когда она подслушала разговор полицейских, что они обнаружили сигареты и будут прочесывать лес утром, она запаниковала и поехала в Бухту Чудес посреди ночи, чтобы забрать предметы, которые так бездумно оставила. Она не нашла ни сигарет, ни спичек, только записку, за кустом рядом с квадратной площадкой, огороженной желтой лентой (место пикника Элизабет, как она потом узнает). Она взяла записку и, по необъяснимой странной причине, решила ее не выбрасывать.

Конечно, все, что она тогда делала, казалось необъяснимым теперь, год спустя. Но в тот день, когда ее сводила с ума смесь стыда и ярости, все действия имели смысл. Даже то, что она спрятала записку в воке: казалось очень уместным спрятать доказательство отношений ее мужа с кореянкой в подарке от женщины, которая первой обвинила его в «восточном фетише».

Это случилось на День благодарения после их помолвки, в доме дедушки и бабушки Мэтта. После знакомства Жанин возвращалась из ванной комнаты и случайно услышала женские голоса. Это были кузины Мэтта, все самоуверенные блондинки с южным акцентом разной степени глубины, и они шептались, словно делились постыдными секретами: «Я и не знала, что она азиатка!», «Это что, уже третья?», «Кажется, одна была из Пакистана, считается?», «Я же говорила, у него восточный фетиш, это бывает у мужчин».

Услышав последнее высказывание (из уст будущей дарительницы вока), Жанин быстро ретировалась. Она заперла дверь ванной, включила свет и посмотрела на себя в зеркало. Восточный фетиш. Так вот что она такое! Экзотическая игрушка для удовлетворения глубокой психосексуальной аберрации? Фетиш – это плохо. Почти ругательство. А упоминание востока порождало чуждые картинки из третьего мира, отсталые деревени из далекого прошлого. Гейши и свадьбы между детьми. Покорность и извращения. Ее охватил жгучий стыд, от головы до пальцев ног, он со всех сторон потоками заливал ее тело. И еще злость, острое чувство несправедливости: у нее уже были белые парни, но никто не обвинял ее в скрытом европейском фетише. У нее были друзья, кто встречался только с блондинками или с еврейками, или со сторонниками партии республиканцев (случайно или намеренно, никто не знал и знать не хотел), но их никто не обвинял в фетишистском отношении к блондинкам или еврейкам, или республиканцам. А теперь возьмем парня не из Азии, который встречался хотя бы с двумя азиатками – сразу фетиш, он, должно быть, хотел с их помощью заполнить какую-то причудливую психологическую тягу к экзотике востока. Но почему? Кто решил, что нормально, если тебя привлекают блондинки или еврейки, или республиканцы, но не азиатки? Почему слово «фетиш» со всеми намеками на сексуальную извращенность оставили только для азиатских женщин и ножек? Это оскорбительно, это бред, и ей хотелось крикнуть: «Я не восточная, и я не нога!»

Во время обеда Жанин сидела рядом с Мэттом (но не слишком близко), ощущая себя грязной, не на своем месте, гадая, кто еще смотрит на них и думает про восточный фетиш. Внезапное осознание собственной чуждости скручивало ей живот при каждом упоминании азиатов, даже при добродушно-стереотипных или лестных комментариях, над которыми раньше она только посмеивалась. Например, когда бабушка Мэтта сказала: «Представь себе, какие у вас будут чудесные дети. Я видела тот репортаж о полукровках вьетнамской войны и не шучу, они очень красивые». Или когда его заботливый дядя сказал: «Мэтт говорил, ты во всем первая? Не удивлен. Я учился с парой ребят из Азии, кажется, японцы, и боже, они были жутко умные» (а потом его жена заметила, что уже половина Беркли стала азиатской, и пояснила Жанин: «не то чтобы с этим что-то не так.»)

Жанин потом пыталась все забыть, напоминала себе, что это просто невежественное высказывание от невежественного человека, и во всяком случае у Мэтта была уйма девушек не из Азии (если быть точным, шесть белых против двух азиаток, она проверила на следующий день). Но иногда, если она наблюдала, как Мэтт шутит с азиаткой-медсестрой в кафетерии, например, или если никогда не нравившаяся ей женщина говорила: «Ребята, вам надо провести парное свидание с новым ортопедом и его женой, она тоже азиатка», Жанин вспоминала о кузине с воком и чувствовала, как жар приливает к глазам и щекам.

Но тогда она точно знала, что он ничего дурного не делал, и реагировала нерационально. Записки – это уже другое. Первую она нашла при стирке в кармане брюк Мэтта накануне взрыва. Она показала ее Мэтту, и тот сказал что-то про интерна, чьи ухаживания он отверг. Она постаралась ему поверить, хотела бы верить, но не смогла на следующее утро удержаться и не перерыть его одежду, машину, даже мусор – и нашла еще несколько записок тем же почерком. В основном короткие, типа «Вечером увидимся?» или «Скучала вчера». Но одна была со следующим содержанием: «Ненавижу сборник лексики к экзамену! Надо покурить вечером!» Наткнувшись на нее, Жанин поняла, что Мэтт солгал.

Обнаружив последнюю записку, теперь печально известную, на листке с логотипом «Эйч-Март», которая уже год хранилась в коробке с воком, а теперь лежала у нее в руке, и прочитав ее («Надо это прекратить. Встретимся сегодня вечером, в 8:15? У ручья», написанное рукой мужа; «Да», приписанное девчачьим почерком), она поняла – предложенное время встречи (сразу после сеанса) и место (он упоминал только о ручье) должны означать, что девочка, с которой он встречается, курит и бог знает чем еще занимается, это Мэри Ю.

Это сводило ее с ума. Теперь она поняла. Найдя записку и осознав, что у Мэтта интрижка с корейской девочкой, она сама не знала, что более унизительно: что его новая пассия – подросток или что из Кореи. Жанин подумалось, может, кузина с воком была права. Поток жара пронзил ее, такой горячий и быстрый, что она даже почувствовала слабость и приступ лихорадки. Ей очень захотелось ударить Мэтта, закричать, спросить, какого черта он творит со своим фетишем. И в то же время она ненавидела сама себя за то, что поверила в этот бред о фетише. Она не хотела говорить об этом при нем вслух, каждой своей клеточкой ощущая, что это слишком постыдно.

Теперь, стоя у себя на кухне, Жанин достала записку, клочок бумаги, ставший началом и концом всего, что она хотела бы повернуть вспять той ночью: поездка в Бухту Чудес, встреча с Мэри, поездка за запиской посреди ночи и весь кошмар, произошедший посередине. Она положила записку в раковину и залила водой. Потом порвала на множество крошечных кусочков и отпустила под струю, позволив воде их унести. Затем для самоуспокоения включила механизм для перемалывания пищевых отходов и сфокусировалась на звуке вращающихся металлических лезвий, способных перетереть любую записку в пыль. Успокоившись, перестав слышать прилив крови в барабанных перепонках, она выключила прибор и воду, убрала инструкцию к воку обратно в коробку и закрыла ее. Положила коробку в шкаф, позади прочих неиспользуемых вещей, и плотно закрыла дверцу.

Суд: день третий

Среда, 19 августа 2009

Пак

Английский Пак Ю был совсем другим человеком, чем корейский. Он полагал, что в какой-то мере это неизбежно происходит со всеми иммигрантами – отрезанные от словесной легкости, а вместе с тем от части опыта и зрелости, они становятся детскими копиями себя. Перед переездом в Америку он подготовился к трудностям, которые мог предугадать: неловкость перевода мыслей перед тем, как что-то сказать, умственное напряжение при попытке угадать значение слов из контекста, физические сложности при постановке языка в незнакомые положения для произнесения звуков, которых нет в корейском. Но он не знал и не ожидал того, что лингвистическая неуверенность выйдет за рамки речи и, подобно вирусу, поразит другие сферы: мышление, поведение, саму личность. В Корее он был влиятельным, образованным и уважаемым человеком. В английской версии он стал глухим, немым дурачком, неуверенным, нервным и ни на что не способным. Этаким бабу.

Пак уже давно к этому привык, с первого дня, когда присоединился к Янг в магазине в Балтиморе. Юнцы, с фальшивым акцентом произносившие «Ах, зо», с явным удовольствием притворялись, что не понимают его вопроса «Вам помочь?» И вместо ответа, фыркая, повторяли искаженный напев «Фаа-маа паа-моо-сь». Но это он хоть мог списать на проделки ребятни, примеряющей на себя жестокость, как рубашку в магазине. Но вот женщина, которая попросила болонский сэндвич и дальше мучалась, не понимая его вопроса «Вы будете газировку?»… Этот вопрос он заучил тем утром навсегда. Сначала она сказала: «Я не расслышала, повторите, пожалуйста». Он повторил громче и медленнее, она попросила: «Еще раз, пожалуйста». Потом заверила: «Извините, у меня сегодня что-то с ушами». И наконец просто смущенно – как понял Пак, стесняясь его, – покачала головой. Повторяя вопрос четыре раза, Пак чувствовал, как жар приливал к щекам и лбу, словно его голову склонили над горящими углями и сантиметр за сантиметром опускали вниз. Под конец он показал пальцем на колу и изобразил, будто пьет. Она с облегчением рассмеялась и ответила: «Да, с удовольствием». Принимая у нее деньги, он подумал о попрошайках на улице, которые берут мелочь у людей, вроде этой женщины, с доброй, но отталкивающей жалостью в глазах.

Пак стал тихим. Он нашел успокоение в относительном достоинстве молчания и стал невидимым. Вот только американцы не любили молчания. Молчать было неловко. Корейцы, экономя слова, проявляли солидность, но для американца словоохотливость – это безусловное достоинство, сродни доброте или храбрости. Они обожали слова. У них считалось – чем больше, длиннее и быстрее, тем умнее и эффектнее. Молчание для американцев, казалось, приравнивалось к некоторой угрюмости, даже лживости. Или к внутренней пустоте: нечего сказать, ни одной мысли, достойной того, чтобы ее услышали. Поэтому Эйб беспокоился относительно того, как Пак будет давать показания.

– Присяжные должны почувствовать, что вы хотите поделиться информацией, – говорил он, наставляя Пака. – Если делать долгие паузы, они начнут думать: «Что он скрывает? Вычисляет, как лучше солгать?»

Сидя теперь здесь, когда все присяжные уже заняли свои места, а беседы шепотом прервались, Пак закрыл глаза и смаковал последний момент молчания, прежде чем начнется метание и обстрел словами. Ему хотелось впитать тишину, запасти впрок, как верблюды в пустынях запасают воду, а потом подпитываться капля за каплей, находясь на свидетельской трибуне.

Быть свидетелем – это как играть в театре. Он на сцене, все глаза смотрят на него, а он пытается вспомнить нужные слова. Хорошо хоть Эйб начал с базовых вопросов, ответы на которые не слишком сложны:

– Мне сорок один год.

– Я родился и вырос в Южной Корее.

– Я переехал в Америку год назад.

– Сначала я работал в магазине.

Такого рода диалоги встречались в старых учебниках английского, по которым он учил Мэри еще в Корее. Он ее тогда проверял, заставляя по памяти воспроизводить ответы, пока они не доходили до автоматизма, так же, как она проверяла его вчера вечером, поправляя произношение, заставляя тренироваться еще. А теперь Мэри сидит на краешке стула, напряженно, не мигая, смотрит на него, словно пытаясь передать ему свои мысли, как он в Корее во время ежемесячных соревнований по математике.

Об этом он больше всего сожалел после переезда в Америку – у него сформировался стыд, что он стал менее умелым, менее взрослым, чем его собственный ребенок. Он ожидал, что так произойдет, видел, как дети и родители меняются местами по мере того, как родители состариваются, их разум и тело возвращаются в детство, потом в младенчество, потом перестают существовать. Но он думал, у него еще много лет. И уж точно это не должно было случиться сейчас, когда Мэри сама еще частично ребенок. В Корее он был учителем. После переезда он как-то зашел в школу Мэри, и директор сказала: «Добро пожаловать! Вам нравится Балтимор?». Пак улыбнулся, кивнул и задумался над ответом: может, вообще достаточно улыбки и кивка? А Мэри в это время ответила: «Ему здесь очень нравится, он управляет магазином прямо у внутренней гавани. Верно, папа?» Остаток встречи Мэри продолжала говорить вместо него, отвечая на адресованные ему вопросы, как мама двухлетнего сына.

Ирония в том, что именно поэтому они переехали в Америку: чтобы дать Мэри лучшую жизнь, более яркое будущее, чем их собственное. (Разве не на это должны надеяться все родители, что их дети станут лучше/умнее/богаче, чем они?) Пак гордился дочерью, тем, как быстро она освоилась, как бегло заговорила на иностранном языке, который так тяжко давался ему, вообще ее рывком на пути американизации. Его неспособность держать такой же темп была ожидаемой. Не только потому, что она пробыла здесь на четыре года дольше, но и потому, что детям в целом лучше даются языки. Чем младше, тем легче, это всем известно. Позже, когда язык уже сформирован, теряется способность повторять чуждые звуки без акцента. Но одно дело просто знать это в теории, и совсем другое – испытывать на себе то, что твой собственный ребенок видит твою борьбу и в его глазах ты превращаешься из полубога в младенца.

– Пак, почему вы решили основать «Субмарину Чудес»? Я видел магазины под управлением корейцев. Но ГБО – довольно необычный выбор, – задал Эйб первый из сложных вопросов, требующих длинных ответов.

Пак бросил взгляд на присяжных и попробовал представить себе, что это его новые друзья, как советовал Эйб.

– Я работал… в центре оздоровления…в Сеуле, – начал он. – Я мечтал… основать нечто похожее… помогать людям.

Заученные слова казались неправильными, прилипали, как клей. Надо лучше стараться, – внутренне наставлял сам себя Пак.

– Расскажите, зачем вам потребовалась страховка от пожара.

– Страховка от пожара рекомендована требованиями по эксплуатации приборов ГБО, – повторил Пак фразу, которую репетировал сотню раз вчера вечером. Тогда его язык сильно напрягался от скопления звуков «р», заставляя запинаться. К счастью, сейчас присяжные его, похоже, поняли.

– Почему именно 1,3 миллиона?

– Сумму определила компания, – опять заученно ответил Пак, вспоминая, как тогда он был в ярости, что ему придется ежемесячно платить такую сумму за нечто, чего может никогда не произойти. Но выбора не было. Жанин настояла, что страховка нужна, поставила это условием их сделки. У Эйба за спиной сидела Жанин, бледная, опустив глаза, и Пак подумал, неужели она не спала ночью, сожалея об их тайном сговоре, наличных выплатах, гадая, как же их вдохновленные планы привели их сюда.

– Вчера мисс Ог обвинила вас в том, что вы звонили в компанию с телефона Мэтта Томпсона по поводу поджога. Пак, – Эйб подошел ближе, – вы совершали тот звонок?

– Нет. Я никогда не звонил с телефона Мэтта. Я не звонил в компанию. Не́зачем. Я знаю ответ. Все написано в договоре.

Эйб поднял документ, словно демонстрируя его толщину, по меньшей мере в пару сантиметров, потом передал его Паку.

– Это тот договор?

– Да. Я прочитал его, прежде чем подписать.

Эйб изобразил удивление.

– Неужели? Это длинный документ. Многие не читают мелкий шрифт. Я вот не читаю, а я юрист.

Присяжные закивали. Пак сразу понял, что они, как и большинство американцев, по словам Эйба, из той категории людей, которые просто подписывают все не глядя. На взгляд Пака, такой подход либо говорит о невероятной доверчивости, либо является признаком лени. Возможно и то, и другое сразу.

– Я не знаком с американским бизнесом. Поэтому должен прочитать. Я перевел на корейский при помощи словаря, – Пак перелистал до той страницы, где говорилось про поджог, и поднял ее. Присяжные сидели слишком далеко, чтобы разобрать слова, но они разглядели надписи на полях.

– И ответ на вопрос о поджоге содержится в этом документе?

– Да, – сказал Пак и зачитал развернутое положение, представлявшее образец словесного избытка, предложение на восемнадцать строк, наполненное двоеточиями и длинными словами. Затем показал на свою запись на корейском. – Вот мой перевод в краткой форме: вы получите деньги, если кто-то устроит поджог, но вы не будете иметь к этому никакого отношения.

Эйб кивнул.

– Следующее, в чем защита пыталась вас обвинить, это записка на бумаге с логотипом «Эйч-Март», которую подсудимая, по ее словам, нашла, – Эйб сжал челюсти, и Пак понял, что его расстраивает «смена лояльности» Терезы, как он это назвал. – Пак, писали ли вы или получали подобную записку?

– Нет. Никогда, – сказал Пак.

– Вам что-нибудь о ней известно?

– Нет.

– Но у вас есть блокнот с логотипом «Эйч-Март»?

– Да, он лежит в ангаре. Многие им пользуются. Элизабет, например. Ей нравился размер. Я отдал ей один блокнот. Чтобы носить в сумочке.

– Стоп, получается, у подсудимой в сумочке лежал целый блокнот от компании «Эйч-Март»? – Эйб выглядел пораженным, словно не знал заранее, словно не он написал Паку ответ.

– Да, – Пак с трудом сдержал улыбку, глядя на театральность Эйба.

– Получается, она легко могла скомкать лист бумаги с логотипом «Эйч-Март» и положить так, чтобы его заметили?

– Протестую, призыв к спекуляциям, – встала Шеннон.

– Отклонено.

По лицу Эйба быстрым облачком скользнула улыбка, когда он поставил на подставку лист бумаги.

– Это копия вчерашней таблицы, которой пользовалась мисс Ог.

Пак взглянул на красные буквы, обвинявшие его в разрушении жизней его пациентов, лица дочери, его собственных ног.

– Пак, ваше имя встречается много раз. Давайте это объясним. Во-первых, наличие у вас орудия, в нашем случае, сигарет «Кэмел». У вас были такие прошлым летом?

– Нет. У меня запрещено курить. Это слишком опасно при работе с кислородом.

– А до прошлого лета? Вы курили?

Пак просил Эйба не задавать этот вопрос, но Эйб сказал, что у Шеннон наверняка будут свидетельства, что раньше он курил, и если он признается сразу, это сведет на нет ее последующее нападение.

– Да, в Балтиморе. Но не после переезда в Вирджинию.

– Вы покупали сигареты или что-либо еще в каком-либо магазине «7-Элевен»?

– Нет, я видел такие магазины в Балтиморе, но никогда не заходил. Рядом с Бухтой Чудес я их не видел.

Эйб подошел ближе.

– Прошлым летом вы хоть раз покупали сигареты или касались их?

Пак сглотнул. Нечего стыдиться белой лжи, когда технически ответы неправда, но служат во имя высшего блага.

– Нет.

Эйб взял красный маркер, прошел к подставке и вычеркнул имя «П. Ю» рядом с графой «Вещи, принадлежавшие подозреваемому». Потом закрыл маркер, щелчок крышки поставил восклицательный знак после удаления имени Пака.

– Следующее. Возможность совершить убийство. Здесь было много путаницы из-за вашего соседа, вашего голоса, все такое. Итак, скажите, раз и навсегда: где вы находились во время последнего сеанса перед взрывом?

Пак отвечал медленно, намеренно протягивая каждый слог:

– Я был в ангаре. Все время, – это не ложь. Не совсем. Это не имело никакого отношения к личности поджигателя.

– Вы сразу же открыли люк?

– Нет, – сказал он и снова повторил, что это правда. Это невозможно в любом случае. Пак объяснил, что сделал бы, будь он там: надо перекрыть кислород вручную, на случай если пульт управления поврежден, потом медленно снижать давление, чтобы быстрая смена не вызвала повторного взрыва, в результате люк бы открылся с более чем минутной задержкой.

– Это многое объясняет. Спасибо, – сказал Эйб. – А теперь, Пак, есть ли у вас еще какие-либо доказательства, что вы не выходили на улицу к баллонам с кислородом перед взрывом?

– Да, запись разговоров с моего мобильного, – ответил Пак, и Эйб передал копии. – С 20:05 по 20:22 я звонил электрикам и выяснял, когда они все починят, а также жене, узнать, когда она вернется с батарейками. Семнадцать минут постоянных телефонных разговоров.

– Хорошо, вижу, но что с того? Вы же могли говорить по телефону и находясь снаружи, одновременно разводя огонь под шлангом с кислородом.

– Нет, это невозможно, – Пак не смог сдержать легкой улыбки и покачал головой.

– Почему же? – нахмурился Эйб, изображая озадаченность.

– Рядом с баллонами кислорода сеть не ловит. Перед ангаром связь есть, но не сзади. Что внутри, что снаружи. Все пациенты это знают. Если нужно позвонить, нужно пройти к фасаду.

– Понимаю. Получается, вы не могли находиться рядом с тем местом, где начался пожар, с 20:05 и до момента взрыва. Нет близости, нет возможности, – Эйб открыл маркер и вычеркнул его имя рядом с «Возможностью совершить преступление». – Продолжим. «Особые знания и интересы», тут мисс Ог тоже написала «П. Ю».

Пак расслышал смешки.

– Пак, как лицензированный оператор оборудования ГБО вы изучали пожары в системах ГБО, верно?

– Да, я изучал, как избегать возникновения пожара. Как повысить безопасность.

– Спасибо, – сказал Эйб и написал под его именем рядом с «Особыми знаниями и интересами»: «(для дела – безопасность)», а потом продолжил. – Итак, мы подошли к последнему пункту. Мотив. Позвольте спросить прямо: вы поджигали собственный бизнес, когда внутри пациенты и семья поблизости, чтобы получить 1,3 миллиона долларов?

Паку даже не пришлось изображать смех над невероятностью этого предположения.

– Нет, – он посмотрел на присяжных, стараясь смотреть на тех, кто постарше. – У кого есть дети, тот поймет. Я никогда не стану рисковать моим ребенком ради денег. Мы переехали в Америку ради дочери. Ради ее будущего. Все ради семьи, – уверенно произносил Пак и видел, как кивают присяжные. – Мой бизнес увлек меня. «Субмарина Чудес»! У нас было много звонков от родителей детей-инвалидов, пациенты записывались в лист ожидания. Мы были счастливы. Не было причины все уничтожать. Зачем?

– Наверное, кто-то ответит, что ради денег. 1,3 миллиона – это большая сумма.

Пак глянул на свои бесполезные ноги в инвалидной коляске, коснулся стали, холодной даже в жарком зале суда.

– Больничные счета. Полтора миллиона долларов. Дочь была в коме. Доктора говорят, я едва ли смогу ходить, – Пак взглянул на Мэри, щеки у которой были влажными от слез. – Нет, 1,3 миллиона долларов – это очень немного.

Эйб посмотрел на присяжных, все двенадцать смотрели на Пака с сочувствием, чуть подавшись вперед, словно желая перегнуться через ограждение и дотронуться до него, утешить. Эйб поднес кончик красного маркера к букве «П» в надписи «П. Ю.» рядом с «Мотивом преступления». Он задержал взгляд, покачал головой, а потом медленно, но уверенно перечеркнул имя своего подзащитного.

– Пак, Мэтт Томпсон рассказал, что вы вбегали прямо в огонь, в горящую комнату, много раз, даже после того, как получили серьезные травмы. Зачем?

Этого не было на бумаге, но Пак, к собственному удивлению, не запаниковал от необходимости отвечать без тренировки. Он оглядел ряды зрителей, Мэтта, Терезу и других пациентов позади. Он подумал о детях, о Розе в инвалидной коляске, вспомнил, как ТиДжей размахивал руками, словно птичка, и еще Генри. Стеснительный Генри, все время смотрящий куда-то вверх, словно не может оторваться от неба.

– Это мой долг. Мои пациенты. Я должен их защищать. Мои травмы не имели значения, – спокойно объяснил Пак и, обернувшись к Элизабет, продолжил: – Я пытался спасти Генри, но огонь…

Элизабет опустила взгляд, словно от стыда, и потянулась за стаканом с водой.

– Спасибо, Пак, – сказал Эйб. – Я знаю, вам нелегко. Один последний вопрос, чтобы покончить с этим. Имеете ли вы хоть какое-то отношение к сигаретам, спичкам, хоть к чему-то, что можно связать с огнем, убившим двоих ваших пациентов и чуть не убившим вашу дочь?

Он уже собирался ответить, когда заметил, как дрожит рука Элизабет в тот момент, как она несла стакан с водой ко рту. Тут он вспомнил картинку, так часто навещавшую его из глубин подсознания: сигарета между пальцами в перчатках, чуть подрагивающая на пути к спичечному коробку под шлангом с кислородом.

Пак мигнул. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Напомнил себе, что это надо просто забыть, скатать в тугой шарик и вышвырнуть. Он посмотрел на Эйба, покачал головой и ответил:

– Нет, никакого. Ни малейшего.

Янг

Когда адвокат Элизабет произнесла приветственные слова «Добрый день, мистер Ю», на Янг неожиданно нахлынули воспоминания о рождении Мэри. Наверное, дело было в выражении лица Пака. Каждый мускул лица сжался в маску без единой эмоции, чтобы не выдать страха. Так же он смотрел почти восемнадцать лет назад (нет, ровно восемнадцать – у Мэри день рождения завтра, но в Сеуле, где она родилась, завтра уже наступило), когда в палату Янг с хмурым видом вошел врач. Он сказал, что им пришлось сделать экстренную гистерэктомию. С ребенком все хорошо. Это девочка. Им очень жаль. (Или не так, им очень жаль, это девочка?)

Как и большинство корейцев, Пак мечтал о сыне, ждал его. Он старался скрыть разочарование. Когда его родственники принялись оплакивать несчастье, что его единственный ребенок – девочка, он заявил: «Она стоит десяти сыновей!» Но произнес он это немного слишком твердо, словно пытаясь убедить их в чем-то, во что и сам не до конца верил. В голосе слышалось напряжение, напускная радость, которую он старался придать своим словам, отчего голос звучал выше обычного.

Точно так же и сейчас он ответил:

– Добрый день.

Адвокат Элизабет не стала тратить время и умасливать его, как других участников процесса.

– Вы утверждаете, что никогда не были в магазинах «7-Элевен» в окрестностях, верно?

– Да, я их не видел. Не знаю, где они, – сказал Пак, и Янг улыбнулась. Эйб просил его не отвечать просто «Да», потому что тогда его загонят в ловушку. Объясняй, говори больше, просил он, и Пак ровно так и делал.

Шеннон склонила голову, улыбнулась и подошла к Паку, как охотник к добыче.

– У вас есть карточка банка АТМ?

– Да, – Пак нахмурился, возможно сбитый с толку внезапной сменой темы.

– Ваша жена пользуется этой карточкой?

– Нет, у жены своя карточка, – Пак насупился еще сильнее.

Шеннон передала ему бумагу.

– Вы это узнаете?

– Да, это выписка с моего банковского счета, – ответил Пак, проглядев документ.

– Пожалуйста, прочитайте вслух выделенные строки в графе «Снятие наличных, АТМ»

– 22 июня 2008 – десять долларов. 6 июля 2008 – десять долларов. 24 июля 2008 – десять долларов. 10 августа 2008 – десять долларов.

– Где было произведено снятие?

– Вирджиния, Пайн Эдж, Принс стрит, 108.

– Мистер Ю, помните ли вы, что располагается по указанному адресу, Принс стрит 108 в Пайн Эдже?

Лицо Пака сморщилось от сосредоточения. Он поднял глаза и покачал головой.

– Нет.

– Давайте попробуем освежить вашу память, – Шеннон разместила на подставке фотографию магазина «7-Элевен», где под оранжево-зелено-красным полосатым козырьком находился банкомат АТМ. На стеклянной двери четко читался адрес: Вирджиния, Пайн Эдж, Принс стрит, 108. Янг почувствовала, как в животе что-то оборвалось, внутри все содрогнулось.

Пак держался спокойно, но лицо у него побледнело до цвета обветренного серого могильного камня.

– Мистер Ю, что находится рядом с банкоматом АТМ по этому адресу?

– Там магазин «7-Элевен».

– Вы утверждали, что никогда не были и не видели магазина «7-Элевен» в окрестностях, тем не менее здесь мы видим его рядом с банкоматом АТМ, где вы снимали деньги четырежды прошлым летом. Все верно?

– Я не помню этот банкомат. Я не ходил туда, – сказал Пак. Лицо выражало уверенность, но в голосе слышалось сомнение. Заметили ли его присяжные?

– Есть ли основания предполагать, что в выписке со счета ошибка? Вы теряли карточку? Возможно, ее у вас крали прошлым летом?

Тут Паку что-то пришло в голову. Мысль, которая привела его в возбуждение и заставила открыть рот. Но потом он столь же внезапно закрыл рот и опустил взгляд.

– Нет. Не крали.

– Иными словами, вы признаете, ваша банковская выписка доказывает, что вы несколько раз ходили к этому магазину «7-Элевен». Тем не менее вы утверждаете, что не помните, чтобы вы там бывали, правильно?

– Я не помню, – ответил Пак, все еще смотря вниз.

– Так же как не помните, чтобы покупали сигареты прошлым летом?

– Протестую, давление на свидетеля, – произнес Эйб.

– Отклонено, – сказала Шеннон и продолжила: – Разве вы не ходили в «7-Элевен» 26 августа всего за несколько часов до взрыва?

– Нет, – ярость придала голосу Пака силу, вернула цвет его лицу. – Я никогда не ходил в «7-Элевен». Никогда, не только в день взрыва. Я никогда не покидал свое место в течение дня.

– Получается, в тот день вы вообще не уходили с вашего участка? – спросила Шеннон, приподняв брови.

Пак открыл было рот, и Янг уже ждала, что он ответит «Да!», но вместо этого он сжал губы, весь как-то сдулся, как лопнувшая игрушка.

– Мистер Ю? – поторопила Шеннон. Пак поднял глаза.

– Я вспомнил. Я ездил в магазин. Нам была нужна детская присыпка, – он посмотрел на присяжных. – Мы используем ее на шлеме. Защищает от пота. Чтобы было сухо.

Янг вспомнила, как Пак говорил, что у них кончается присыпка, но он не может отойти, пока поблизости демонстранты. А позднее, перед последним сеансом, он взял на кухне кукурузный крахмал, чтобы использовать вместо присыпки. Зачем же он врет?

– Куда вы пошли? – спросила Шеннон.

– В аптеку «Уолгрин» за присыпкой. Потом в АТМ неподалеку.

– Мистер Ю, пожалуйста, прочитайте данные из выписки за 26 августа 2008.

– АТМ, наличные. Сто долларов. 12:48. Бухтаплаза, Бухта Чудес, Вирджиния.

– Вы пошли в этот банк после «Уолгрин»?

– Да.

Янг задумалась. 12:48, это перерыв на обед. Он попросил ее приготовить ланч, а сам снова пошел успокаивать демонстрантов. Он вернулся через двадцать минут, сказал, что он попытался, но они ничего не желают слушать. Неужели он тогда ездил в город? Но зачем?

– Это то отделение АТМ в Бухтаплаза? – спросила Шеннон, ставя еще одну фотографию на подставку.

– Да, – на фотографии видна была вся «Плаза». За громким названием скрывались три магазинчика и четыре пустых витрины с вывесками «Сдается». Банкомат АТМ находился посередине, рядом с магазином «Центр праздника».

– Любопытно, что прямо за «Плазой» располагается вот этот магазин «7-Элевен». Вы же его видите, да? – Шеннон показала на его фирменные полоски в углу.

– Да, – ответил Пак, не глядя на изображение.

– Любопытно, что вы поехали именно в этот АТМ, довольно далеко от «Уолгрин», хотя внутри аптеки тоже есть банкомат АТМ и, судя по вашей выписке, вы часто им пользовались. Верно?

– Я тогда не вспомнил, что мне нужны наличные.

– Как же вы могли не вспомнить, вы же платили за присыпку, доставали кошелек, – сказала Шеннон, широко улыбаясь, и направилась к своему столу.

– В «Уолгрин» продаются сигареты, – сказал Пак, подняв голову.

– Что? – Шеннон обернулась.

– Вы думаете, я снимал деньги в «Плазе» потому, что зашел в «7-Элевен» за сигаретами. Но если бы мне нужны были сигареты, я мог бы купить их и в «Уолгрин».

Ну конечно, аргументы Шеннон не выстоят. Янг ощутила торжествующее возбуждение от логики Пака, от его гордого вида, от того, как закивали присяжные.

– Я не верю, что вы ездили в тот день в «Уолгрин», – ответила Шеннон. – Я думаю, что вы купили пачку «Кэмел» в «7-Элевен» и зашли к банкомату рядом, а аптеку «Уолгрин» сочинили сегодня, чтобы объяснить, зачем вообще отлучались.

Если бы Шеннон это крикнула или сказала бы тоном «Поймала!», Янг могла бы списать все на происки предубежденного врага. Но Шеннон говорила вежливо, голосом учителя в младшей школе, который сообщает, что, к огромному сожалению, ответ неправильный. Сообщает так, будто не хочет этого говорить, но вынужден по долгу службы. Янг вдруг поняла, что она соглашается, она знает, что Шеннон права. Пак не ездил в «Уолгрин». Ну конечно нет. Куда же он тогда ездил, что делал, что он скрывает от нее, своей жены?

Эйб запротестовал, судья велел присяжным не учитывать последние реплики.

– Мистер Ю, верно ли, что до прошлого лета вы ежедневно курили на протяжении более двадцати лет? – спросила Шеннон.

Янг почти слышала шевеление у него в мозгах, когда он пытался понять, как избежать фатального «Да», которое в итоге все же пробормотал.

– Как вам удалось бросить? – спросила Шеннон.

Пак нахмурился в замешательстве.

– Я просто… не курю.

– Да ладно? Наверное, вы использовали жвачку. Или пластыри, – в голосе Шеннон слышалось недоверие, но Пак не выражал враждебности. Его голос был спокойным, добрым, ровным. Янг подумала, что она понимает, почему Шеннон задается вопросом, как же ему удалось так легко избавиться от двадцатилетней привычки. Тот же вопрос Янг видела и на лицах присяжных.

– Нет. Я просто перестал.

– Прямо просто перестали и все?

– Да.

Шеннон и Пак долго, не мигая, словно соревнуясь, смотрели друг на друга. Шеннон первая отвела взгляд, моргнула и сказала:

– Хорошо. Значит, просто перестали.

И она улыбнулась, как улыбается мама, треплющая своего трехлетнего ребенка по голове и произносящая при этом: «Ты видел у себя в комнате фиолетового танцующего слона? Ну конечно, солнышко».

– А до того, как вы бросили курить, вы предпочитали «Кэмел»?

– В Корее я курил «Эссе», но здесь их не продают. В Балтиморе я курил разные марки, – сказал Пак, покачав головой.

– Получается, если я спрошу ребят из службы доставки, с которыми вы ходили на перекуры, скажем, Френка Фишела, они ответят, что у вас нет любимой американской марки сигарет?

Френк Фишел, это имя они не опознали в списке свидетелей защиты, который показал им Эйб. Для них он был Френки, они никогда не знали его полного имени.

Эйб встал:

– Протестую. Если мисс Ог хочет знать мнение других людей, спрашивать надо их, а не Пака.

– Конечно, я обязательно спрошу. Фрэнк Фишел готов приехать из Балтимора. Но вы правы, беру вопрос обратно, – Шеннон повернулась обратно к Паку. – Мистер Ю, какую марку сигарет вы называли своей любимой американской маркой?

Пак захлопнул рот и уставился на нее, как непослушный мальчишка, отказывающийся признаваться в какой-либо шалости даже при наличии очевидных доказательств.

– Ваша честь, – сказала Шеннон, – пожалуйста, распорядитесь, чтобы свидетель дал ответ.

– «Кэмел», – выпалил Пак.

– «Кэмел», – Шеннон выглядела довольной. – Спасибо.

Янг посмотрела на присяжных. Они с недовольством смотрели на Пака, качая головами. Если бы Пак сразу признался, они могли бы поверить, что это просто совпадение, но изначальное отрицание Пака превратило вопрос в очень важный в их глазах, да и в ее тоже. Могла ли сигарета под шлангом принадлежать Паку, мог ли он купить их в тот день? Но зачем?

Словно отвечая ей, Шеннон продолжила:

– Вы сильно разозлились на демонстрантов?

– Не то чтобы разозлился. Мне не нравилось, что они мешают моим пациентам, – ответил Пак.

Шеннон подняла со стола папку.

– В соответствии с отчетом полиции, на следующий день после взрыва вы обвиняли демонстрантов в том, что они устроили поджог. Цитата: «Они угрожали, что пойдут на все, чтобы закрыть ГБО», – прочитала Шеннон и подняла глаза. – Отчет соответствует действительности?

– Да, – Пак на мгновение отвел взгляд.

– И вы поверили в их угрозы, так? В конце концов, из-за них нарушилось электропитание, что помешало вашей работе. И даже когда их увозила полиция, они обещали вернуться и продолжить, пока вы не закроетесь насовсем, верно?

– Какая разница? – Пак пожал плечами. – Мои пациенты верят в эффект от терапии ГБО.

– Мистер Ю, разве вера ваших пациентов не основана на том, что вы более четырех лет работали в центре ГБО в Сеуле?

– Мои пациенты видят результаты. Детям становится лучше, – ответил Пак, качая головой.

– Верно ли, что демонстранты угрожали разузнать о вас все, что только можно, в том числе связаться с тем центром в Сеуле? – продолжила Шеннон.

Пак сжал зубы и промолчал.

– Мистер Ю, если бы взрыва не произошло и они бы действительно связались с владельцем центра, что мистер Бйонг Рен Ким мог бы им рассказать?

Эйб запротестовал, судья поддержал. Пак не шевелился, не мигал.

– Правда в том, – сказала Шеннон, – что вас уволили за некомпетентность, когда вы и года не проработали, больше, чем за три года до переезда в Америку, так? И если бы демонстранты это выяснили, то ваше дело пошло бы ко дну, оставив вас ни с чем. Вы не могли этого допустить, да?

Нет, это невозможно. Но Янг видела лицо Пака, побагровевшее от гнева, нет, от стыда. Он опустил глаза, не в силах встретиться с Янг взглядом, и она вспомнила, как Пак попросил ее больше не писать на рабочую электронную почту, потому что им якобы запретили личную переписку. Эйб опротестовал, Пак выкрикнул, что не причинял вреда своим пациентам, судья ударил молоточком, Янг отвернулась. Она оглядывала зал суда, и глаза зацепились за фотографию на подставке, где солнце бликовало на чем-то блестящем в витрине «Центра Праздника». Она проходила мимо этого магазина вчера по дороге в суд. Если закрыть глаза, она могла бы представить себе, будто вчера еще не закончилось и она ничего не знает о секретах и лжи своего мужа, и все еще думает лишь о том, во сколько им обойдутся украшения и шарики ко дню рождения Мэри.

Шарики. Янг широко распахнула глаза от внезапно пришедшей мысли и внимательнее вгляделась в фотографию. Там невозможно было разобрать, что именно бликует на витрине. Но вчера, когда они проезжали мимо, Янг их видела, они лениво летали внутри, рядом с банкоматом, блестящие, с металлическим отливом, фольгированные шары со звездами и радугами. Точно такие, как застряли в линиях электропередач в день взрыва.

Когда Мэри (тогда еще Ме-хе) был год, Янг рассказала Паку, что их малышка впервые просияла, увидев шарики, и Пак взял несколько с какого-то мероприятия на работе, привез в переполненном метро и автобусе. Из-за этого он опоздал, сказал, что пришлось больше получаса ждать, пока в поездах не станет посвободнее, чтобы шарики не раздавили. Но когда он приехал, Ме-хе завизжала от восторга, проковыляла на пухленьких ножках через комнату, старалась обхватывать шарики ручками, словно пытаясь их обнять. Пак захохотал и принялся изображать клоуна, с веселыми выриками пиная шарики головой, а Янг стояла рядом и удивлялась этому мужчине, вовсе не такому, каким он был раньше, каким он был всегда, когда поблизости не было дочери. Обычно это был прагматичный, серьезный мужчина, старающийся создавать вокруг себя атмосферу спокойного достоинства. Он редко шутил и редко смеялся.

То же самое она ощущала и теперь, смотря на Пака и убеждая себя, что этот уставившийся на Шеннон мужчина со вздувшимися на лбу венами и с волосами, насквозь промокшими от пота, – это тот же самый мужчина, который принес домой воздушные шарики больше головы ребенка. Сейчас, как и тогда, он снова оказался не таким, каким она его знала. Но тогда он просто раскрылся с новой стороны. А теперь это было буквально: Пак действительно оказался не тем, за кого она его принимала, он не был управляющим центра оздоровления и экспертом по ГБО, каким притворялся.

Пак поехал с трибуны на перерыв, и Янг попыталась поймать его взгляд, но он избегал ее. Он выглядел почти радостным, когда Эйб вмешался, сказав, что им надо подготовиться к повторному допросу, и укатил его, даже не взглянув в ее сторону.

Повторный допрос. Новые вопросы к Паку, новая ложь, объясняющая ту, что он уже сказал. У Янг скрутило живот, кислота побежала по пищеводу наверх, к горлу. Она наклонилась, стараясь удержать содержимое желудка, с усилием сглотнула. Надо отсюда уходить, она едва могла дышать.

Янг взяла сумочку и сказала Мэри, что ей дурно. Наверное, съела что-то не то, сказала она, и поспешила к выходу, стараясь не споткнуться. Она понимала, что надо объяснить Мэри, куда она идет, но она и сама не знала. Знала только, что должна уйти. Немедленно.

Она ехала слишком быстро. Дорога из Пайнбурга была неасфальтированной деревенской колеей и в дождливые дни, как сегодня, становилась грязной и скользкой. Но ее успокаивали крутые повороты на максимальной скорости, необходимость обеими руками выкручивать руль, вдавливая тормоз в пол, неконтролируемое возбуждение от того, как тело соскальзывало к дверце. Если бы Пак был рядом, он бы крикнул ей замедлиться, ехать спокойно, как нормальная мать, но он далеко, Янг – одна. Одна, и может сконцентрироваться на хрусте шин по гравию, стуке дождя по крыше машины, тоннеле, который образуют толстые ветви деревьев. Тошнота отпустила, Янг снова смогла дышать.

Когда вода в ручье поднималась, как сегодня, он напоминал ей о родной деревне Пака недалеко от Пусана. Однажды она обмолвилась об этом Паку, но тот велел не выдумывать. Сказал, что ни на йоту не похоже на его деревню, просто она – городской человек, поэтому любые сельские местности для нее выглядят одинаково. На самом же деле здесь виноградники вместо рисовых полей, олени вместо коз. Но ручей приобретал в непогоду тот же оттенок, что и вода, покрывающая рисовые плантации: светло-коричневый, как старый крошащийся шоколад. Было в этом месте что-то особенное; там было не за что зацепиться, невозможно определить место и время, и можно было перенестись на другую сторону земного шара, в далекое прошлое.

Они впервые поссорились в родной деревне Пака. Они поехали туда после помолвки, в знак уважения к его родителям. Пак нервничал; он был уверен, что она, всегда жившая в высотках со всеми коммуникациями и центральным отоплением, возненавидит его дом. Пак так и не понял, что ей понравилась деревня, спокойствие, возможность сбежать от химического смога и строительного шума, наполнявших каждый уголок Сеула, готовившегося принять Олимпиаду. Выйдя из машины, она сразу уловила сладковатый запах компоста, немного напомнивший запах кимчи при первом открывании банки после завершения ферментации. Янг оглядела холмы, детей, бегающих по кочкам у воды, пока их мамы стирают на деревянных досках, и сказала: «Трудно поверить, что ты отсюда родом». Пак обиделся, услышал в этих словах подтверждение его давнего убеждения, будто родные Янг (а заодно и она сама) считают его «ниже» себя. Хотя Янг говорила это как комплимент, как похвалу, что он поднялся из нищеты в университет. Ссора закончилась тем, что Пак заявил, что собирается отказаться от приданого, как и от работы в сфере продаж в фирме электроники, принадлежащей ее дяде. «Мне не нужны подачки», – объявил он.

Вспоминая это теперь, Янг крепче вцепилась в руль. Вдруг на дороге что-то мелькнуло – енот? Ей пришлось вильнуть, колесо соскочило с дороги, машина устремилась к огромному дубу. Она вжала педаль тормоза, крутила руль, но машина скользила в том же направлении, почти не замедляясь. Она вырвала ручной тормоз. Машина накренилась и остановилась, голову откинуло назад.

Ствол дерева был уже прямо перед машиной, буквально в сантиметрах от бампера, и – да, она знала, что это неуместно, но не смогла сдержаться, – она захохотала. Паника и облегчение смешались в причудливое ощущение победы. Неуязвимость. Она сделала вдох, чтобы успокоиться, стала рассматривать мокрую кору ствола с наростами и узлами, и подумала о Паке, гордом супруге, уволенном меньше чем через год после того, как его семья уехала в другую страну. Они нечасто разговаривали в эти четыре года разлуки – международные звонки стоили дорого, а их графики работы не сочетались. Она сама избегала говорить о дурных вестях во время этих разговоров. Удивлена ли она, что он не захотел делиться своим позором ни по телефону, ни в письме? Здесь, вдалеке от внезапного потрясения от его предательства, гнев Янг начал осыпаться по краям, уступая место жалости. Да, теперь она видела, как легко оправдать замалчивание происходящего буквально на другом конце света, и ничего с этим поделать не могла. Наверное, она даже сможет его простить.

И все равно оставались еще шары. Дело в том, что Пак отлично знал, что фольгированные шары могут стать причиной короткого замыкания. Наверное, это известно каждому корейцу, у которого есть дети. То, как бытовые предметы становятся причиной несчастных случаев, являлось популярной темой для самых разных научных проектов в Корее. Когда Мэри была в пятом классе, мальчик обошел ее на конкурсе с экспонатом, демонстрирующим фольгированный шарик, падающие в ванну фены и загорающиеся старые провода, и она была очень удивлена, что американцы, казалось, не подозревают об опасности. (С другой стороны, американцы не на высоте в международном рейтинге научного образования.) А Пак был в магазине, где продаются шарики, за несколько часов до того, как возникли перебои с электричеством. Но значит ли это, что он их вызвал? Это бессмыслица. И что еще там про курение? Прошлым летом ей несколько раз казалось, будто она чувствовала запах сигареты, но такой слабый, что она решила, это от соседей, гуляющих неподалеку с собакой и курящих. А работа… Если бы он действительно потерял работу в Корее, как бы ему удалось скопить столько денег перед переездом в Америку?

Она зажмурилась и потрясла головой, надеясь, что мысли прояснятся, но вопросы у нее в голове сталкивались один с другим, с каждым ударом их становилось все больше, они разрывали ее мозг, вызывая дурноту. На капот машины прыгнула белка и посмотрела сквозь ветровое стекло, склоняя голову набок, как ребенок, рассматривающий рыбку в аквариуме и спрашивающий: «Что это ты там делаешь?»

Ей нужны были ответы. Она отпустила тормоз, сдала назад от дерева и подъехала к дороге. Если повернуть налево, она сможет вернуться в суд до окончания перерыва, к мужу. Но ответов она там не получит. Только новую ложь и новые вопросы. Сейчас, когда рядом нет ни Пака, ни Мэри, у нее была идеальная, возможно даже единственная возможность сделать то, что нужно. Она больше не будет ждать, пока кто-то даст ей расплывчатые бессмысленные ответы. Не будет наблюдать и доверять.

Она повернула направо. Ей нужно во всем разобраться. Самой.

Сарай стоял на самой границе их участка, на расстоянии плевка от столба, где застряли шарики в тот день. Когда Янг зашла, ей в нос ударили запахи – жгучие, влажные, прокисшие. Дождь мелко барабанил по алюминиевой крыше, вода с глухими ударами стекала сквозь щели на гниющие доски пола. Пол покрывали инструменты и жухлые листья, покрытые слоем пыли, ржавчины и плесени, которая по углам собиралась в черно-зеленую слизь.

Интересно, долго ли ей придется стоять неподвижно, чтобы пауки начали по ней ползать? Год заброшенности: промозглая осень, один ураган, четыре метели и лето, побивающее все рекорды по уровню влажности. Вот и все, что нужно, чтобы превратить их годы в Сеуле и Балтиморе в кучу позабытых вещей разной степени гниения. В их халупе не было ни чердака, ни кладовки. Если Пак что-то прячет, то только здесь.

Она подошла к стопке коробок от переезда в углу и стащила лежавший сверху пакет с мусором, раньше прозрачный, но теперь покрытый паутиной. Белесая пыль поднялась как туман, прежде чем влага воздуха притянула ее вниз в свободном падении, и Янг уловила запах затхлости, появляющийся когда землю из глубины впервые выкапывают на воздух.

Она нашла это в третьей коробке, самой нижней, самой труднодоступной. Две верхние коробки стояли почти пустые, в третьей лежали ее учебники по философии, про которые она давно позабыла. Если не изучать содержимое достаточно внимательно, можно было бы и не заметить аккуратно завернутую в оберточную бумагу и уложенную между двумя книгами похожего размера жестяную коробочку из бакалеи. В этой коробочке они хранили сигареты из поврежденных пачек, которые она придумала продавать по пятьдесят центов за штуку. Она сообщила покупателям на социальном обеспечении, что на продуктовые карточки покупать сигареты не разрешается, но она не может помешать им покупать их на сдачу с карточек, и продажи пошли вверх, так что ей даже пришлось вскрывать неповрежденные пачки, чтобы покрыть спрос.

В последний раз она видела эту коробочку во время переезда. Коробочка лежала поверх стопки свитеров, ожидавших упаковки. Она открыла ее и обнаружила, что в ней полно сигарет. Она спросила Пака, зачем он ее принес, разве он не собирался бросить курить? Он ответил, что не хочет выбрасывать отличные сигареты, их там чуть ли не сотня. «Ты что, будешь хранить сигареты, чтобы завещать нашим правнукам?» – засмеялась она. Он улыбнулся, но отвел взгляд, а она объяснила, что вообще-то это имущество магазина и принадлежит его владельцам. Потом попросила его положить жестянку к другим вещам, которые надо было вернуть. Тогда она видела ее в последний раз – в Балтиморе, у Пака в руках, он взял ее, чтобы отнести Кэнгам. А теперь она лежит здесь, намеренно спрятанная поглубже.

Янг достала жестянку из бумажного пакета и открыла крышку. Как и в прошлый раз сигареты выстилали коробочку стройными рядами, но теперь сверху добавились две пачки жвачки «Двойная мята» (любимая жвачка Пака) и походная баночка освежителя воздуха («удаляет любые запахи»). Янг захлопнула крышку и посмотрела на коробку от переезда. Что еще здесь спрятано?

Она подняла коробку. Та была тяжелой, дно покрылось липкой плесенью, но она вцепилась покрепче, подняла и перевернула. Все содержимое вывалилось, создав облако пыли и сухой паутины. Она швырнула пустую коробку об стену – приятно было услышать, как она шлепнулась, хотя большее удовлетворение она получила от глухих ударов книг, падающих на пол, одна за другой – и оглядела предметы на полу в поисках… чего? Чека за шарики? Спичек из «7-Элевен»? Записки на бумаге с логотипом «Эйч-Март»? Хоть чего-нибудь. Но там ничего не было. Ее окружали только корейские книги, некоторые порвались от падения, а три книги каким-то образом упали вместе, будто склеенные, и образовали на полу аккуратную стопку.

Янг подошла к этим трем книгам. Вблизи она заметила, что книга посередине лежит неровно. У нее внутри что-то есть, обложка несколько приподнималась. Она осторожно дотронулась до верхней книги кончиком сандалии. Так осторожно, словно книги – это ядовитые змеи, которые только кажутся мертвыми, но в любой момент могут проснуться, Дотронувшись, легонько толкнула ее, чтобы только сбить на пол. Затем наклонилась и подняла вторую книгу – «Теорию справедливости» Джона Роулза, ее любимую книгу в университете. Так вот из-за чего поднималась обложка – открыв книгу, она увидела такие знакомые листы бумаги, исписанные ее аккуратным почерком. Это были ее конспекты и тезисы для магистерской диссертации, где она сравнивала Роулза, Канта и Локка в применении к Раскольникову из широко известного произведения Достоевского «Преступление и наказание». Она так и не защитилась, мама заставила бросить («Никому не нужна жена более образованная, чем ты сам, это унизительно!») А потом Янг и забыла, что не выбросила их. Она отложила их в сторону и пролистала нижнюю книгу.

Только закончив просматривать книги, Янг заметила, что все это время задерживала дыхание. Она закрыла глаза и выдохнула. Выдох принес облегчение, покалывание в пальцах возвестило, что кислород снова насыщает тело. Она ожидала найти что-то еще, была в этом уверена и боялась до жути. Но что же она обнаружила на самом деле? Доказательство того, что Пак не бросил курить и своровал (если это можно так назвать) сигарет на пятьдесят долларов? Ну и что? Да, у него иногда бывали секреты. А у какого мужа их нет? Он курил, и после взрыва решил скрыть курение из страха, что его несправедливо осудят. Что в этом дурного?

Она посмотрела на часы. 14:19. Пора возвращаться в суд. Потом она найдет время и устроит Паку допрос. Даже не допрос, это слишком сильное слово. Просто спросит. Обсудит. Она покажет ему жестянку и посмотрит, что он ответит.

Руки у нее подрагивали, когда она подняла жестянку. Ей пришлось фыркнуть на себя, посмеяться над уровнем паники, до которого она сама себя накрутила, уверенная, что раскроет какие-то неопровержимые доказательства, уличающие мужа во лжи. Не только это. Теперь, когда все закончилось, она могла признаться: она ожидала найти доказательства того, что ее муж, этот интеллигентный человек, любящий ее и дочь, бросившийся в огонь ради своих пациентов, – убийца. «Сахр-еен. Бан-хва», – сказала Янг в полный голос. Убийство. Поджог. Она почувствовала себя низко за то, что могла такое подумать, что допустила подобные мысли. Плохая жена.

Она взяла коробочку и подняла бумажный пакет, в котором та лежала. Раскрыла пакет, чтобы убрать жестянку на место, но заметила внутри что-то еще. Достала. Буклет на корейском, «требования для возвращения в Южную Корею», к ним степлером прикреплена визитка риэлтора из Аннандейла и рукописная записка на корейском: «Как здорово, что вы возвращаетесь. Надеюсь, буклет поможет. Прилагаю списки по вашему запросу. Звоните в любое время.»

Сзади к буклету был прикреплен документ. Список квартир в Сеуле, все доступны в момент обращения. Она вернулась к первой странице. Дата запроса: 08/08/19. 19 августа 2008 года.

Ровно за неделю до взрыва. Пак планировал переехать обратно в Корею.

Тереза

Спустя два дня после взрыва она подслушала обсуждение «трагедии», как его называли в те первые дни. Она сидела в больничном кафе, пила кофе, точнее, помешивала, притворяясь, что пьет.

– Чудо, что те двое детей выжили, – произнес женский голос, низкий и хриплый, как если женщина пытается звучать сексуально, или по-мужски.

– Да, точно, – ответил мужской голос.

– Начинаешь задумываться, что у Господа Бога странное чувство юмора.

– В смысле?

– Ну, ребенок, который был почти нормальным, погибает, аутист получает травмы, но жив, а ребенок с серьезными повреждениями мозга цел и невредим. В этом есть своеобразная ирония.

Сосредоточивщись на размешивании, Тереза все быстрее водила ложкой по кругу, так что белые сгустки застывших сливок крутились в вихре. Она почти слышала шум бегущей по спирали жидкости, бурление звучало у нее в ушах, перекрывая шум кафе. Она мешала все быстрее, энергичнее, не обращая внимания, что кофе выплескивается через край и попадает на руки. Она хотела, чтобы кофейный смерч достиг дна кружки.

Что-то выбило ложку у нее из рук. Она моргнула, чашка перевернулась, кофе разлился повсюду. Бурление прекратилось, в тишине она услышала звенящее эхо, как звуковой послеобраз. Она подняла глаза. Все смотрели на нее, никто не шевелился и ничто не двигалось, если не считать лужи кофе, ползущей к краю стола.

– Мэм, все в порядке? – спросила женщина с низким голосом, бросая салфетки между кофе и краем стола. Одну салфетку она дала Терезе, и та сказала:

– Извините. То есть, спасибо.

– Ничего страшного, – женщина положила свою руку на руку Терезе и повторила эту фразу еще раз, а потом опустила глаза и покраснела. Тереза поняла, что женщина узнала в ней маму той иронично не пострадавшей девочки.

Женщина с низким голосом оказалась следователем Морган Хейтс, и теперь Тереза увидела, как она входит в зал суда после ланча. По необъяснимой причине Тереза ощущала жаркий прилив стыда всякий раз, как вспоминала слова следователя в кафе, которые, наверное, всем приходили на ум: что Роза, как самая нездоровая, должна была бы погибнуть. Это было бы справедливо. Логично. Ясно. Избавиться от неполноценного ребенка с поврежденным мозгом, который не может ни говорить, ни ходить, который и так все равно что мертв.

Тереза прикрылась зонтиком, чтобы детектив Хейтс ее не заметила. Стоя в очереди на входе в здание суда, она слышала самые разные высказывания. Например, «Его могут отправить в учреждение. Размазывание фекалий усилилось. В школе приходится его привязывать, иначе он бьется головой». На это кто-то отозвался: «Бедняга. Он потерял мать. Не удивительно, что он бунтует, но…» В какой-то момент в очередь вклинились трое подростков и вообще стали заглушать голоса своей громкой болтовней.

ТиДжей. Размазывание фекалий. Китт как-то упоминала это во время сеанса. Элизабет тогда обсуждала новые черты аутизма в поведении Генри, зацикленность на камешках, а Китт сказала: «Знаете, чем я вчера четыре часа занималась? Отмывала дерьмо. В прямом смысле. ТиДжей начал размазывать свои фекалии. Снимает подгузник и размазывает какашки по стенам, занавескам, коврам, повсюду. Вы представить себе не можете, каково это. Меня оскорбляет, когда ты сравниваешь ТиДжея и Генри, потому что у обоих аутизм. Ты все жалуешься, что Генри не смотрит в глаза, не считывает лица, у него мало друзей. Думаешь, это огромное горе, может, так и есть. Каждый день в роли родителя ужасен. Детей дразнят, они ломают кости, их не приглашают на вечеринки, и когда это происходит с моими девочками, я разделяю их горе и плачу вместе с ними. Но все это нормально и даже близко не стоит к тому, через что я прохожу с ТиДжеем, что за пределами нашей гребаной реальности».

У них частенько бывали такие перепалки, сравнения тяжести симптомов их детей, версия конкуренции для родителей особых детей. Тереза часто вставляла свои пять тревожных копеек про риск, что Роза умрет, подавившись слюной, или от сепсиса из-за пролежней, и они быстро умолкали. Но тогда, слушая Китт, Тереза представила себе вонь, грязь, страдания при уборке, и не нашлась, что сказать. На размазывание фекалий у Терезы не нашлось контрпримера, который помог бы Китт подумать, что у нее не все так уж и плохо».

И вот, Китт мертва, ее бремя легло на плечи мужа, а он отсылает ТиДжея из дома. Тереза представила себе Розу в учреждении, в стерильной комнате, уставленной железными кроватями, и испытала сильное желание побежать домой и расцеловать ее в ямочки на щеках. Она посмотрела на часы. 14:24. Она еще успеет позвонить домой. Сказать Розе, что любит ее, и услышать, как та раз за разом повторяет «Ма».

Тереза старалась слушать внимательно. Повторный допрос Пака был важен, Шеннон подняла животрепещущие вопросы. Учитывая обрывки разговоров, которые Тереза слышала во время перерыва, она пришла к выводу, что люди впервые с начала суда стали колебаться в своих симпатиях. Когда заседание началось, все повернулись к пустому месту рядом с Мэри и зашептались, обсуждая, куда исчезла Янг и что означает ее отсутствие. («Спорим, что пошла к адвокату по делам о разводе», – сказал мужчина у нее за спиной.)

На протяжении всего допроса Пак продолжал яростно отрицать походы в «7-Элевен» и покупку сигарет, а также объяснил, что уволили его не за некомпетентность, а за его подработки ночами. А также сказал, что он сразу же получил место в другом центре, предоставляющем услуги ГБО. Тереза не отрывала взгляда от Мэри, одиноко сидевшей между двумя пустыми стульями, обычно занимаемыми ее родителями. Ей семнадцать, как и Розе, но лицо у нее исказилось от тревоги и сосредоточения, и шрам казался единственным гладким участком кожи.

Тереза впервые увидела шрам Мэри сразу после того случая в кафе, когда она разлила кофе. Она убеждала себя, что надо навестить их и выказать Янг поддержку, но на самом деле ей хотелось посмотреть на Мэри в коме. Глядя на Мэри через щели жалюзи на окне, с бинтами на лице и трубками, торчащими из тела, она подумала, что женщина с низким голосом ошиблась: там было четверо детей, а не трое. Что бы сказала та женщина, принимай она во внимание еще и Мэри? Да, Генри был «почти нормальным» рядом с Розой и ТиДжеем, но Мэри-то была идеальной: красивая, отличные отметки, собирается в колледж. В чем можно увидеть больше иронии, больше трагедии – в том, что мальчик, который может сойти за нормального, сгорает заживо или в том, что абсолютно нормальная девочка впадает в кому, ее красивее среднего лицо обезображено шрамом, а выше среднего умственные способности, возможно, нарушены?

Тереза зашла и обняла Янг, крепко, долго, как обычно обнимаются на похоронах, в едином порыве горя. Янг сказала:

– Я все не могу не думать, только на прошлой неделе она была совершенно здорова.

Тереза кивнула. Она ненавидела, когда люди выражали сочувствие, рассказывая истории из своей жизни, поэтому промолчала, но она понимала. Когда пятилетняя Роза заболела, она сидела у ее больничной кровати, гладила руку, как сейчас Янг гладит Мэри, и без конца думала: «Ведь два дня назад все было хорошо». Когда Роза заболела, она была в командировке. Накануне ее отъезда Роза спустилась пожелать ей спокойной ночи, а она стригла ногти извивающемуся малышу Карлосу, поэтому ответила, не поднимая головы: «Доброй ночи, солнышко. Я тебя люблю». Теперь это убивало ее сильнее всего – что она не посмотрела на свою дочь в их последние нормальные моменты вместе, а только склонила голову, чтобы Роза могла ее поцеловать. Заботливое рассматривание Карлоса, запах жвачки от зубной пасты Розы, липкие губы на щеках, быстрые слова «Пока, мамочка. Пока, Карлос», – вот и все последнее воспоминание о Розе в нормальной обстановке. Когда Тереза увидела ее в следующий раз, девочка, которая умела петь и прыгать, и говорить «Пока, мамочка», уже исчезла.

Так что Тереза была в состоянии осознать полное непонимание случившегося, которое наверняка испытывала Янг. А когда Янг сказала: «Врачи говорят, возможно повреждение мозга, она может не очнуться», Тереза взяла ее за руки, и они вместе заплакали. Но глубоко под болью и сочувствием (ей действительно было больно за Янг), часть ее, крошечная одна десятая клеточки где-то в глубине мозга, радовалась, была счастлива, что Мэри в коме, что ее может ожидать то же, что и Розу.

Невозможно было отрицать: Тереза – дурной человек. Она не понимала, как люди могут говорит: «Я бы этого и злейшему врагу не пожелал». Сколько она ни убеждала себя, что нельзя, не нужно желать своей жизни кому бы то ни было, иногда она мечтала, чтобы каждый родитель прошел через то же, что она. Эти мысли внушали ей отвращение, и она оправдывалась: если бы повредивший мозг Розы вирус вызвал эпидемию, миллионы долларов, без сомнения, были бы выделены на поиски лекарства и всех детей быстро бы вылечили. Но она знала, что не ради Розы она мечтала, чтобы ее трагедия коснулась и других. Это просто-напросто зависть. Она не желала страдать в одиночестве, завидовала друзьям, которые заходили к ней на часок с кастрюльками еды погоревать, а потом убегали со своими детьми на футбол или балет. И раз она не могла вернуться к нормальной жизни, она мечтала столкнуть всех остальных с пьедестала нормальности, чтобы они могли разделить ее бремя, чтобы ей было не так одиноко.

В отношении Янг Тереза старалась гнать такие мысли прочь. Два месяца, что Мэри находилась в коме, она навещала их каждую неделю. Иногда она привозила Розу, чтобы та посидела с Мэри, пока она общается с Янг. Странно было видеть девочек вместе: Мэри в бинтах, с закрытыми глазами, и Роза рядом в инвалидном кресле: впервые наравне, почти подруги.

В тот день, когда Мэри вышла из комы, Тереза приехала одна. Открыв дверь палаты, она увидела врачей, окруживших постель, и сквозь них разглядела Мэри, сидящую с открытыми глазами. Янг бросилась обнимать Терезу с такой силой, что они врезались в стену, и сказала: «Она очнулась! С ней все хорошо. Мозг не поврежден». Тереза хотела ответить на объятия, сказать Янг, что это замечательно, произошло чудо, но словно невидимые веревки связали ей руки, петлей затянулись на шее, душили ее, у нее засвербело в горле и в носу, в глазах проступили слезы.

Янг ничего не заметила. Она только сказала: «Спасибо, Тереза. Ты меня не бросила. Ты хорошая подруга». А затем бросилась обратно к Мэри. Тереза кивнула и медленно вышла из палаты. Она прошла в уборную, в кабинку, и заперлась. Вспомнила, как Янг назвала ее «хорошей подругой». Положила руку на живот, стараясь проглотить зависть, ярость и ненависть, которые она испытывала по отношению к женщине, столь крепко ее обнимавшей. Потом сняла куртку, свернула ее и завопила, зарыдала, уткнувшись в нее лицом, все время сливая воду, чтобы никто ничего не услышал.

Янг вошла в зал суда, когда детектив Морган Хейтс только начала давать показания. Янг выглядела больной. Ее обычно персиковая кожа покрылась тусклой пепельной пленкой, как у человека, долго пролежавшего в больнице, глаза слипались от усталости, и Тереза ощутила укол вины. Она ни разу не навещала Мэри после того, как та очнулась. Это совпало с началом терапии Розы пуповинной кровью, так что у Терезы было оправдание, но все же она догадывалась, что ее внезапное отстранение сбило Янг с толку, и чувствовала глубокий стыд за то, что бросила подругу после выздоровления ее ребенка. Не потому ли она обратила свою поддержку на Элизабет, когда она была так нужна Янг, что стремилась наказать ее за выздоровление Мэри?

Гул шепотков пронесся по залу. Шеннон как раз говорила:

– Ваша честь, я повторно выражаю несогласие с этим допросом. Это все домыслы, несущественные и в высшей степени пристрастные.

– Протест зафиксирован и отклонен. Детектив, можете отвечать, – сказал судья.

– За неделю до взрыва, 20 августа 2008 года, в 21:33 некая женщина позвонила на горячую линию Службы защиты детей и сообщила, что женщина по имени Элизабет подвергает своего сына, Генри, незаконным и опасным медицинским процедурам, в том числе так называемому внутривенному хелированию, которое недавно убило нескольких детей. Звонившая утверждала, что Элизабет одновременно начала курс лечения, при котором предполагается употребление ртути, что ее в высшей степени беспокоило. Она не знала ни фамилии, ни адреса. Я являюсь лицензированным психологом, и мы сотрудничаем со Службой защиты детей, поэтому меня назначили расследовать это дело.

– Кем оказалась звонившая? – спросил Эйб.

– Звонок был анонимным, но позднее мы выяснили, что звонила Рут Вайс, одна из демонстранток.

Значит, Рут, женщина с серебристым бобом. Тереза посмотрела на нее на заднем ряду, заметила проступивший на щеках румянец, и ей захотелось ее ударить. Что за трусость. Анонимные обвинения, без последствий, без ответственности. Она снова вспомнила, как они шныряли за ангаром, выжидая идеальный момент, чтобы зажечь огонь, когда кислород уже будет перекрыт. Она обязана рассказать Шеннон свою версию, раз им известно точное расписание сеансов.

– Как вы нашли Элизабет и Генри? – спросил Эйб.

– Звонившая из онлайн-чатов знала, какой летний лагерь посещал Генри. Я пошла туда на следующий день к окончанию занятий, но Элизабет там не было. Генри забирала подруга. Я объяснила, по какому вопросу пришла, и спросила, знает ли она об этих медицинских процедурах.

– И что ответила подруга?

– Сначала она ничего не хотела говорить, но я надавила, и она признала, что ее тоже беспокоит одержимость Элизабет – это ее слово, одержимость – разными видами терапии, в которых Генри не нуждался. Она сказала, что Генри – не от мира сего, как она выразилась, что раньше у него были некоторые проблемы, но сейчас он в порядке, а Элизабет продолжает набрасываться на каждый новый вид лечения от аутизма. Подруга сказала, что изучала психологию и иногда думала, нет ли у Элизабет синдрома Мюнхгаузена.

– Что такое синдром Мюнхгаузена?

– Это психологическое расстройство, которое еще иногда называют «медицинским насилием». Оно предполагает, что опекун преувеличивает, придумывает либо вызывает симптомы заболевания у своего ребенка, чтобы привлечь внимание.

– Это все, что беспокоило подругу?

– Нет. Я поспрашивала еще, и она сказала, очень неохотно, что у Генри на руках кошачьи царапины, которые, по словам учителя в лагере, сильно болят, поэтому они их натерли мазью и забинтовали. Подругу смутило то, что у Генри нет кошки, но она промолчала.

Тереза припомнила, что тоже видела царапины. На левом плече Генри красная пунктирная линия отметила, где прорвались кровеносные сосуды. Элизабет тогда заметила, что Тереза обратила внимание, и объяснила, что Генри покусали какие-то насекомые и он все время расчесывает руку. О кошках ни слова.

– Подруга еще беспокоилась об уровне самооценки Генри, – продолжала Хейтс. – Она однажды похвалила мальчика, а тот ответил: «Я всех раздражаю. Меня все ненавидят». Она спросила тогда, с чего он это взял, и тот объяснил, что ему сказала мама.

Тереза сглотнула. Я всех раздражаю. Меня все ненавидят. Она вспомнила, как Элизабет просила его перестать болтать о камнях. Она склонилась к нему лицом к лицу, нос к носу, и прошептала: «Понимаю, тебе это интересно, но ты говоришь без остановки, громко. Я боюсь, что тебя будут ненавидеть. Постарайся так не делать. Хорошо?»

– Что случилось потом? – спросил Эйб.

– Подруга отказалась назваться сама, но она предоставила мне фамилию и адрес Генри. Это было в четверг, 21-го августа. В следующий понедельник мы пообщались с Генри в лагере. Законы Вирджинии позволяют нам расспрашивать ребенка без уведомления или согласия родителей, и без их присутствия. Мы решили поговорить в лагере, чтобы минимизировать влияние родителя.

– Подсудимая позднее узнала о вашем расследовании в отношении ее ребенка?

– Да, вечером в понедельник, 25-го августа, накануне взрыва. Я ездила к ней домой и сообщила о полученном заявлении, – Тереза представила себе, как полиция стучится к ней в дверь, обвиняя в жестоком обращении с ребенком. Неудивительно, что в день взрыва Элизабет держалась так отстраненно. Каково это, когда тебе говорят, что кто-то – кто-то знакомый, быть может друг, – обвиняет тебя в жестоком обращении с ребенком?

– Подсудимая отрицала обвинения? – спросил Эйб.

– Нет. Она спросила только, кто отправил жалобу, и я сообщила, что звонок был анонимным. Я сама не знала. А на следующее утро мне позвонила подруга, та, которая забирала Генри из лагеря.

– Правда? И что она сказала?

– Она была расстроена, так как только что крупно поссорилась с подсудимой.

– Это было утром в день взрыва? – спросил Эйб, подходя ближе.

– Да. Она сказала, что Элизабет обвинила ее в жалобе в Службу защиты детей и очень разозлилась. Она попросила меня рассказать, кто стоял за заявлением, чтобы Элизабет убедилась, что это не она.

– И что вы ответили?

– Я объяснила, что это невозможно, так как звонок был анонимным, – сказала Хейтс. – Она еще сильнее расстроилась и выразила уверенность в том, что это демонстранты. Она еще раз сказала, что Элизабет очень злится, и лучше бы она со мной вообще не говорила. Она сказала, цитата: «Она так зла, что готова меня убить».

– Детектив Хейтс, – сказал Эйб, – установили ли вы с тех пор личность этой подруги, которая позвонила вам утром в день взрыва и сказала, что подсудимая, цитата: «так зла, что готова меня убить»?

– Да. Я узнала ее на фотографиях из морга.

– И кто же это?

– Китт Козловски, – ответила детектив Хейтс, глядя прямо на Элизабет.

Элизабет

Китт и Элизабет были даже не как подруги, а как сестры. Не в том смысле, что они были ближе, чем могут быть просто подруги, а в том, что они бы не выбрали друг друга в качестве подруг, но раз жизнь свела их вместе, надо учиться сосуществовать. Они встретились потому, что их сыновьям диагностировали аутизм в один и тот же день в одном и том же месте, шесть лет назад, в больнице Джорджтауна. Элизабет ждала результатов тестирования Генри, когда какая-то женщина рядом сказала: «Словно ждешь казни, правда?» Элизабет не ответила, а женщина продолжила: «Не понимаю, как мужчины сейчас могут думать о работе». И выразительно взглянула на Виктора и еще одного мужчину, видимо, собственного мужа, которые оба работали на ноутбуках. Элизабет сухо улыбнулась и взяла журнал. Женщина продолжала болтать о своем сыне, что ему почти четыре, скоро день рождения, она готовит пирог Барни, он обожает Барни, одержимость, он еще не говорит (может, потому, что не успевает вставить слова?), но это, возможно, оттого, что он младший, у нее еще четверо детей, все девочки, болтают без умолку (видимо, это наследственное), вы же знаете, какие бывают девочки, и т. д., и т. п. Женщина – Китт, как Кит-Кат, только с двумя «т», так она представилась в начале своего монолога, – не столько стремилась к общению, сколько выливала поток слов, не обращая внимание на отсутствие реакции со стороны Элизабет. Она умолкла только после слов медсестры, позвавшей родителей Генри Уорда.

– Так, посмотрим. Ах да, Генри, – заговорил врач. – Понимаю, вы волнуетесь, так что без предисловий. У Генри обнаружено расстройство аутистического спектра.

Он сказал это совершенно будничным тоном, потягивая кофе, словно это нормально и он постоянно сообщает родителям, что у их детей аутизм. Конечно, как невролог в больнице, специализирующейся на аутизме, он имел с этим дело каждый день, возможно, каждый час. Но для нее, матери, это был тот момент, который разделил ее жизнь на До и После, определил всю ее судьбу. Она будет раз за разом вспоминать его и удивляться, неужели обязательно было так безразлично пить фраппучино? И еще эти его слова «У Генри обнаружено»… Словно не он это выявил, а просто мистической волей природы нашел Генри с клеймом «РАС» где-нибудь на дороге. Да и что вообще такое аутистический спектр? Название ее оскорбляло, превращало расстройство в характеристику, объявляло аутизм главной чертой личности Генри, его сущностью.

Подобные семантические вопросы – например, почему быть диабетиком считается почти нормальным, а пневмоником нет, или чем отличается «средняя степень тяжести» (так определялось состояние Генри на шкале аутистического спектра) от «в высшей степени посредственного» – занимали ее, когда она прошла мимо Китт. Элизабет не плакала, вообще не плакала, по правде говоря, но лицо, должно быть, выражало ее опустошенность, потому что Китт ее остановила и обняла, крепко, долго, как обнимают самых близких друзей. Она не понимала, почему не испытывает неловкости от этого неуместного объятия со стороны неуместной незнакомки, но ее оно утешало, как от члена семьи, и она тоже обняла Китт и заплакала.

Элизабет не ожидала увидеть ее снова, они не обменялись телефонами, почтой, даже фамилии не спросили. Но неделю спустя они столкнулись сначала на дне открытых дверей дошкольного образования для детей-аутистов, потом у терапевта по развитию речи и еще раз на информационном собрании занятий по прикладному поведенческому анализу. В целом, неудивительно, ведь в Джорджтауне рекомендовали все эти мероприятия, но все же в этом чувствовалось провидение. Все получилось слишком складно, чтобы быть случайностью. Они стали все делать вместе, Генри и ТиДжей пошли в одну группу в одной и той же школе. «Исправительная колония для аутистов», – говорили они. Они по очереди подвозили друг друга в школу и на терапию, ходили на лекции о том, как пережить горе при постановке диагноза «аутизм», вступили в местное объединение мам аутистов. В этом смысле они оказались близки по чистой случайности. Не оттого, что им была особенно приятна компания друг друга, скорее по привычке, потому что они ежедневно много времени проводили вместе, нравилось им это или нет. Постоянное общение переросло в близость. Когда Виктор признался, что у него новая любовь в Калифорнии, они даже пошли вместе вечером и напились.

Элизабет была единственным ребенком, ей это было ранее неведомо, но то, как много времени они проводили вместе и как много у них было общего: ежеквартальные оценки тяжести аутизма сыновей, ежедневные отчеты учителей об их навязчивом поведении (раскачивание у Генри, битье головой у ТиДжея), породило сильное соперничество. Оно пронизывало все их действия, заползало в каждый уголок их отношений и придавало им кисловатый привкус. Элизабет знала, что соревновательность бушует в мире мам «обычных» детей, слышала, как мамы в очередях в магазине сравнивают позиции детей в программах «Только звезды» и «Одаренный ребенок». А в мире мам детей с аутизмом набирала обороты зависть. Это было общество с самым высоким уровнем сотрудничества и самой высокой конкуренцией, какую она когда-либо видела. У них на карте стояли действительно важные вещи: не университет, но способность детей выжить в обществе. Родители беспокоились о том, научатся ли дети говорить, смогут ли переехать жить отдельно, как будут жить после твоей смерти. В отличие от мира «обычных», где успех чужого ребенка знаменовал твое поражение, здесь разделение, помощь и празднование чужих побед были более яркими и сложными, потому что улучшение у другого приносило надежду и тебе, но также угнетало, показывало, через что надо пройти ради собственного ребенка. В случае Генри и ТиДжея все эти факторы только усиливались, поскольку между детьми было так много общего.

Когда началось биомедицинское лечение, но улучшение произошло только у Генри, отношения Элизабет и Китт переросли в нечто, внешне напоминающее дружбу (они все еще подвозили друг друга и вместе пили кофе по четвергам), но совершенно иное изнутри. Забавно, что Китт первая рассказала о группе врачей (в основном имеющих собственных детей с аутизмом) «Победи аутизм сейчас», предлагавших методы исцеления от аутизма. Элизабет даже не знала, что такое возможно. Идея, конечно, была странная, в том числе и потому, что мало кто в мире верил, что от аутизма можно излечиться. Кости срастаются. Пневмония лечится. Может, даже рак, если повезет. Но не аутизм. Это на всю жизнь. К тому же «исцеление» подразумевает, что есть некая норма, и она была утрачена, в то время как аутизм – врожденная черта, а значит, нечего было терять и не от чего исцеляться. Она отнеслась со скепсисом. И пробовать лечение значило все равно, что крестить Генри несмотря на ее атеизм: если она права, то на голову Генри просто польют водой (безвредно), но если прав Виктор, то они спасут его от вечного проклятия ада (огромная польза). Также и здесь, особые диеты и витамины не навредят, но если есть хоть малейший шанс «исцеления», то потенциальная польза колоссальна. Никакого риска. Награды, возможно, тоже, но можно сорвать джекпот. Простая математика.

И она это сделала. Исключила красители, добавки, глютен и казеин из диеты Генри, вызывая взгляды учителей «ох уж эта ненормальная мамаша», когда просила заменить разноцветные крекеры-рыбки на ее органический виноград. Клянчила у педиатра анализы несмотря на его нежелание («Я не собираюсь зазря брать кровь у ребенка, не говоря уже об ущербе для страховой компании»). А когда результаты отклонялись от нормы ровно так, как предсказывали врачи из упомянутой группы (повышена медь, низкий цинк, высокие показатели вирусной нагрузки), даже посрамленный педиатр признал, что не повредит давать Генри витамин B_12, цинк, пробиотики и все такое.

Она ничем не отличалась от остальных: дюжина других мамочек в группе аутизма следовала «биомедицинскому пути» уже много лет. Разница только в Генри. Он оказался Святым Граалем всех биомедицинских методов лечения, с абсолютной восприимчивостью. Спустя неделю (всего одну!) после того, как Элизабет исключила еду с красителями, количество эпизодов раскачивания уменьшилось с двадцати пяти в день до шести. Через две недели приема цинка он начал смотреть в глаза: бегло, редко, но по сравнению с прежним никак и никогда это был прорыв. После месяца приема B_12 средняя длина его фразы удвоилась с 1,6 до 3,3 слов.

Во время общения с Китт Элизабет старалась меньше выказывать радость, чтобы выразить сочувствие по поводу отсутствия улучшений у ТиДжея. Проблема в том, что их подходы к терапии были противоположными: Китт следовала предписаниям спустя рукава, а Элизабет – дотошно. И трудно было не задуматься, не ее ли тщательность – она, например, купила отдельный тостер и посуду для еды Генри, чтобы убедиться в полном соблюдении диеты, – сыграли свою роль в невероятном отклике Генри на лечение. Китт же, наоборот, разрешала ТиДжею нарушать диету в особых случаях, а поскольку у него были четыре сестры, четверо бабушек и дедушек, девять двоюродных братьев и сестер и тридцать два одноклассника, случалось это по меньшей мере раз в неделю, а к тому же она регулярно забывала дать ему добавки. Элизабет напоминала себе, что ТиДжей – не ее ребенок, но ей было за него больно, тяжело было видеть, как он замирает в развитии, в то время как Генри поднимается. Ей хотелось бы взять все под свой контроль, вернуть былое равенство, а вместе с ним – да, она признавала, что этого ей не хватало больше всего, – близость с Китт. Элизабет предлагала помощь: она готова была раскладывать витамины ТиДжея по коробочкам на неделю, приносить совместимые с диетой капкейки на школьные дни рождения. Но Китт заявила: «Чтобы Аутизм-Наци управляли моей жизнью? Нет, спасибо». Это была шутка, с подмигиванием и смешком, но внутри скрывался яд.

И вот наступил такой момент, когда директор объявил о переводе Генри из класса для аутистов в другой, для детей с более мягкими расстройствами, например логопедическими или СДВГ. В тот день Китт обняла ее и сказала: «Чудесные новости, я так за тебя рада», но после долго часто моргала и слишком широко улыбалась. А спустя десять минут, проходя мимо машины Китт на парковке, Элизабет увидела, как та склонилась к рулевому колесу, сотрясаясь от рыданий.

Вспоминая это теперь, Элизабет мечтала вернуться в тот момент, открыть дверь и сказать Китт не плакать, ведь все это не важно. Какая разница, насколько более высокофункциональным был Генри, насколько больше слов он говорил, если теперь он лежит в гробу, а ТиДжей нет. ТиДжей будет есть, бегать, смеяться, а Генри никогда больше не сделает ничего такого. Что бы Китт сказала, знай она, что через пару лет Элизабет готова будет на все, чтобы поменяться местами, чтобы быть мертвой мамой живого ребенка, а не живой мамой мертвого ребенка, чтобы умереть, защищая сына, никогда не проходить через пытку, представляя себе боль сына и вину за то, что сама послужила ее причиной?

Но, конечно, никто не знал тогда, что произойдет в будущем. Проезжая мимо Китт на парковке, она вспоминала их первую встречу, как Китт ее остановила и крепко обняла, и ей хотелось остановить машину, подбежать, обнять ее и вместе поплакать. Она хотела сказать, что ей жаль, как она осуждала и критиковала, прикрываясь «помощью», что она бы больше так не сделала, а просто выслушала и поддержала ее. Но каково будет Китт, если Элизабет – мать ребенка, который причинял ей такую боль, – будет утешать ее, притворяться, что понимает? Действительно ли Элизабет думает о Китт или эгоистично не хочет потерять свою единственную подругу?

Элизабет не остановилась, поехала домой. Тем вечером Китт написала письмо, что подвозить друг друга теперь бессмысленно, потому что новая школа Генри находится в пяти милях от старой. И еще, кстати, она не сможет встретиться за кофе в четверг, у нее экскурсия с одной из дочерей. Элизабет ответила, что ничего страшного и они скоро увидятся. Следующую неделю никаких писем не было, и Элизабет отправилась, как обычно по четвергам, в «Старбакс». Только Китт так и не пришла. Элизабет не стала ни звонить, ни писать. Она просто продолжила приходить в «Старбакс» каждый четверг, садилась у окна и ждала подругу.

Сидя в суде, Элизабет вспоминала четверг перед взрывом, когда детектив Хейтс пошла в лагерь Генри и встретила там Китт. Элизабет тогда, как обычно, сидела в «Старбаксе» и думала о Китт. Они почти не виделись с тех пор, как Генри перешел в другую школу, только на ежемесячных встречах для мам аутистов, но Элизабет рассчитывала, что былая близость вернется на сеансах ГБО. Это по-своему произошло: они часами болтали в запертой комнате каждый день и наверстывали упущенное. Но сохранялась неловкость, ощущение, что они (точнее, она) чересчур усердно пытаются вернуть былую близость. А потом случилась эта ссора из-за йогурта, сразу после особо неловкого часа в камере, когда она пыталась просветить Китт о новых видах терапии и лагерях, а Китт вежливо кивала безо всякого энтузиазма. Элизабет раздражалась все сильнее, а в какой-то момент вообще вскипела и стала вести себя – как ни больно признавать – как грубая, заносчивая, лицемерная тварь. Она это знала, хотела бы остановиться, но накопленная боль уже вырвалась сквозь поры и было уже поздно.

Она опустила чашку кофе и решила: надо извиниться перед Китт, как следует, с глазу на глаз. На ГБО не получится (там они не оставались наедине), и она не могла просто заявиться к ней домой (слишком отчаянный, навязчивый шаг), но она могла позвонить Китт, сказать, что опаздывает, и попросить ее забрать Генри из лагеря (всего в одном квартале от лагеря ТиДжея). Потом она бы зашла за Генри домой к Китт, и они смогли бы поговорить. Она могла бы сказать, что сожалеет, что скучает. Быть может, излив горечь, она смогла бы создать истинную близость без сокрытой обиды. Она так и сделала и получается сама виноватой в том, что Китт подтвердила детективу Хейтс обвинения в жестоком обращении. Элизабет так и не смогла извиниться: когда она зашла за Генри, Китт выглядела расстроенной и заговорила о царапинах, отчего Элизабет запаниковала и сбежала, так что разговор по душам заменился минутной беседой у двери.

А теперь Китт мертва, и психолог-детектив дает показания, рассказывает, что именно та думала и говорила об Элизабет, своей ненормальной бывшей подруге.

– Когда Китт позвонила в день взрыва и сказала, что подсудимая (дальше цитата) «Так зла, что готова меня убить», говорила ли она что-либо еще? – спросил Эйб.

– Да. Она рассказала, что выяснила, что Генри собираются начать внутривенное хелирование, – ответила Хейтс и оглядела присяжных. – Хелирование – это внутривенное введение сильных препаратов, направленных на очищение организма от токсинов. Процедура одобрена к применению при отравлении тяжелыми металлами.

– У Генри было отравление? – спросил Эйб с уже знакомым выражением притворного удивления на лице.

– Нет, но некоторые верят, что металлы и пестициды в воздухе и воде вызывают аутизм и, очистив тело, можно исцелиться.

– Звучит оригинально, но разве это не врачам решать?

– Нет. Дети умирали от этого вида лечения, и подсудимая это знала. Она написала на форуме, но ни словом не обмолвилась педиатру Генри. Она прибегла к услугам натуропата из другого штата (это альтернативный вид медицины, непризнанный в Вирджинии), и заказала препараты по интернету. По моему мнению, ее действия подпадают под категорию «причинение вреда здоровью», поскольку она подвергла ребенка потенциально смертельному и секретному экспериментальному лечению.

– Китт объяснила, что именно в лечении так тревожило ее?

– Да, она рассказала, что Элизабет планирует сочетать его с другим, еще более экстремальным лечением, «Чудесной минеральной добавкой».

– Вы это узнаете, детектив? – спросил Эйб, подняв повыше прозрачный пакет с книгой и двумя пластиковым бутылочками.

– Да, я нашла это под кухонной мойкой у подсудимой. Это книга про «Чудесную минеральную добавку», инструкция по использованию последней причуды против аутизма, где нужно смешивать хлорит натрия с кислотой, которая как раз в этих двух бутылочках, чтобы получить диоксид хлора, – она посмотрела на присяжных. – Это отбеливатель. Смесь надо принимать внутрь, иными словами, пить отбеливатель, восемь раз в день.

– И подсудимая проделывала это со своим сыном? – спросил Эйб с возмущенным выражением на лице.

– Да, последнюю неделю до смерти. Она отметила в табличке в книге, что он плакал, у него болел живот и поднималась температура, тридцать девять и четыре, и его четыре раза рвало.

– Подсудимая записывала эти детали, как если бы ставила эксперимент на крысах?

Шеннон опротестовала вопрос, судья принял протест и велел только придерживаться фактов, но она увидела выражение на лицах присяжных: отвращение, ужас, мысли о садистских врачах-нацистах, пытающих узников, и это расходилось с ее собственными воспоминаниями: как она держала Генри, говорила ему, что все будет хорошо, как тяжело было разглядеть цифры на термометре, когда руки дрожали, а глаза застилали слезы.

– Это соответствовало показаниям Китт. Судя по всему, Элизабет сказала, что сейчас ей придется прервать курс добавки, потому что Генри от нее слишком плохо, а она не хочет, чтобы он пропускал занятия в лагере, но после лагеря она его продолжит, вместе с хелированием. Тогда ему могло стать сколь угодно плохо, и это бы не имело значения.

– «Сколь угодно плохо, и это бы не имело значения», – повторил Эйб с застывшим взглядом, словно он представил себе страдания Генри, а потом покачал головой. Китт в свое время сделала то же самое: покачала головой и повторила слова Элизабет, только возмущенным тоном. «Сколь угодно плохо, и это не будет иметь значения? Ты сама себя слышишь? У него все прекрасно. Зачем ты вообще делаешь всю эту ерунду?», – сказала Китт тогда вместо того, чтобы высказать обычные конфетные комментарии, из-за чего Элизабет разозлилась, и они сильно поссорились всего за десять часов до смерти Китт.

Это было не первое острое высказывание Китт в адрес Элизабет. Впервые Китт высказалась так на том памятном собрании мам аутистов, когда невролог из Джорджтауна повторно протестировал Генри и объявил, что «он более не соответствует критериям РАС». В праздничные стаканчики с разноцветными надписями «Ура!» разлили шампанское, все чокались, кто-то плакал – и не обязательно от радости. Она по собственным неконтролируемым слезам от чтения историй в стиле «мой сын чудесным образом излечился от аутизма» знала, что слезы исходят от смеси отчаяния («Чьему-то ребенку стало лучше, почему не моему?») и надежды («Чьему-то ребенку стало лучше, значит, и моему может стать»).

Кто-то принялся с ней прощаться, говорить, как им будет ее не хватать на собраниях. Тогда Элизабет заявила, что она не прощается, она планирует все продолжить: собрания, биомедицинское лечение, речевую терапию и все такое. И тогда Китт это сделала. Покачала головой на Элизабет, словно та сумасшедшая, и сказала с усмешкой: «Будь у меня ребенок, как у тебя, я бы валялась на диване и целыми днями ела конфеты».

Элизабет ощутила обиду, но попыталась улыбнуться. Старалась не обращать внимание на натужную легкость в голосе Китт, презрение в ее усмешке, напоминающее, как подросток закатывает глаза в ответ надменной мамаше. Она убедила себя, что Китт просто порывистая и саркастичная натура, говорит, не думая, не подозревая, как разъедают ее слова, а конфеты – это своеобразный, с намеком на веселье, способ поздравить Элизабет с тем, что она завершила марафон, который они начинали вместе, сказать, что она заработала право на отдых. Наслаждаться жизнью.

Проблема в том, что Элизабет не была убеждена, что она (точнее, Генри) действительно дошли до финишной черты. Отсутствие аутизма – это еще не нормальность. Даже сказанные доктором слова «Речь практически неотличима от речи нейротипичных сверстников» подтверждали, что Генри не стал обычным, но научился притворяться, как дрессированная обезьянка. Он умел сойти за нормального, но это была слишком хрупкая нормальность, державшаяся буквально на волоске.

В этом смысле ребенок, излечившийся от аутизма, схож с ребенком, находящимся в ремиссии по онкологии или вылечившимся от алкоголизма. Нужно все время быть начеку, улавливать малейшие отклонения от нормы, сигнализирующие возвращение болезни, и в то же время не докатиться до паранойи. Натужно улыбаться, когда все поздравляют с победой, а тревога скручивает внутренности и ты гадаешь, как долго продлится передышка.

Но Элизабет не могла высказать этого ни Китт, ни кому-то еще из мам аутистов. Было бы странно, если бы кто-то в ремиссии принялся жаловаться на риск умереть от рецидива тому, кто прямо сейчас умирает от рака. Жаловаться, не оценив, насколько ему повезло, насколько тревоги бледнеют в сравнении. Поэтому, когда Китт сказала про конфеты, Элизабет не стала возражать, что Генри может стать хуже. Не стала она тогда и говорить, как сильно до сих пор переживает. И поводов для этого немало. Например, отсутствие у Генри друзей в новой школе. Или его возвращения к старой манере смотреть в потолок и монотонно повторять одно и то же, когда он заболевал или нервничал. Каждый раз, когда Китт повторяла свою шутку (а ей, похоже, казалось, что она становилась все смешнее), Элизабет просто смеялась вместе с ней.

Но не в тот последний день. Утром в день взрыва по пути к машинам она рассказывала про «чудесную минеральную добавку», а Китт спросила, зачем она продолжает всю эту фигню. Потом высказала, что демонстранты в чем-то правы насчет нее, и выразила согласие, повторила свою фразу про конфеты. Только на этот раз никто не смеялся.

Элизабет промолчала. Она посадила Генри в машину, дала ему яблочные дольки и дождалась, пока Китт усадит ТиДжея. Когда Китт захлопнула дверцу, Элизабет сказала: «Нет, ты бы так не делала».

– Что я бы не делала?

– Ты не стала бы валяться на диване и есть конфеты круглыми сутками, если бы ТиДжей был как Генри. Родительство так не работает, и ты отлично это знаешь. Думаешь мамы типичных детей думают: «У моего ребенка нет особых потребностей, так что мне нечего делать. Заказать, что ли, леденцов из Парижа?» Поверь мне, я бы рада была поваляться с коробочкой конфет вместо того, чтобы заботиться о Генри. Какая мать об этом не мечтает? Но повод для волнения есть, ты нужна ребенку всегда. Если дело не в здоровье, то в школе, друзьях, чем угодно. Это не кончается. Неужели ты этого не знаешь?

Китт закатила глаза.

– Это же шутка, Элизабет. Фигура речи. Я лишь хочу сказать, что тебе можно чуть расслабиться, отвлечься от этой навязчивой идеи: «Я не смогу отдохнуть, пока мой ребенок не будет идеально нормальным».

– Не в твоем праве просить меня остановиться. Это так же, как если Тереза скажет тебе успокоиться потому, что ТиДжей может ходить.

– Бред, – выпалила Китт и повернулась, чтобы уйти.

Элизабет преградила ей дорогу.

– Подумай только. Если бы Роза проснулась завтра утром такой, как ТиДжей, это было бы чудом – ведь ради этого Тереза и возит ее на все терапии. Но разве это дает ей право запретить тебе делать все, чтобы улучшить его состояние?

Китт покачала головой.

– Расслабься уже. Это просто дурацкая шутка.

– Нет, я так не считаю. Ты злишься. Ты завидуешь, что наши сыновья начинали с одного и того же, но Генри стало лучше, а ТиДжею нет, и теперь ты пытаешься меня унизить и заставить чувствовать вину за то, что я оставила тебя позади. И знаешь что? Я чувствую себя виноватой, – в эти слова Элизабет вложила весь поток негодования, оставившего ей теплое покалывание. Вот наконец возможность высказать все: как она виновата, как ей не хватало Китт, как жаль, что она осуждала и ворчала.

Она открыла было рот, чтобы все это сказать, попросить прощения, но тут Китт прильнула к машине, закрыв лицо руками. Элизабет подумала, что Китт расплакалась, и пошла к ней, но Китт опустила руки. Слез не было. На лице смесь усталости и любопытства, выражение «поверить не могу, что говорю с этой ненормальной».

Китт посмотрела на нее, покачала головой и сказала:

– Все это такая чепуха. Ты что-то с чем-то, точно говорю. Поверить не могу.

Элизабет не нашлась, что ответить. Китт глубоко вздохнула и продолжила:

– Думаешь, я прошу тебя остановиться потому, что надеюсь, что Генри снова станет аутистом? За какую ненормальную тварь ты меня принимаешь? Я не ревную, не злюсь. Хочу ли я, чтобы ТиДжей говорил и выглядел нормальным, как Генри? Ну конечно, я же человек. Но я за тебя рада. Просто…

Китт снова вздохнула, на этот раз сжав губы, как йоги, собираясь с силами, чтобы сказать то, что хотела. Она посмотрела на Элизабет.

– Послушай, без шуток. Я знаю, ты много работала, чтобы вытащить Генри на его уровень. Но ты так долго трудилась, что уже не можешь остановиться. Может быть… – Китт закусила губу.

– Что? Может быть, что?

– Ты здорово потрудилась, чтобы стереть черты аутизма, и теперь у тебя остался просто Генри, тот мальчик, которым он и должен был быть. И может быть, тебе не по душе этот мальчик? Он немного странный, любит рассказывать о камнях и все такое. Он никогда не сможет слиться с толпой. И мне кажется, ты пытаешься превратить его в ребенка, которого хочется тебе, из ребенка, который у тебя есть. Нет идеальных детей, ты не сможешь сделать его идеальным, пройдя еще курсы терапии. Они опасны, и ему они не нужны. Это как продолжать химиотерапию, когда рак отступил. Ради кого ты все это делаешь: ради него или ради самой себя?

Химия, когда рак отступил. Детектив вчера вечером упоминала это, рассказывая о жалобе на жестокое обращение. Элизабет посмотрела на Китт:

– Это была ты.

– Что? Что я?

– Ты позвонила в Службу защиты детей и обвинила меня в жестоком обращении.

– Что? Нет. Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Китт, но Элизабет поняла по ее лицу, по тому, как мгновенно покраснела ее шея, как отрывисто звучали слова, как запрыгал взгляд, избегая лица Элизабет, что Китт обо всем знает. Предательство, смущение, смятение сдавили горло Элизабет, заставили пятна плясать перед глазами. Она не могла оставаться больше ни секунды. Она побежала в машину, хлопнула дверью и умчалась, оставляя позади вихри пыли.

Янг

Она не могла найти машину. Ее не было на парковочных местах для инвалидов перед зданием суда, не было и на улице. Пак ничего не сказал, только покачал головой, словно она была рассеянным ребенком, и он уже устал ворчать.

– Как можно забыть, где машина? Ты же всего пару часов назад припарковалась, – удивлялась Мэри.

Янг закусила губу и промолчала. В голове вертелись вопросы и обвинения, как шарики в лототроне, но сейчас, на улице, когда рядом дочь, не время для всех этих слов.

Она нашла машину далеко на платном парковочном месте. Янг помахала остальным, чтобы подходили, и заметила бумажку под дворником на стекле. Штраф? Она поняла, что не оплачивала парковку. Но она и не помнит, чтобы здесь парковалась. Янг прошла мимо зловонного ряда мусорных баков, загородила Паку зонтиком обзор и взяла бумажку: 35$.

С тех пор, как она нашла списки квартир в Сеуле: пока ехала обратно в Пайнбург, заходила в зал, сидела и слушала показания детектива Хейтс, прошли три часа, и все это время она чувствовала себя как во сне. Не в хорошем сне, где случается много всяких чудесных мелочей, но и не в кошмаре, а в таком сне, который не отличишь от реальности, но где все перекосилось ровно настолько, чтобы потерять ориентацию. «Как здорово, что вы возвращаетесь», – было написано в записке от риэлтора. Переезд в другую страну, и ни слова жене. Или он планировал бросить ее? Может, ради другой женщины? Или права адвокат Элизабет, и он продумывал мгновенный побег? Что лучше, когда твой муж изменник или убийца?

Она должна поговорить с Паком. Ей необходимо с ним поговорить, чтобы перестать прокручивать один сценарий за другим. Во время перерыва в заседании он извинился за то, что не сообщил ей об увольнении. Он говорил, что не хотел рассказывать, что выкладывается на двух работах, не хотел тревожить ее, но все же ему следовало рассказать. Искренность Пака напомнила ей, что он наломал дров, но все же остался неплохим человеком. Она должна показать ему то, что нашла: просто, не осуждая, не обвиняя, и дождаться объяснений.

Ю-бо, – следует сказать ей, используя корейское слово «супруг», как и подобает хорошей жене, – зачем ты спрятал сигареты в сарае?

Ю-бо, что ты делал в «Центре праздника» в день взрыва?

Ю-бо, чем ты занимался, когда оставил меня в ангаре одну?

Чем больше она размышляла, тем больше осознавала, что сама виновата в незнании ответов на эти вопросы. Она до сих пор так и не получила четкого ответа даже на последний, самый важный из всех. О том, что именно он делал перед взрывом. Она слишком много размышляла и решала, как подойти к этому вопросу, как выяснить у Пака, что именно он делал на самом деле, какие действия включало его «присмотреть за демонстрантами».

Янг запихнула штраф за парковку поглубже в сумочку и застегнула ее. Она помогла Паку забраться в машину, убрала кресло и завела мотор, чтобы ехать домой, где уже вечером она наконец-то задаст вопрос, который из страха и по глупости не задала за прошедший год.

К восьми вечера Янг и Пак наконец остались наедине. Обычно Мэри ходила погулять по лесу после обеда, но лил дождь, так что Янг дала Мэри тридцать долларов и сказала, что сегодня ей последний день семнадцать лет и пусть возьмет машину и поедет погулять с друзьями. Сумма, которую она ей дала, означала, что следующий месяц придется еще сильнее на всем экономить, но возможность больше не ждать того стоила. К тому же восемнадцатилетие – это важный рубеж. Они не могли позволить себе сходить в ресторан или купить подарок, но хоть что-то.

Когда она зашла в комнату с пакетом из сарая, Пак сидел за столом и читал газету, которую взял в суде. Он поднял глаза и отметил, что Янг промокла. Видимо, дождь все еще идет… Она и сама его не замечала, не чувствовала, как капли падают, впитываются в кожу, когда ходила в сарай и потом проверяла пакет, чтобы убедиться, что списки квартир все еще на месте, что они не привиделись ей в приступе тошноты. Было странно, что она не заметила сама, но теперь, когда Пак сказал о дожде, она поняла, что ее донельзя раздражает промокшая насквозь одежда. Пакет с уликами у ног, обвинения комом застряли в горле, а она может думать только о мокром, грубом нейлоне блузки, прилипшем к коже, отчего так хотелось чесаться.

– Ты хочешь что-то мне показать, – Пак отложил газету.

Янг на мгновение замешкалась, размышляя, как он догадался, что она что-то нашла, но тут увидела собственную сумочку нараспашку и выглядывавший из нее штраф за парковку.

Она уставилась на мужа, который смотрел на нее как родитель на нашкодившего ребенка. По шее поползла горячая волна, злость росла, в его лице не читалось ни намека на извинения за то, что он рылся в ее вещах. Янг подошла к столу и схватила сумку.

– Ты копался в моей сумке?

– Я видел, как ты прятала ее в машине. Тридцать пять долларов – это большая сумма. Как ты могла сделать такую глупость? – Пак говорил вежливо, но недобро. У него был голос родителя, наставляющего и ругающего детей, где напускная мягкость прикрывает гнев.

Он злился. Она это ясно видела. После того, что сегодня случилось, того, как она узнала о его годах лжи прямо на заседании суда вместе с чужими людьми, он на нее злился. Внезапно весь разговор показался странным, беспокойство о том, как завести речь о жестянке, нелепым. Она не знала, то ли ударить его, то ли рассмеяться.

– О чем я думала? – спросила она. – Посмотрим, о чем это я могла думать вместо парковки, – она достала пакет, и ее охватил прилив силы, пронзивший и успокоивший ее. – Наверное, вот об этом, – она бросила жестянку на стол. Та зазвенела. – И обо всем прочем, что ты от меня прятал.

Пак уставился на жестянку, потом протянул к ней руку. Он мигнул, когда указательный палец коснулся уголка, и быстро отдернул его, словно касался привидения, а оно оказалось плотным.

– Откуда она у тебя? Как?

– Я нашла ее там, где ты ее спрятал. В сарае.

– В сарае? Но я отдал ее… – он посмотрел на жестянку, потом в сторону. Глаза бегали из стороны в сторону, словно он мучительно что-то припоминал. Лицо сморщилось от столь искреннего замешательства, что Янг подумала, уж не считает ли он вправду, что отдал ее тогда Кэнгам.

Пак помотал головой.

– Наверное, я забыл им ее отдать, поэтому она и оказалась среди вещей. Ну и что? У нас хранилось сколько-то старых сигарет, мы о них не знали. Это неважно.

Звучало правдоподобно. Только вот жвачка, освежитель, списки квартир – все это доказывало, что он использовал пакет, чтобы прятать вещи прошлым летом. Нет, Пак сейчас лжет, как и в кабинете Эйба. Она вспомнила холодок, который ощутила, увидев, как убедительно он может настаивать на правдивости заведомо лживых слов. Теперь он продолжал в том же духе и надеялся одурачить ее.

Пак, видимо, принял ее молчание за согласие и отодвинул жестянку.

– Отлично, с этим решено. Выбросим и забудем, – сказал он и поднял штраф за парковку. – А теперь перейдем…

Она вырвала у него листок и порвала.

– Штраф? Штраф – это ерунда. Просто деньги, заплатил и готово. В отличие от этого, – она подняла жестянку, встряхнула ее, так что содержимое зазвенело, потом резко положила и раскрыла. – Видишь сигареты? Марки «Кэмел», ровно как та, при помощи которой кто-то убил наших пациентов на нашей территории. А еще жвачка и освежитель, ими обычно скрывают запах. Все это спрятано у нас в сарае. Думаешь, это ерунда, при том, как ты весь день клялся в суде, что больше не куришь? Это не ерунда. Это улики, – заявила она и бросила на стол папку с документами от риэлтора. – А представляешь, какие выводы юристы сделают из вот этого? Что скажут присяжные, если узнают, что прямо перед взрывом ты втайне планировал переезд в Сеул?

Пак поднял папку и уставился на обложку.

– Я твоя жена, – сказала она. – Как ты мог скрыть такое от меня?

Он пролистал документы, глаза метались по страницам, словно пытаясь осознать написанное, уловить хоть какой-то смысл.

Видя взгляд Пака, пустой и неуверенный, Янг почувствовала, как гнев уходит, сменяется тревогой. Врачи предупреждали, что в будущем могут проявиться новые симптомы. Неужели повреждения затронули мозг, и он забыл о списках?

– Ю-бо, что не так? Расскажи! – сказала она.

Пак взглянул на лицо Янг, на ее руку, словно позабыл, что она стояла рядом. Он нахмурился, потом глубоко выдохнул.

– Извини. Просто дурацкая голубая мечта. Поэтому я ничего не рассказал.

– Что не рассказал? – спросила она. К ней снова подступила тошнота. Она ожидала, что правда принесет облегчение, она поймет, что не выдумала все сама. Но теперь, когда он с видом раскаяния сознается, она мечтает вернуться на несколько секунд назад, когда ее подозрения еще не подтвердились и злость была беспочвенной.

– Извини, – сказал он. – За то, что не выбросил сигареты. Знаю, я должен был бросить курить, да я и бросил, я больше не курил, но мне нравилось держать сигарету в руке. Когда меня что-либо беспокоило, это помогало… просто ощущение, запах. Они так сильно пахли, даже если не раскуривать, что я купил освежитель и жвачку. Я не хотел, чтобы ты узнала, потому что… потому что это было так глупо. Проявление слабости.

Он посмотрел прямо ей в глаза взглядом, полным боли и мольбы.

– А что с квартирами?

– Ну… – он потер лицо. – Это было не для меня. Просто… дела шли хорошо, и я подумал, не сможем ли мы помочь моему брату перебраться в Сеул. Ты же знаешь, как он об этом мечтает, – покачал он головой. – Но ты видела цены. Я сказал ему, что у нас не получится, и тема была закрыта. Я собирался все выбросить, но после взрыва вылетело из головы, – он снова вздохнул. – Мне следовало все рассказать, но я хотел сначала узнать цены. А потом уже нечего стало рассказывать.

– Но риэлтор пишет, будто ты возвращаешься в Корею.

– Ну конечно я так ей сказал. Если бы я сказал, что просто интересуюсь, у нее не было бы стимула мне помочь.

– Получается, ты не собирался переезжать обратно в Корею?

– Зачем? Мы столько вложили, чтобы оказаться здесь. Я даже сейчас хочу остаться здесь. А ты разве нет?

Лицо у него слегка перекосилось влево, глаза расширились от удивления. Так щенок смотрит на хозяина, и ей стало стыдно за устроенный допрос.

– А «Бухтаплаза»? – спросила она. – Я знаю, что ты не ездил в «Уолгрин» за присыпкой. Я помню, ты взял кукурузный крахмал.

Он накрыл ее руку своей.

– Я думал рассказать, но хотел защитить тебя. Я не хотел, чтобы тебе снова пришлось лгать ради меня, – он опустил глаза и провел пальцем по зеленоватым венам у нее на руке. – Это я купил шарики в «Центре праздника». Я хотел избавиться от демонстрантов. Я подумал, что если устроить замыкание и обвинить их, то полиция их заберет.

Комната закачалась. Она так и думала, заподозрила в тот момент, когда увидела шарики на фотографии, но ее все равно поразило его признание. Странно: вот он, ее муж, признался, что сокрыл от нее свое преступление, но это не вызвало у нее отторжения, ей стало легче, чем весь день. Он не обязан был признаваться. У нее не имелось никаких доказательств, только подозрения, он легко мог что-нибудь выдумать, но все же предпочел честность. Это придало ей надежду, что, возможно, и все остальное, сказанное им сегодня вечером, – правда.

– Ты поэтому ушел из ангара тем вечером? – спросила она. – Что-то пошло не так с шариками?

Он кивнул, закусив губу.

– Извини, нельзя было оставлять тебя одну. Но позвонили из полиции и сказали, что скоро приедут, чтобы снять с шариков отпечатки пальцев, чтобы у меня были доказательства вины демонстрантов, и их можно было привлечь к ответственности. И тут я понял, что не протирал шарики, а я не хочу, чтобы они обнаружили мои отпечатки, так что я пошел за ними. Я думал, это займет не дольше минуты, но сначала у меня не получалось их снять, а потом я заметил демонстрантов, испугался, что они могут что-нибудь натворить, и тогда позвонил тебе, сказал, что смогу вернуться только когда закончится последний сеанс.

– Поэтому Мэри была с тобой, она помогала? Она обо всем знала?

– Нет, – ответил он, и Янг почувствовала, будто камень с сердца упал. Одно дело, когда у мужа есть секреты, другое – когда он посвящает во все вашу дочь.

– Я просто попросил ее помочь мне снять шарики, – сказал Пак. – И она мне помогала, отыскала в сарае палки, чтобы дотянуться. Я даже пробовал поднять ее.

Янг посмотрела на сложенные на столе руки.

– Ю-бо, – сказал Пак. – Извини. Надо было раньше все рассказать. Больше я ничего не стану скрывать.

Она посмотрела ему в глаза и кивнула. Все его слова звучали осмысленно, наконец между ними не было лжи. Да, он совершил сомнительные поступки: соврал про работу в Сеуле, спрятал жестянку с сигаретами, не рассказал о шариках. Но все это мелкие проступки, нехорошие, но безвредные. Как белая ложь. У него действительно были четыре года работы в сфере ГБО в Сеуле, хотя и не в одном и том же месте, но какая разница? И что менялось от того, что он прятал коробочку с сигаретами, если он всего лишь смотрел на них, затыкал ими свои мысли? Сложнее с шариками, ведь если бы не короткое замыкание, он бы остался тем вечером в ангаре, сам выключил бы кислород и быстрее открыл бы люк. Но все же, огонь разожгла Элизабет, она несет ответственность за весь причиненный ущерб.

Янг коснулась пальцев Пака, сплетая их воедино. Она убедила себя, что зря сомневалась в муже. Но даже сказав, что поверила, что простила, что доверяет ему, она не могла понять, отчего у нее тяжело в душе, что кажется ей неправильным в его рассказе, что за мелочь скребется на задворках сознания, как долгоносик в мешке риса.

Только поздно ночью, лежа в кровати и вспоминая его рассказ как картинки из видео, она поняла, что не сходилось.

Если Мэри с Паком достаточно долго были вместе рядом со столбом, то почему сосед видел только одного?

Мэтт

Дождь его достал. Раньше, когда Жанин везла их домой, погода вообще напоминала ураган, но это было не так плохо. Быстрый, яростный стук тяжелых капель по машине был столь выраженным, что даже гром сквозь него прослушивался с трудом. Но столь массированное наступление непогоды в его удивляющей активности в какой-то мере даже успокаивало Мэтта. Он положил руку на люк в крыше над головой, представив себе давление воды, ударяющейся ему в кожу, щекочущей нервные окончания под толстыми шрамами так, чтобы он что-то почувствовал. Но когда они добрались до дома, ураган успокоился, теперь дождь просто накрапывал, шлепался об окошко в ванной, своей ненавязчивой мелодией заползал в вены, раздражал шею и плечи.

Он засунул руку под рубашку и потер кожу, большего он сделать не мог, ногтей у него не осталось. Забавно, он всегда считал ногти бесполезным рудиментом, и вот теперь ему их остро не хватает, чтобы впиться в собственное тело и поскрести. Он потер сильнее, надеясь, что это поможет, но гладкие шрамы на пальцах просто скользили по влажной коже, только усиливая зуд, дошедший по рукам уже до кистей, зарывающийся под непроницаемый слой шрама. Вдруг проступили укусы комаров со вчерашнего вечера у ручья, волдыри на руках стали алыми, как маки в поле.

Мэтт разделся и включил душ в режим массажа. Он зашел, мощная струя холодной воды пронзила его, подобно бомбе уничтожая зуд. Он сделал воду теплее, сунул голову под душ и попытался превратить рой мыслей в четкий список. Жанин любит списки, составляет их, даже когда они ссорятся (обсуждают, поправила бы она), чтобы доказать, что ее позиция логична и справедлива. «Я ни в чем тебя не обвиняю, – как-то сказала она. – Просто перечисляю факты. Вот, что мне известно. Факт первый: бла-бла-бла. Факт второй: бла-бла-бла.» У нее список фактов действовал отлично, ему сейчас надо было подойти с осторожностью и следовать ее методу. Он закрыл глаза и дышал, пытаясь сконцентрироваться на том, что ему известно: ни вопросов, ни домыслов, только пронумерованные факты.

Факт #1: Перед взрывом Жанин как-то выяснила, что записки ему писала Мэри, а не интерн в больнице.

Факт #2: Жанин была на «Субмарине Чудес» за полчаса до взрыва.

Факт #3: Жанин злилась, она поссорилась с Мэри, соврала ей (заявив, что он пожаловался ей на домогательства Мэри).

Факт #4: Жанин швырнула в Мэри сигареты «Кэмел», спички из «7-Элевен» и скомканный листок с логотипом «Эйч-Март» (связанный факт #4А: Элизабет утверждает, что она нашла тем же вечером в том же лесу сигареты «Кэмел», спички из «7-Элевен» и скомканный листок с логотипом «Эйч-Март».)

Факт #5: Жанин ни разу ему об этом не рассказывала. И ему, и полиции, и Эйбу она сказала, что весь вечер, когда произошел взрыв, она провела дома.

Больше всего его раздражал этот последний факт, ее секреты и ложь. Целый чертов год прошел, а она ни словом не обмолвилась о пачке сигарет, которые достала из его машины или карманов, или где еще она могла их найти, и фактически передала из рук в руки убийце. Все это время она позволяла ему делать вид, что эта история с сигаретами не имеет к нему никакого отношения, притворялась, что она не знает, что он притворяется. Боже.

Чертов список. Чертовы факты. Пора задавать вопросы. Что Жанин было и не было известно о них с Мэри? Когда она вообще все выяснила, и почему не пришла к нему? Зачем, ради всего святого, было за его спиной идти выяснять отношения с подростком, швырять мусор ей в лицо? Когда Мэри убежала, Жанин просто оставила предметы на земле, так что любой мог найти? Или она… могла ли Шеннон быть права, что кто бы ни выкинул предметы, он и является убийцей, могла ли она быть этим кем-то? Только зачем? Чтобы причинить боль ему? Мэри? Обоим?

Мэтт взял мочалку. Укусы комаров сводили его с ума, теплая вода пробудила их, каждая клеточка мозга молила хоть чем-то, чем угодно, вгрызться в кожу, расчесать волдыри, пока не пойдет кровь. Он тер, сильно и быстро, наслаждаясь ощущением мочалки, кусающей кожу, мятным ароматом мыла.

– Милый, ты здесь? – дверь душа приоткрылась.

– Я почти закончил, – ответил он.

– Эйб пришел, – Жанин выглядела напуганной, на лбу проступили извилистые морщины. – Сказал, ему надо немедленно с тобой поговорить. Выглядит расстроенным. Кажется, – она поднесла руку ко рту и принялась кусать ногти, – он узнал.

– Узнал что? – спросил Мэтт.

– Сам знаешь, что, – Жанин посмотрела прямо ему в глаза. – Про сигареты. Про тебя и Мэри.

Жанин оказалась права. Эйб был в возбуждении. Он пытался скрыть его, улыбаясь, поздоровался с Мэттом за руку (Мэтт терпеть не мог рукопожатия, ненавидел взгляд отвращения и любопытства, которое появлялось на лицах людей прежде, чем их нормальные руки косались его изуродованной, но это лучше, чем неловкость, если он притворится, что не заметил протянутой руки), но вел себя дергано, и голос не предвещал ничего хорошего, когда он сказал, что они должны поговорить наедине, сначала с Мэттом. Наверное, Жанин права, Эйб узнал о них с Мэри, как они курили, все это. Что еще заставило бы Эйба так смотреть на него (точнее, избегать взгляда), как будто он подозреваемый, а не главный свидетель.

Оставшись наедине, Эйб сказал:

– Мы вычислили, кто звонил с вопросами о поджоге.

Мэтт едва сдержался от шумного выдоха: дело все-таки не в Мэри. Облегчение, которое он испытал, заново показали Мэтту, каким он был дураком, творя нечто, что могло навлечь на него столько позора при малейшем риске быть обнаруженным.

– Отлично, и кто же это? Пак?

Эйб сложил руки домиком и поднес к подбородку, посмотрел на него, словно принимая решение.

– Мы к этому еще вернемся, но сначала я хочу, чтобы вы посмотрели на это, – он положил перед ним лист бумаги. – Это счет, по поводу которого вы отвечали на перекрестном допросе, тот, где есть запись о звонке в страховую. Взгляните на номер телефона и время каждого звонка и сообщите, если вы не узнаете какие-то звонки.

Мэтт просмотрел список. В основном звонки в голосовую почту, в больницу, на работу, Жанин. Один звонок в центр репродукции, что было необычно (этими вопросами занималась Жанин), но не чересчур, он мог и сам позвонить, если опаздывал.

– Нет. Единственный звонок, который выделяется, это звонок в страховую.

Эйб передал ему второй документ: снова счет, только без верхней строки с датой и номером телефона.

– А здесь? Что-нибудь бросается в глаза? – спросил Эйб.

Как и на первом листе, здесь были звонки на его автоответчик, в больницу, на работу, на работу Жанин.

– Нет, ничего странного, – ответил Мэтт.

– Если не учитывать звонок в страховую, можете ли вы сказать, что один из списков больше похож на звонки, которые вы совершаете в течение дня?

Мэтт еще раз просмотрел списки.

– Наверное, второй, я обычно не звоню в центр репродукции. А что? В чем дело?

Эйб коснулся листов на столе.

– Это выписки за один и тот же день. Это – он постучал по второму, – запись звонков с телефона Жанин, а не вашего.

Мэтт переводил взгляд с одного листа на другой. Что-то в словах Эйба «не вашего» звучало загадочно, с тем оттенком «Ага, попались!», к которому он так охотно прибегал в суде, и Мэтт чувствовал, что это важно, но соображать было тяжело. Что же он упустил?

– Насколько я понимаю, у вас одинаковые телефоны-раскладушки, и вы однажды их перепутали, как раз когда-то в районе дня звонка в страховую, верно?

Да? Вот в чем сложность с восстановлением событий прошлого: сейчас 21 августа 2008 стал Очень Важным Днем, днем Звонка, но тогда это просто был обычный день, наполненный теми же делами и консультациями, что и любой другой. Ну кто запомнит, перепутали они телефоны в тот день или в любой из многих похожих? Это, конечно, неудобно, но не стоит того, чтобы навечно отложиться в памяти.

Мэтт покачал головой.

– Я понятия не имею, когда именно это случилось. Да и какая разница… Постойте, вы намекаете, что… Жанин могла звонить в страховую?

Эйб промолчал, просто смотрел на него отстраненным, ничего не выражающим взглядом.

– Вам это сообщил парень из клиентской службы? – спросил Мэтт. – Расскажите. Немедленно.

Эйб прищурился.

– Звонил не Пак. Звонивший говорил на нормальном английском, без акцента. У них тогда проходило какое-то исследование в целях маркетинга, и они обязаны были записывать любые подобные странности.

Мэтт покачал головой.

– Да нет. Это не может быть Жанин. У нее повода не было. Зачем ей звонить?

– Ну, будь вы Шеннон Ог, вы могли бы сказать, что она сговорилась с Паком, чтобы получить 1,3 миллиона долларов, и позвонила, чтобы убедиться, что страховая заплатит, если они реализуют свой план, подожгут ангар и обвинят во всем третье лицо.

Мэтт посмотрел Эйбу в глаза, тот даже не мигал, словно боялся упустить малейшую деталь его реакции.

– А вы? Вы что скажете? – спросил Мэтт.

Губы Эйба расслабились в полуулыбке или ухмылке, Мэтт не мог сказать наверняка.

– Естественно, все зависит от того, что можете рассказать вы и Жанин. Но я надеюсь, что смогу обвинить Шеннон в типичной театральности. Просто напросто супруги перепутали телефоны, а жена совершала стандартные деловые звонки, один из которых случайно оказался звонком в страховую, чтобы проверить их работу для дела, которое она ведет в роли медицинского консультанта.

Мэтта напугало, как эти юристы умеют взять набор фактов и перевернуть их с ног на голову. Не то чтобы в медицине такого не бывало, два доктора могли поставить прямо противоположные диагнозы при одинаковых симптомах, такое постоянно случалось. Но доктора хотя бы пытались установить правду. У Мэтта сложилось ощущение, что правда волновала Эйба лишь в той мере, в какой она не противоречила его теории, но не более того. Любые новые улики, не встраивавшиеся в картинку, не могли заставить его изменить свою позицию, а только требовали поверхностного объяснения.

– Итак, я спрошу еще раз, – сказал Эйб. – Вы случайно перепутали телефоны 21 августа 2008 года? Позвольте напомнить, что вы сами сказали, что список звонков с номера Жанин, – Эйб коснулся второго листа, – больше похож на ваши обычные звонки.

Вопрос все подтвердил. Эйб не говорил о том, чтобы установить правду, но пытался навести его на то, чтобы он поддержал ту версию событий, которая позволит отбросить в сторону Мешающие Улики. Его бесило, что он стал пешкой под управлением Эйба. Но если он не пойдет на поводу, Эйб начнет задавать новые вопросы к Жанин и о Жанин, а этого допустить нельзя. Мэтт кивнул.

– Навреное, мы действительно перепутали телефоны 21 августа.

– Я могу предположить, что, будучи консультантом и свободно говоря по-английски, Жанин брала на себя многие деловые вопросы, в том числе и вопросы страхования. Это соответствует вашим воспоминаниям?

– Да, – ответил Мэтт. – Соответствует.

Он вышел на улицу и посмотрел на тени на занавесках, отбрасываемые Эйбом и Жанин, сидящими друг напротив друга за столом, как соперники в шахматной игре. Дождь был слабым и ленивым, повторяя его собственное состояние. Казалось, будто облака устали от грома и теперь впали в забытье, лишь иногда пуская теплую слюну. Мэтт ненавидел летнюю морось после урагана, ему неприятно было то, какой набухшей и липкой становилась кожа. Но сегодня вечером эта жалкая погода казалась уместной. Туманный воздух тяжело ложился в легкие, притягивая его к земле.

Ему вполне хватало того, что он знал раньше: прямо перед взрывом Жанин была поблизости и держала в руках орудие убийства, сгорая от ярости. Но добавьте сюда Факт #6, любезно предоставленный Эйбом: это она позвонила в компанию, где застрахована «Субмарина Чудес» и спросила об условиях покрытия страховки от пожара всего за неделю до того, как пожар уничтожил предприятие. Вот черт!

Когда он увидел, как тени встали и вышли из комнаты, а потом услышал скрип закрывающейся входной двери, у него мелькнула мысль сбежать, ведь насколько легче и приятнее окажутся следующие несколько часов, если просто сесть в машину и покататься по кольцевой дороге под оглушительный рокот. Но вместо этого он пошел в кухню, не удосужившись снять ботинки, как просила его Жанин, достал из холодильника Танкерей и хлебнул. К черту ботинки, к черту чашку.

Ледяная жидкость прошла вниз, обжигая горло и устраиваясь в горячем бассейне живота. Почти мгновенно тепло разлилось по телу до кончиков пальцев, клеточка за клеточкой, как эффект домино: длинный сложный узор из тысячи костяшек, падает одна деталь за другой, но так быстро, что между падением первой и последней проходит лишь пара секунд.

Мэтт еще раз поднес бутылку ко рту, когда вошла Жанин.

– Поверить не могу, что ты это сделал, – сказала она.

Он медленно отставил бутылку. Язык покалывало, он почти онемел.

Жанин отобрала у него бутылку и резко поставила на стол, он поморщился от громкого звона стекла о гранитную столешницу.

– Эйб сообщил: ты утверждаешь, что это я позвонила в страховую. Какого черта ты говоришь такое, тем более прокурору? Как ты вообще мог такое подумать?

Мэтт думал было возразить, объяснить, что он не совсем это сказал, только, что есть такая возможность, но какая разница? Зачем ходить вокруг да около, если можно сразу перейти к делу? Он посмотрел на Жанин, набрал воздуха в легкие и сказал:

– Я знаю, что ты делала вечером перед взрывом. Ты встречалась с Мэри.

Ощущение, что он листает книгу по распознаванию эмоций, по которой Элизабет занималась с Генри, где каждая картинка отражала одну эмоцию. Потрясение. Паника. Страх. Любопытство. Облегчение. Все промелькнуло на лице Жанин и наконец оставило последнее чувство: обреченность. Она отвела взгляд.

– Почему ты мне не рассказывала? – спросил Мэтт. – Ни слова за целый год? О чем ты думала?

Лицо Жанин изменилось. Защитная маска слетела, ей на смену пришло совершенно иное выражение, казалось, перед ним уже другой человек. Как бык, готовясь к нападению, опускает подбородок, сужает зрачки и приобретает совсем иной вид, так и Жанин мгновенно изменилась, почувствовав, что сдерживаемый гнев вскипел и готов воспламениться.

– Это ты мне говоришь, как себя вести? Да ты серьезно? А как насчет твоих сигарет и спичек, записок, которые ты писал несовершеннолетней девчонке? Ты как-то не спешил прийти ко мне облегчить душу. Так кто тут хранит обличительные тайны?

Слова Жанин сосульками пронзали окружавшее его алкогольное тепло. Конечно, она права. Кто он такой, чтобы строить из себя добродетель? Это он все начал, прятки, ложь, секреты. Он почувствовал, как каждый мускул сдулся и опал, от бровей и до икр ног.

– Ты права, – сказал он. – Мне давно следовало все рассказать.

Его притворное извинение, кажется, выпустило гнев Жанин, морщины вокруг бровей смягчились по краям.

– Так расскажи. Все.

Забавно, он страшился того момента, когда ему придется рассказать ей о Мэри, и вот, момент настал, а ему было так легко. Он начал с правды, поведал ей, как нервничал из-за всей этой истории вокруг бесплодия, как спонтанно купил сигареты, возможно, в знак протеста. Это признание ослабляло его позицию в споре, да и в браке в целом, но ложь такая штука: если что-то действительно нужно спрятать, то необходимо замаскировать это зернами постыдной правды. Как же легко оказалось закрепить ложь среди эпизодов уязвленной гордости, а потом переплести детали, чтобы создать достоверный рассказ. Он сказал, что Мэри застала его курящим у ручья, и он разрешил ей тоже взять сигарету, хотя она еще маленькая (правда), что он чувствовал себя виноватым (правда, хотя дело и не в курении) и решил больше так не делать (ложь), а потом она попросила его купить еще сигарет для нее и ее друзей (ложь), и она стала оставлять ему записки, в которых просила встретиться (правда), принести ей сигарет (ложь), но он не обращал на них внимания (ложь), он получил, наверное, с десяток записок (правда), когда наконец решил положить всему конец (правда, хотя, опять же, дело не в курении) и отправил ей ту последнюю записку, в которой хотел со всем покончить и просил встретиться тем вечером в четверть девятого (правда).

– Получается, сигареты, которые я нашла – те самые, которые ты купил в первый день? – спросила Жанин.

Мэтт согласился, да, конечно, он купил всего одну пачку (ложь). А потом сказал то, что было правдой в наибольшей и наименьшей степени одновременно:

– По крайней мере, это было только один раз.

Правда здесь заключалась в том, что «это» случилось всего один раз, жуткий, унизительный, когда они отмечали день рождения Мэри, и она споткнулась и упала на него. А если вести речь о курении, это было ложью.

Он договорил, и Жанин с минуту молчала. Она сидела по другую сторону стола и смотрела на него, не говоря ни слова, словно пытаясь прочитать что-то у него на лице. Он не отводил взгляд, смотрел ей прямо в глаза, словно спрашивая, рискнет ли она не поверить ему. Наконец она отвела взгляд и сказала:

– Почему ты не рассказал обо всем вечером накануне взрыва, когда я нашла ту записку?

– Ты ее знаешь. Мы дружим с ее родителями, и ты могла посчитать своим долгом им все рассказать, а мне не казалось это такой серьезной вещью. Досадно, да, но… – он пожал плечами. – А как ты узнала? В смысле, что это не интерн?

– На следующий день я проходила мимо твоей машины на больничной парковке и увидела записку на сиденье с просьбой о встрече в 20:15.

Ерунда. Он не мог оставить записку на видном месте. Готов поспорить, что она все утро копалась в его карманах, письмах и даже мусоре.

– Учитывая, что сеанс ГБО заканчивается после восьми вечера, я поняла, что круг людей, с кем ты мог бы встречаться, ограничен. Уж точно не интерн в больнице. Тогда я покопалась в машине и нашла еще одну записку, упоминавшую подготовительные курсы. Тогда все стало ясно.

Он помнил эту записку. Мэри обычно оставляла листки под дворником, но в тот день лил дождь, и она воспользовалась запасным ключом, хранившимся в магнитном держателе под днищем машины, и прикрепила бумажку к рулю. Она нарисовала на ней улыбающуюся рожицу, и он еще посмеялся над ее юностью и невинностью.

– Так почему же ты не пришла поговорить со мной? – спросил Мэтт аккуратно и мягко, чтобы вопрос звучал как простое любопытство, а не обвинение.

– Сама не знаю. Наверное, я не знала, что происходит, поэтому поехала посмотреть. Но сеанс задерживался, и она была там одна, так что я… – Жанин уставилась на свои руки, водя указательным пальцем одной руки по линиям на ладони второй, как предсказательница. – А как ты узнал?

– Я ездил поговорить с ней вечером. Эйб упомянул, что она будет давать показания, а я целый год с ней не общался и решил выяснить, что она собирается рассказывать, понимаешь?

Жанин медленно кивнула, почти неуловимо, и ему показалось, что он заметил облегчение, проскользнувшее по ее лицу при словах, что он весь год не общался с Мэри.

– Я думала, она ничего не помнит, – сказала Жанин. – Так Янг говорила.

– Она могла забыть взрыв. Но она отлично помнит твое, – Мэтт запнулся, подыскивая слово, – посещение тем вечером. Она рассказала мне только потому, что думала, я и так знаю.

Мэтту очень хотелось спросить «Какого черта ты мне не рассказала?», но он буквально проглотил эти слова, рвавшиеся из его горла. Он быстро выучил, что ссоры в браке – как качели. Надо осторожно отмерять обвинения. Если накидать сразу много на одного человека, дать качелям опуститься до земли, он может просто встать и уйти, и ты полетишь об землю.

Жанин грызла кожу вокруг ногтей. Через некоторое время она сказала:

– Я не видела в этом необходимости. В том, чтобы тебе рассказывать. Люди погибли, ты получил ожоги, она в коме, а записки и наш разговор казались такой глупостью. Мелочь. Казалось, это уже не имеет никакого значения.

Только вот ты там была, на месте происшествия, во время происшествия, с орудием в руках, подумалось Мэтту. Полиция может решить, что это важно.

Словно угадав его мысли, поняв, как звучало ее оправдание, Жанин сказала:

– Когда полиция принялась говорить о сигаретах, я подумала было рассказать, но что я могла сказать? Я проехала целый час, чтобы попросить девочку-подростка перестать заваливать моего мужа записками? Ах да, еще, перед уходом, я дала ей сигареты и спички, возможно, те самые, которые потом послужили причиной взрыва.

Дала. Хотя его удивляло, как Жанин заставила прозвучать все так, словно она не швырнула эту гадость, а подарила, он понял, что в выборе слова есть кое-что поважнее. Дала означало, что получатель, Мэри, взяла предметы.

– Постой, после того, как ты, хм, дала ей все это, она их уронила? Или ушла, оставив рядом с тобой? Или ты ушла, оставив ее с этими предметами?

Алкоголь плескался у него в мозгу, мешал думать, но это казалось почему-то важным.

– Что? Понятия не имею. Какая разница? Мы обе ушли. Я знаю только, что велела ей держаться от тебя подальше и не посылать больше никаких записок.

Жанин говорила еще что-то о том, как сигареты остались в лесу, и ей становилось плохо при мысли об Элизабет, явно психически нездоровой женщине, которая случайно нашла сигареты в самый неподходящий момент и использовала их для убийства, но Мэтт мог думать только о том, кто последним держал эти сигареты. Если считать, что последней их держала Жанин, приходится рассматривать возможность, что она и осуществила поджог. Но если Жанин ушла первой, если последней их видела Мэри, может ли быть так, что она…

– Завтра Эйб попросил меня записать образец моего голоса, – сказала Жанин.

– Что?

– Он просит меня записать мой голос, чтобы они могли дать его прослушать тому сотруднику из клиентской службы. Чушь. Двухминутный разговор год назад. Без шансов, что он вспомнит голос, который слышал год назад. Он же даже не знает, мужчина звонил или женщина. Он знает только, что звонивший говорил по-английски без акцента, что бы это ни значило. А теперь подумай, сколько людей могли на минутку взять твой телефон. Не понимаю, зачем это Эйбу.

По-английски без акцента. Могли взять телефон. Тут ему пришло в голову то, что он игнорировал все это время, ему просто не приходила в голову такая возможность, как же он был слеп.

Мэри знала, где он прятал запасной ключ от машины. Она могла открыть машину, достать телефон и делать, что захочет. И она идеально говорила по-английски. Без акцента.

Суд: день четвертый

Четверг, 20 августа, 2009

Жанин

Если почитать статьи в интернете, кажется, что все просто: расслабься, дыши спокойно, чтобы снизить пульс, частоту дыхания и давление, и профит, можно врать сколько влезет! Только сколько бы она ни сидела в позе йогов, представляя себе океанские волны и глубоко дыша, каждый раз, когда она вспоминала телефон Мэтта, не говоря уже о том звонке, ее кровь из ленивого ручейка превращалась в бурлящие потоки и вихри пятой категории сложности, словно предчувствовала опасность и стремилась убежать, немедленно, и заставляла сердце работать в режиме паники.

Иронично, что после всех ее проступков, после всего вранья, именно звонок в страховую, даже не сам звонок, а то, что они в тот день перепутали телефоны, угрожает разрушить ее мир. Еще большая ирония в том, что ей не надо было звонить. Она легко могла поискать ответ в интернете или даже просто догадаться: ну какая страховка от пожара не покрывает случай поджога? Но Пак сбил ее с толку – сначала не успокаивался по поводу сигарет, потом нерешительно ходил вокруг да около, начал говорить, что возможно, вся затея это большая ошибка, так что она решила на всякий случай все-таки позвонить в страховую. И подумать только, она сделала это ровно в тот день, когда у нее оказался телефон Мэтта! Перепутай они телефоны в другой день или позвони она с рабочего телефона (а ведь стоял на столе, прямо под рукой!), в выписке звонков не было бы ничего подозрительного, все было бы хорошо.

Ей надо было рассказать правду два дня назад, когда Шеннон впервые завела разговор об этом звонке (ну, не всю правду, но хотя бы про звонок). Надо было признаться Эйбу и придумать какое-нибудь разумное оправдание, например, что хотела убедиться, что вложения ее родителей в «Субмарину Чудес» полностью застрахованы. Они бы посмеялись над ретивостью Шеннон, готовой заклеймить Пака как убийцу лишь на том основании, что рассеянный супруг Жанин взял утром не тот телефон. Но то, как она нацелилась на Пака, заставило Жанин паниковать, гадать, а что произойдет, если Шеннон примется за нее, начнет расследовать ее звонки, ее мотивы, рыться в ее телефонных выписках, включая, быть может, и данные с вышек сотовой связи. Что сделает Шеннон, если узнает, что Жанин была поблизости всего за несколько минут до взрыва, что она держала в руках ту самую пачку «Кэмел», и что она весь год это скрывала? Разве она не ухватится за звонок в страховую, не использует его как доказательство ее мотива для поджога и, может, даже убийства?

Так легко было ничего не делать, ничего не говорить. А когда момент был упущен, она уже не могла ничего рассказать. Ко лжи нужно подходить очень ответственно. Солгал один раз – и все, пути назад нет, надо держаться своей версии. Вчера вечером, когда Эйб сел и рассказал, что именно произошло, вплоть до смены телефонов, она подумала: «Он знает. Он все знает». Но все же она не смогла признаться, не могла стерпеть унижения быть уличенной во лжи. И чем больше он ей выкладывал: как они нашли сотрудника клиентской службы, как они скоро получат запись, тем настойчивее Жанин твердила: это не она. В тот момент он мог бы даже показать ей видеозапись ее звонка или еще что-то неоспоримое, и все равно она бы все отрицала, ответила бы какую-нибудь чушь, вроде «Это фальшивая запись, монтаж». В этом проявилась бы ее верность – своей истории, самой себе.

Вчера вечером, после признания Мэтта, после его мольбы об искренности, она подумывала рассказать ему. Но чтобы объяснить, почему она соврала насчет звонка, придется рассказать ему все: и о сделке с Паком, и об их решении держать все в тайне и о том, как она перехватывала его банковские выписки, чтобы скрыть платежи, которые она так старательно разбила на много транзакций на протяжении многих месяцев. Она не была уверена, что их брак все это переживет.

Наверное, она могла бы это сделать, признаться Мэтту, если бы его собственное признание относительно Мэри оказалось столь грязным, как она ожидала. Но его рассказ оказался таким безобидным, лишенным дурных помыслов, что она почувствовала себя дурой за то, как отреагировала в день взрыва (подразумеваем, что он в любом случае произойдет), что она не смогла.

И вот теперь она направляется в кабинет к прокурору по делу об убийстве, чтобы записать образец своего голоса. Этого она не боялась. Нет ни малейшего шанса, что сотрудник фирмы вспомнит голос из двухминутного разговора год назад. Но детектор лжи (Эйб бросил мимоходом: «Если образец голоса ничего не даст, есть еще полиграф»)… Каково это будет, сидеть за односторонним зеркалом, привязанной к аппарату, отвечая на один вопрос за другим, зная, что ее тело: легкие, сердце, кровь, – предают ее?

Она должна его победить. Иного выхода нет. Вот статья о том, как пройти тест на полиграфе, надавливая ногой на канцелярскую кнопку, спрятанную в ботинке, во время ответа на первые «контрольные» вопросы. Теория основана на том, что боль запускает те же физиологические процессы, что и ложь, так что они не смогут потом отличить правдивые ответы от лжи. Звучит осмысленно. Может сработать.

Жанин закрыла браузер. Открыла настройки, очистила историю поиска, вышла из аккаунта и выключила компьютер. Она на цыпочках прошла в свою комнату, стараясь не разбудить Мэтта, и принялась искать в шкафу кнопки.

Мэтт

Мэри была одета так, как всегда одевалась в его снах: красный сарафан, в котором она была во время их последней встречи прошлым летом, на свое семнадцатилетие. Как и во всех его снах, Мэтт сказал, что она обворожительна, и поцеловал ее. Сначала осторожно, лишь коснулся губами ее сжатых губ, потом сильнее, посасывая ее нижнюю губу, втягивая в себя ее пухлость, сжимая между собственными губами. Он приспустил тонкие бретельки, коснулся ее груди, почувствовал, как обретают твердость податливые соски. В этот момент он во сне всегда понимает, что это только сон, что только во сне его пальцы могут что-то почувствовать.

В реальности же он притворялся, что не обратил на платье внимания. В среду перед взрывом он пошел к ручью в обычное время (20:15), она сидела на бревне с зажженной сигаретой в одной руке и пластиковым стаканчиком в другой, ссутулившись, как старуха после долгого, тяжелого дня. Ее одиночество было заразно, ему захотелось ее обнять, заменить отчаяние чем-нибудь, чем угодно. Но вместо этого он сел и сказал: «Привет», вкладывая в голос легкость, которой на самом деле не ощущал.

– Присоединяйся, – сказала она, протягивая ему еще один стаканчик с прозрачной жидкостью.

– Что это? – спросил он, но не успел договорить, как почувствовал запах и рассмеялся. – Персиковый шнапс? Да ты шутишь. Я лет десять такого не пил, – этот напиток любила его подружка в университете. Он вернул стаканчик. – Я не могу это принять. Тебе еще пять лет до возраста, когда разрешено пить.

– На самом деле, четыре. У меня сегодня день рождения, – она подтолкнула к нему стаканчик.

– Вау. Что же ты не празднуешь с друзьями? – спросил он, не зная наверняка, что уместно сказать.

– Я приглашала пару человек с курсов, но они заняты, – ответила она и, наверное, заметила жалость у него во взгляде, потому что пожала плечами и продолжила с наигранным весельем: – да ладно, я здесь, ты тоже. Давай, выпей со мной. Один раз. Не могу же я пить в одиночестве в свой день рождения. Это дурная примета, что-то такое.

Глупость. Но ее взгляд, то, как губы растянулись в широкую улыбку, обнажив оба ряда зубов, а глаза были припухшими и блестели, словно она плакала, напомнили ему о детском пазле, где нужно соединить две половинки лица, и ребенок соединяет грустный лоб с веселым ртом. Он посмотрел на ее натянутую улыбку, смесь надежды и мольбы в приподнятых бровях, и взял стаканчик.

– С днем рождения! – сказал он и залпом выпил.

Они просидели так час, второй, пили и болтали, болтали и снова пили. Мэри рассказала, что хотя она теперь все время говорит по-английски, сны ей до сих пор снятся на корейском. Мэтт поведал, что этот ручей напоминает ему о собаке, которая у него была в детстве, он похоронил ее у точно такого же ручья. Они немного поспорили, какого цвета небо: красно-оранжевое (Мэри) или красно-фиолетовое (Мэтт), и что лучше. Мэри рассказала, как всегда ненавидела толпы в Сеуле: переполненные улицы, автобусы, школы, и как теперь ей их не хватало. Заверила, что жизнь здесь не дает ей чувства умиротворенности, а только одиночества и иногда потерянности. Она вспомнила, как боялась идти здесь в школу, как пыталась поздороваться с ребятами своего возраста в городе, и ни один не ответил, только смотрели на нее с таким видом: «Вали туда, откуда приехала». А потом она подслушала, как дело ее семьи обозвали «китайской вудовщиной». Мэтт поделился, как Жанин отказывается даже думать об усыновлении, как он подстраивает свой график выходных, чтобы не совпасть с Жанин, чтобы не оставаться с ней в доме наедине.

Около десяти вечера, когда последние всполохи заката угасли и темнота наконец окутала их, Мэри встала, сказала, что у нее кружится голова и ей нужна вода. Он тоже поднялся, сказал, что ему уже пора ехать, и тут она споткнулась о камень и упала, задев его. Он попытался поддержать ее, но тоже споткнулся, и они оба упали на землю, смеясь, она сверху.

Они попробовали подняться, но от опьянения запутались, ее бедра вжались ему в пах, у него встал. Он старался удержаться, напоминал себе, что ему тридцать три, а ей семнадцать, это наверняка тяжкое преступление. Только вот он не ощущал себя на тридцать. Это не было обычное «Я не ощущаю своего возраста», он чувствовал себя как подросток-волонтер из больницы, удивляющийся обращению «сэр». Наверное, дело было в персиковом шнапсе. Не столько в самом алкоголе (хотя он тоже сыграл свою роль), сколько в том, как он обжигал горло и горячо растекался внутри, оставляя сладкий липкий привкус во рту и необычные ощущения в носу. Словно машина времени мгновенно перенесла его в те дни, когда он напивался с девчонкой, часами целовался, а потом дрочил. И вот теперь он сидит здесь, напившись этой дряни, наболтавшись о всякой ерунде, как он не болтал с окончания университета, и чувствует себя молодым. Да и Мэри в этом невообразимо соблазнительном, обманчивом платье не выглядела невинной девушкой.

Он ее поцеловал. А может, это она его поцеловала? Голова у него затуманилась, думать не получалось. Потом он подвергнет доскональному анализу каждое мгновение воспоминаний об этом моменте в поисках признаков, что она не наслаждалась так, как ему казалось. Она ерзала, пытаясь оттолкнуться? Она бормотала «нет», хотя бы тихо? Он пытался задавать себе разные вопросы, но, казалось, забыл все, кроме ее тела, касавшегося его, а ее реакция, ее звуки и движения не имели никакого значения. Он закрыл глаза, сосредоточился на ощущении поцелуя, а также свежести ее губ, языка и зубов, усилившей иллюзию возвращения в юность. Он мечтал, чтобы этот момент, эти простые физические ощущения не заканчивались, поэтому он обнял ее, положил одну руку ей на макушку, чтобы удерживать ее рот у своего, а другую – ей на бедра, прижимал ее таз к своему, как трутся друг о друга подростки. Он ощутил глубокий прилив все нарастающего давления в мошонке. Ему нужна разрядка. Прямо сейчас. С закрытыми глазами он расстегнул штаны, взял ее руку и засунул себе в трусы. Он накрыл ее пальцы своей рукой, положил ее пальцы себе на пенис и, крепко удерживая их, показал им ритм движений вверх и вниз. Знакомые ощущения от мастурбации сочетались с новой гладкостью ее губ и ладоней, которые погружали его в лихорадочное забытье.

Это случилось быстро, слишком быстро. Пульсация сокращений была настолько сильной, что причиняла наслаждение и боль, посылая искры прямо до пальцев ног. Громкий алкогольный гул заткнул ему уши, белые вспышки сжигали веки изнутри. Он ослаб и отпустил голову и руку Мэри.

Мир вращался вокруг, он откинулся назад и почувствовал, как что-то сдавило ему грудь – слабо, нерешительно, и сразу отпустило. Он открыл глаза. Голова кружилась, мир вертелся, но он увидел маленькую ручку у себя на груди, ручку Мэри. Она дрожала. А чуть выше овал открытого рта, широко распахнутые глаза, уставившиеся на липкую ладонь, а потом на него и на все еще не обмякший пенис. Страх. Потрясение. А более всего смятение, словно она ничего не понимала, не знала, что покрывает ее пальцы, что за штука торчит у него из штанов. Не знала как ребенок. Как маленькая девочка.

Он убежал. Он ничего не помнил, не смог вспомнить, как встал, тем более как сумел настолько пьяный доехать на машине домой. Когда он проснулся на следующее утро, похмелье терзало его тело, и какой-то миг он отчаянно надеялся, что все это было алкогольным бредом. Но засохшее пятно спермы на трусах и грязь, покрывавшая ботинки, подтвердили, что воспоминания реальны. Охвативший его стыд вернул вчерашний гул в ушах и белые вспышки в глазах.

С того вечера он с Мэри не говорил. Он пытался объяснить, извиниться (а еще, если уж быть до конца честным, выяснить, сказала ли она кому-нибудь), но она его избегала. Ему удалось оставить ей несколько записок – он нашел ее машину на парковке у подготовительных курсов, но она написала в ответ: «Не понимаю, зачем что-то обсуждать. Давай просто все забудем». А он не мог просто так забыть, не мог так легко ее отпустить. Поэтому он оставил ей ту злополучную записку на бумаге с логотипом «Эйч-Март», которую в итоге его жена бросила ей в лицо, обвинив ее в том, что она его преследует.

Этот кошмар случился уже год назад, но стыд, вина и унижение того вечера остались. Они завязались в крепкий узел, спрятались внутри. Но когда бы он ни думал о Мэри, а иногда и просто так, когда он ел или вел машину, или смотрел телевизор, узел стыда разматывался.

В тот вечер он в последний раз испытал оргазм. Дело не только в Мэри, повлияли еще взрыв и ампутация. Этот тройной удар выбил из него всякие остатки сексуального желания. Он пытался заняться сексом. Но когда он в первый раз попробовал начать обычные прелюдии, водил большими пальцами вокруг сосков Жанин, он осознал, что ничего не чувствует. Он не понимал, давит он слишком сильно или слишком слабо, не мог определить ее готовность, почувствовав проступающую влагу. На реабилитации его учили печатать, есть, даже подтираться остатком руки, напоминавшим бейсбольную перчатку. Но никаких лекций по ублажению жены, никаких альтернативных техник наслаждения. Ему хотелось кричать от осознания, что еще одна частичка его жизни уничтожена взрывом, и он не мог испытать эрекцию.

Жанин пробовала делать ему минет, и это даже почти сработало, но он совершил ошибку, открыл глаза. Призрачная пелена лунного света освещала длинную завесу волос Жанин, раскачивающуюся по мере того, как она двигала головой вверх и вниз. Это напомнило ему Мэри, то, как развевались ее волосы вокруг лица, когда она оттолкнулась от него. Он сразу обмяк.

С этого началась импотенция Мэтта. Жанин, вот святая, продолжала пытаться, прибегала ко всяким разным штуковинам, которые раньше считала унизительными для женщины: В ход шли откровенное белье, дилдо, порно, но ничто не могло прогнать ощущение неуклюжести и неуместности в постели, приправленные стыдом за Мэри, и он не мог ничего добиться, даже сам. Он один раз попытался (в ванной после того, как попытка Жанин провалилась, запаниковав, что навсегда утратил способность), но рука ощущалась чужой, гладкость и выпуклость шрамов усиливали трение, это было вовсе не похоже на мастурбацию. То, как он видел пенис в руке, но не чувствовал его, давало ощущение, что это не он сам себя касается, а какой-то незнакомец, он испытал трепет новизны. А потом он подумал, неужели его правда возбуждает мысль о том, что рука незнакомого мужчины трогает его?

Несколько раз у него чуть не случались ночные поллюции, которые Мэтту казались еще хуже, чем вообще ничего (сиюсекундное наслаждение не стоило жалкого возврата в подростковое время), но сейчас он начал о них молиться, чтобы убедиться, что не потерял способность к оргазму, что она просто дремлет. Проблема в том, что в его снах все время была Мэри, и глубоко засевшая вина за педофилические мысли будили его. Вплоть до сегодняшней ночи.

Сегодня он зашел дальше. Снял с нее трусики. Позволил ей снять его штаны и белье. Он забрался наверх, раздвинул ее ноги, поднял искалеченные руки и сказал: «Ты меня уничтожила». «Ты первый меня уничтожил», – ответила она и приподняла бедра, чтобы он зашел в нее, глубже, влажнее, гораздо реальнее, чем он испытывал это в последние годы, а может быть, и в жизни. Когда он закончил, Мэри во сне закричала и разбилась на миллион осколков, крошечные частички стеклянной ее медленно полетели в него, впились в кожу, распространяя искры тепла и счастья по всему телу.

– Милый, ты встаешь? – разбудил его голос Жанин. Он сжал одеяло и повернулся, притворяясь, что спит, а она объясняла, что уходит пораньше, чтобы записать голос для полиции. Он не шевелился, пока она не ушла. Услышав, как уезжает машина, он пошел в ванную. Включил воду и принялся отстирывать белье.

Янг

Проснувшись, она первым делом обратила внимание на солнечный свет. Кривая прорезь в стене, служившая им окном, была слишком маленькой, чтобы пропускать много света. Но когда солнце бывало в таком положении, как сейчас, утром, забиралось выше деревьев, ровно на середину их самодельного окошка, идеально вписываясь в квадратную дырку, оно лилось внутрь квадратным световым потоком, таким интенсивным, что поначалу он казался чем-то плотным, а потом постепенно трансформировался в неземное сияние, наполнявшее всю хижину и создававшее ощущение сказки. Частицы пыли парили и поблескивали на полотне солнечного света. Птицы щебетали.

Особенность жизни в лесной глуши в том, что безлунными ночами, как прошлая, становится очень темно. Это не просто отсутствие света, темнота становится плотной, приобретает форму. Чернильная чернота настолько полная, что неважно, открыты глаза или закрыты. Большую часть ночи она пролежала без сна, слушала, как дождь барабанит по крыше, вдыхала сырой воздух и сопротивлялась сильному желанию разбудить Пака. Она верила, что с любой проблемой надо переспать, прежде чем что-либо предпринимать. Удивительно, что все американские статьи пропагандируют важность улаживания споров вечером («Не ложись спать злым!»), ведь это так противоречит здравому смыслу. Ночь – худшее время для ссор, ее мрачность подчеркивает ненадежность, усиливает подозрения. А если подождать, просыпаясь, чувствуешь себя лучше, более разумным и милосердным, прошедшее время и свет нового дня остужают эмоции и ослабляют их воздействие.

Правда, не всегда. Вот он, новый день: дождь прекратился, облака рассеялись, воздух просветлел, – но тревоги прошлой ночи не стали казаться несущественными, наоборот, словно коридор времени зацементировал реальность изменившегося мира, в котором ее муж стал лжецом и, быть может, убийцей. В сюрреальной расплывчивости ночи оставалась возможность, что эта новая реальность обманчива, что утро ее очистит и выбросит.

Янг поднялась. Записка на подушке Пака гласила: «Я вышел подышать свежим воздухом. Вернусь к 8:30». Она взглянула на часы. 8:04. Слишком рано, чтобы начинать расследование рассказа Пака: навестить их соседа мистера Спинума, позвонить риелтору, который прислал список квартир в Сеуле, поискать переписку Пака с братом с библиотечного компьютера. Но одно сделать сейчас она все же могла – спросить Мэри, чем именно она занималась с Паком вечером перед взрывом, минуту за минутой.

Янг дважды топнула ногой перед занавешенным углом Мэри, изображая стук в дверь, и сказала по-корейски: «Мэри, просыпайся». Трудно было предугадать, что сильнее рассердит Мэри – если она будет говорить по-английски («Да никто не понимает, что ты говоришь!») или по-корейски («Неудивительно, что у тебя такой плохой английский, надо больше практиковаться!»), Но сейчас Янг совсем не хотела, чтобы иностранный язык помешал их беседе. Переход с английского на корейский удваивал ее IQ, усиливал ее красноречие и контроль, а они были ей нужны, чтобы докопаться до малейших подробностей. «Просыпайся», – сказала она громче, снова топая. Ничего.

Вдруг она вспомнила: сегодня день рождения Мэри. В Корее они всегда очень суетились в ее дни рождения, украшали ночью комнату плакатами и растяжками, чтобы удивить ее, когда она проснется. В Америке Янг перестала так делать: из-за работы в магазине у нее не оставалось времени ни на что сверх основных потребностей, но Мэри все равно могла ожидать чего-то необычного в этот переломный момент, в день своего восемнадцатилетия.

– С днем рождения, – произнесла Янг. – Я очень хочу видеть мою восемнадцатилетнюю дочь. Можно я войду?

Никакого ответа. Ни шуршания простыней, ни храпа, ни глубоких вздохов во сне.

– Мэри? – позвала Янг и отдернула шторку.

Мэри там не было. Ее матрас был свернут в углу, как и прошлым вечером, подушки и одеяла не было. Мэри здесь не спала. Но она же вернулась домой вчера вечером. Около полуночи в окно ворвался свет фар, а потом скрипнула входная дверь. Могла ли она снова уйти так, что Янг не заметила?

Она выбежала. Машина на месте, но Мэри в ней не было. Она побежала к сараю. Пусто. Вокруг не было ни клочка сухой земли, на котором можно было бы переночевать, нигде, куда можно дойти пешком.

Тут воображение нарисовало ей картинку. Ее дочь лежит на спине в темной металлической трубе.

Она точно знала, где ночевала Мэри.

Янг не сразу вошла. Она постояла около угла ангара и хотела было позвать Мэри, но уловила странный запах, напоминавший о горелой плоти и опаленных волосах. Она убедила себя, что этого не может быть, прошел уже год с пожара, и вошла, опустив глаза, чтобы не видеть последствия огня, но это было невозможно. Половины стен не было, грязные лужи после урагана покрывали остатки пола. Лучи света проникали через дыру в крыше, освещая камеру как витрину в музее. Ее толстые стальные стены остались неповрежденными, но синяя краска облупилась, а стеклянные иллюминаторы разбились вдребезги.

Мэри спала здесь почти все прошлое лето. Сначала они все спали в хижине, но Мэри жаловалась без остановки: слишком рано выключают свет, слишком рано будят по утрам, Пак храпит и так далее. Когда Янг отметила, что это только временно, и к тому же в Корее они все традиционно спали в одной комнате, Мэри ответила (по-английски):

– Ну да, когда мы на самом деле были семьей. К тому же, если тебе так нужны корейские традиции, почему бы нам просто не вернуться? Чем вот это все лучше, чем то, что у нас было? – спросила Мэри, обводя руками хижину.

Янг хотела ответить, что понимает, как тяжело не иметь собственного угла, признаться, как тяжело им с Паком не иметь никакого личного пространства, чтобы хотя бы поругаться, не говоря уже об исполнении супружеского долга. Но Мэри так фыркнула и закатила глаза – не прячась, дерзко, словно Янг не заслуживала ни малейшего уважения и Мэри не было нужды притворяться и скрывать свое презрение. Это пробудило в Янг отравляющую ярость, и она внезапно для себя принялась кричать, что лучше бы Мэри не появилась на свет, и прочие материнские клише, которые она клялась себе никогда не говорить. Например, что у некоторых детей нет ни еды, ни крова, и как она не понимает, какая она неблагодарная эгоистка. (В этом главная способность дочерей-подростков: они заставляют тебя говорить и думать вещи, о которых ты скоро начинаешь сожалеть.)

На следующий день Мэри вела себя, как обычно во время их ссор: сахарно с Паком, едко с Янг. Янг не обращала внимания, но Пак (не подозревающий о дочерних манипуляциях) таял от проявлений любви Мэри. Янг восхитилась, как мастерски Мэри ввернула, аккуратно, между делом, робким извиняющимся тоном, что она плохо спала, тем самым внушив ему уверенность, будто ее предложение, что она могла бы спать в камере, – это его идея. И Мэри стала спать там каждую ночь до взрыва.

В ту ночь, когда Мэри вернулась из больницы, она пошла спать в свой уголок в доме. Но когда Янг проснулась, ее не было. Она искала везде, кроме ангара; ей в голову не приходило, что Мэри перелезет через желтые ленты ограждения, что она сможет подойти близко, тем более зайти внутрь, в металлическую трубу, где люди горели заживо. Но проходя мимо обуглившегося отверстия в стене ангара, Янг заметила отблески света у камеры. Она открыла люк и обнаружила внутри Мэри, лежащую на спине. Ни подушки, ни матраса, ни одеяла. Ее единственный ребенок лежал неподвижно, закрыв глаза и вытянув руки по бокам. Янг вспомнила тела в гробах. Печи крематория. Она закричала.

После они никогда это не обсуждали. Мэри не объясняла, а Янг не спрашивала. Мэри вернулась в свой уголок и спала с тех пор там, вот и все.

До сегодняшнего дня. И вот она снова открывает люк. Ржавые петли заскрипели, острые лучи света ворвались внутрь. Пусто. Но Мэри здесь была. Внутри ее подушка и одеяло, и два длинных черных волоска, как раз, как у Мэри, поперек подушки. Поверх одеяла лежал коричневый пакет. Вчера вечером Пак положил пакет из сарая около двери, чтобы сегодня его выбросить. Неужели Мэри нашла его, когда вернулась домой?

Янг забралась внутрь и взяла пакет. Нагнувшись, чтобы заглянуть внутрь, она услышала шум. Шорох гравия, треск сухих веток на земле. Шаги. Быстрые, словно кто-то бежал к ангару. Крик. Голос Пака. «Ме-хе-я, остановись, я все объясню». Еще шаги, удар – Мэри упала? – потом всхлипы, совсем близко, прямо за дверью.

Янг знала, что надо выйти посмотреть, что там творится, но что-то в происходящем – Мэри убегает от Пака, явно расстроенная, Пак преследует, – остановило ее. Янг видела, что внутри пакета. Жестянка и бумаги. Она была права: Мэри нашла сигареты и списки квартир. Неужели Мэри принялась обвинять его так же, как и она?

Пощелкивание инвалидного кресла Пака приближалось. Янг закрыла люк, чтобы спрятаться, но по-прежнему видеть все через тонкую щель. Водя руками в темноте, она нащупала подушку Мэри. Та была насквозь мокрая.

Звуки кресла прекратились.

– Ме-хе-я, – позвал Пак по-корейски, голос его раздавался близко, у самых стен ангара. – Я передать не могу, как мне жаль.

Мэри ответила, голос ее дрожал, английские слова прерывались приглушенными всхлипами.

– Я не верю… что ты как-то… связан с этим. Это… полная… бессмыслица.

Пауза. Голос Пака:

– Хотел бы я, чтобы это не было правдой, но увы. Сигарета, спички. Я это сделал.

Янг поняла, что он говорил о жестянке, иначе быть не может. Только вот спичек в ней не было. Снова раздался голос Мэри, по-английски:

– Но как они оказались здесь? У нас большой участок, почему они оказались именно на самом опасном месте?

Внезапно Янг поняла, откуда именно доносятся голоса: из-за ангара, оттуда, где стояли баллоны с кислородом. Послышался вздох. Не долгий, но тяжелый, пронизанный ужасом, отчаянным желанием хранить молчание. Однако вслед за ним Янг услышала следующие слова:

– Я их сюда положил. Я выбрал место, прямо под шлангом с кислородом. Я собрал веточки и сухие листья. Я положил спички и сигарету.

– Нет, – сказала Мэри.

– Да, это был я, – ответил Пак. – Я это сделал.

Я ЭТО СДЕЛАЛ.

При этих словах Янг положила голову на подушку, прижав щеки к мокрым пятнам от слез Мэри. Она закрыла глаза и почувствовала, как тело вращается. А может, вращается камера, все быстрее, уменьшаясь, сжимаясь до точки, стискивая ее?

Я это сделал. Это был я.

Слова, означавшие, что мир подошел к концу, невозможно было осознать. Как он мог произнести их таким будничным тоном? Как мог он так спокойно признать, что разжег огонь, убивший двух людей, и потом продолжал дышать и говорить?

Рыдания Мэри, на грани истерики, перекрывали все остальное. Тут до Янг дошло то, что она сначала упустила: Мэри только что узнала, что ее отец совершил убийство. Мэри испытывала потрясение, то же потрясение, от которого шатало ее саму. Глаза Янг широко распахнулись, ей мучительно хотелось выбежать наружу, обнять Мэри, плакать вместе от горя, что они узнали нечто настолько жуткое о любимом человеке. Янг услышала тихое «ш-ш-ш» – так родитель утешает ребенка, когда у того что-то болит. Ей хотелось крикнуть Паку, чтобы тот убирался от Мэри, оставил их одних, перестал заражать их своими грехами, когда Мэри спросила:

– Но почему именно там? Выбери ты любое другое место…

– Демонстранты, – произнес Пак. – Элизабет показала мне их листовку и все не умолкала, что они могут устроить поджог, чтобы помешать нашей деятельности, и это навело меня на мысль: если полиция найдет сигарету и листовку рядом, у них будут проблемы.

Ну конечно, как удобно: развести огонь, обвинить демонстрантов, получить страховую выплату. Классический способ ложно обвинить тех, кто его разозлил.

– Но полиция ведь увезла их за шарики, – сказала Мэри. – Зачем было еще что-то делать?

– Демонстранты мне позвонили. Сказали, что полиция отпустила их с предупреждением и ничто теперь не мешает им вернуться в любой момент, пока они не распугают всех пациентов. Мне надо было принять более радикальные меры, чтобы действительно доставить им неприятности, и они бы держались от нас подальше. Я и представить себе не мог, что ты окажешься поблизости, не говоря уж о том…

Его голос осекся, а на нее нахлынуло воспоминание: Мэри бежит к ангару, поворачивается. Через мгновение ее лицо освещается оранжевым светом огня, а тело взлетает в воздух, подхваченное взрывной волной.

Казалось, Мэри преследовал тот же момент.

– Я все время вспоминаю, что не шумели вентиляторы. Было так тихо.

Янг тоже это вспомнила: в отделении было слышно кваканье лягушек не заглушаемое обычным шумом кондиционеров. Удушающая, абсолютная тишина перед громом.

– Это все я натворил, – сказал Пак. – Я вызвал короткое замыкание, чтобы подставить демонстрантов. С этого все и началось: задержки, все, что тогда пошло наперекосяк. Даже не думал, что столько всего может пойти не так. И уж точно не думал, что кто-то пострадает.

Янг хотелось кричать, требовать ответа, как он мог так подумать, разводя огонь под шлангом с кислородом. И все же она ему верила, знала, что у него должен был быть план, как вытащить всех вовремя. Поэтому он использовал сигарету, чтобы она медленно тлела, прежде чем вызвать огонь. И вот почему он хотел оставаться снаружи, пока она выключает кислород, – он хотел убедиться, что до 20:20, пока тот еще поступает, огонь не разгорится слишком сильно. Он идеально спланировал медленный огонь, который всех напугает, но никому не навредит. Проблема в том, что план не сработал. Планы никогда не срабатывают.

После долгого молчания Мэри произнесла по-английски дрожащим голосом, настолько тихо, что она едва расслышала:

– Я все время думаю о Генри и Китт.

– Это была случайность. Помни это, – сказал Пак.

– Но это моя вина, все из-за моего эгоизма, из-за того, что я хотела вернуться в Корею. Ты говорил мне, что все наладится, а я продолжала упрямиться и жаловаться, и вот… – Мэри разрыдалась.

Тут Янг наконец-то поняла: Пак решил исполнить желание их дочери и сделал единственное, что смог придумать, чтобы это стало возможным.

У Янг внутри что-то оборвалось, словно кто-то проколол ей легкие. Ее терзал один вопрос: зачем, ведь все это – бессмысленно. Да, Пак ненавидел демонстрантов. Он хотел их прогнать. Но почему сразу пожар? Их дело процветало, зачем все уничтожать? Оставался единственный вариант. Мэри пришла к нему и умоляла переехать обратно в Корею. Поджог не был спонтанной идеей, порожденной яростью к демонстрантам. Он все спланировал. Тогда все приобретает смысл, встает на свои места. И звонок в страховую, и списки квартир в Сеуле – все вписывается в его план. А когда на горизонте появились демонстранты, он лишь ухватился за идеальное прикрытие.

Представив себе, как Мэри пришла к Паку раскрыть душу и плакала от отчаянного желания вернуться на родину, Янг ощутила боль в груди, словно крошечные птички клевали ей сердце, почему Мэри не пришла к ней, своей матери? В Корее они каждый вечер играли в камешки, и она рассказывала ей, какие мальчишки ее дразнили, или какие книги она тайком читала на уроках. Куда делась былая близость? Она исчезла безвозвратно или просто затаилась на подростковые годы? Она знала, что Мэри не нравится в Америке, что она хочет вернуться, но ей доставались только обрывки и притворные шутки, а не душераздирающие признания, как Паку. И Пак тоже ничего не рассказал ей, а вместо этого задумал опасный план, чтобы обеспечить Мэри желаемое. Он принял решение сам, не посоветовавшись с ней, хотя они уже двадцать лет женаты. Это казалось предательством. Предательство со стороны дочери и мужа. Со стороны тех, кого она больше всего любила и кому больше всего доверяла.

– Надо рассказать Эйбу, – сказала Мэри. – Сейчас. Хватить мучить Элизабет.

– Я много об этом думал, – сказал Пак. – Но суд почти закончился. Велики шансы, что ее не приговорят. А как только суд завершится, мы сможем переехать, начать все с чистого листа.

– А если ее признают виновной? Ее же могут казнить.

– Если до этого дойдет, я признаюсь. Я дождусь, пока мы получим деньги от страховой. Потом, как только вы с мамой уедете в безопасное место, я пойду к Эйбу. Я не позволю ей отправиться в тюрьму за то, чего она не совершала. Этого я бы не допустил, – он сглотнул. – Я много напортачил, но никогда, ни разу не собирался намеренно причинить кому-то боль. Не забывай этого.

– Но она уже страдает, – сказала Мэри. Ее судят за убийство сына. Ей должно быть сейчас так больно, что мне невыносимо…

– Послушай, – сказал Пак. – Мне очень плохо от того, что произошло. Я бы все отдал, чтобы это изменить. Но не думаю, что Элизабет чувствует то же самое. Она не устраивала поджог, но мне кажется, она желала Генри смерти и теперь рада, что все так случилось.

– Как ты можешь такое говорить? Знаю, говорят, она причиняла ему боль, но обвинять ее в том, что она желала ему смерти…

– Я собственными ушами слышал по внутренней связи, когда она думала, что связь выключена, – сказал Пак.

– Что ты слышал?

– Она говорила Терезе, что желает Генри смерти, что часто воображает себе, что он умрет.

– Что? Когда? И ты молчал? В показаниях ты этого даже не упомянул.

– Эйб сказал, что не стоит. Он спросит об этом Терезу, но хочет, чтобы вопрос стал сюрпризом, чтобы вытащить всю правду.

Не потому ли Янг ничего об этом раньше не слышала, что она дружила с Терезой, и Эйб опасался, что она проговорится? Если ли хоть кто-то, кто бы ей не лгал?

– Главное, что Элизабет желала Генри смерти. Она жестоко с ним обращалась. За это ее все равно бы осудили, а так она уже на скамье подсудимых. Лишняя неделя суда немногое изменит. Не забывай, если ее признают виновной, я все расскажу. Обещаю.

Неужели это правда? Или он говорит все это только для того, чтобы Мэри молчала, а если Элизабет признают виновной, он придумает еще какую-нибудь отговорку и даст ей умереть?

– А теперь, пока мы не вошли, ты должна мне пообещать, что будешь делать все так, как я скажу. Никому ни слова, в том числе матери. Понятно?

При таком упоминании о себе, у Янг сердце заколотилось в груди, быстро и сильно.

– Ме-хе-я, отвечай. Ты поняла? – повторил Пак.

– Нет. Надо рассказать Ум-ме, – сказала Мэри по-английски, но назвав ее корейским «Ум-ма». Как давно Мэри в последний раз называла ее Ум-ма, а ведь только так и звала ее до того, как спряталась в кольчугу обиды. – Ты говоришь, она начинает что-то подозревать. А если она спросит про ту ночь? Что мне отвечать?

– То же, что ты все время говоришь, что ничего толком не помнишь.

– Ей надо рассказать, – голос у нее дрожал от неуверенности, стал высоким, как у маленькой девочки.

– Нет, – отрезал Пак с такой силой, что у Янг в ушах зазвенело, но потом он остановился и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – Ради меня, Ме-хе-я, сделай это ради меня, – слова отдавали вымученным терпением. – Это мое решение и моя ответственность. Если бы твоя мать знала… – он вздохнул.

Молчание. Она догадалась, что Мэри кивнула, она знала, что он бы не оставил ее в покое, пока Мэри бы не повиновалась. Минуту спустя она услышала шаги и звук колес инвалидного кресла. Сначала все ближе, потом мимо и по направлению к дому. Она подумала было дождаться здесь, пока они не зайдут, и сбежать. Или войти следом и делать вид, что ничего не слышала, посмотреть, что они будут делать. И то, и то – признак трусости, но она так устала. Как легко было бы остаться здесь, запереться от всего мира, пролежать погребенной в этой камере, пока все не перестанет вертеться, не пройдет и не превратится в ничто.

Нет. Она не могла бездействовать, не могла позволить Паку оттолкнуть ее в сторону, умалять ее роль в жизни семьи еще сильнее, чем сейчас. Она с силой толкнула люк. Тот со скрипом распахнулся, резкий звук врезался в уши, ей захотелось кричать. Она попыталась встать. Голова ткнулась в железный потолок, глухой стук прокатился по черепу, как удар гонга.

Медленные, осторожные шаги, кто-то зашел в ангар. Пак сказал, что это ерунда, может, животное, но Мэри спросила:

– Мама, это ты?

Ее голос был пронизан страхом и чем-то еще. Возможно, надеждой.

Янг медленно поднялась. Она выползла и встала. Она протянула Мэри руки, приглашая присоединиться, вместе оплакивать эту потерю, которая принадлежала только им. У Мэри слезы ручьями текли по щекам, она посмотрела на Янг, но не подошла. Вместо этого она посмотрела на Пака, словно спрашивала разрешения. Он протянул руку, и она чуть замешкалась, прежде чем отойти еще дальше от нее, к Паку.

Это напомнило ей, как Мэри, еще младенцем, когда только училась ползать, выбирая между Янг и Паком, если оба протягивали руки и звали ее, всегда выбирала Пака. Янг тогда смеялась и хлопала в ладоши, делая вид, что ей не обидно. Убеждала себя, как здорово, что у него такие тесные отношения с их ребенком, такое не часто встречается у мужчин. И вообще, Ме-хе так много времени – целый день! – проводит с ней, потому и предпочитает родителя, которого почти не видит. У них всегда был некоторый перекос. И даже сейчас они трое стояли по углам треугольника, но Янг далеко от остальных. Возможно, все семьи с единственным ребенком такие, везде нет равенства в близости, и во всех группах из трех человек господствует зависть. В конце концов, равносторонние треугольники с по-настоящему равными сторонами существовали только в теории, а не в реальности. Она думала, что баланс изменится, когда они вдвоем окажутся на другом континенте, вдали от Пака, но, как ни иронично, он тогда видел Мэри даже чаще, чем она. Они дважды в неделю созванивались по Скайпу, а у Янг в магазине не было интернета, поэтому она не могла звонить. Баланс все время перекашивался в сторону линии Пак-Мэри. Так было раньше, так осталось и теперь.

Янг посмотрела на них. Мужчина в инвалидном кресле, совершивший ужасное деяние и скрывавший его целый год, посвятил в свои тайны их дочь, а не ее. Рядом с ним девочка со шрамом, которая уже успела простить отца за преступление, оставившее ей этот шрам. Девочка, которая всегда выбирала отца и даже сейчас встала на его сторону, всего через несколько минут после поразительных открытий, которые должны были бы вернуть ее к Янг. Ее муж и дочь. Солнце и луна, кость и плоть, те, без кого не было бы всей ее жизни, но все время такие далекие и незнакомые. Она почувствовала укол глубоко в груди, словно каждая клеточка сердца задыхалась и медленно умирала.

Пак посмотрел на нее. Она ожидала покаяния, ждала, что его голова поникнет, как увядающий подсолнух, что он не сможет посмотреть ей в глаза, что он признается в содеянном и будет молить о прощении. Но вместо этого он сказал:

– Ю-бо, я и не знал, что ты здесь. Что ты тут делала?

В его тоне не было ни обвинения, ни беспокойства, только притворная обыденность, словно он проверял ее, выяснял, можно ли и дальше лгать. Взглянув на него, на его фальшивую улыбку, казавшуюся такой искренней, она, спотыкаясь, попятилась, и вдруг словно пол стал уходить у нее из-под ног, и она стала падать в пустоту. Ей надо было выбраться отсюда, из этих развалин, наполненных смертью и ложью. Она шаталась, обгоревший пол под ногами казался неровным, ей приходилось махать руками, чтобы удержать равновесие, словно в самолете в зоне турбулентности. Она прошла мимо Пака и Мэри и вытерла слезы.

– Понимаю, ты все слышала, – сказал Пак. – Ю-бо, ты должна понять. Я не хотел, чтобы это тяготило тебя, я думал, в итоге все сложится лучше, если…

– Сложится лучше? – удивленно произнесла она, повернулась и уставилась на него. – Как что-то могло пойти хорошо? Мальчик погиб. Пятеро детей лишились матери. Невинная женщина предстала перед судом по обвинению в убийстве. Ты сам в инвалидном кресле. А Мэри всю жизнь предстоит жить с тем, что ее отец – убийца. Ничто никогда не сможет быть хорошо!

Янг даже не замечала, что кричит, пока не умолкла и не услышала эхо собственных слов в тишине. В горле драло и свербело.

– Ю-бо, – попросил Пак. – Зайди внутрь. Давай поговорим. Вот увидишь, все образуется. Нам просто нужно пока что продолжать молчать.

Янг попятилась, на что-то наступила, пошатнулась, чуть не упала. Мэри и Пак оба ринулись вперед, протягивая руки. Янг посмотрела на протянутые рядом руки дочери и мужа, предлагающие ей помощь и поддержку. Она посмотрела на их лица, она любила этих прекрасных людей, стоявших у подножия тропинки, ведущей вдоль ручья. Высокие деревья за ними создавали купол у них над головами, сверкающие лучи солнечного света пробивались сквозь листву. Такое прекрасное утро, а вся ее жизнь рушится, словно Господь стремится довести что-то до нее и продемонстрировать ее никчемность.

– Ум-ма, пожалуйста, – сказала Мэри, посмотрев на нее, и от нежности, с которой она сказала «мама» по-корейски, Янг захотелось обнять дочь и вытереть ей слезы большим пальцем, как раньше. Она подумала, как легко было бы сказать «Да», взяться за руки и закрепить союз, который будет крепко держаться на их секрете. Потом она подняла глаза на почерневшую субмарину, со сквозными дырами в стенах, обожженную языками пламени, которые забрали восьмилетнего мальчика и женщину, пытавшуюся его спасти.

Она покачала головой. Нет. Она сделала один шаг назад, потом еще и еще, пока наконец не отошла на достаточное расстояние, чтобы они не смогли ее коснуться.

– Ты не вправе меня ни о чем просить, – сказала она, отвернулась от них, своих мужа и дочери, и ушла.

Мэтт

Он искал Мэри в суде. Он хотел ее увидеть. Даже нет, не то чтобы именно хотел. Ему это было необходимо. Примерно как у стоматолога, ты не то чтобы хочешь сверлить зуб, но это нужно сделать, чтобы остановить боль. В зале было больше народу, чем обычно (наверное, вследствие последних новостей – «Суд над мамой-убийцей: она поила сына отбеливателем»), но никого из Ю не было, что странно.

Жанин уже приехала.

– Я записала голос. Сегодня они дадут прослушать его тому сотруднику, – прошептала она. У него в животе заворочалось беспокойство, когда он подумал о том, что у Мэри был доступ к его машине и телефону внутри.

– Вы видели кого-нибудь из Ю? – спросил Эйб, повернувшись.

Он покачал головой. Жанин ответила:

– Кажется, сегодня у Мэри день рождения. Может, они празднуют?

День рождения Мэри. Что-то казалось неправильным, зловещим. Тревожная совокупность фактов: машина и ключ, сон, теперь еще и день рождения. Восемнадцатый, теперь она официально взрослая. Подлежит уголовной ответственности. Черт.

Детектив Хейтс вышла вперед для перекрестного допроса. Шеннон не стала терять времени на приветствия и прочие формальности, не встала и даже не дождалась, пока стихнут шепотки в зале. Она сказала прямо со своего места:

– Вы считаете, что Элизабет жестоко обращалась с ребенком, так?

Все заозирались, словно в поисках источника вопроса. Хейтс явно была застигнута врасплох, как боксер, который ждет, что сейчас минуту будет кружение по рингу, а вместо этого получает удар в лицо сразу же после гонга.

– Ну… наверное, это так. Да, – ответила она.

Все еще сидя, Шеннон спросила:

– Вы сказали коллегам, что это важно в настоящем деле, так как, кроме обвинений в жестоком обращении, никакого другого мотива нет, так?

– Не припоминаю, – Хейтс нахмурилась.

– Нет? Вы не помните, как написали: «Нет насилия – нет мотива» на маркерной доске на встрече 30 августа 2008?

Хейтс сглотнула. Момент спустя она прокашлялась и сказала:

– Да, теперь припоминаю, но…

– Спасибо, детектив, – Шеннон встала. – Теперь расскажите нам, как вы обычно обрабатываете обвинения в жестоком обращении, – она подошла медленно и расслабленно, словно гуляла по саду. – Верно ли, что в случае серьезных подозрений вы изымаете ребенка из семьи, из-под опеки родителей, до окончания разбирательства?

– Да, если есть достоверная серьезная угроза, мы стараемся получить экстренный ордер, позволяющий временно перевести ребенка в приемную семью на время расследования.

– Достоверная серьезная угроза, – Шеннон подошла поближе. – В данном случае, получив заявление в отношении Элизабет, вы не забрали Генри из дома, даже не попытались. Так?

Хейтс посмотрела на Шеннон немигающим взглядом, поджав губы, После долгого молчания она проговорила:

– Да.

– Это значит, что вы не верили в существование реальной угрозы для Генри, верно?

Хейтс перевела взгляд на Эйба, потом обратно на Шеннон и помигала.

– Такова была наша предварительная оценка, до расследования.

– Ах, да. Вы пять дней проводили расследование. В любой момент, если бы вы решили, что с Генри на самом деле жестоко обращались, вы могли и должны были бы забрать его, чтобы защитить. Ведь в этом ваша работа?

– Да, но…

– Но вы этого не сделали, – Шеннон приблизилась, как бульдозер, нацелившийся на преграду. – Целых пять дней после звонка вы позволили Генри оставаться дома, верно?

Хейтс закусила губу.

– Вероятно, мы ошиблись в наших оценках….

– Детектив, – сказала Шеннон, подчеркивая каждое слово, – пожалуйста, отвечайте только на мой вопрос. Я не спрашивала о том, как вы осуществляли вашу работу. Хотя ваше начальство и органы юстиции заинтересованы в подаче иска в интересах Генри, и им может быть любопытно услышать, как вы признаетесь в совершенной ошибке. Но мой вопрос другой: после пяти дней расследования вы сочли или не сочли, что Элизабет представляет реальную угрозу для Генри?

– Не сочли, – Хейтс выглядела удрученной, говорила без интонации.

– Спасибо. Теперь давайте поговорим о самом расследовании, – Шеннон поставила на подставку пустой лист бумаги. – Вчера вы сказали, что расследовали четыре вида жестокого обращения: отсутствие должного ухода, эмоциональное, физическое и медицинское насилие. Верно?

– Да.

Шеннон записала эти четыре категории одну под другой на листе.

– Вы общались с Китт Козловски, восемью учителями, четырьмя терапевтами, двумя врачами, а также с отцом Генри?

– Да.

Сверху Шеннон подписала информантов:

– Кто-нибудь выражал обеспокоенность, что Элизабет плохо ухаживает за Генри? – спросила Шеннон. Услышав лаконичный ответ «Нет», она пять раз написала это слово напротив «отсутствие должного ухода» и вычеркнула всю строку.

– Дальше, кто-либо, кроме Китт, выражал обеспокоенность по поводу эмоционального или физического насилия?

– Нет, – снова ответила Хейтс.

– Если быть точным, учитель Генри в прошлом году сказал, цитата из ваших записей: «Элизабет – последняя, кого я могу заподозрить в нанесении ребенку эмоциональной или физической травмы». Верно?

– Да, – почти беззвучно выдохнула Хейтс.

– Спасибо, – Шеннон подписала «НЕТ» поперек обеих строк во всех столбцах, кроме Китт. – Последнее, медицинское насилие. Вы уделили ему особое внимание, так что, полагаю, вы задавали подробные вопросы всем, с кем общались, – Шеннон опустила маркер. – Давайте разбираться. Перечислите, пожалуйста, все случаи медицинского насилия, о которых вам рассказали эти пятнадцать человек.

Хейтс промолчала, только уставилась на Шеннон с выражением сильнейшей неприязни.

– Детектив, отвечайте.

– Проблема в том, что все эти люди не знали о так называемых медицинских процедурах, которым подсудимая подвергала Генри, так что…

– Мы скоро поговорим о занятиях и процедурах Генри. Пока что у меня создается ощущение, что эти пятнадцать человек, которых вы опросили, не считали, что Элизабет подвергала сына медицинскому насилию. Так ли это, детектив?

– Да, – Хейтс вдохнула так, что у нее затрепетали крылья носа.

– Спасибо, – Шеннон написала «НЕТ» в последней строке и отошла, чтобы не загораживать присяжным получившуюся табличку.

Затем она указала на бумагу:

– Итак, пятнадцать человек, которые лучше всего знали Генри и беспокоились о его здоровье и благополучии, согласны в том, что Элизабет не проявляла признаков жестокого обращения с сыном. Давайте теперь поговорим о единственной обеспокоенной женщине. Обвиняла ли Китт Элизабет в эмоциональном насилии?

Хейтс нахмурилась.

– Полагаю, будет справедливее утверждать, что она ставила вопрос, не вредит ли подсудимая Генри, когда говорит, что он всех раздражает и его ненавидят.

– Итак, она ставила факты эмоционального насилия под сомнение, – Шеннон нарисовала знак вопроса в клеточке «эмоциональное насилие/Китт». – А лично вы что думаете, детектив? Является ли это случаем жестокого обращения с ребенком? У меня самой есть дочь, типичный подросток, если вы понимаете, что я имею в виду, и признаю, я тоже нередко говорю ей, что она груба и отвратительна, и такими темпами она лишится всех друзей, у нее не будет ни мужа, ни работы, если она не изменится.

На этих ее словах несколько присяжных кивнули с усмешкой, а она продолжила:

– Ну, я-то на приз «Мама года» и не претендую, но можно ли за такое отбирать ребенка у матери?

– Нет. Как вы и сказали, это не очень хорошо, но на насилие не тянет.

Шеннон улыбнулась и вычеркнула строку «эмоциональное насилие».

– Теперь перейдем к физическому насилию. Обвиняла ли Китт Элизабет в этом?

– Нет. Она только выразила озабоченность в связи с царапинами у Генри на руке.

Шеннон поставила в клетке «физическое насилие/Китт» знак вопроса.

– Вы опрашивали Генри, и он сказал, что его поцарапала соседская кошка, верно?

– Да.

– Точнее, вы записали в деле Генри, что «нет никаких фактов, подтверждающих обвинение в физическом насилии», верно?

– Верно.

Шеннон вычеркнула строку «физическое насилие».

– Это оставляет нам только медицинское насилие. Обвинение сосредоточено на увлеченности Элизабет альтернативными видами терапии, особенно внутривенным хелированием и «Чудесной минеральной добавкой», так?

– Да.

Шеннон записала «в/в хелирование, ЧМД («отбеливатель»)» в таблицу.

– Теперь я приношу извинения, я не специалист в этой области, но мне кажется, что предпосылкой для установления факта медицинского насилия является то, что действия матери вредят ребенку, то есть он заболевает или усиливаются имеющиеся симптомы, верно?

– Да, обычно так и бывает.

– Это меня и смущает. Как можно называть методы лечения Генри насилием, если его состояние здоровья улучшалось?

– Я не уверена, что улучшалось, – Хейтс поморгала.

– Почему нет? – спросила Шеннон, и Мэтт уловил у нее на лице заинтригованное выражение, как у ребенка, который предвкушает что-то с видом «Что сейчас будет!» – Вы, безусловно, знаете, что невролог из специализированной клиники в Джорджтауне поставил Генри диагноз аутизм в три года?

– Да, об этом есть запись в медицинской карте, – ответила Хейтс. Мэтт этого даже не знал. Основываясь на комментариях Китт, он всегда считал, что «аутизм» Генри есть только у Элизабет в голове.

– Также в карте содержится запись, что тот же самый невролог осматривал Генри в феврале прошлого года и признал, что аутизма у него больше нет?

– Верно.

– Ведь если аутизм был и исчез, это улучшение, так?

– Невролог особо отметил, что изначальный диагноз мог быть ошибочным…

– Потому что улучшение в состоянии Генри было таким огромным, что иначе было бы необъяснимым. Ведь большинство детей не меняется так, как Генри, верно?

– Ну, во всяком случае он сказал, что большое количество занятий по речевой и социальной терапии вероятнее всего и привело к улучшению.

– Большое количество занятий, на которых настаивала Элизабет, куда она его записала и возила каждый день, вы это имеете в виду? – спросила Шеннон, снова изображая Элизабет матерью-героиней. Но это не раздражало Мэтта, а только заставило задуматься о том, что, похоже, он ошибался. Получается, одержимость Элизабет не была беспочвенна, и именно она излечила мальчика от аутизма.

– Видимо, да, – Хейтс сильнее нахмурилась.

– Даже если не считать аутизма, у Генри ведь наблюдалась положительная динамика и в других сферах? В три года это был чуть ли не истощенный мальчик во втором процентиле, страдающий от частой диареи, а в восемь лет попадал уже в сороковой процентиль и без проблем с пищеварением. Вы же помните соответствующие записи в его медицинской карте, детектив?

Хейтс густо покраснела.

– Но ведь дело не в этом. Дело в том, что так называемые методы лечения опасны и избыточны, а это уже подпадает под определение медицинского насилия, независимо от последствий. И давайте не будем забывать – одно вредное последствие Генри все же коснулось, а именно смерть, вызванная широкоизвестным риском возгорания во время одной из подобных процедур, ГБО.

– Да ну? Вот уж не знала, что терапия ГБО в лицензированной организации приравнивается к медицинскому насилию, – Шеннон повернулась к зрителям. – Здесь сидит, наверное, двадцать или тридцать семей, являвшихся клиентами «Субмарины Чудес». Получается, вы все эти семьи проверили на предмет жестокого обращения с детьми на основании того факта, что они прибегли к столь опасному методу лечения своих детей. Вы это пытаетесь сказать, детектив?

Краем глаза Мэтт уловил, как женщины в зрительских рядах нервно переглядываются, посматривают на Элизабет, словно им раньше и в голову не приходило, что их могут обвинить в тех же преступлениях, за которые сейчас судят ее. Не поэтому ли они теперь так мечтали поверить, что она на самом деле жестокая убийца? Ведь если не она устроила поджог, возможно, то, что их дети сейчас дома в безопасности, а не в гробу, это просто воля случая?

– Ну конечно же нет, – ответила Хейтс. – Нельзя рассматривать только что-то одно. Дело не в ГБО самом по себе. Но она прибегала к экстремальным методикам, таким как внутривенное хелирование и выпаивание отбеливателем.

– Хорошо. Давайте это обсудим. Разрешено ли внутривенное хелирование к использованию в США?

– Да, но в качестве терапии отравления тяжелыми металлами. Его у Генри не было.

– Знакомы ли вы с исследованием Брауновского университета, в котором мышам вводили тиомерсал, консервант на основе ртути, вплоть до 2001 года входивший в состав многих вакцин, и те приобретали социально-нетипичное поведение, схожее с аутизмом, но становились нормальными после курса хелирования?

Мэтт ни о чем подобном не слышал. Неужели это правда?

– Нет, не знакомо.

– Неужели? Это исследование описывалось в номере «Журнала Уолл Стрит», который я нашла в ваших документах, рядом со справками, подтверждающими, что Генри малышом неоднократно получал вакцины, содержащие тиомерсал, которые тогда еще использовались.

Хейтс поджала губы, словно заставляя себя смолчать.

– Известно ли вам, что одна из исследователей, доктор Анджели Холл, которая работала врачом в Стэндфордской больнице и профессором в Стэндфордском медицинском университете, занимается лечением детей с аутизмом и в том числе прибегает к хелированию?

Мэтту данное имя не было знакомо, но разве можно спорить со столь исчерпывающими данными?

– Нет, я не знаю об этом враче, – ответила Хейтс, – зато я знаю, что несколько детей с аутизмом недавно умерли от внутривенного хелирования.

– Причина была в халатности врача, лишенного лицензии на осуществление медицинской деятельности, не так ли?

– Кажется, так.

– От врачебных ошибок иногда умирают, – Шеннон повернулась к присяжным. – Только в прошлом месяце я читала о ребенке, которому педиатр назначил неправильную дозу парацетамола, что привело к смерти. Скажите, детектив, если я завтра дам ребенку парацетамол, станет ли это медицинским насилием, раз он является, очевидно, опасным медицинским препаратом, способным убить ребенка.

– Хелирование и парацетамол – это разные вещи. Подсудимая давала Генри унитиол, опасное химическое соединение, обычно применяющееся только в больнице. Она же получила его по почте от натуропата из другого штата.

– Известно ли вам, детектив, что этот натуропат из другого штата – сотрудник клиники доктора Холл, и она руководствовалась рецептом, выписанным для Генри доктором Холл?

– Нет, это не было мне известно, – Хейтс с удивлением подняла брови.

– Считаете ли вы медицинским насилием применение лекарственных средств, выписанных неврологом, преподающим в Стэнфорде?

Она сжала губы и немного подумала, и Мэтт хотел уже крикнуть ей: «Давай же, не будь идиоткой», но она наконец ответила:

– Нет.

– Вот и отлично, – Шеннон вычеркнула в таблице «в/в хелирование». – У нас осталось только так называемое лечение отбеливателем. Детектив, известна ли вам химическая формула отбеливателя?

– Нет.

– У вас в документах она приведена, это NaОCl, гипохлорит натрия. А какова химическая формула минеральной добавки, которую Элизабет давала Генри и которую вы называете отбеливателем?

– Диоксид хлора, – она слегка нахмурилась.

– Да, ClO2. Причем всего несколько капель, растворенных в воде. Знаете ли вы, детектив, что это вещество используют производители для очистки бутилированной воды? – Шеннон обернулась к присяжным. – Вода, которую мы покупаем в супермаркетах, содержит то же самое вещество, что и минеральная добавка, которую она называет «отбеливателем».

– Кто тут дает показания, судья? – спросил Эйб, вставая, но Шеннон продолжила, повысив голос и ускорив темп речи. – Диоксид хлора присутствует в огромном количестве противогрибковых препаратов. Арестовываете ли вы родителей, если они покупают эти средства в «Уолгрин»?

– Возражаю, – снова выступил Эйб. – Я пытался сдерживаться, но она задает свидетельнице вопросы вне ее компетенции, не говоря уже об упоминаемых занятных фактах, отсутствующих среди документов дела. Детектив Хейтс не является ни врачом, ни химиком или медицинским экспертом.

Лицо Шеннон покраснело от горячего возмущения.

– Это я и хочу показать, ваша честь. Детектив Хейтс не является специалистом, не знает базовых вещей о тех методах лечения, которые она назвала – непонятно на чем основываясь – опасными и излишними, и она даже не попыталась прочитать то, что содержится в ее же документах.

– Протест принимается, – объявил судья. – Мисс Ог, вы можете вызвать для дачи показаний своих экспертов, но пока что придерживайтесь того, что есть в материалах дела и входит в сферу прямых обязанностей детектива.

– Да, ваша честь, – кивнула Шеннон и повернулась к Хейтс. – Детектив, разрешено ли вам самостоятельно принимать решение о необходимости расследования? Например, если в ходе расследования начатого ранее дела вы обнаруживаете свидетельства жестокого обращения со стороны другого родителя, можете ли вы завести новое дело?

– Конечно. Для нас несущественно, как именно жалоба попала в нашу службу.

– В данном случае, вы из обсуждений на интернет-форумах получили свидетельства того, что многие другие родители в вашей юрисдикции прибегают и к внутривенному хелированию, и к минеральной добавке, так?

Детектив бросила беглый взгляд на ряды зрителей, прежде чем согласиться.

– В отношении скольких родителей вы провели расследование по подозрению в медицинском насилии?

– Ни единого, – она снова бросила взгляд на зрителей.

– Верно ли, что причина этого в том, что вы не считаете факт использования минеральной добавки либо хелирования достаточным, чтобы составить дело о жестоком обращении с ребенком?

Мэтту даже показалось, что он почти услышал продолжение: «Потому что, если эти методы лечения являются жестоким обращением, половину здесь присутствующих давным-давно надо отправить в тюрьму».

Хейтс уставилась на Шеннон, та смотрела в ответ, борьба взглядов продолжалась не одну секунду, переросла из неловкой в откровенно болезненную, наконец Хейтс произнесла:

– Верно.

– Спасибо, – сказала Шеннон, нарочито медленно подошла к табличке и жирно перечеркнула последнюю строку «медицинское насилие».

Мэтт посмотрел на Элизабет. Та не изменилась в лице, оно все еще ничего не выражало, как и вчера, когда детектив Хейтс описывала ее как насильника-садиста, совершающего жестокие эксперименты над ребенком, просто чтобы поиздеваться. Только теперь причина была не в бессердечии, а в оцепенении. Ее сознание затуманилось горем. И ему пришло в голову то, что он знал с самого утра, когда только проснулся: он должен рассказать Эйбу и, возможно, Шеннон. Наверное, не все, но хотя бы про Мэри и звонок в страховую, про записку на бумаге из «Эйч-Март». С сигаретами можно подождать, как все будет развиваться. Только тогда надо найти Мэри и предупредить ее. Дать ей шанс первой пойти к Эйбу и сознаться.

Он дотронулся до плеча Жанин:

– Мне надо уйти, – одними губами произнес он и показал на пейджер, словно его вызывают с работы.

– Хорошо, я потом перескажу, – прошептала она.

Он встал и вышел из зала суда. Уходя, он увидел, как Шеннон показывает рукой на уже перечеркнутую таблицу.

– Детектив, – сказала она. – Мне хотелось бы прояснить кое-что, что мы уже обсуждали ранее, – Шеннон что-то подписала и спросила: – вы же это написали во время совещания с коллегами?

Мэтт остановился у двери и посмотрел. Но только после того, как Хейтс ответила: «Да, именно это», Шеннон отошла, открывая Мэтту обзор. Наверху, над вычеркнутым списком из видов насилия Шеннон крупными буквами написала и обвела в кружочек: «НЕТ НАСИЛИЯ – НЕТ МОТИВА».

Элизабет

Она заметила их во время перерыва, вне зала суда. Приличная компания – женщин двадцать-тридцать – из их группы поддержки матерей детей-аутистов. В последний раз она видела их на похоронах Генри. Тогда она еще была пережившей трагедию матерью, заслужившей их соболезнования и заставлявшей их испытывать печаль, а еще, может быть, вину (в сочетании с тайным превосходством – их-то дети остались живы.) Это было до ареста и того, как она стала появляться в новостях, они тогда еще не прекратили визиты с кастрюльками еды. Она надеялась, что кто-нибудь придет на суд, но всю неделю никого не было.

И вот они пришли. Почему именно сегодня? Неужели последние новости так взвинтили их любопытство, что каждая согласилась оплачивать няню для ребенка с особыми потребностями на весь день? Или у них сегодня ежемесячная встреча – сегодня и правда четверг, – и они решили сделать вылазку? Или… возможно ли это? Могло ли случиться так, что они услышали, что ее лечение Генри, то же самое лечение, которое многие их них проводят своим детям, трактуется как «медицинское насилие», и пришли выразить поддержку?

Женщины стояли плотной группой, болтая и все время перемещаясь, как пчелы около улья. Она пошла к залу суда, приблизилась к ним. Одна женщина, говорившая по телефону, – это Элэйн, она первая, даже до Элизабет, опробовала так называемое лечение отбеливателем, – подняла глаза и заметила ее. Брови Элэйн взметнулись вверх, губы растянулись в улыбке, словно она была рада ее видеть. Элизабет улыбнулась в ответ и помахала знакомым, сердце у нее дрожало и выпрыгивало из груди, все тело переполняла надежда.

Улыбка сошла с лица Элэйн, она повернулась к остальным и что-то прошептала. И вот уже все женщины смотрели на нее как на разлагающееся тело – не в силах сдержать любопытство, но с отвращением. Они бросали на нее быстрые взгляды и мгновенно отводили глаза, их лица были искажены, словно они унюхали что-то мерзкое. Элизабет поняла, что приподнятые брови и улыбка Элэйн были вызваны удивлением и смущением. Женщины быстро сгрудились, повернувшись к ней спиной и образовав такой тесный кружок, что казалось, он сейчас схлопнется.

Шеннон беззвучно произнесла: «Пойдем, пора». Элизабет кивнула и отошла, ноги казались одновременно пустыми и тяжелыми, она еле шла. Много лет эта компания была единственным местом, где она чувствовала себя матерью. Это был такой значимый для нее мир, не тот, где ее вежливо избегали и жалели как (шепотом, всегда шепотом) «бедную маму того ребенка с – пауза – аутизмом. Это, знаешь, тот, который может раскачиваться весь день напролет». Наоборот, среди них она впервые в жизни почувствовала что-то, похожее на власть. Не то чтобы она раньше ничего не добивалась: она с отличием окончила школу, ее хвалили на работе, но это был успех рабочей пчелы, мелочи, которые замечают только родители. А в мире мам детей с аутизмом Элизабет была настоящей звездой, блестящим работником, лидером, потому что ею все мечтали стать: матерью выздоровевшего ребенка, ребенка, который в начале не говорил, не общался, ничего из себя не представлял, но спустя годы терапий стал развиваться как большинство. Генри был образцом, эссенцией надежды, что однажды их собственные дети смогут испытать эти метаморфозы.

Такие масштабы зависти и уважения отравляют, а с непривычки еще и смущают, и она пыталась занизить собственную роль в прогрессе Генри. «Насколько я знаю, – говорила она остальным, – Генри стало лучше не от лечения, это просто совпадение. Контрольной группы нет, так что наверняка мы никогда не узнаем». (Не то чтобы она действительно в это верила, но она считала разумными рассуждения о том, что совпадение по времени не равняется причине, а значит, эти неверующие с меньшей вероятностью заклеймят ее как одну из антипрививочников.)

Несмотря на предостережения Элизабет, почти все в группе примкнули к биомедицинскому методу и бросились записывать своих детей на те же самые процедуры. «Протокол Элизабет», – говорили они, несмотря на ее возражения, что она просто следовала рекомендациям других, внося поправки, исходя из результатов анализов Генри. Когда многие другие дети тоже стали поправляться (хотя и не так быстро и заметно, как Генри), она стала настоящей королевой пчел, специалистом, к которому все обращались. Каждая из женщин, стоящих сейчас рядом с залом суда, писала ей письма, просила совета, или выклевывала ей мозги за кофе, умоляя помочь с расшифровкой лабораторных анализов, или отправляла ей маффины и подарочные карты в знак благодарности.

И вот они, женщины, некогда единые в своем восхищении к ней, повернулись к ней спиной, еще теснее сплотились в своем презрении. И вот она, некогда почти божество, уходит изгнанницей. Реакция группы была словно предзнаменованием: всего несколько дней отделяли ее от приглашения на казнь.

Сидя в суде, Элизабет посмотрела на табличку на подставке, на это уродливое слово «насилие».

Жестокое обращение с ребенком. Неужели так называется то, что она делала? После того первого щипка в подвале у соседки, она пообещала себе никогда больше так не делать, она была приверженцем позитивного родительства, не верила ни в угрозы, ни в упреки, Но со временем раздражение нарастало. Прошли неделя, месяц терпения, игнорирования негативного поведения и похвалы позитивного, а потом, как приливная волна, нахлынул гнев. Он опрокинул ее, заставил ее отчаянно желать этого сладкого облегчения, которое наступало, если взять в руку мягкую кожу Генри и сжать изо всех сил, или накричать. Но она никогда не била, не шлепала, и уж точно не наносила травм, требующих медицинского наблюдения. Вроде жестоким обращением с ребенком называют то, что кончается кровотечениями и переломами, а вовсе не невидимые вещи, которые она делала, чтобы вызвать мгновенную боль, достаточную, чтобы прекратить нежелательное поведение Генри, когда это было нужно. Отличалось ли это от побоев?

Она посмотрела на таблицу. Множество «нет» подтверждало, что она ничего плохого не сделала, и ей стало больно за Генри, больно от осознания того, что она и все перечисленные в этой таблице люди, чьей работой было защищать его, подвели. А когда Шеннон сказала, что Эйб собирается повторно допросить Хейтс, что беспокоиться не о чем – никто не верит этому обвинению в жестоком обращении, Элизабет почувствовала жалость к ней за то, что ее так обманули.

Эйб прошел прямо к таблице. Он показал на фразу «Нет насилия – нет мотива» и сказал:

– Детектив, написав эту фразу, вы имели в виду, что если подсудимая не применяла насилия по отношению к Генри, то у нее и не было мотива его убивать?

– Нет, конечно. Очень часто родители наносят вред и даже убивают своих детей, без предыдущих эпизодов жестокого обращения.

– Тогда что вы имели в виду?

Хейтс посмотрела на присяжных.

Важно, чтобы вы понимали, как все тогда происходило. Я только начала расследование по делу о жестоком обращении, когда ребенок и свидетельница были убиты. Я запрашивала еще сотрудников для расследования, и, наверное, я… – она глубоко вздохнула, словно набираясь смелости, чтобы сознаться в чем-то постыдном, – я написала эту фразу как своего рода квинтэссенцию моей позиции в тот момент, в самом начале расследования, когда на наличие мотива указывало только обвинение в жестоком обращении. Именно поэтому нам нужны были еще ресурсы.

Эйб улыбнулся понимающей улыбкой учителя.

– Получается, вы написали это, чтобы убедить начальство дать вам больше полномочий и ресурсов. Они согласились?

– Нет. Собственно говоря, детектив Пирсон стер надпись и сказал, что я смотрю на дело однобоко, что обвинение в жестоком обращении не является единственным доказательством наличия мотива. Естественно, с тех пор мы обнаружили много других доказательств наличия мотива у подсудимой. Ее запросы в интернете, записи, ссоры с Китт, все такое. Так что сейчас я уже не могу утверждать, что отсутствие жестокого обращения означает отсутствие мотива.

Эйб взял красный маркер и жирно перечеркнул фразу на таблице «Нет насилия – нет мотива». Он отошел.

– А теперь давайте рассмотрим остаток этой стройной таблички от мисс Ог. Она исходит из того, что насилие не имело места, поскольку другие люди о нем не знали. Детектив, будучи профессиональным психологом и детективом, специализирующимся на делах по жестокому обращению с детьми, как вы считаете, верно ли это?

– Нет, – сказала она. – Случаи жестокого обращения с детьми часто успешно скрывают и убеждают ребенка, что все хорошо.

– В нашем случае вы обнаружили следы подобного сокрытия?

– Да. Подсудимая не упоминала педиатру Генри и даже его отцу о том, что ему проводят внутривенное хелирование и дают минеральную добавку, хотя от нее умирали дети. Это типичный случай намеренного сокрытия, фирменный признак жестокого обращения.

Элизабет хотелось крикнуть, что она ничего не скрывала, просто избегала изматывающих споров со старомодным доктором. И Виктор сам не хотел знать никаких подробностей, говорил, что полностью ей доверяет, а у него нет времени на походы по врачам и чтение статей. Но что-то во фразе «намеренное сокрытие» остановило ее. Эти слова звучали зловеще, вызывали то же смутное ощущение вины, которое пронизывало ее, когда она говорила Генри перед визитами к педиатру: «Давай не будет рассказывать ему о других докторах, чтобы он не ревновал, хорошо?»

Эйб подошел ближе к Хейтс.

– Вы уже упоминали раньше намеренное сокрытие. Почему вам это так важно, как психологу и следователю?

– Потому что при совершении действия важно намерение. Родитель говорит ребенку, что если тот что-то сделает, он будет наказан. Ребенок это делает, его шлепают. Все контролируемо и предсказуемо. Второй родитель обо всем знает, ребенок может рассказать обо всем друзьям. Многие родители так поступают. То же и с медицинскими процедурами. Ваш ребенок болен, вы хотите опробовать лечение, общаетесь с докторами, вторым родителем и вместе принимаете решение. Отлично. Но если вы намеренно что-то скрываете, будь то методы лечения или физическое насилие, это намекает, что вы осознаете нечто дурное в своих действиях.

Она почувствовала внутри какой-то импульс, будто загорелась слишком яркая лампочка, ослепляя и оглушая ее. Она задумалась, чем же отличались ее крики и щипки (хотя они отличались, она это точно знала) от криков, шлепков и подзатыльников, которые другие родители обсуждали, иногда даже в открытую. В этом ли дело? Может, дело в том, что она не хотела так поступать, пообещала себе этого не делать и все же не смогла избежать? Разница между тем, как обычный человек пьет мартини перед обедом, и тем, как то же самое делает алкоголик, велика. Внешне действие одно и то же, но вложенное намерение и последствия не могут отличаться сильнее. Потеря контроля, непредсказуемость. И наконец, сокрытие.

– По вашему экспертному мнению, указывают ли это «НЕТ» на жестокое обращение, – Эйб указал на таблицу.

– Безусловно нет.

Эйб снова взял красный маркер и перечеркнул все заголовки столбцов.

– Теперь посмотрим на строки. Мисс Ог выделила разные виды насилия и вычеркнула их один за другим. Работает ли такой способ при расследовании дела о жестоком обращении?

– Нет. Нельзя смотреть на что-то обособленно. Один случай сам по себе может внушать беспокойство, но этого недостаточно, чтобы констатировать жестокое обращение. Допустим, родитель говорит, что ребенок всех раздражает и его никто не любит. Само по себе это высказывание не является насилием. Также и с царапинами на руке ребенка, они одни не могут быть проявлением жестокого обращения. И так далее, то же с минеральной добавкой и хелированием. Только если рассматривать все вместе, появляется система, и детали, по отдельности казавшиеся мелочью, на деле могут оказаться не столь безобидными.

– Поэтому ли вы не могли сразу забрать Генри из дома?

– Да, именно поэтому. В случаях очевидного нанесения физических увечий, как при переломах, это решение принять легче. Но в случаях, подобных этому, когда каждый инцидент в отдельности ненадежен и ставится под вопрос, надо собирать информацию из многих источников, чтобы получить цельную картину, а это занимает много времени. К сожалению, мы не успели этого сделать, так как Генри погиб.

– Коротко говоря, может ли отдельное рассмотрение видов насилия и вычеркивание их по очереди доказывать, что насилия не было?

– Нет.

Эйб зачеркнул категории.

– От таблицы почти ничего не осталось, но прежде, чем убрать ее, я хочу обратить внимание на медицинское насилие. Детектив, права ли мисс Ог, что указывает только внутривенное хелирование и «Чудесную минеральную добавку»?

– Нет. Это были самые рискованные виды терапии, которые применялись к Генри. Но нельзя рассматривать все по отдельности, – Хейтс взглянула на присяжных. – Приведу пример. Химиотерапия. Для ребенка с раком она, безусловно, не является медицинским насилием. В то же время химиотерапия в отношении ребенка, не больного раком, будет считаться таковым. Дело не только в связанных рисках, но и в уместности лечения.

– А если речь идет о ребенке в ремиссии? Это уместная аналогия, поскольку диагноз «аутизм», поставленный некогда Генри, позднее был отменен.

– Точно. Химиотерапия в отношении ребенка в ремиссии будет классическим примером проявления синдрома Мюнхгаузена, который мы как раз и называем «медицинским насилием». В классическом случае синдром Мюнхгаузена проявляется на таком этапе, когда кто-то выздоравливает после тяжелой болезни. Опекун теряет постоянный контакт с больницами и врачами и пытается вернуть его, придумывая симптомы, чтобы сделать вид, что ребенок до сих пор болен. В нашем случае Генри отменили диагноз «аутизм». Подсудимая не смогла с этим смириться и продолжила водить его по врачам и подвергать рискованным методам лечения, в которых он более не нуждался, чтобы продолжить привлекать к себе внимание.

Элизабет подумала о группе поддержки мам аутистов. Китт часто спрашивала: «Зачем ты занимаешься всей этой ерундой? Зачем по-прежнему ходишь на собрания?» Сейчас она поняла – она не хотела бросать группу, потому что ей нравилось в том мире, где впервые в жизни она стала лучшей, где ей все завидовали. Неужели Генри проходил терапию ГБО прошлым летом и сгорел заживо только из-за ее эгоизма?

Ее затошнило. Она зажмурилась, прижала ладони к животу, чтобы сдержать рвоту, но тут кто-то сказал, что очень важно услышать мнение самой жертвы.

Она распахнула глаза. Шеннон стояла, выражая протест, а судья объявил:

– Протест записан и отклонен.

Шеннон сжала ее руку и прошептала:

– Извини, я не смогла помешать. Ты готова?

Она хотела сказать нет, она понятия не имела, что происходит, ей плохо, ей надо уйти отсюда, но Эйб уже включал телевизор, стоявший рядом с подставкой.

– Это видеозапись Генри, сделанная накануне взрыва, когда мы опрашивали его в лагере, – пояснила Хейтс, и Эйб нажал кнопку на пульте управления.

Появилась голова Генри, снятая с близкого расстояния. Она заполняла весь огромный экран. Элизабет ахнула от четкости лица Генри в стопроцентном масштабе, где можно было разглядеть бледные веснушки от летнего солнца, испещрившие его нос и щеки. Голова Генри была опущена, но когда голос за кадром, принадлежавший детективу Хейтс, поздоровался, он поднял взгляд, не поднимая подбородка, отчего большие глаза стали казаться еще более огромными, как у пупса Кьюпи.

– Привет, – сказал Генри высоким голосом, любопытным, но осторожным. Когда он открывал рот, видна была щель между передними зубами, оставшаяся от выпавшего на выходных зуба, который она достала у него из-под подушки, заменив долларом от зубной феи, очень осторожно, чтобы не потревожить его спокойный сон лицом в подушку.

– Сколько тебе лет, Генри? – спросил голос невидимой Хейтс.

– Мне восемь лет, – ответил он на автомате, механически, как робот, дающий запрограммированные ответы. Генри не смотрел в камеру или на детектива Хейтс, которая, скорее всего, находилась позади камеры или рядом с ней. Вместо этого он смотрел на потолок, глаза бегали, точно он изучал фреску. Ей вдруг пришло в голову, что она не может вспомнить ни одного разговора с ним, за который она хотя бы раз не попросила его: «Генри, не надо витать в облаках; смотри на меня. Всегда смотри на того, с кем говоришь». Ей подумалось, что эти слова отдавали ядом. Ну какое ей было дело до того, куда он смотрит? Почему она никогда не пыталась просто с ним поговорить, спросить, о чем он думает, рассказать, что у него глаза того же цвета, что у ее отца? Теперь, сквозь пелену слез, Генри казался ангелом эпохи Ренессанса, который смотрит на Мадонну. Как она могла не замечать его невинности и красоты?

– Генри, у тебя на руке царапины. Откуда они? – спросила Хейтс.

– Это кошка. Меня поцарапала кошка соседей, – ответил Генри, помотав головой.

Элизабет зажмурилась. В горле появился горьковато-соленый привкус, когда она услышала собственную ложь из его крошечных уст. Правда в том, что кошка тут ни при чем. Это от ее собственных ногтей, в тот день, когда они уже на двенадцать минут опоздали к ортопеду, а при оплате 120 долларов в час это равнялось 24 долларам, пропавшим впустую. Они уже почти опаздывали на речевую терапию, поэтому она велела Генри бегом садиться в машину, но тот стоял как вкопанный, смотрел в небо пустыми глазами и покачивал головой. Она схватила его за руки и сказала: «Ты меня слышишь? Садись уже в эту чертову машину, немедленно!» А когда он попытался выдернуть руку, она не отпустила. Ее ногти впились в кожу, содрав тонкий верхний слой, как апельсиновую кожуру.

– Кошка? Что за кошка? Где? – спрашивала Хейтс на видеозаписи.

– Это кошка. Меня поцарапала кошка соседей, – повторил Генри.

– Генри, может, кто-то попросил тебя так отвечать, но на самом деле произошло что-то другое? Знаю, это нелегко, но важно, чтобы ты сказал правду.

Генри снова уставился в потолок, стали видны красные сосудики на белках глаз.

– Царапины от кошки, – сказал он. – Это злая кошка. Это черная кошка. У кошки белые уши и длинные когти. Кошку зовут Чернушка.

На самом деле она никогда не просила Генри лгать. Она просто притворилась. Когда мгновенная вспышка ярости прошла и вернулось хладнокровие, она рассказала Генри альтернативную версию событий. Не «Извини, я сделала тебе больно. Тебе очень больно?» и даже не «Почему ты не слушаешься, так что мне приходится тебя наказывать?», а «Ой, милый, какая царапина! Ты опять игрался с той кошкой? Надо быть осторожнее».

Магия состояла в том, что если упомянуть выдуманную версию событий между делом, можно было заставить его усомниться в собственной памяти. Она видела неуверенность в его глазах, взгляд бегал по потолку, пока он пытался решить для себя, какая версия более достоверна. Еще большая магия заключалась в том, что если повторять что-то регулярно, упорно и без нагнетания, то его воспоминания разрушались, заменяясь на измененную версию с придуманными им самим деталями. То, как придуманная ею условная кошка стала в его управляемом сознании реальной кошкой с именем, цветом, отметинами, убеждало ее сильнее, чем причиненная ею физическая боль, что она – психологический манипулятор и негодная мать, ломающая сына.

На видео Хейтс сказала:

– Это твоя мама тебе рассказала?

Генри ответил:

– Моя мама меня любит, но говорит, что я всех раздражаю и все усложняю. Моей маме будет лучше жить без меня. Мои мама и папа были бы женаты и вместе ездили бы по миру. Я не должен был родиться.

Боже. Неужели он действительно так думал? Неужели она заставила его так думать? Ее иногда одолевали мрачные мысли (как и любую мать), но она всегда мгновенно раскаивалась. И уж точно она никогда не говорила ему ничего подобного. Откуда он это взял?

– Тебе это мама сказала, Генри? Это она поцарапала тебя? – спросила Хейтс.

Он посмотрел прямо в камеру, глаза расширились, так что зрачки стали похожи на синие мячики в бассейне. Он покачал головой.

– Царапина от кошки. Меня поцарапала кошка соседей. Это злая кошка. Кошка меня ненавидит.

Ей хотелось схватить пульт и остановить видео. Выдернуть шнур от телевизора, или сбросить его на пол, сломать, что угодно, лишь бы прекратить поток лжи из уст Генри, гораздо более ужасный и невыносимый, чем сама царапина.

– Прекратите! Прекратите! – закричала Элизабет, растягивая слово, чувствуя, как оно разлетается по залу и отскакивает от стен. Она видела, как судья раскрыл рот, потрясенный ее взрывом, услышала стук молотка и его слова:

– Тишина, тишина в зале суда!

Но она не замолчала. Она стояла, зажмурившись, заткнула уши руками и повторяла снова и снова, громче и громче, пока слова не начали больно царапать горло, и она больше не слышала голос Генри:

– Не было кошки. Не было никакой кошки.

Мэтт

Он сидел в машине, вычисляя, как застать Мэри одну. Янг, насколько он знал, дома не было. Подъехав, он наблюдал, как Мэри помогала Паку заехать в дом, но машины на месте не было. Он припарковался там, где его никто не заметит, и уже минут тридцать сидел в машине, ожидая, пока что-нибудь произойдет: Мэри одна выйдет на улицу, Пак уедет, смелость вкупе с нетерпением дадут ему пинка и вытолкнут из машины.

Выгнала его жара. Не просто легкий дискомфорт от того, как маринуешься в собственном поту, но руки. Ладони не потели. Они становились красными и обгорелыми, словно пластиково-гладкая пленка запирала пот, сохраняя его под кожей. Он убеждал себя, что боль не настоящая, нервные окончания давно отмерли, но становилось только хуже, так что он больше не мог терпеть. Он решил выйти на улицу. Ляжки прилипли к кожаному сиденью, но ему было все равно, он быстро встал. Кожа оторвалась и испытывала жжение, но его радовало смещение болевых ощущений.

Он сплел пальцы и вытянул руки над головой, представляя себе, как кипящая кровь отливает от рук. Он постоял там еще минут десять, ходил из стороны в сторону, пытаясь придумать, что еще можно делать, кроме как просто ждать – может, покидать камешки, чтобы привлечь внимание Мэри? И тут он унюхал запах дыма. Это просто игра воображения, решил он для себя. Он сейчас так близко к месту пожара, что сердце трепетало, кровь бурлила, пробуждая воспоминания о запахе той ночи. Он заставил себя издалека взглянуть на ангар – напоминающие остов поврежденные стены, почерневшая покосившаяся подводная лодка внутри, с проглядывающими сквозь сажу пятнами голубой краски, – и попытался внушить себе, что огня нет. Дыма нет.

Он повернулся к кучке сосен за спиной и глубоко вдохнул. Свежий, чистый воздух зеленого леса – вот что он ожидал, вот что его мозг должен был воспринять, но запах дыма никуда не делся. И еще что-то. Слабое шипение вдалеке. Потрескивание. Он огляделся и увидел: дым поднимается едва заметным столбом, прежде чем раствориться в ярко-голубом небе.

Он испытал приступ облегчения – у него нет галлюцинаций, он не сходит с ума, а потом начал паниковать. Огонь. Дом Ю? Деревья загораживали обзор, он не мог сказать наверняка. Поворачивайся, беги в машину и уезжай, – твердил голос в голове. Он вспомнил, что в машине остался телефон, правильно сейчас будет взять его и вызвать пожарных.

Но он этого не сделал. Он побежал. К дыму, сквозь заросли. Приблизившись, он заметил, что дым идет с передней стороны дома, поэтому обежал вокруг. Треск огня становился громче, но были и другие звуки. Голоса. Пак и Мэри. Не крики ужаса, не зов помощи, а спокойное обсуждение.

Мэтт хотел было остановиться, но было поздно. Они подняли взгляды, когда он завернул за угол. Пак ахнул. Мэри завизжала и отпрыгнула.

Огонь горел в ржавой железной бочке перед ними. Бочка – для мусора? – была высотой с инвалидное кресло Пака, так что языки пламени плясали на уровне его лица, отбрасывая мерцающие оранжевые отблески.

– Мэтт, а ты что тут делаешь? – спросил Пак.

Он знал, что надо что-то ответить, но ничего не приходило в голову, он не мог пошевелиться. Что они жгут? Сигареты? Они уничтожают улики? Почему сейчас?

Он взглянул Паку в лицо, заслоненное полупрозрачной завесой огня, так что языки пламени, казалось, лижут ему подбородок. Он вспомнил лицо Генри в огне, его чуть не вырвало, и он подумал: как может Пак подходить так близко к огню? Подходить так близко, что пламя отражалось от его кожи и жар проникал вглубь. Подходить, не бросаясь прочь в приступе ужаса. Сквозь пламя острые углы скул Пака выглядели призрачно-мрачными, и Мэтт мог представить себе, как он чиркает спичкой прямо под шлангом с кислородом. Это казалось реальным. Правдоподобным.

– Мэтт, что ты тут делаешь? – повторил Пак и вжался руками в кресло, словно пытаясь встать. Мэтт вспомнил рассказ Янг, что ни она, ни врачи не понимают, почему Пак до сих пор не может ходить, ведь его нервы не повреждены. И сейчас он понял: Пак притворялся парализованным, а теперь он собирался встать и напасть на него.

– Мэтт? – еще раз позвал Пак, снова вдавливая руки в коляску. Каждый мускул в теле Мэтта напрягся, он отступил, готовый сбежать, но тут Пак – все еще сидя – выкатил кресло из-за огня. Видя теперь Пака полностью, Мэтт понял, что Пак давил так руками для того, чтобы вытащить кресло из гравия.

Мэтт прочистил горло.

– Я возвращался из суда и подумал вас навестить, поскольку вас не было на заседании. У вас все в порядке?

– Да, все хорошо, – Пак метнул взгляд на бочку с мусором и пояснил: – Это в честь дня рождения Мэри. Ей восемнадцать. В Корее есть традиция сжигать детские вещи. Это такой символ взросления.

– Вау, – отозвался Мэтт. Он никогда о подобном не слышал, хотя бывал на дюжине корейских празднований восемнадцатилетия.

Пак словно прочитал его мысли, поскольку сказал:

– Может, это только в моей деревне? Янг не слышала о такой традиции. А ты?

– Нет, но мне она нравится. Племяннице Жанин скоро исполняется восемнадцать. Я ей расскажу, – сказал Мэтт, вспоминая, как родители его жены тоже так делали – придумывали какую-нибудь «древнюю традицию», чтобы прикрыть ложь. Он посмотрел на Мэри через плечо Пака и поздравил ее с днем рождения.

– Спасибо, – она взглянула на бочку, потом опять на него, покачала головой. – Жанин… она тоже с тобой?

Она еще раз покачала головой и нахмурилась, расширив глаза, он не мог определить, в мольбе или в угрозе. В любом случае он понял, что она хотела сказать. Главный ее посыл был «Не надо рассказывать Жанин, что они что-то сжигали». А имела ли она в виду «Пожалуйста» или «А не то», ему было все равно.

– Да, она ждет в машине, – ответил он, понимая, уже произнося эту ложь, что он, похоже, вывернется из неприятной ситуации. – Мне пора, не то она начнет волноваться. Ладно, я рад, что у вас все хорошо. Увидимся завтра, – сказал он и повернулся уходить. – Еще раз с днем рождения, Мэри.

Он чувствовал на своей спине их взгляды, но не оглядывался. Просто шел дальше, мимо дома, через заросли, мимо развалин ангара и в машину. Он заперся, завел, тронулся с места, вдавил газ и умчался прочь.

Тереза

Она осталась в зале суда одна. После суматохи последних десяти минут – Элизабет кричала про кошку, помощники Шеннон вытаскивали ее, судья стучал молоточком и объявлял перерыв на ланч, все ломанулись наружу, стараясь не попасть под ноги репортерам, бегающим и разговаривающим по телефонам, – Терезе была нужна тишина. Молчание. И больше всего, одиночество. Она не хотела выходить из зала и встречаться с женщинами, которые там (она была уверена) бродили от кафе к кафе, собирая сплетни. Конечно, они будут осторожно прикрывать свою болтовню притворной обеспокоенностью, ради внешнего желания, чтобы справедливость в отношении Генри (с ним так долго жестоко обращались!) и Китт (пятеро детей, да она святая!) восторжествовала, хотя на самом деле испытывают ликование и возбуждение, свидетельствуя, как другому больно.

Она совершенно не хотела покидать тишину пустого зала суда. Если бы еще не температура. Когда все собирались внутри, становилось жарко, старые кондиционеры не справлялись с теплом потной толпы, поэтому она выбрала платье с короткими рукавами и не надела колготки. Но в пустой комнате быстро становилось холодно. А может, это холодок, вызванный просмотром видеозаписи с Генри? Может, такое ощущение вызвала мягкая идеальная кожа ребенка, без прыщей, морщин и других потрепанностей жизнью, или то, как он говорил, что «кошка» его ненавидит и поэтому исцарапала, а потом Элизабет впала в истерику и призналась, что не было никакой кошки. А это означало… что? Что она была той кошкой? Терезу передернуло, она потерла плечи руками. Руки были липкими, отчего дрожь усилилась.

Широкий луч солнечного света лился из правого окна. Она пересекла проход к освещенному месту, прямо за столом прокурора, где она сидела раньше. Она села лицом к солнцу, закрыла глаза и подставила лицо теплу. Ослепляющая белизна проникала сквозь закрытые веки, от чего перед глазами плясали и кружились красные точки. Гул кондиционеров стал казаться громче. Словно волны в раковине, белый шум наполнял все, отскакивая от барабанных перепонок, создавая ощущение неземного шепота, напоминая призрачный голос Элизабет. Не было никакой кошки. Не было никакой кошки.

– Тереза? – позвал голос сзади. Янг заглядывала в полуоткрытую дверь, как ребенок, который боится зайти без разрешения.

– А, привет, – сказала Тереза. – Я думала, вас сегодня не будет.

Янг ничего не ответила, только закусила нижнюю губу. Она была одета в нечто, напоминавшее ночную сорочку и штаны, а не обычные брюки с блузкой. Волосы, как всегда, собраны в пучок, но неопрятный, с выпадающими прядями, словно она так спала.

– Янг, с тобой все хорошо? Зайдешь? – Терезе показалось странным приглашать ее. Получилось несколько высокомерно, словно это ее дом, но надо было хоть что-то сделать, чтобы развеять неловкость Янг.

Янг кивнула и прошла по проходу, но робко, словно нарушала какое-то правило. Под флюоресцентными лампами ее кожа казалась сальной. Резинка не держалась на талии, так что ей приходилось каждые несколько шагов подтягивать штаны. Подойдя ближе, Янг посмотрела налево, потом опять на нее, и Тереза догадалась – Янг не понимает, отчего она пересела. Ну конечно. Все, кто увидят ее сейчас, подумают, что она специально вернулась на сторону прокурора. Черт. Так и начинаются слухи. Неудивительно, если где-нибудь в сети уже вывешена статья с громким заголовком: «Подружка матери-убийцы переходит на другую сторону. Опять!»

Тереза показала на окно.

– Я пересела, потому что замерзла. Здесь солнце греет, – ей не понравилось, что слова звучали как оправдание. А еще хуже, что именно так она себя и ощущала.

Янг кивнула и села, на лице читалось разочарование. На ногах у нее были старые мокасины с подвернутыми задниками, как тапочки, словно она слишком торопилась и не успела нормально обуться. Губы потрескались, в уголках глаз корочка.

– Янг, все хорошо? Где Пак? Где Мэри?

Янг мигнула и закусила губу.

– Они приболели. Что-то с животом.

– Ой, какая жалость. Надеюсь, они скоро поправятся.

Янг кивнула.

– Я поздно приехала. Я видела, как Элизабет кричала. Там – она махнула рукой за дверь, – говорят, это значит, что Элизабет созналась. Это она исцарапала Генри.

Тереза сглотнула, кивнула и произнесла свое лаконичное «Да».

Янг выглядела так, будто ей стало легче.

– Ты думаешь, она виновата?

– Что? Нет. Поцарапать и убить – это совершенно разные вещи. Я хочу сказать, поцарапать можно случайно, – уже произнося эти слова, она осознала, что будь это случайностью, Элизабет не забилась бы в истерике. Теперь она могла себе представить, как Эйб будет говорить присяжным, указывая на Элизабет: – Эта женщина, эта жестокая женщина, причинявшая боль своему сыну, эта неуравновешенная женщина на грани нервного срыва – мы все этому свидетели – в тяжелый для нее день, после того, как полиция заявилась, обвиняя ее в жестоком обращении с ребенком, после крупной ссоры с подругой… Можно ли рассчитывать, что такая женщина, в такой день, просто огрызнется?

– А если она жестоко обращалась с сыном, но пожар устроила не она, как думаешь, она заслуживает наказания? Не смертной казни, а тюрьмы? – спросила Янг.

– Не знаю, – со вздохом ответила Тереза. – Она потеряла своего единственного ребенка жутчайшим образом. Весь мир винит ее. Она потеряла всех друзей. У нее в жизни ничего не осталось. А если все это случилось не потому, что она развела огонь? Я бы сказала, тогда она уже достаточно наказана.

Янг покраснела и быстро заморгала, сдерживая слезы, которые несмотря на все ее усилия, наворачивались на глаза.

– Но ведь она желала Генри смерти. Я видела его запись. Какая нормальная мать будет говорить ребенку, что хочет, чтобы тот умер?

Тереза прикрыла глаза. Этот момент в записи Генри больше всего ее тревожил, и она изо всех пыталась о нем не думать.

– Я не знаю, почему Генри так сказал, но я не верю, что она могла сказать ему что-то подобное.

– Пак утверждает, что она и тебе такое говорила, – что она хочет смерти Генри, видит это в своих мечтах.

– Пак? Как… – не закончив вопроса, она вспомнила слова, которые старательно отталкивала: «Иногда я хочу, чтобы Генри умер. Представляю себе, как это будет». Произнесенные шепотом в сумрачной комнате, где никого рядом не было, кроме… – Боже, неужели Генри нас услышал и рассказал Паку? Но как? Он же был на другом конце, смотрел видео.

– Значит, это правда. Элизабет говорила, что желает Генри смерти, – это было утверждение, а не вопрос.

– Все было не так. Она не это имела в виду, – сложно было объяснить, не рассказывая все, что произошло в тот день с Мэри. Но как она может рассказать такое, еще и Янг? – Господи, а Эйб знает?

Янг до белизны сжала губы, словно стараясь удержать рот закрытым, а потом резко сказала:

– Да. И он собирается спрашивать об этом тебя. В суде.

Перспектива объяснять, заставлять всех понять контекст – возможно ли это?

– Это было… не так, как кажется. Она не это имела в виду, – сказала Тереза. – Она лишь пыталась мне помочь.

– Каким образом пожелание смерти сыну могло тебе помочь?

Тереза молча покачала головой. Янг подошла ближе.

– Тереза, расскажи мне. Я хочу понять, что все это значит. Мне это необходимо.

Тереза посмотрела на нее, женщину, которой она менее всего хотела рассказывать тут историю. Но если она права, и Эйб заставит ее рассказать все на заседании, то через час все станет известно каждому, у кого есть компьютер.

Тереза кивнула. Янг все равно все узнает, она заслужила услышать все прямо от нее. Тереза только понадеялась, что Янг не возненавидит ее после этого.

В тот день все шло наперекосяк. Они выехали из дома на вечерний сеанс как обычно, но, как иногда случается в августе, дороги были почти пустые и они приехали на сорок пять минут раньше. Ей надо было в туалет, но она не захотела проситься к Ю. Они бы не отказали, наоборот, они приветствовали такое, но ее всегда смущало, как Янг извинялась за расставленные повсюду коробки, повторяя, что это «временно» и они «скоро переезжают».

Она проехала чуть дальше и припарковалась на укромной площадке. Пришлось воспользоваться контейнером для сбора суточной мочи, припасенным для таких случаев. Это не слишком приятно, но единственная альтернатива – заехать на заправку, вытащить кресло Розы из машины, найти кого-нибудь, кто за ней присмотрит (в уборную ее кресло не завезти), а это неизбежно повлечет за собой вопросы о ее состоянии, и есть ли надежда, и какая она мужественная и все в таком роде, а потом кресло Розы надо закатить обратно в машину и пристегнуть. Все вместе это займет минут пятнадцать. Пятнадцать минут на то, что должно занимать не больше двух! Она понимала, что нечего ныть: в ее жизни много гораздо более важных вещей. И тем не менее эти повседневные унижения, копилка потерянных минут, все это воздействовало на нее ощутимо сильно, заставляя думать, что «нормальные» родители даже не представляют, как им повезло. Конечно, мамы младенцев проходят через подобное, но пока это временно, можно вынести что угодно; а попробуйте делать что-то день за днем, зная, что это продлится до самой смерти, что и в восемьдесят лет будешь писать на корточках в банку прямо в машине, возя свою пятидесятилетнюю дочь-инвалида бог знает на какие еще процедуры и беспокоясь только о том, кто станет это делать, когда тебя не станет.

В итоге она вышла пописать на улицу. Роза спала, а она не могла дотянуться до банки, не подвинув кресло, поэтому вышла и спряталась в кустах за сараем. Она как раз стягивала штаны, когда услышала звонок телефона изнутри сарая.

– Да, подожди секунду, – произнес девчачий голос, приглушенный стеной. Кажется, это дочь Ю, Мэри. Тереза замерла. Писать она точно не может. Шум – кто-то двигал коробки? – донесся из сарая. Потом тот же голос, – Я здесь. Извини.

– Просто ставила коробки на место. Ну знаешь, моя заначка, – прозвучало после паузы. Смешок. Снова пауза.

– Господи, да они с ума сойдут, если узнают. Только они ничего не узнают. Все в мешочке, в коробке, под другими коробками.

Снова смешок. Пауза.

– Да, шнапс – это отлично. Только слушай, можно я на следующей неделе заплачу?

Пауза.

– Я достала, но папа выяснил и сошел с катушек. Видимо, я положила не туда. Слушай, ну откуда мне было знать, что он досконально знает порядок карточек в кошельке?

Фырканье. Пауза.

– Нет, я найду карточку мамы и сниму деньги с нее, чтобы заплатить тебе. Обещаю, на следующей неделе.

Пауза.

– Ладно, пока. Постой. Можно тебя попросить об одолжении?

Смех.

– Да, еще об одном, – пауза. – Кое-кто должен мне кое-что прислать, и я не хочу, чтобы родители это увидели. Можно я дам им твой адрес, а ты можешь передать в школе?

Пауза.

– Да нет, просто списки квартир. Хочу сделать сюрприз родителям, – пауза. – Спасибо огромное. Это очень здорово с твоей стороны. И еще, у тебя уже есть планы на среду? У меня день рождения… – пауза. – Да, хорошо. Конечно, понимаю. Точно. Передавай привет Дэвиду.

Щелкнула крышка телефона-раскладушки, потом Мэри принялась передразнивать собеседника преувеличенно-стонущим напевом:

– О Боже, это все Дэвид. Я уже говорила, как обожаю Дэвида? Нет, я не могу прийти на день рождения, вдруг Дэвид будет звонить.

А потом обычным голосом: «Сука». Дальше вздох и тишина.

Тереза медленно попятилась к машине. Тихо закрыла дверь и проехала несколько минут, прежде чем остановиться. Она посмотрела на все еще спавшую Розу, голова которой свисала на одну сторону, как у тряпичной куклы. Она дышала ровно и глубоко, с легким скрипом на каждом выдохе: легче храпа, мелодичнее присвиста. Невинная. Сладко красивая, как младенец.

Роза и Мэри – ровесницы. Если бы тот вирус не повредил мозг Розы, делала бы она все то же самое: пила, вступала бы в сговоры с друзьями-врагами, крала у нее деньги. Все то, относительно чего каждая мать молится, чтобы это обошло ее ребенка стороной. Но нет, Роза никогда не станет так делать, молитвы были услышаны, гарантия пожизненная. Так почему она не может перестать плакать?

Всегда так – самое неожиданное, самое невероятное в чужих жизнях сильнее всего ее трогало. Идеальные портреты на открытках с каникул, хвастливые коллажи (сын с кубком в футбольной форме, дочка с медалью и скрипкой, родители с широкими улыбками излучают непомерное счастье), хвастливые письма (Это просто подборка самых восхитительных достижений моих восхитительных детей!) она сразу отбрасывала, как фальшивку.

Гораздо больше внимания она обращала на обычные вещи, даже неприятные, которые никто не празднует, зато они точно отображают жизнь с подрастающими детьми – закатывание глаз, хлопанье дверью, возгласы «Ты мне всю жизнь разрушила!» Эти вещи наводили ее на горестные мысли, что она этого лишилась. Она не ожидала, что так будет; когда у Карлоса начались подростковые скачки настроения, она даже подумала: «Слава Богу, Роза не такая». Это как многократные ночные кормления с новорожденным: да, ужасно, да, молишься, чтобы все закончилось, но не взаправду. Потому что это признак нормальности, а, как бы плохо все ни было, нормальность – прекрасна для тех, кто ее лишен. И теперь тот факт, что она никогда не уличит Розу в краже двадцатки из ее кошелька, распивании ликера тайком, обзывании кого-либо «сукой» за спиной, грыз ее изнутри, посылая содрогания по всему телу. Она мечтала обо всем этом. Ей ненавистно было думать, что у Ю это есть, и ей хотелось уехать и никогда больше их не видеть.

Но, конечно, она этого не сделала. Она вернулась на сеанс ГБО, улыбалась Янг и Паку, зашла в камеру. Китт не приехала (ТиДжей заболел), Мэтт тоже (судя по всему, застрял в пробке, хотя это очень странно, учитывая, как она сама сюда доехала), так что оставались только она и Элизабет. Как только люк закрылся, Элизабет спросила:

– Все хорошо? Что-то случилось?

– Конечно. То есть, все в порядке. Я просто устала, – ответила Тереза, растянув губы, надеясь, что уголки загнутся вверх. Трудно вспомнить, какие именно движения мускулов создают естественную улыбку, когда из последних сил сдерживаешь слезы, сглатываешь, моргаешь и все думаешь: «Пожалуйста, подумай о чем угодно еще, только не о том, что у тебя такая поганая жизнь и так будет до конца твоих дней».

– Ладно, – сказала Элизабет. – Ладно.

То, как она дважды произнесла «Ладно», стараясь не звучать обиженной, как девочка, которой сказали, что места за столом заняты, вызвало Терезу на откровенность. А может, дело в самой камере? Пустая темнота, где только поблескивает свет от плеера и доносится убаюкивающий голос повествователя – как в исповедальне. Тереза перестала сглатывать и моргать, отсела подальше от детей и принялась рассказывать.

Она рассказала Элизабет про свой день, про идущие впритык занятия, про то, как Роза уснула, про баночку для мочи. Она рассказала, как двенадцать лет назад пожелала спокойной ночи совершенно здоровой пятилетней девочке, уехала в командировку на два дня, а по возвращении обнаружила ее в коме. Рассказала, как винила в этом своего (уже бывшего) мужа, что он потащил Розу в торговый центр, не вымыл ей руки, накормил непрожаренной курицей и все в том же духе. Она рассказала, как врачи говорили ей, что Роза может умереть, а если и выживет, то мозг будет поврежден серьезно и навсегда.

Смерть на одной чаше весов, церебральный паралич и умственная отсталость на другой. «Только не умирай, только не умирай, пожалуйста, остальное навечно», – молилась она. Но в крошечные доли мгновений она задумывалась о пожизненных нарушениях. Ее малышка исчезла, осталась только физическая оболочка, напоминающая о ее отсутствии. Теперь надо нянчить ее всю жазнь, нормальная жизнь разломалась, как веточка. Ни работы, ни друзей, ни пенсии.

– Не то чтобы я желала ей смерти. Конечно же нет. Но от одной мысли об этом, не могу даже… – Тереза зажмурилась, чтобы отогнать жуткую мысль. – Я молилась, чтобы она выжила, и это произошло. Я была безумно благодарна – да и до сих пор испытываю признательность. Но…

– Но ты сомневаешься, о том ли ты молила? – спросила Элизабет.

Тереза кивнула. Смерть Розы убила бы ее, разрушила бы всю ее жизнь. Но она испытала бы роскошь увидеть конец, опустить гроб в землю и попрощаться в последний раз. И скорее всего, со временем она бы поднялась, восстановила бы жизнь. А так она осталась на ногах, но в мучительном состоянии падения, где жизнь по кусочкам отрезается, день за днем, частичка за частичкой. Что лучше?

– Ну какая мать может так думать? – произнесла Тереза.

– Тереза, милая, ты прекрасная мама. Просто у тебя дурной день.

– Нет, я дурной человек. Наверное, детям было бы лучше с Томасом.

– Прекрати эту ерунду, – сказала Элизабет. – Слушай, тебе тяжело. Тяжело быть матерью таких детей, как наши. Знаю, Китт вечно твердит, что мне-то легко, но я так не чувствую, понимаешь? Я все время беспокоюсь, повсюду его вожу, пробую то одно, то другое, и еще эти сеансы дважды в день… – она покачала головой и выдавила смешок. – Боже, как я все это ненавижу. Я вымотана. А уж если я так себя чувствую, представить не могу, каково тебе, ведь у тебя гораздо больше задач, приходится справляться с гораздо большей нагрузкой. Я восхищаюсь тобой и Китт тоже. Ты чудесная мать, такая терпеливая, нежная с Розой, ты пожертвовала ради нее собственной жизнью. Поэтому тебя все называют матерью Терезой.

– Ну вот, теперь ты все знаешь, и это всего лишь один день, – Тереза моргнула и почувствовала, как горячие слезы потекли по щекам, испытала знакомый стыд. Мать Тереза – это же просто шутка. – Господи, ну что со мной не так? Поверить не могу, что я все это тебе рассказала. Извини, я…

– Что? Нет. Я очень рада, что ты высказалась, – Элизабет коснулась ее руки. – Я бы хотела, чтобы больше мам не боялись так высказаться. Нам надо делиться и дурными вещами, тем, чего мы стыдимся.

Тереза помотала головой.

– Представить не могу, что сказали бы члены группы поддержки для родителей детей с ДЦП, если бы все это услышали. Наверное, вышвырнули бы меня. Другим подобное и в голову не приходит.

– Шутишь? Иди сюда, – позвала Элизабет, посмотрела на нее, пробралась между люком и телефоном внутренней связи, подальше от детей, и спросила приглушенным голосом: – Помнишь, что Китт говорила про ТиДжея и высокую температуру?

Тереза кивнула. Китт рассказывала о таком явлении, что от высокой температуры некоторые аутистичные симптомы ослабляются, ТиДжей перестает биться головой и даже говорит односложные слова, когда заболевает. Китт делилась, как у нее разрывается сердце, когда температура спадает и поведение возвращается («Волшебно и жутко, на день подглядеть, каким он мог бы быть»).

Элизабет продолжила:

– С Генри все наоборот. Когда он заболевает, он совершенно выпадает из реальности. В последний раз он не мог выговорить ни слова и даже принялся раскачиваться, чего с ним уже год не случалось. Я так боялась, что это навсегда. Я запаниковала и наорала на него, наверное, надеясь вывести его из такого состояния. Я даже… Впрочем, неважно, но был момент, когда я думала, зачем он мне вообще? Если бы он не родился, жизнь была бы намного лучше. Я бы уже стала партнером, и Виктор был бы со мной, мы бы до сих пор были женаты, ездили в отпуск по всему миру. Я перестала изучать случаи регресса и начала мечтать об островах Фиджи.

– Это все чепуха, – сказала Тереза. – Это как мечтать об актере.

Тереза помотала головой.

– С тех пор я все время чувствую раздражение, иногда даже представляю себе, что его нет. Однажды представляла себе, будто он умер. Как-нибудь безболезненно, может, во сне. Каково это будет? Неужели правда так ужасно?

– Мам, – позвал Генри. – Фильм закончился. Можешь поставить другой диск?

– Конечно, солнышко, – она позвонила Паку, попросила поставить следующий диск, и подождала, пока он начнется, а потом прошептала Терезе: – Я лишь хочу сказать, всем нам бывает тяжело. Но это только моменты, они проходят. В конечном счете ты просто любишь Розу, я люблю Генри, мы обе пожертвовали всем и готовы ради них на все. И если крошечную частичку нас иногда посещают подобные мысли, которые мы сразу же гоним прочь, неужели это так уж плохо? Все мы люди.

Тереза посмотрела на Элизабет, ее добрая улыбка заставила Терезу задуматься, уж не выдумала ли она все, просто чтобы Терезе стало легче и не так одиноко. Она подумала, как иначе могла бы сложиться жизнь, если бы тело Розы давно было бы источено личинками и превратилось в горстку костей в шести футах под землей. Она перевела взгляд на Генри и Розу, сидевших вместе в кислородных шлемах, напоминавших аквариумы, на лицах отблески от экрана. Она подумала о том, что Роза никогда не станет похожей на Мэри, которая сейчас, наверное, уже пьет, перемывает косточки подруге с Дэвидом, и бог знает что еще. Может, и к лучшему, что Роза сидит здесь, булькает и смеется звукам динозавров.

В тот день, и еще много раз с тех пор (особенно, когда Мэри только вышла из комы без мозговых повреждений), она представляла себе, как поведает Янг о проступках Мэри, какое удовлетворение она испытает, рассказывая Янг, что ее распрекрасная дочурка не столь идеальна, как она ей рисовалась. И вот ей представился удобный случай все рассказать, не из чистой мелочности, а чтобы пояснить, в каких условиях происходил разговор с пожеланиями смерти детям. Но она не могла этого сделать. Она взглянула на лицо Янг, уставшее, запутавшееся, и заменила имя Мэри на «подросток в Макдональдсе».

Выслушав рассказ Терезы, Янг сказала:

– Пак был прав, Элизабет говорила, что желает Генри смерти. Как может мать так говорить?

Тереза совершенно спокойно пересказала все события, но теперь у нее к горлу подкатывал ком. Она сглотнула.

– Я же тоже сказала это про Розу. Причем первая.

Янг помотала головой.

– Нет, с тобой все по-другому.

«Что по-другому?» – хотела она спросить. Но не пришлось. Она знала. Янг, наверное, думает так же, как и все остальные: лучше бы Роза умерла. В отличие от Генри, его жизнь представляла ценность, его матери незачем было желать ему смерти. Об этом говорила детектив Хейтс в кафе. Тереза сказала:

– С ребенком-инвалидом всегда нелегко, независимо от характера отклонений. Наверное, это не понять, если сам не испытал.

– Мэри два месяца пролежала в коме. Я ни разу не пожелала ей смерти. Я хотела, чтобы она жила, даже если мозг получил повреждения.

Терезе хотелось крикнуть, что Мэри была в больнице, о ней заботились медсестры. Янг не понимала, что когда месяцы превращаются в годы, ты меняешься, все становится другим, когда надо все делать самой. Ей захотелось причинить Янг боль, она не удержалась, чтобы не сбросить ее с пьедестала, где она могла так надменно лицемерить.

– Знаешь, Янг, кто та девушка, разговор которой я подслушала? Это была Мэри.

Тереза пожалела о своих словах еще до того, как договорила, до того, как лицо Янг скривилось от уязвленного замешательства. Янг сказала:

– Мэри? Ты видела ее в Макдональдсе?

– Нет, на самом деле это было здесь. В сарае.

– В нашем сарае? Что она там делала?

Теперь она почувствовала себя глупо. Что она творит, навлекает на девочку неприятности лишь потому, что та творила такие же глупости, как и все подростки.

– Ничего. Просто двигала коробки. Ты же знаешь этих детей, им нравится иметь тайники, прятать всякое. Карлос так же делает …

– Тайники? Какие коробки?

– Не знаю. Я же была снаружи, я слышала, как она по телефону говорила, что у нее заначка в одной из коробок.

– Заначка? Наркотики? – У Янг расширились глаза.

– Нет, ничего такого. Наверное, деньги. Она сказала кому-то, что Пак поймал ее на том, что она брала карточки из его кошелька, так что…

– Карточки из кошелька? Пак поймал ее? – У Янг побледнело лицо, будто изображение одним нажатием кнопки перекрасили в сепию. Пак безусловно ни разу не упоминал, что Мэри ворует деньги. Вопреки самой себе, Тереза испытала удовлетворение, получив дополнительное доказательство неидеальной жизни Янг. Еще она испытала укол стыда и сказала:

– Янг, не волнуйся. Дети так делают. Карлос вечно таскает деньги у меня из кошелька.

Янг выглядела ошеломленной и слишком расстроенной, чтобы что-то сказать.

– Янг, извини. Мне не следовало это рассказывать. Это все мелочи. Забудь об этом, пожалуйста. Мэри – хорошая девушка. Не знаю, рассказывала ли она тебе, но прошлым летом она общалась с риэлтором, чтобы подыскать вам двоим квартиру, хотела вас удивить, это очень заботливо с ее стороны и…

Янг крепко схватила ее за плечо, впиваясь ногтями.

– Квартиру? В Сеуле?

– Что? Не знаю, но почему в Сеуле? Я подумала, где-то в окрестностях.

– Но ты этого не знаешь? Ты не видела?

– Нет, она просто говорила про квартиры, она не сказала где.

Янг закрыла глаза. Хватка ослабла, казалось, ее пошатывает.

– Янг, все хорошо?

– Я думаю… – Янг открыла глаза, несколько раз мигнула. Попыталась улыбнуться. – Кажется, мне нехорошо. Надо вернуться домой. Пожалуйста, передай Эйбу наши извинения, что мы сегодня не приехали.

– Нет-нет. Хочешь, я тебя отвезу? Время еще есть.

Янг покачала головой.

– Нет, Тереза. Ты мне очень помогла. Ты хорошая подруга, – Янг сжала ее руку, и Тереза почувствовала, как по телу разливается стыд, отчаянное желание хоть как-то уменьшить терзания Янг.

Когда Янг была на полпути к выходу, Тереза окликнула:

– Чуть не забыла, – Янг обернулась. – Я раньше слышала, как Эйб говорил, что кто бы ни звонил в страховую с телефона Мэтта, он говорит по-английски без акцента. Так что Пак вне подозрений.

Янг открыла рот, брови нахмурились. Глаза забегали из стороны в сторону.

– Без акцента? – переспросила она, словно не знала значения этих слов и спрашивала подсказки у сидящих за первой партой, а потом лицо прояснилось и глаза успокоились. Она закрыла глаза, рот искривился не то от желания зарыдать, не то в улыбке.

– Янг? С тобой все хорошо? – Тереза встала, чтобы подойти ближе, но Янг открыла глаза и замотала головой, словно умоляя не приближаться. Не говоря ни слова, Янг повернулась к Терезе спиной и вышла из зала.

Элизабет

Она оказалась в незнакомой комнате на жестком стуле. Где она? Кажется, она не спала и не теряла сознания, но совершенно не помнила, как тут очутилась. Это как едешь домой и вдруг обнаруживаешь, что ты уже в гараже, но не помнишь самой поездки.

Она огляделась. Крошечная комната, четыре складных стула и столик размером с телевизор занимали половину пространства. Пустые серые стены. Дверь закрыта. Ни окон, ни вентиляции, ни кондиционера. Ее заперли в какой-то камере? Палата для умалишенных? Почему здесь так жарко и душно? У нее закружилась голова, она едва могла дышать. Внезапное воспоминание – Генри говорит: «Генри жарко. Генри не может дышать». Когда же это было? Наверное, ему было лет пять, он еще путал местоимения и не говорил «я». Так было все время с его смерти: все, что она видела или слышала, даже никак с Генри не связанное, пробуждало воспоминания, отправляло ее разматывать нити прошлого.

Она попыталась отбросить картинку, но та все равно появлялась: Генри в плавках с Элмо в переносной горячей сауне. Эта комната, жаркая, удушающе аскетичная, похожая на запечатанную больничную палату, напомнила ей сауну у нее в подвале. Впервые зайдя туда, он сказал: «Генри жарко. Генри не может дышать». Она пыталась проявить терпение, объяснить, что с потом выходят токсины, но он пинком распахнул дверь – новую с иголочки дверь установки за десять тысяч долларов, ради которой она бог знает сколько раз звонила Виктору и убеждала его, что она им необходима. После того пинка она потеряла терпение и заорала: «Черт побери! Ты все поломал!», хотя, конечно, ничего не сломалось. Генри зарыдал. Глядя на смесь слез и соплей у него на лице, она почувствовала лютую ненависть. Только на мгновение, потом она раскаивалась и плакала, но в тот момент она ненавидела своего пятилетнего сына. За то, что у него аутизм. За то, что с ним так сложно. За то, что он вызывает у нее столь сильные эмоции. «Хватит нюни разводить. Прямо. Черт побери. Сейчас», – сказал она и захлопнула дверь сауны. Он не знает, что означает «черт побери», она при нем так никогда не выражалась, но от произнесения этого она почувствовала некое удовлетворение. Агрессивное звучание звуков «ч» и «р», вырвавшихся у нее изо рта, вместе с пощечиной – этого хватило, чтобы выпустить гнев и успокоиться. Она хотела побежать назад, сказать, что мамочке жаль, обнять его, но как она могла посмотреть ему в глаза? Лучше делать вид, что ничего не произошло, подождать, пока сработает тридцатиминутный таймер, похвалить за то, какой он храбрый, не напоминая ни про слезы, ни про ее крики. Просто стереть все дурное.

С тех пор она всегда заходила внутрь с Генри, рассказывала шутки, пела глупые песенки, чтобы отвлечь его, но он так и не полюбил сауну. Каждый день, залезая внутрь, он повторял: «Генри храбрый. Генри не плакса». И быстро моргал, как бы сдерживая слезы. Когда он во время сеансов утирал слезы, она сглатывала и говорила: «Вау, как ты потеешь, у тебя даже из глаз пот выступает!»

Вспоминая это теперь, она гадала: верил ли ей Генри? Иногда он с улыбкой отвечал: «Генри сильно потеет!» Была ли улыбка искренней, от облегчения, что она не ругает его за слезы, или притворной, чтобы сделать вид, что это и правда пот? Была ли она просто жестокой мамой, которая запугала ребенка, или психопаткой, научившей его лгать? Или и то, и другое?

Дверь открылась. Шеннон вошла вместе с Анной, коллегой, и она увидела знакомый коридор рядом с залом суда. Ну, конечно. Она в одной из переговорных.

Шеннон сказала:

– Анна нашла вентилятор, а я принесла воды. Вы все еще очень бледная. Вот, выпейте, – она поднесла стаканчик к губам Элизабет и наклонила, как дают попить инвалидам.

Элизабет оттолкнула его.

– Нет, мне просто жарко. Здесь тяжело дышать.

– Знаю, извините, – ответила Шеннон. – Здесь намного теснее, чем в нашей обычной комнате, и здесь нет окон.

Элизабет хотела было спросить, почему окна так важны, но тут вспомнила. Щелчки и вспышки камер, как Шеннон пытается заслонить ее, а репортеры атакуют нескончаемым градом вопросов: Что значит, не было никакой кошки? У ваших соседей есть кошки? У вас когда-либо была кошка? Вы любите кошек? У Генри была аллергия на кошек? Вы верите в онихэктомию?

Кошка. Царапина. Рука Генри. Его голос. Его слова…

Элизабет ощутила приступ слабости, чувства уплывали, мир потемнел. Ей нужен воздух. Она подставила лицо прямо под струю от маленького вентилятора, закрепленного на столике. Адвокаты ничего не заметили, они проверяли голосовую почту и письма. Она сфокусировалась на воздухе, на сливающихся воедино лопастях, и минуту спустя кровь вернулась в голову, в черепе стало покалывать.

– Это что, фотография ногтей Элизабет? – спросила Анна.

– Вот черт, готова поспорить, присяжные… – начала Шеннон, но Элизабет закрыла глаза, приставила ладони к ушам, сосредоточилась на шуме вентилятора, который при должном усилии заглушал их голоса, оставляя только слова Генри. «Ездила бы в отпуск по всему миру. Я не должен был родиться. Кошка меня ненавидит».

– Кошка меня ненавидит, – произнесла она едва слышно. Интересно, он говорил о некой абстрактной кошке, или о ней, исцарапавшей его и превратившейся в его рассказе в кошку. Неужели он правда думал, что она его ненавидит? И еще отсылка про отпуск: она однажды сказала это Терезе. Но она тогда отодвинулась подальше от Генри, который смотрел телевизор, и говорила шепотом, чтобы точно не было слышно. Но он услышал. И ее тоже шепотом сделанное признание, что иногда она мечтала, чтобы он умер: эти слова эхом отскакивали от стальных стен и достигли его ушей.

Она как-то читала, что звуки оставляют постоянные отпечатки; тоновые вибрации проникают в близлежащие предметы и остаются навечно на квантовом уровне, как если бросить камушек в океан и рябь никогда не прекратится. Неужели ее слова, во всем их безобразии, проникли в атомы стен, так же, как боль Генри от того, что он их услышал, пропитала его мозг: и что во время последнего сеанса Генри сидел на том же самом месте в тех стенах, и безобразие и боль столкнулись и превратились во взрыв, раскидывая его нейроны в стороны, разрывая его изнутри?

Дверь открылась, вошел еще один юрист, Эндрю.

– Рут Вайс согласилась!

– Правда? Это замечательно, – ответила Шеннон.

– Демонстрантка? – подняла глаза Элизабет. Шеннон кивнула.

– Я попросила ее дать показания относительно того, как Пак угрожал ей. Это поддерживает нашу…

– Но ведь она это сделала. Она разожгла огонь и убила Генри. Вы же это знаете, – сказала Элизабет.

– Нет, я этого не знаю, – ответила Шеннон. – Я знаю, что вы так думаете, но мы это уже обсуждали. Из полицейского участка они поехали прямиком в Вашингтон. Согласно данным с вышки сотовой связи, в 21:00 они уже были в Вашингтоне, так что нет шансов, что…

– Они могли все спланировать, – сказала Элизабет. – Одна из них могла задержаться, чтобы устроить поджог, а телефоны они могли увезти, чтобы обеспечить алиби. Или могли просто очень быстро ехать, тогда можно доехать за пятьдесят минут.

– Ничто из этого не подкреплено доказательствами, в то время как на Пака многое указывает. Мы в суде. Нам нужны доказательства, а не догадки.

Элизабет покачала головой.

– Со мной полиция так и поступила. Неважно, я ли это сделала на самом деле, меня проще всего обвинить. Вы делаете то же самое. Я вам все время твержу, что надо расследовать действия демонстрантов, но вы сдаетесь просто потому, что слишком сложно найти доказательства.

– И это, черт побери, правда, – сказала Шеннон. – Искать настоящих преступников – не моя задача. Я должна защищать вас. И плевать, как сильно вы их ненавидите. Если они могут помочь вам заставить присяжных посмотреть на Пака как на вероятного преступника и снять обвинения с вас, они ваши лучшие друзья. А они вам безусловно нужны, после сегодняшней сцены вы потеряли всякую поддержку. Ходят слухи, что Тереза вернулась на сторону Эйба.

– Это правда, – сказал Эндрю. – Я сам видел, проходя мимо. Она сидела там одна, потом встала и пересела на сторону обвинения.

Тереза, ее последняя и единственная подруга. Ну конечно, ее отпугнула эта история с кошачьими царапинами.

– Вот черт, – ругнулась Шеннон. – Не понимаю, зачем ей выставлять все так напоказ, все эти переходы через проход. Не удивительно, что Эйб так надулся.

– Мы только что его видели, он сообщил, что следующей вызовет давать показания Терезу, – поведала Анна. – Он пытается нас заинтриговать. «Она слышала очень любопытные вещи, они очень заинтересуют присяжных», – повторила Анна, имитируя южный выговор. – Он такой подлец.

– Я тоже об этом думала, – сказала Шеннон. – Он сказал, что Тереза будет давать показания о том, что она слышала, а значит, они подпадают под исключение из правила о слухах, что означает, в свою очередь,…

– Допущение? – сказала Анна.

– Я так предполагаю, – Шеннон повернулась к Элизабет. – Вы говорили Терезе что-либо, что может навредить вашему образу? Судя по тому, как он себя вел, там какие-то обличительные подробности.

Только одно. Тот разговор в камере. Постыдные, тайные слова, которые они шептали друг другу наедине, не предназначенные ни для кого более, не предполагавшие пересказов. Она не выносила даже мысли о тех словах, а Тереза собиралась повторить их перед судом, и скоро их разнесут сайты и газеты по всему миру.

Она ощутила себя преданной. Она хотела отыскать Терезу и выспросить, как та могла повернуться к ней спиной, когда сама же говорила то же самое, думала то же самое. Она хотела рассказать Шеннон, как Тереза говорила, что желает Розе смерти. Как бы она обрадовалась, если бы Шеннон порвала ее в суде. Чтобы обо всех заботящаяся мать-Тереза хоть один раз предстала в роли Плохой Мамы.

Только вот Тереза не была плохой матерью. Она не царапала собственного ребенка. Тереза не заставляла своего ребенка проходить через болезненные терапии, от которых она бы рыдала и ее рвало. И неважно, что она говорила или думала, Тереза никогда не давала своему ребенку повода думать, будто она ее ненавидит. У Терезы есть причина отвернуться от нее сейчас: она наконец-то осознала, что Элизабет достойна лишь презрения, и хочет отомстить за Генри матери, которая его предала.

– Элизабет, вам что-нибудь приходит в голову? – повторила вопрос Шеннон.

Она покачала головой.

– Ничего.

– Ладно, подумайте еще. Я бы хотела знать, чего ожидать. Иначе мне придется допрашивать ее вслепую, – Шеннон повернулась к коллегам.

Допрашивать. Она так и слышала: «Что случилось прямо перед тем, как Элизабет это произнесла? Ведь не просто же вы сказали: «Смотри, я подстриглась», а она выпалила в ответ: «Как бы я хотела, чтобы Генри умер», верно? Позвольте спросить, а вы сами что-либо подобное говорили? Или думали?» От этих мыслей о том, как наспех сформированное мнение чужих людей коснется самых сокровенных мыслей Терезы, ей сделалось дурно. Это были слова глубоко личные, она сказала их только потому, что Элизабет ее уговорила. Она должна защитить Терезу, не дать ей рассказать о том случае, спасти от боли, которую испытают она и Роза, и Карлос, если эти слова станут общедоступными. Но как?

Шеннон обернулась к ней:

– Вы можете составить полный список тех, кто оставался с Генри наедине прошлым летом? Терапевты, няни… Виктор еще приезжал как-то на выходные?

– А зачем?

– Ну, ваши слова можно понимать по-разному, и мы сейчас набрасываем идеи, как можно истолковать фразу «Не было никакой кошки», отчего кто-то мог такое сказать.

– Кто-то? – удивилась Элизабет. – Это я сказала. Я это сказала, и я права. Почему бы вам не спросить меня?

Все промолчали. Зря. Они не спросили, потому что им это не нужно. Очевидно же, они знали ответ, но не хотели ограничиваться правдой в своих объяснениях, как это повернуть.

– Понимаю. Что ж, я все равно расскажу. Я имела в виду…

– Стоп. Вам не нужно… – Шеннон подняла руку и вздохнула. – Смотрите, не важно, что вы имели в виду. Ваши слова не являются показаниями. Судья велел присяжным их не учитывать, и в идеальном мире этим бы все и закончилось. Только у нас тут реальная жизнь. Они все люди, и это не может на них не повлиять. Значит, мне нужно нейтрализовать воздействие, предложив им альтернативную версию, отличную от той, где вы жестоко обращаетесь с сыном.

Элизабет сглотнула.

– Но как? Какую версию?

– Кто-то еще мог это сделать, – ответила Шеннон. – Кто-то, кого Генри хотел защитить, кого вы, возможно, подозреваете, и вас сильно расстроило, что Генри покрывает этого человека, от чего у вас и случился нервный срыв прямо в зале.

– Что? Вы хотите вовлечь в это невиновного человека, обвинить его в жестоком обращении с ребенком? Учителя, терапевта, Виктора? Жену Виктора? Господи, Шеннон!

– Не обвинить, – поправила Шеннон. – Только предположить. Отвлечь присяжных от нынешних мыслей насчет вас, потому что изначально мы не должны были допускать таких мыслей. Единственное, что мы предпримем, – отметим ряд теоретических причин, по которым вы могли сказать подобное.

– Нет. Это сумасшествие. Вы знаете, что это неправда. Вы уверены, что это я его поцарапала. Я точно знаю.

– Неважно, что я думаю. Важно, какие у меня есть доказательства и какие я могу привести аргументы. Я не собираюсь отворачиваться от чего-то просто потому, что это выставляет вас в невыгодном свете. Понимаете?

– Нет, – Элизабет встала. Кровь прилила к голове, комната словно сжалась. – Вы не можете так поступить. Вам надо просто повторять, что это не имеет ни малейшего отношения к пожару и поджигателю. В этом можете убедить присяжных.

– Нет, не могу, – сказала Шеннон, наконец сбрасывая напускное спокойствие. – Я могу спорить хоть до посинения, но если присяжные уверены, что это вы причинили вред Генри, они не встанут на вашу сторону, независимо от того, кто, по их мнению, разжег огонь. Они захотят наказать вас.

– Ну и пусть. Я этого заслужила. Я не позволю вам втравливать в это невиновных.

– Но они…

– Стоп, – сказала Элизабет. – Я хочу с этим покончить. Я хочу признаться в своей вине.

– Что? О чем вы?

– Мне очень жаль, извините, но я больше не выдержу. Я не смогу зайти туда больше ни на секунду.

– Ладно, ладно, – сказала Шеннон. – Давайте успокоимся. Если вам это так неприятно, мы этого не сделаем. Я только отмечу, что царапины не важны в нашем вопросе.

– Все это неважно, – сказала Элизабет. – Дело не только в этом. Все в целом. Царапина, Пак, демонстранты, Тереза, видео, со всем этим пора заканчивать. Я хочу сознаться. Сегодня.

Шеннон промолчала, она глубоко дышала носом, закрыв рот, словно боясь его потерять. Когда она наконец заговорила, речь ее была нарочито медленной, как у матери, урезонивающей разбушевавшегося малыша.

– Сегодня многое произошло. Думаю, вам нужна передышка, всем нам нужна. Я попрошу судью завершить сегодняшнее заседание, и мы сможем с этим переспать.

– Это ничего не изменит.

– Отлично. Если завтра желание сохранится, мы вместе пойдем к судье. Но вам нужно тщательно все обдумать. Это вы должны мне пообещать.

Элизабет кивнула и сказала:

– Хорошо. Завтра.

Она знала, что не изменит своего мнения. Пусть ее бросят в тюрьму и переплавят ключ от камеры, ей все равно. Думая об этом, зная, что скоро все закончится, Элизабет чувствовала, как паника, вызванная моментами из прошлого, отступает, чувства возвращаются к ней. Словно нога сначала затекает, а потом бесчувственность сменяется покалыванием, жжением, болью по мере просыпания, только сейчас подобное происходило со всем ее телом. Внезапно она заметила, как вспотела, вдоль линии роста волос лоб стал липким, под мышками влажно.

– Я пойду в уборную. Мне надо умыться, – и она ушла, не дожидаясь ответа.

Она почти сразу увидела Янг в телефонной будке в паре шагов от нее. С ее ракурса было видно лицо Янг, землистое, бледное. Плечи у нее опустились, как у марионетки с перерезанными веревочками. Она вспомнила, как Янг катила Пака в инвалидном кресле в зал суда, человека, которого парализовало, потому что он пытался помочь Генри и Китт. А теперь ее собственный адвокат пытается очернить его, только чтобы отвести от нее обвинения.

Элизабет остановилась и подождала Янг. Спустя несколько минут она повесила трубку и вышла. В тот момент, когда их взгляды встретились, Янг ахнула, глаза у нее расширились от изумления. Нет. Не просто от изумления. Это был страх. И еще что-то, чего она не могла распознать: губы подрагивали, брови соединились, уголки глаз поникли. Напоминало печаль и раскаяние, только это не имело смысла. Наверное, она неправильно все истолковала. Как если слишком долго смотреть на какое-то слово, даже самое простое, оно начинает казаться иностранным, и ты уже не знаешь наверняка, как его прочитать. Лицо Янг должно было бы выражать чистую враждебность за то, что она подвергла ее семью стольким бедам. Элизабет сделала шаг навстречу.

– Я хочу, чтобы вы знали, как мне жаль. Я не знала, что мой адвокат станет обвинять во всем Пака. Пожалуйста, передайте ему мои извинения. Я бы хотела, чтобы этой недели просто не было. Обещаю, скоро все закончится.

– Элизабет, я… – Янг закусила губу и отвернулась, словно не зная, что ответить. – Я надеюсь, скоро действительно все закончится, – сказала наконец Янг и ушла.

Завтра, хотела крикнуть Элизабет. Я завтра во всем сознаюсь. Слова рвались наружу.

– Я завтра во всем сознаюсь, – сказала она тихо, но вслух. Звучало странно. Она же собирается на казнь, а не замуж. И все же, приняв решение, она испытыла облегчение, граничащее с воодушевлением, отчего ей захотелось, чтобы рядом был друг, с которым можно было бы поделиться. К тому же извинения перед Янг выпустили наружу часть вины. Это подтверждалось. Она права, что хочет покончить со всем как можно быстрее.

Она пошла в уборную, взяла немного туалетной бумаги и стерла пот с лица. По пути наружу она столкнулась с Шеннон и Эндрю, которые шли на встречу с судьей. Анна осталась в комнатке, говорила по телефону. Когда Элизабет зашла, Анна захлопнула ноутбук и беззвучно сказала, перед тем, как выйти:

– Минуту, я буду прямо за дверью.

Элизабет села за стол и подставила руки к вентилятору, чтобы чуть охладить. Ноутбук Анны стоял поверх каких-то бумаг, и велико было искушение их прочитать. Нет. Все это неважно. Их стратегии, аргументы, свидетели – все это не имеет значения. Она огляделась и увидела свою сумочку рядом с сумкой Шеннон и портфель для документов в углу. Она пошла взять свою сумку и тут увидела судебный блокнот в кармашке портфеля Шеннон. Он был согнут, и виднелась часть фразы «…ение при признании вины».

Изменение? Появление? Обсуждение?

Элизабет чуть сдвинула блокнот одним пальцем, только чтобы прочитать строку. В верхнем углу аккуратным почерком Шеннон было написано: «Сомнение при признании вины». Она достала блокнот. Там был список, составленный Шеннон:

• Требования штата Вирджиния к признанию вины: «осознанное, добровольное и разумное». Соблюдено ли при нарушениях рассудка? (Анна)

• Прецеденты по оспариванию признания вины собственным клиентом с учетом компетентности (Эндрю) (Найти случаи по запросу: признание вины как «обман суда»)

• Конфликт интересов: необходимо разрешить? – этика (Анна)

• Оценка дееспособности – встреча с Д-ром К. сегодня! (Шеннон)

Признание вины. Дееспособность. Оспаривание признания вины собственного клиента. У нее сжалось в горле, воротник блузки впился в шею, она закашлялась. Она расстегнула верхнюю пуговицу и сделала глубокий вдох, чтобы кислород попал в легкие.

Шеннон же говорила, что с этим надо переспать, просто для надежности! Она же обещала пойти завтра к судье, если намерения не изменятся! А на самом-то деле, похоже, она собиралась не допустить признания Элизабет. Ни завтра. Никогда. Шеннон планировала начать нападение на собственного клиента. Она собиралась объявить Элизабет сумасшедшей, заявить о ее намерении обмануть суд – она готова на все, чтобы суд продолжался. Она потащит Элизабет обратно и заставит досмотреть видеозапись Генри. Она заставит Терезу прилюдно рассказать о тех постыдных мыслях, которые они хранили в секрете. Она оболжет Виктора и любого, кто попадется под руку, обвинит их в жестоком обращении. Она будет обвинять Пака, вываляет его в грязи и, что еще хуже, прибегнет к помощи демонстрантов.

Демонстранты. Рут Вайс. ГордаяМамаАутиста. От одной мысли об этой женщине Элизабет испытала ненависть такую сильную, что у нее закружилась голова, и ей пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. Эта женщина сожгла маленького сына Элизабет только потому, что хотела привлечь внимание к своей «теории аутизма» (всего лишь оправдание собственного стиля родительства). И Элизабет виновата в том, что не помешала ей. Эта женщина нападала на нее на форумах, угрожала, обзывала, обратилась в Службу защиты детей, а Элизабет не обращала ни на что внимания и выпустила ситуацию из-под контроля, позволив ей принимать экстремальные меры, не опасаясь последствий. А теперь из-за ее бездействия и трусости Рут Вайс сойдет с рук убийство, и она причинит еще больше боли другой своей жертве, Паку. Нет. Она не может этого допустить.

Она встала и принялась мерить комнату шагами. Ей надо уйти, но здесь нет окна, чтобы выбраться, а Анна прямо за дверью. Да и если она выберется из здания, что она станет делать? Машины у нее нет, такси на улице тоже не найти. Можно вызвать, но оно приедет не сразу, все успеют заметить ее исчезновение. И все же надо попробовать.

Она пошла за сумочкой. Когда она взяла ее, стоявшая рядом сумочка Шеннон сдвинулась и содержимое сместилось. Бренчание внутри словно высвободило какую-то глубоко засевшую картинку в сознании Элизабет. Видение, как она сама делает то, что следовало сделать давным-давно.

Она схватила сумочку Шеннон и встала. Она точно знала, куда надо идти и что надо делать. У нее не было выбора. Быстро, пока ее не поймали. Пока она не передумала.

Мэтт

Мэтт с Жанин ждали Эйба рядом с комнатой судьи, стоя рядом друг с другом. Неподалеку стояла еще одна пара, помоложе. Судя по тому, как они все время целовались, а она то и дело бросала восхищенные взгляды на кольцо, Мэтт догадался, что они ждут, чтобы их расписали. Они могут подумать, что Мэтт с Жанин разводятся: Жанин все время хмурилась и шепотом возмущалась: «Расскажи прямо сейчас. Какого черта мы тут делаем?», а он стоял молча и качал головой.

Не то чтобы он не хотел ей рассказывать. Но он знал Жанин. Знал, что она убедит его не рассказывать Эйбу всей правды: о том, что она была там тем вечером, или о том, как он курил вместе с Мэри. Знал, что она велит ему продумать и отрепетировать каждое слово. А он устал скрывать, планировать, высчитывать факты и так далее. Ему надо было встретиться с Эйбом лицом к лицу и высказать все, и плевать на последствия.

Эйб и Шеннон вышли, оба с помощниками.

– Эйб, нам надо поговорить, прямо сейчас, – сказала Мэтт.

– Конечно, на сегодня заседание закончено. Может пройти сюда? – Эйб открыл дверь переговорной на другом конце коридора.

Шеннон подняла бровь, и Мэтту пришло в голову, что ей тоже стоит знать, возможно, даже больше, чем Эйбу. Только в какой степени его признание переживет юридический и технический фильтр Эйба и достигнет ее? Не потому ли он не сказал сперва все Жанин, что хотел избежать всяких заговоров?

– С вами тоже, мисс Ог. Мне надо поговорить с вами обоими, вместе, – сказал он.

– Это не лучшая идея, – Эйб покачал головой. – Давайте сначала…

– Нет, – сказал Мэтт, уверенный больше, чем когда-либо, что Шеннон должна все услышать. – Я ничего не скажу, если только мы не соберемся все вместе в одной комнате. И уж поверьте, вам есть что послушать, – он прошел в комнату, утянув с собой Жанин, а Шеннон вошла следом. Эйб остался в дверном проходе, глядя на них с негодованием.

Шеннон положила блокнот перед собой и произнесла: «Ну что, начнем?» А потом обратилась к Эйбу: «Если вы уходите, закройте, пожалуйста, дверь».

Эйб сощурился с таким видом, словно готов был убить ее на месте, а потом зашел и сел напротив Мэтта. Он не достал ни блокнота, ни ручки, просто откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и сказал Мэтту:

– Ладно, выкладывай.

Мэтт под столом нащупал руку Жанин. Та отдернула ее, скривила губы, словно попробовала что-то горькое и теперь сдерживается, чтобы не выплюнуть. Мэтт сделал глубокий вдох.

– Речь о звонке в страховую. Ну о том, по поводу поджога.

Эйб расправил руки и подался вперед.

– Я кое-что вспомнил. У Мэри был доступ к моей машине. Она знала, где я храню запасной ключ, – он посмотрел на Эйба. – И она говорит без акцента.

– Подождите. Вы хотите сказать, что… – перебила Шеннон.

– И еще кое-что, – Мэтт опасался, что, если остановится, он уже не сможет продолжить. – Прошлым летом Мэри курила. Сигареты «Кэмел».

– А вы это знаете потому, что… – проговорил Эйб.

– Мы вместе это делали. Курили, – Мэтт почувствовал, как жар прилил к щекам. Он хотел бы, чтобы капилляры сжались и не дали крови прилить к поверхности кожи. – Я обычно не курю, но один раз спонтанно купил сигареты и курил перед сеансом. Мэри оказалась поблизости, и я угостил ее.

– Всего один раз, – сказал Эйб, скорее утверждая, чем спрашивая.

Мэтт взглянул на Жанин, ее лицо выражало смесь ужаса и надежды, и он подумал о прошлой ночи, как он сказал ей, что это было лишь однажды.

– Нет, я стал часто курить у ручья, и она иногда тоже бывала там, так что я ее видел. Наверное, с дюжину раз за лето.

Жанин открыла рот от осознания, что он соврал ей вчера вечером. Снова.

– И вы всегда курили вместе? – спросила Шеннон.

Мэтт кивнул.

– «Кэмелы»? – уточнила Шеннон, на что Мэтт кивнул.

– И да, я покупал их в «7-Элевен».

– Господи, – сказал Эйб, тряся головой и опуская взгляд, словно хотел ударить по столу.

– То есть, сигареты и спички, которые нашла Элизабет, – начала Шеннон.

– Предположительно нашла, – отметил Эйб.

Не желая отвлекаться от Мэтта, Шеннон отмахнулась от Эйба, словно тот был надоедливым насекомым.

– Что вы об этом знаете, доктор Томпсон?

Мэтт испытал прилив благодарности к Шеннон за то, что она не задавала ему тех вопросов, которых он так боялся, о том, что еще происходило на этих «встречах» (наверняка, она бы подчеркнула это слово), и сколько лет было Мэри. Он посмотрел Шеннон прямо в глаза и сказал:

– Это были мои сигареты и спички, это я их купил.

– А записка на бумаге из «Эйч-Март» про встречу в 20:15? – спросила Шеннон.

– Тоже моя. Я оставил ее Мэри. Я хотел покончить со всем. В смысле, бросить курить. Я подумал, надо сказать ей и извиниться, ну, понимаете, что привил ей дурную привычку. Так что я написал ей записку, она подписала «Да» и оставила ее мне утром в день взрыва.

– Вот же ж черт, – воскликнул Эйб, глядя на пустое место на стене и качая головой. – Я столько раз говорил про эту записку, а вы… – Эйб сжал губы.

– И как же все эти вещи попали в лес, где их нашла Элизабет? – спросила Шеннон.

Вот тут надо было помнить про осторожность. Одно дело – рассказывать собственную историю, наплевав на последствия, но тут речь зашла уже об истории Жанин, а не его. Он взглянул на жену. Она невидящим взглядом уставилась в стол, лицо было бесцветным, как замороженный труп.

– Я не уверен, что это важно, – сказал Мэтт. – Она нашла их там, где нашла. Какая разница, как они туда попали?

– Это важно, – Шеннон бросила выразительный взгляд на Эйба, – поскольку представитель обвинения неоднократно утверждал, что имевшиеся у Элизабет спички и сигареты использовались для того, чтобы развести огонь. Нам важно понять, у кого еще они побывали и кто мог ими воспользоваться, прежде чем выбросил остаток.

– Ну, я-то был заперт в камере ГБО, так что я не мог… – сказал Мэтт.

– Я их взяла. Я дала их Мэри, – сказала Жанин. Мэтт не посмотрел на нее, не хотел видеть, как ее глаза наполняются яростью за то, что он так подставил ее.

– Что? Когда? – спросила Шеннон.

– Около восьми, до взрыва, – голос Жанин слегка дрожал, словно она сильно замерзла, и Мэтту захотелось обнять ее и согреть свои теплом. – Я подозревала что-то… Мэтт с кем-то… В общем, в тот день я копалась в машине Мэтта – в бардачке, мусоре на полу, багажнике, везде, – и там их нашла.

Мэтт нащупал ее руку и сжал. Она могла сказать, что нашла только записку, но не стала этого делать. То, как она призналась, что копалась в его вещах, воспринималось как прощение, учитывая обстоятельства. Она словно сказала, что это не только его вина, они оба наломали дров.

– Вы хотите сказать, что ездили тем вечером в «Бухту Чудес»? – спросила Шеннон.

Жанин кивнула.

– Я не говорила Мэтту. Я хотела посмотреть, что у них за встречи. Тем более, что сеанс задерживался – Мэтт звонил предупредить меня. Я увидела Мэри, остановила ее, все ей отдала и сказала, что она плохо на него влияет и чтобы оставила его в покое, а потом уехала.

– А теперь давайте прямо, – сказала Шеннон. – Меньше, чем за полчаса до взрыва Мэри Ю была одна, близко от ангара, и у нее были сигареты «Кэмел» и спички из «7-Элевен». Вы это мне говорите?

Жанин опустила глаза и кивнула.

Шеннон повернулась к Эйбу.

– Вы снимаете обвинения? Иначе я запрашиваю аннуляцию судебного процесса.

– Что? – Эйб встал, цвет понемногу возвращался к лицу. – Хватит этой театральности. Оттого, что тут велась какая-то двойная игра, ваша клиентка не становится невиновной. Вовсе нет.

– Имело место намеренное введение правосудия в заблуждение, не говоря уже о лжесвидетельствовании. Прямо во время заседания. Еще и вашим главным свидетелем.

– Нет, нет, нет. Чьи это сигареты, чья записка – все это любопытные, но несущественные детали. Ваша клиентка хотела избавиться от сына, она была одна и с орудиями в руках в тот момент, когда был совершен поджог, и ничто из сказанного этого не меняет.

– Только что Мэри Ю теперь… – сказала Шеннон.

– Мэри Ю – ребенок, она сама чуть не погибла от взрыва, – Эйб стукнул кулаком по столу так, что ручка Шеннон укатилась. – У нее не было ни малейшего мотива!

– Не было мотива? Ау? Вы слышали, что нам сейчас рассказали? Подросток вступает в отношения с женатым мужчиной. Ее бросают, а потом еще жена приходит с обвинениями. Униженная, разъяренная, она хочет убить того, кто, ну совершенно случайно, находится внутри помещения, которое она взрывает. Вы шутите? Это же классический случай, не говоря уже о приятной побочной стороне дела в виде 1,3 миллиона долларов от страховой, куда она сама звонила в этом убедиться.

– У нас не было отношений, – только и сумел выговорить Мэтт, но тихо, а Шеннон мгновенно повернулась к нему с крайне удивленным «Что?»

Он начал повторять, но Жанин перебила, сказала что-то о звонке, но очень тихо и опустив глаза, почти пробормотала. Эйб, похоже, расслышал, потому что уставился на нее и переспросил, что она сейчас сказала. Его тон и лицо выражали крайнее потрясение.

Жанин закрыла глаза, выдохнула, снова открыла глаза и посмотрела на Эйба.

– Это я звонила. Не Мэри. Вы были правы: мы с Мэттом перепутали телефоны в тот день.

Эйб медленно открыл рот, замер, не произнеся ни слова.

Жанин обернулась к Мэтту.

– Я вложила в дело Пака сто тысяч долларов.

Вложила сто тысяч? Звонила в страховую? Это настолько отличалось от ожидаемого им, что у него в голове не укладывалось, он не мог осознать, как все это встраивается в историю. Мэтт уставился на губы жены, только что произнесшие эти слова, на расширившиеся зрачки, почти полностью вытеснившие радужку, на щеки, покрасневшие до самых мочек уха. Все черты лица у нее расползались в разные стороны, как на каком-нибудь портрете в стиле кубизма.

– Мне казалось, это выгодное вложение, – продолжила Жанин. – К нему очередь из пациентов выстраивалась, все подписывали договора, оплачивали депозит и…

Мэтт моргнул.

– Ты взяла наши деньги? Ты это хочешь сказать? Не сказав мне?

– Мы тогда много ссорились, и я не хотела очередного повода. Ты и так был против ГБО, совершенно не мог мыслить разумно. Я подумала, что ты скажешь «нет», но все казалось таким простым. Пак обещал заплатить нам первым, так что все деньги вернулись бы уже через четыре месяца, ты бы ничего не успел заметить, а потом мы бы продолжали получать проценты. Деньги все равно просто лежали у нас на счету, они нам были не очень нужны.

Шеннон прокашлялась.

– Послушайте, я могу дать вам телефон хорошего семейного психолога, чтобы вы смогли все обсудить, но сейчас давайте вернемся к вашему звонку в страховую. Как все это с ним связано? – спросила она, и Мэтт снова почувствовал прилив благодарности. За то, что она перевела внимание с очередной лжи его жены во избежание возможной ссоры. Лучше это или хуже причины, по которой солгал он: потому что он не хотел прекращать встречи с девочкой?

– Через несколько недель после того, как «Субмарина» начала работать, Пак рассказал, что нашел в лесу кучу сигаретных окурков и спичек, – сказала Жанин. – Он подозревал, что это просто подростки, но все же беспокоился, что они курят вблизи ангара, и хотел посоветоваться, не стоит ли повесить предупреждающие знаки, что там находятся баллоны с кислородом и курить запрещено. Мы это обсудили и решили не вешать знаков, но я стала волноваться по поводу наших денег. Поначалу Пак вообще не хотел страховать «Субмарину», но я сказала, что иначе он может не рассчитывать на мой вклад. И тут мне пришло в голову, а вдруг он заключил какую-нибудь минимальную страховку, только чтобы меня успокоить, и она не покрывает тот случай, если какие-нибудь подростки сожгут ангар к чертям. Поэтому я позвонила, и сотрудник успокоил меня, сказав, что страховка от поджога априори включена во все их программы страхования, вот и все.

С минуту все молчали, туман в голове Мэтта стал рассеиваться, мир понемногу возвращался на свое место. Да, она солгала. Но и он тоже. От того, что он узнал о проступках Жанин, ему стало почему-то легче; это ослабило вину его собственных согрешений, два обмана отменили друг друга.

– Иными словами… – начал Эйб.

В этот момент кто-то постучал в дверь и открыл ее. Один из помощников Эйба.

– Мне жаль вас прерывать, но детектив Пирсон пытается с вами связаться. Он говорит, что поступил звонок: Элизабет Уорд была замечена снаружи в одиночестве.

– В смысле? Она здесь, с моими помощниками, – сказала Шеннон.

– Нет, – ответил он. – Пирсон сейчас с ними говорил, они сказали, что она ушла. Сказала, будто вы ей дали денег.

– Что? Зачем мне давать ей деньги? – спросила Шеннон, выбегая вместе с Эйбом из комнаты. Дверь за ними со скрипом захлопнулась.

Жанин уперлась локтями в стол и прикрыла лицо руками.

– Господи.

Мэтт открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не знал, что. Он опустил глаза и понял, что все это время сжимал руки, так что шрамы на ладонях скользили и вжимались один в другой. Он подумал об огне, о голове Генри, об Элизабет, приговоренной к смерти.

– Ты должен знать, – начала Жанин, – до взрыва Пак уже вернул нам двадцать тысяч, и он обещал вернуть остальные восемьдесят, как только получит выплату от страховой. Если этого не случится, я верну тебе деньги из своих пенсионных накоплений.

Восемьдесят тысяч долларов. Он посмотрел на лицо жены, на искренность в ее глазах и глубокие морщины между бровями, и ему захотелось рассмеяться. Весь этот спектакль всего из-за дурацких восьмидесяти тысяч, исчезновения которых (она была права) он даже не заметил во всей этой шумихе после взрыва. Но вместо этого он кивнул и сказал:

– Теперь мне надо заново все обдумать. Я не успел сказать Эйбу, но я видел сегодня, как Пак и Мэри что-то жгли. Я подумал, что сигареты. Ну знаешь, в той металлической урне.

Жанин взглянула на него.

– Ты туда сегодня ездил? Когда? Ты же говорил, что поехал в больницу?

Мэтт кивнул.

– Сегодня утром я понял, что обязан рассказать все Эйбу, но посчитал, что Мэри надо предупредить. Только когда я туда приехал, они что-то жгли, и я подумал… – он покачал головой. – Впрочем, неважно, я вернулся прямиком сюда, взял тебя и…

– И подставил меня. Безо всякого предупреждения.

– Извини. Мне правда жаль. Но я должен был снять груз с плеч, и я боялся, что испугаюсь, если не сделаю это сразу же.

Жанин промолчала. Она только нахмурилась и посмотрела на него, как на незнакомца, будто пытаясь понять, отчего он выглядит таким знакомым.

– Ну скажи же что-нибудь, – сказал он наконец.

– Мне кажется, это признак некрепкого брака, – сказала она медленно, четко, по слогам выговаривая каждое слово, – что мы оба скрывали все это друг от друга на протяжении целого года.

– Мы же только вчера вечером говорили…

– И мне кажется дурным знаком, что, даже пообещав вчера вечером рассказать друг другу все, мы все равно что-то утаили.

Мэтт глубоко вдохнул. Она права. Он это знал.

– Извини.

– И ты меня извини, – она сглотнула, снова закрыла лицо и потерла, словно пыталась стереть въевшийся грим. В этот момент что-то беззвучно завибрировало у нее в сумочке, она полезла за телефоном. Посмотрела на экран, улыбнулась кривой слабой улыбкой грусти и усталости.

– Кто это?

– Клиника репродукции. Наверное, хотят подтвердить нашу запись.

Он уже и забыл. Они должны были поехать туда сегодня после суда, начать протокол ЭКО.

Она встала и прошла в угол, встав там, как наказанный ребенок.

– Я думаю, нам не надо туда ехать.

Мэтт кивнул.

– Хочешь перенести запись? На завтра?

Она прислонилась к стене головой, словно слишком ослабла, чтобы стоять ровно.

– Нет. Я не знаю. Я просто… не думаю, что выдержу все это.

Он подошел к ней и обнял. Он был готов к тому, что она его оттолкнет, но этого не произошло, она прислонилась к нему, дала обнять себя покрепче. Так они постояли некоторое время, его сердце колотилось ей в спину, он почувствовал щекочущее чувство: грусть, умиротворение, облегчение разлились в груди, проникли в кожу. Им еще многое надо будет обсудить, и вместе, и с полицией, с Эйбом, может, с судьей. Впереди еще много вопросов, которые предстоит задать и на которые предстоит ответить, друг другу и самим себе. А клиники репродукции не будет, ни сегодня, ни на следующей неделе. Он это знал, мог сказать по тому, как в их объятиях ощущалось прощание. Но пока что он этим наслаждался: вместе, вдвоем, наедине, молча, ни о чем не думая, ничего не планируя. Пока они просто существуют.

Дверь позади открылась, послышали быстрые шаги. Жанин вздрогнула, словно успела задремать. Мэтт обернулся. Эйб схватил портфель и уже выбегал.

– Эйб? Что случилось? Что не так? – спросил Мэтт.

– Элизабет, – ответил Эйб. – Мы нигде не можем ее найти. Она сбежала.

Элизабет

Ее преследовала машина. Угловатый серебристый седан, неприметный, каким в ее воображении должны пользоваться полицейские под прикрытием. Он ехал за ней следом в Пайнбурге, и она убеждала себя расслабиться, просто кто-то уезжает из города после ланча, но когда она свернула на случайное шоссе, машина тоже повернула. Она держалась на расстоянии, так что Элизабет не могла разглядеть, кто внутри. Она пыталась притормаживать и ускоряться, снова притормаживать, но машина сохраняла одну и ту же дистанцию, как и положено полицейским. Впереди показалась полянка. Она свернула с дороги и остановилась. Если ее поймали, пусть так и будет, но продолжать так она не могла. От ее нервов давно ничего не осталось.

Машина замедлилась, но продолжила движение. Элизабет ожидала, что сейчас она остановится, окно опустится и за ним окажутся парни в темных очках со значками полиции, все в стиле «Людей в черном», но машина проехала мимо. Внутри сидела молодая парочка, он за рулем, она изучает карту. Они свернули на большом перекрестке под знаком, изображающим виноград.

Туристы. Конечно. Машина взята напрокат, они ездят по виноградникам Вирджинии. Она откинулась на сиденьи и сделала несколько глубоких медленных вдохов, чтобы сердце успокоилось и перестало биться в ребра, как это было с того самого момента, как ей пришло в голову угнать машину Шеннон. Чудо, что ей удалось продержаться уже так долго, избежать всех моментов, когда она могла провалиться по дороге. В комнате, пока она перекладывала ключи Шеннон в собственную сумочку, вошла Анна и ей пришлось быстро соврать, что ей нужны тампоны и Шеннон разрешила ей взять мелочь из ее кошелька. К счастью, Анна не стала настаивать на том, чтобы вместе идти в уборную, но оставались еще двое охранников у дверей здания суда, так что ей пришлось дождаться, когда придет большая толпа и они будут проверять у всех сумки. Найти машину Шеннон оказалось нетрудно, но был еще охранник у выезда. Она совсем забыла, что надо оплатить парковку – интересно, у нее есть наличные? А еще вдруг он опознает ее и вспомнит, что ей нельзя уезжать? Она надела солнечные очки и шляпу Шеннон, опустила козырек, отворачивалась, когда отдавала деньги. Впрочем, все равно отчетливо услышала «Извините, мэм, вы не…» и тут же уехала.

Сложнее всего было проехать через город. Она планировала ехать задворками, но заметила мамочек из аутистской группы, поэтому повернула в противоположную сторону, к загруженной Мэйн-стрит. Она надвинула шляпу на лоб и ехала на той идеальной скорости, когда она проносится мимо почти незаметно, но недостаточно быстро, чтобы привлечь внимание. Ей дважды пришлось останавливаться, чтобы пропускать пешеходов. Во второй раз она заметила, что какой-то мужчина с огромной сумкой – фотограф? – сощурился в ее направлении, словно пытаясь разглядеть лицо. Она уже хотела тронуться, но тут на переход выскочила мама с малышом и коляской, которая еще и останавливалась каждые полметра, чтобы поправить коляску, которую все время заносило. Когда мужчина уже пошел в ее направлении, переход наконец опустел, и она поехала, молясь, чтобы он никуда не сообщил.

И вот она здесь. За пределами Пайнбурга, ни единой машины вокруг. Она понятия не имела, где находится, но и другие тоже этого не знают. Она бросила взгляд на часы. 12:46. Прошло двадцать минут. Ее исчезновение наверняка уже заметили.

Она настроила навигатор Шеннон на Крик-трэйл, дорожку между трассой 66 и «Бухтой Чудес», по которой она ездила прошлым летом. Она не совсем по пути, но сейчас важно было выехать на знакомую дорогу. К тому же, там ее точно не станут искать. Даже если полиция догадается, что она поедет в «Бухту Чудес», они подумают, что она поедет прямой дорогой.

Крик-трэйл был извилистой деревенской дорогой всего в две полосы раскаленного асфальта с деревьями высотой по двадцать метров по обеим сторонам, такими густыми, что они формировали надежную защиту сверху. Древесный тоннель на американских горках, так называл эту дорожку Генри. Странно оказаться здесь. В последний раз она ехала по ней в день взрыва, ничем не отличавшийся от сегодняшнего: солнечный день после проливного дождя, солнечные лучи прорезают навес из листьев над головой, лужи грязи разбрызгиваются слезами по стеклам машины. В последний раз, когда она сворачивала на эту дорожку, Генри еще был жив. Это воспоминание – как Генри сидит у нее за спиной и болтает – заставило ее крепче схватиться за руль, так что костяшки пальцев побелели.

Ярко-желтый знак со стрелкой в форме буквы U показался на горизонте, предупреждая о крутом развороте впереди, который так нравился Генри. Утром в день взрыва она изнывала от жуткой головной боли (не смогла уснуть после визита сотрудников из Службы защиты детей накануне вечером), и ровно в этом месте она сказала, что ненавидит эту дорогу, что от ее извивов уже тошнит. Он рассмеялся и сказал: «Но это же весело! Как древесный тоннель на американских горках!» Его высокий смех пронзил ей виски, и ей захотелось ударить его. Она холодно сказала, что он совершенно бесчувственный, и ему надо учиться произносить «Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь. Я могу чем-то помочь?» Он сказал: «Мне жаль, мамочка. Чем помочь?», а она ответила: «Нет, не так. Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь. Я могу чем-то помочь? Повтори еще раз». И она заставила его повторять слово в слово раз двадцать подряд, начиная заново, если он ошибался, и с каждым повтором его голос все сильнее дрожал.

В ее словах не было ничего волшебного, по значению они ничем не отличались от того, как сказал он. Но ей хотелось его мучить, медленно, в знак мести за ее раздражение. Только зачем? В тот день она была уверена, что он до сих пор (после четырех лет социальной терапии!) не умеет читать социальные сигналы. А сейчас, вдали от него, вдали от того момента, она осознала, что с тем же успехом могла бы воспринять его смех за попытку поднять ей настроение, или игривость, с какой любой нормальный восьмилетка будет общаться со своей вспыльчивой мамой. И как она тогда не заметила, что его описание дороги как «древесного тоннеля на американских горках» было проявлением творческого начала? Возможно ли, что все черты, которые она воспринимала как остатки аутизма, были не более чем незрелостью, присущей детям, которую большинство мам считают то очаровательной, то раздражающей, в зависимости от настроения? Только вот Элизабет – из-за прошлого Генри, из-за того, что она всегда была такой уставшей, – злилась от всего, что он делал.

На дорогу выскочила белка, она легко уклонилась. Она привыкла к зверушкам здесь, видела по меньшей мере по одной в день прошлым летом. Собственно, именно тут, прямо за поворотом олень заставил ее принять решение бросить ГБО за несколько часов до взрыва. Она ехала домой после утреннего сеанса, вся поглощенная мыслями о демонстрантах, их угрозах, ее ссоре с Китт, отчего слишком поздно заметила оленя, и ей пришлось затормозить о камни на обочине, что повредило балансировку колес. Машину стало шатать на дороге. Приехав с Генри в лагерь, она задумалась, когда же у нее будет время загнать машину на сервис, особенно учитывая тот факт, что она два часа изучала пожары в камерах ГБО на листовке демонстрантов, прежде чем сделала вывод, что правила Пака (только хлопковая одежда, никакой бумаги, никаких металлических предметов) необходимы, чтобы предотвратить аналогичные происшествия. Она посмотрела на расписание на тот день, висевшее на стене:

7:30 – Выехать на ГБО (Г завтракает в машине)

9–10:15 – ГБО

11–15 – Лагерь (купить продукты, приготовить Г обед)

15:15–16:15 Речь

16:30–17 Упражнения по удержанию взгляда

17–17:30 – Д/з по определению эмоций

17:30 – Выехать на ГБО (Г обедает в машине)

18:45–20:15 ГБО

21–21:45 – Дома, сауна, душ

Выискивая пробел в расписании, она впервые подумала, как такой график должен выматывать Генри еще сильнее, чем ее саму. Она не могла вспомнить, когда он в последний раз ел за столом, а не в машине по дороге на одну или другую процедуру. Все, от занятий по развитию речи и ортопеда до интерактивного метронома и нейронной обратной связи, каждый час без сна был расписан, занят отработкой речи, письма, зрительного контакта – всего того, что тяжело ему давалось. И Генри никогда не жаловался. Просто делал, что говорят, прогрессируя день за днем. А она не замечала, как это само по себе потрясающе для ребенка, она думала только о жалости к себе и злобе на него за то, что он не был таким ребенком, о каком она мечтала: общительным малышом, любящим обниматься, с хорошими отметками и кучей друзей, то и дело зовущих его поиграть. Она обвиняла Генри за аутизм и за ее слезы, расследования и постоянные разъезды, вызванные им.

Она снова посмотрела расписание и представила себе, что в нем ничего нет, кроме лагеря с 9:30 до 15:30. День без спешки, без опозданий, без криков, чтобы Генри, ради всего святого, перестал считать ворон и пошевелился. День, когда она сможет целый час ничего не делать, просто отдохнуть – вздремнуть, например, или посмотреть телевизор. И, что важнее, Генри сможет поиграть или покататься на велосипеде. Разве не это ему нужно, как неустанно твердили демонстранты и Китт? Она написала в блокноте: «Больше никакого ГБО!», и подчеркнула с такой силой, что ручка прорвала бумагу. Обводя слова в кружочек, она почувствовала вдохновение в каждом органе, зависла в состоянии невесомости, и поняла: ей пора остановиться. Остановить терапии, лечения, всю беготню. Остановить ненависть, обвинения, боль.

Остаток дня она провела в лености. Она позвонила речевому терапевту и отменила занятие (даже успела за два часа до назначенного времени и избежала штрафа). Она забрала Генри из лагеря в обычное время вместе с остальными детьми, наверное, в третий раз за все время. Они поехали прямиком домой и вместо того, чтобы заниматься развитием зрения и социальных навыков, она разрешила ему плюхнуться на диван с миской органического мороженого на кокосовом молоке и смотреть что угодно (в пределах разумного: только каналы Дискавери и Нейшнл Джеографик), а сама изучала правила по отмене других посещаемых им занятий – как же их было много! – и отправляла одно письмо за другим с требуемым сообщением.

Единственная сложность оставалась с «Субмариной Чудес». Она оплатила сразу сорок сеансов, чтобы получить скидку, а в «Правилах и условиях соглашения» не было ни слова о возврате средств. Более того, в случае отмены в день сеанса списывалась полная сумма. Сотня долларов, выброшенная на ветер. Это ее взбесило (был у нее пунктик по поводу бесполезной траты денег). Это не заставило ее передумать, но терзало ее, сдувая радость по поводу того, как она все прекращает. И это привело к Ошибке #1, первой в череде решений и действий, в конечном счете приведщих к гибели Генри: она позвонила Паку (вместо того, чтобы написать письмо), чтобы попробовать договориться о расторжении договора хотя бы с частичном возвратом. Как ни странно, по телефону в ангаре никто не ответил, даже обычный автоответчик. Она повесила трубку и как раз собиралась набрать Паку на мобильный, но тут зазвонил ее собственный телефон.

Посмотри она на номер, она бы не ответила. Но она этого не сделала (Ошибка #2). Она предположила, что это Пак перезванивает, и ответила: «Привет, Пак, как хорошо, что ты перезвонил. Я…» Тут ее перебила Китт: «Элизабет, это я. Послушай…» На этот раз перебила она: «Китт, я сейчас не могу разговаривать». Элизабет собиралась уже повесить трубку, но Китт сказала: «Подожди, пожалуйста. Знаю, ты злишься, но это была не я. Я не звонила в Службу защиты детей. Понимаю, ты мне не веришь, поэтому я весь день провела в интернете и звонила всем подряд. Я знаю, кто это сделал».

Элизабет подумала было сделать вид, что не услышала, и повесить трубку. Но любопытство взяло верх и она – Ошибка #3 – продолжила слушать о том, как Китт прошерстила все форумы по аутизму и сумела найти, кому так не нравилась растущая воинственность их группы. А также о том, как она сумела зарегистрироваться на форуме демонстрантов и обнаружить там сокровища в виде угроз Гордой Мамы Аутиста, ее жалоб на опасное «так называемое лечение» Элизабет, плана демонстраций у «Субмарины Чудес» и, наконец хвастовства, как она позвонила в Службу защиты детей на прошлой неделе.

Элизабет молча все это выслушала, потом сухо поблагодарила Китт, повесила трубку и вернулась к особому блюду, которое она готовила на ужин, любимому блюду Генри: пицце с фальшивым «сыром» (тертой цветной капустой) на домашнем тесте из кокосовой муки. Но когда она уже укладывала кусочек на красивую фарфоровую тарелку, которые она достала для их домашнего ужина, ее руки дрожали от злости и ненависти. Она знала, что та женщина ненавидит ее. Конечно, это было не слишком приятно, но то, что вся группа сговорилась за ее спиной и планировала унизить ее, буквально жгло. Унижало. Она представила себе, как женщина с серебристыми волосами, сплевывая яд, рассказывает о ее «жестоком обращении» Службе защиты детей, не думая о том, как это разрушит ее жизнь или жизнь Генри, лишь ликуя, что остановит Элизабет любой ценой. И что она подумает, если Элизабет не приедет сегодня вечером? Достанет шампанское? Откупорит бутылку и выпьет за успех кампании по уничтожению злостного истязателя детей?

Нет. Сегодня она обязана поехать. Она не может позволить этой ненавистной, надменной, так называемой Гордой Маме Аутиста, подумать, что она победила. Элизабет не может позволить этой странной женщине испытать удовлетворение от того, что нападки пристыдили ее и она спряталась. Более того, звонок Китт проткнул ее пузырь веры в лучшее, она стряхнула леность и поняла: отменять все направо и налево по сиюминутной прихоти, не посоветовавшись с учителями Генри – это безрассудно, безответственно и просто напросто самоуверенно. А отменять ГБО сегодня вечером, без надежды вернуть деньги – какой в этом смысл? От ГБО вреда не будет. Она уже заплатила эту сотню долларов, почему не съездить на еще один сеанс? Завершить день, еще одна поездка, осознание, что это последняя, может обострить предвкушение и привнести ощущение завершенности. Она даже может не присутствовать на сеансе, попросить других приглядеть. Китт так уже делала, когда ей было плохо. А сегодня и она могла бы так сделать и пойти, например, к ручью, обдумать все в полном покое и убедиться, что приняла правильное решение. И что лучше всего, она предстанет перед этой женщиной с серебристыми волосами. Сообщит, что узнала все о ее планах, о ее звонке в Службу защиты детей. Скажет ей остановиться, а то иначе уже на нее будет отправлена жалоба с обвинением в травле.

Элизабет посмотрела на стол, уже накрытый на двоих, на хрустальный бокал рядом с бутылкой охлажденного вина, и скользнула лопаткой под кусочек пиццы на тарелке Генри. Весь следующий год, каждую ночь, ложась спать, а иногда и просыпаясь по утрам, она будет прикрывать глаза и представлять себе параллельную вселенную, в которой она сделает то, что должна: встряхнет головой, поругает себя за то, что ее так заботит эта дура, которую она никогда больше не увидит, оставит пиццу на тарелке и позовет Генри обедать. В этой альтернативной реальности они пообедают дома, она выпьет вина, и потом они в обнимку сядут на диван и будут смотреть канал «Планета земля». В какой-то момент позвонит Тереза и сообщит о пожаре. Элизабет будет оплакивать друзей, целовать Генри в макушку и радоваться, что решила бросить – именно сегодня! А месяцы спустя при возвращении с суда над Рут Вайс по обвинению ее в убийстве, ее передернет при мысли, что она ведь чуть не поехала на тот последний сеанс, только чтобы насолить ей.

Но в той реальности, где она застряла, она не оставила пиццу на тарелке. Она подняла ее лопаткой и – Ошибка #4, Огромная Ошибка, то необратимое действие, которое предрешило судьбу Генри, о котором она будет сожалеть, которое будет вспоминать каждый день своей жизни, – сняла пиццу с красивой тарелки, переложила на бумажную тарелочку, которую можно было взять в машину, и позвала: «Генри, обувайся! Мы поедем на последний сеанс в “Субмарину”». Закидывая вещи в машину, она с болью подумала о красивой сервировке стола, отблесках на бокалах, и была уже готова повернуться и забежать в дом, но надменная улыбка той женщины, ее глупая серебристая стрижка-боб всплыли в сознании, терзая ее, и она этого не сделала. Просто сглотнула, сказала Генри поторопиться и постаралась думать о завтрашнем дне. Завтра все будет иначе.

В то же время она пыталась загладить нерешительность. Она привезла с собой вино и конфеты, чтобы отпраздновать у ручья. К половине десятого, когда они вернутся домой, она будет слишком уставшей для запланированных торжеств и не простит себе, если позволит этим презренным демонстрантам все испортить. Обычно она не позволяла Генри смотреть «Барни», который называла фастфудом для мозгов, и усаживала его подальше от иллюминатора с телевизором. Но в тот день, в качестве награды, она устроила так, чтобы он сидел рядом с ТиДжеем и смотрел. Она попросила Мэтта помочь Генри, но тот казался нервным, и она решила не навязываться, поэтому залезла и усадила его сама, прикрепила кислородный шланг к вентилю, надела ему шлем. Потом сказала Генри хорошо себя вести, хотела поцеловать его в щеку и взъерошить волосы, но он уже был в шлеме, так что она вылезла из камеры и ушла. Как выяснилось позже, тогда она в последний раз видела Генри живым.

Десять минут спустя, сидя у ручья и наконец пригубив вино, она подумала, как Генри отреагировал на то, что она не осталась на сеанс. Он ненавидел этот шлем, закашливался, твердил, что кольцо душит его, но все его лицо выражало облегчение. Он был счастлив. Спокоен. Целый час свободы от нее, матери, которая никогда не бывает довольна, все время ругается. Она отхлебнула еще вина и ощутила, как его кислая прохлада обжигает, а потом успокаивает ее загрубевшее горло. Элизабет подумала, как бы она хотела сорвать с него шлем, как только он выйдет, обнять его и сказать, что она его любит и скучала. Потом рассмеяться и добавить, что да, глупо скучать, когда они расстались всего на один час, но она все равно скучала.

Алкоголь помчался по артериям, наполняя поры теплом, щекоча словно оттаивающие изнутри пальцы, и она подняла глаза к небу, постепенно становившемуся темно-фиолетовым. Она задержала взгляд на пушистом облачке, похожем на клочок хлопка, идеально белом, как взбитая глазурь, и подумала, как завтра она сможет испечь капкейки на завтрак. Генри спросит, в честь чего это, а она рассмеется и ответит, что у них праздник. Она скажет, как редко это показывала, может, вообще никогда, но он ей очень дорог, она его обожает, и любовь и тревога за него свели ее с ума, а теперь у них начинается новая, гораздо более спокойная жизнь. Не идеальная, конечно. Идеального вообще ничего не бывает, но это не страшно, потому что у нее есть он, а у него – она. И может быть, она обмакнет палец в глазурь и намажет ему нос, просто чтобы сделать глупость, а он улыбнется, широкой детской улыбкой, с щелью между верхними зубами, с тонкой белой полоской там, где прорезался новый зуб. Потом она поцелует его в щеку, не просто клюнет, а прижмется губами к пухлой щеке и крепко стиснет его, и будет наслаждаться моментом столько, сколько он позволит.

Ничего из этого не произошло. Ни капкейков, ни поцелуев, ни нового зуба. Вместо этого она опознала тело своего сына, выбрала гроб и надгробный камень, была арестована за убийство, читала газетные статьи, обсуждавшие, отправить ее в сумасшедший дом или казнить. И вот она едет на угнанной машине туда, где он сгорел заживо по ее вине.

С ума можно сойти, если подумать, что именно она – при том, как она гордилась своим стремлением активно действовать во благо Генри, как ненавидела нерешительность и скупость, – стала причиной смерти Генри. Неужели она правда ожидала, что сможет победить демонстрантов, всего лишь съездив на еще один сеанс? Невозврат сотни предоплаченных долларов – выходит, ее сын умер за сотню баксов? Она ведь приехала туда, и демонстрантов уже не было на месте. Все сеансы тогда задерживались и кондиционер не работал – почему же она сразу не развернулась? И потом, когда она нашла сигареты и спички (кто-то курил! Рядом с чистым кислородом!), ей сразу надо было задуматься о пожаре. Проблема была в выпитом алкоголе или в головокружении от триумфа по поводу того, что демонстранты попали за решетку? Но ведь она уже предупреждала Пака, что они опасны, почему же полагала, что самое большее, на что они пойдут, это поджог, когда все разойдутся? Как могла недооценить, насколько далеко они зайдут ради своих целей?

Элизабет съехала на обочину и остановилась. Все это не имеет никакого значения. Нет никакой параллельной вселенной, не изобрели машины времени, которая могла бы вернуть ее туда. Всю эту неделю, когда все казалось совсем унылым и ей хотелось только одного – чтобы все побыстрее закончилось, она пыталась держаться, думая о том, что она мстит за Генри, предвкушала, как Шеннон уличит эту жестокую женщину, Рут Вайс. А теперь Шеннон отказывается выступать против демонстрантов. На что же теперь можно надеяться?

Она нажала кнопку, опускавшую верх в машине Шеннон. Забавно, в здании суда она мечтала, чтобы у нее была обычная легковая машина, но теперь поняла, насколько удобнее машина с откидным верхом. Меньше шанс напортачить. Она ожидала, что здесь будет прохладнее, на высоте холмов, отделявших Бухту Чудес от Пайнбурга, но влажность быстро одолела ее. Она отстегнулась и принялась раздумывать, сдвинуть сиденье вперед или назад. С одной стороны, опасно придвигаться слишком близко к подушке безопасности, с другой стороны, если сесть подальше, больше шансов вылететь из машины при аварии. Она решила оставить сиденье, где есть, и снова пристегнулась: ее бесил писк машины при езде без ремня.

Все готово, пора, но она задумалась. Она так много не просчитала. А если все это не сработает? А если сработает, но Шеннон все так же будет выгораживать ее и настаивать на своих жутких инсинуациях про Виктора и царапины? А если Эйб, за неимением ее, решит обвинить Пака? Может, ей стоит…

Элизабет зажмурилась и потрясла головой. Надо покончить со всей этой ерундой и действовать уже, черт побери. Правда в том, что она – трусиха. Ее сковывала нерешительность, она не доверяла собственным инстинктам и прятала свою трусость под маской осторожности. Поэтому Генри и погиб: она знала, что надо прекратить сеансы ГБО, но боялась и выжидала, словно чтобы убедиться, что ничего не забыла, составить этот дурацкий список за и против, предусмотреть все варианты. Она причиняла боль собственному сыну, жестоко с ним обращалась, заставила его поверить, что она его ненавидит, запихнула в комнату, где он сгорел, в то время как сама пила вино и ела леденцы один за другим. Пора было действовать, она знала, что должна сделать, знала это весь год, безо всяких за и против, без анализа, без раздумий.

Элизабет ухватилась за руль и тронулась. В пальцах чувствовалась пульсация, она с напряжением крутила руль, чтобы не врезаться в ограждение и деревья вдоль дороги. Показался ярко желтый знак «Осторожно», значит, нужное место прямо впереди. Когда она ехала там впервые, ей было очень странно поворачивать. У нее сложилось ощущение, что ей хочется оказаться на краю скалы, немного постоять, полюбоваться, подумать и прыгнуть. Она видела изгиб, внезапное прояснение среди деревьев, где покореженное ограждение наклонялось, словно трамплин в пустоту, и ей подумалось, как легко было бы просто поехать вперед и улететь в небо.

Она замедлилась, чтобы вписаться в поворот, и увидела его прямо перед собой. Она опасалась, что уже все починили, но нет. Вмятина в ограждении. Серый металл лежал плоско, как парковочная площадка. Яркий свет солнца бил точно туда, как прожектор, привлекая и маня ее. Она нажала кнопку, чтобы отстегнуть ремень, почувствовала стук сердца в запястьях, под коленками, в висках. Она вдавила газ в пол. И тут она это увидела. Прямо за поворотом круглое пушистое облако с черной точкой посередине, точно как то, которое она показала Генри прошлым летом, а он рассмеялся и сказал: «Похоже на мой рот без одного зуба!» Она тогда удивленно засмеялась в ответ – оно действительно походило на его рот – подняла его высоко-высоко, крепко обняла и поцеловала в ямочку на щеке.

Перед облаком жара и солнце создавали переливы воздуха. Как невидимая занавеска в небе: звала, манила лететь, гореть. Она склонилась вперед, шины глухо простучали по ограждению, она успела на мгновение увидеть яркую, прекрасную долину внизу, мерцающую в солнечном свете.

Пак

Он ненавидел ждать. Неважно, чего ждать, пока вскипит чайник или когда начнется встреча, ожидание означало зависимость, показывало, что не все находится под его контролем. И редко это было настолько же верно, как сегодня, когда он застрял дома без машины, без телефона, не зная, где Янг. Когда они с Мэри все сожгли, делать стало нечего, поэтому они просто сидели в ожидании и пили ячменный чай. Точнее, он пил. Мэри налила и себе тоже, но не притронулась. Она таращилась в чашку, как на экран телевизора, иногда дула, гоняя рябь по янтарной жидкости. Он хотел даже сказать, что чай не горячий, уже час как остыл, но промолчал. Он понимал, что ей надо как-то разрядить гнетущую атмосферу ожидания, простого ожидания, и он сам бы сейчас с удовольствием ходил по комнате. Это одно из многих последствий паралича: катание в кресле взад-вперед не удовлетворяет болезненную потребность в движении, которую испытываешь в удушающие моменты вроде этого.

Когда в половине третьего Янг наконец вошла, на него нахлынула волна облегчения. Что она вернулась, что она одна, без полиции. (Он говорил Мэри, что бояться нечего, что Янг никогда их не выдаст, но, увидев тогда Янг, он понял, что вовсе не был так в этом уверен.)

– Ю-бо, где ты была? – спросил Пак.

Она не ответила, даже не взглянула на него, просто села с холодной решимостью, от которой у него в груди защекотала паника.

– Ю-Бо, мы волновались. Ты кого-нибудь встретила? С кем-то говорила? – сказал он.

Тогда она на него посмотрела. Будь у нее вид обиженный или испуганный, он бы с этим смирился. Закричи она, яростно и надрывно, он был к этому готов. Но эта женщина с пустым, как у манекена, лицом – со строгим выражением, неподвижным ртом, – эта не та женщина, что была ему женой двадцать лет. Его испугало ее лицо. Оно было столь ему знакомо, но сейчас он его не узнавал.

– Расскажи мне все, – сказала она. Ее голос был под стать лицу, ровным, без перелива эмоций. Теперь, когда интонации исчезли, он понял, как они были важны.

Он сглотнул и придал голосу спокойствие.

– Ты и так уже все знаешь. Ты же подслушала, как я рассказывал все Мэри, перед тем как сбежала. Куда ты поехала?

Янг не ответила, казалось, даже не услышала вопроса. Она уставилась на него, так что ему стало жарко, словно лазерный луч врезался ему в глаза и мозг.

– Посмотри мне в глаза и расскажи все. На этот раз правду.

Он надеялся, что она расскажет первой, что выплеснет гнев, выскажет, что именно она слышала, чтобы он мог подстроить свой рассказ. Но сомнений нет. Говорить она не собирается. Он кивнул и положил руки на стол: туда же, куда всего лишь прошлым вечером она бросила пакет из сарая, а он вынужден был на ходу придумывать правдоподобное объяснение. После сегодняшнего утра она наверняка поняла, что все это было ложью. С этого и надо начать.

– Вчера вечером я солгал, – сказал он. – Списки квартир в Сеуле были не для брата. Это для нас, чтобы переехать после пожара. Извини, что солгал. Я хотел защитить тебя.

Он ожидал, что она смягчится, увидев его раскаяние и беззащитность. Но ее глаза, наоборот, стали жестче, зрачки сузились до размера черной булавочной головки, отчего он почувствовал себя преступником. Он напомнил себе, что это его цель, чтобы она поверила, будто он – злодей, и продолжил рассказ из смеси правды и лжи, как и решил. Он рассказал, как позвонил риэлтору и выяснил, что переезд домой им не по карману. Он рассказал, как решился устроить поджог, чтобы получить деньги, и позвонил (с чужого телефона на случай, если будет расследование) в страховую, чтобы убедиться, что страховка покрывает поджог.

О демонстрантах рассказывать было проще – правду говорить всегда проще. И он постарался спокойно поведать о ходе того дня: как его раздражало бездействие полиции, как он пустил в ход план по созданию короткого замыкания при помощи шариков. Как он испытал временное облегчение, когда план сработал, но та женщина позвонила и угрожала вернуться и доставить еще неприятностей. Как он решил положить сигарету точно там, где она лежала в истории из листовок, чтобы обвинить их, доставить серьезные неприятности, и чтобы они держались подальше.

Он несколько раз пытался поймать взгляд Мэри и предупредить, чтобы она не возражала, но та все еще не отрывалась от полной чашки чая. Когда он договорил, повисло долгое молчание, потом Янг спросила:

– Ты ничего не утаил? Теперь это вся правда?

Лицо у нее было предельно строгое, но в голосе отчетливо слышались мольба и, сожаление, обернутое в отчаянную надежду. Он и хотел бы ответить, что конечно, нет, она же его знает, он не тот человек, который станет подвергать чужие жизни опасности ради денег. Но не стал этого делать. Есть вещи поважнее честности, даже в отношениях с женой.

– Да, это вся правда, – сказал он, убеждая себя, что это ради ее же блага. Если она узнает все, что произошло на самом деле, ее это уничтожит. Он должен ее защитить. Это его задача, его высший долг, как главы семьи: защищать свою семью во что бы то ни стало. Даже если ради этого любимая женщина должна будет считать его бесчувственным преступником. К тому же, он несет ответственность. Он создал план, чтобы подставить демонстрантов и обвинить их в поджоге. В тот день, зажигая сигарету, следя за дымком, поднимавшимся от красного кончика, он нервничал, его сердце бешено колотилось, когда он представлял себе, что чистый кислород течет всего в нескольких сантиметрах, но все равно продолжал, уверенный, что все продумал и ничто не может пойти не так. Гордыня. Худший из грехов.

Янг моргнула, быстро, словно сдерживая слезы, и спросила:

– Получается, это все ты? Ты все сделал, без чьей-либо помощи, никто больше не принимал участия?

Он заставил себя смотреть только на Янг.

– Да. Больше никто не знал. Я понимал, что это опасно, и не хотел больше никого привлекать. Я все сделал в одиночку.

– Это ты взял телефон Мэтта и позвонил в страховую?

– Да, – ответил он.

– Ты звонил риэлтору по поводу жилья в Сеуле?

– Да.

– Ты спрятал бумаги в сарае?

Он кивнул.

– Ты купил сигареты и спрятал их в жестянке?

Пак кивнул, кивал на все вопросы, сыпавшиеся градом, все быстрее, ощущая себя фигуркой с качающейся головой. Он занервничал: она спрашивала исключительно про то, о чем он солгал. Неужели она заманивает его в ловушку, задавая наводящие вопросы, как Шеннон в суде?

– И ты хотел, чтобы от сигареты начался пожар? Ты действительно стремился получить деньги по страховке, а не только подставить демонстрантов?

У него закружилась голова, словно он упал под воду и не мог понять, с какой стороны поверхность.

– Да, – только и сумел выговорить он. Тихо. Едва слышно, даже для него самого.

Янг закрыла глаза, лицо у нее было бледное и спокойное, ему пришло на ум сравнение с мертвецом. Не открывая глаз, она сказала:

– Я вернулась сейчас, надеясь, что возможно, ты будешь со мной честен. Поэтому я не стала рассказывать, что узнала сама. Я хотела дать тебе шанс рассказать все самому. Я не знаю, восхищаться мне или расстраиваться, что ты столько сил вкладываешь в сочинение такой запутанной истории, чтобы обмануть меня.

Казалось, в комнате совсем не осталось воздуха. Он пытался сделать вдох и подумать. Что она узнала? Что она может знать? Наверное, просто блефует, иначе быть не может. Она подозревает, только и всего, ему надо держаться своей версии. Молчание и отрицание.

– Я не понимаю, о чем ты. Я во всем признался. Что еще ты от меня хочешь?

Она открыла глаза. Медленно, словно занавес, который поднимают по миллиметру для пущего драматизма. Посмотрела на него.

– Правду. Я хочу услышать правду.

– Я уже рассказал правду, – он старался звучать оскорбленным, но слова доносились слабо, будто издалека, и из его губ вырывалось лишь эхо.

Янг сощурилась, словно принимая какое-то решение. Наконец она сказала:

– Эйб выяснил, кто позвонил в страховую.

У Пака начало жечь в глазах, он сопротивлялся желанию мигнуть, отвернуться.

– Звонивший говорил на чистом английском, без акцента. Это не мог быть ты.

Мысли завертелись на бешеной скорости, но он заставил себя не поддаваться панике. Отрицать. Надо все отрицать.

– Вероятно, этот человек ошибается. Нельзя ожидать, что человек, отвечающий на сотни звонков в день, будет год спустя помнить все голоса.

Янг положила что-то на стол.

– Я ездила к риэлтору, приславшему списки квартир в Сеуле. Она отлично их помнила. Сказала, нечасто люди хотят вернуться в Корею, и еще реже ей звонит молодая девушка.

Пак силой заставил себя не отводить взгляда от Янг, чтобы усилить негодование в голосе.

– И поэтому ты считаешь, что я лгу? Из-за того, что двое незнакомцев неправильно помнят голоса, которые слышали год назад?

Янг не ответила, не стала повышать голос, чтобы соответствовать ему. Тем же режуще-холодным тоном она сказала:

– Вчера вечером, когда я показала тебе эти бумаги, ты выглядел очень удивленным. Я подумала тогда, ты удивлен, что я обнаружила твой тайник, но это не так. Ты видел их впервые в жизни.

Пак покачал головой, но она продолжила: – Как и жестянку.

– Ты же сама знаешь, что она была у меня. Ты отдала ее мне в Балтиморе, а я…

– А ты положил ее в стопку других вещей, которые надо было вернуть Кэнгам, и попросил Мэри все отнести.

Пак ощутил страх, заползающий в каждый уголок тела, грызущий изнутри. Он ей этого не рассказывал. Откуда она узнала?

– Я им сегодня позвонила, – словно отвечая на незаданный вопрос, сказала она. – Мистер Кэнг вспомнил, как Мэри ему все принесла, и он еще сказал, что нам очень повезло с помощницей-дочерью, – Янг перевела взгляд на Мэри. – Конечно, они не знали, что она оставила себе жестянку с сигаретами. Никто этого не знал. До вчерашнего вечера ты думал, что жестянка осталась в Балтиморе.

По горлу поднялась едкая желчь, он сглотнул.

– Я действительно отдал вещи Мэри, чтобы она отнесла их Кэнгам. Но сначала я достал оттуда жестянку. Это я спрятал ее в сарае.

– Это неправда, – заявила Янг с неколебимой уверенностью в голосе, от которой у него скрутило живот. Если она блефует, то она феноменальная актриса. Но откуда она может это знать, не сомневаясь? Он сказал:

– Ты этого не знаешь. Ты пытаешься угадать, и ты ошибаешься.

– Тереза слышала, как ты говоришь по телефону в сарае, – сказала Янг, повернувшись к Мэри, которая не отрывала взгляда от чая, так крепко сжав кружку, что казалось, та сейчас лопнет. – Я знаю, что ты попросила прислать списки к подруге. Я знаю, что ты брала банковскую карточку отца. Я знаю, что ты прятала все в нижней коробке в сарае, – Янг перевела взгляд на Пака и повторила: – Я знаю.

Он хотел все отрицать, но слишком уж много деталей всплыло. Ему придется признать кое-что, чтобы сохранить правдоподобность.

– Ну ладно, списки ее. Это она хотела вернуться в Сеул, и она принесла показать их мне. Сейчас она испытывает вину, будто это запустило все остальные события, но план поджога придумал я. Поэтому я хотел взять на себя вину за все, полностью очистить ее. Ты это можешь понять?

– Я понимаю, что ты хочешь взять всю вину на себя, но у тебя ничего не получится. Я тебя знаю. Ты никогда бы не развел огонь поблизости от пациентов, даже маленький, даже под контролем. Ты слишком осторожный.

Он должен говорить, только чтобы она не произнесла те слова, которые он так страшится услышать.

– Я бы хотел, чтобы это было правдой, но я это сделал. Тебе придется с этим смириться. Я не знаю, как ты представляешь себе произошедшее, но у меня создается ощущение, что ты подозреваешь в чем-то Мэри. Ты же слышала мои признания ей сегодня утром, видела, как она была потрясена. Мы не знали, что ты рядом. Это не было отрепетировано.

– Нет, я не и думала, что вы все разыграли. Я верю, что ей ты говорил правду.

– Тогда ты знаешь, что я все сделал. Сигарета, спички, что там еще…

– Я думала об этом. Много думала, – сказала Янг. – Вспоминала, в чем ты признался, снова и снова. Как выбрал место, как собирал веточки, как сложил горку, положил спички, сверху сигарету – все подробности того, как ты подготовил костер. Кроме одного.

Он ничего не сказал, просто не мог. Не мог дышать.

– Самое главное ты забыл. Я все думала, почему же ты об этом не упомянул?

Он покачал головой.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– О том, как ты, собственно, развел огонь.

– Ну конечно, я это сделал. Я зажег сигарету, – сказал он, но на него нахлынуло знакомое воспоминание. Как он запаниковал тем вечером после звонка демонстрантов, как они угрожали вернуться и продолжить начатое. Как он прочитал их листовку, и ему пришло в голову устроить все так, будто они пытались поджечь субмарину. Вспомнил трухлявый пень в лесу, на который он как-то наткнулся, бычки и спички, которые лежали внутри. Как он побежал туда, достал самый полный спичечный коробок и самую длинную сигарету из выброшенных. Как он сделал кучку. Зажег сигарету, дал ей минуту погореть. А потом прижал палец в перчатке к кончику и потушил.

Словно прочитав его мысли, Янг сказала:

– Ты зажег ее, но потом потушил. Ты хотел, чтобы полиция обнаружила все именно так: словно демонстранты пытались развести огонь при помощи сигареты, но она слишком быстро погасла, и у них ничего не вышло. Ты не разводил огонь. Даже не собирался.

Он ощутил, как страх – такой жаркий, что ему стало холодно – ниточками обвил его тело.

– Это бессмысленно. Зачем мне признаваться в том, чего я не делал?

– Чтобы что-то скрыть, – сказала она. – Чтобы отвлечь меня от того, что, ты боишься, я могу обнаружить, если продолжу выяснять.

Он вздохнул. Сглотнул.

– Я знаю правду, – сказала она. Так тихо, что он едва расслышал. – Имей совесть быть честным со мной. Не заставляй меня это говорить.

– Что ты знаешь? Что ты думаешь, что знаешь?

Янг моргнула и повернулась к Мэри. Тут она потеряла самообладание, ее лицо исказилось от боли. До того момента он не был уверен. Но увидев, как она смотрит на их дочь, нежно, со всей мировой грустью, он понял, что она действительно все узнала.

Он не успел ничего сделать, не успел попросить ее остановиться, промолчать, не произносить этих разрушительных слов, не превращать их в реальность. Янг протянула руку к лицу Мэри и вытерла ей слезы. Нежно, осторожно, словно гладила шелк.

– Я знаю, что ты это сделала, – сказала его жена их дочери. – Я знаю, что это ты зажгла огонь.

Мэри

В 20:07 двадцать шестого августа 2008, за восемнадцать минут до взрыва Мэри прислонилась к стволу плакучей ивы после того, как минуту бежала сквозь лес. После того, как Жанин швырнула в нее сигареты, спички и скомканную записку, а Мэри максимально спокойно ответила: «Я не понимаю, о чем вы», резко развернулась и ушла прочь. Шаг одной ногой, потом другой, сосредоточенно, ровно, борясь с желанием бежать и кричать, впиваясь ногтями в ладони и прижимая язык к зубам, все сильнее, пока не дошла до того последнего момента, когда в следующий кожа прорвется и пойдет кровь. Через пятьдесят шагов (она считала), она уже не могла этого выдерживать и побежала со всех ног. Мышцы икр буквально горели, слезы сильно затуманивали зрение, она даже почувствовала головокружение, затем ноги стали ватными, она прислонилась к дереву и зарыдала.

Жанин назвала ее шлюхой. Назойливой потаскушкой. «Можешь сколько угодно тупить глазки, накручивать волосы на пальчик и делать вид, что ты сама невинность, но будем честны, мы обе знаем, что ты творила», – сказала она. Сидя здесь, вдали от Жанин – образца для подражания с точки зрения ее отца, к которому она должна стремиться, в котором воплощено все, ради чего он хотел, чтобы она получила образование в Америке, – так легко было думать, что она могла, должна была ответить. Это Мэтт привез сигареты и научил ее курить. Мэтт первым начал писать записки и назначать встречи. И да, ей было тут одиноко, она рада была его компании, но совращать? Красть? Этого мужчину, который притворялся заботливым другом, прежде чем раскрыл свои истинные мотивы, который потом удерживал ее на земле и вталкивал свой язык ей в рот, когда она пыталась закричать, который лег сверху и засунул ее руку себе в трусы, сжав ее вокруг собственной плоти с такой силой, что было больно, используя ее как инструмент, чтобы качать, давить вверх и вниз?

Но она ничего не сказала. Просто стояла, выслушивая обвинения Жанин, позволяя им проникнуть под кожу, продырявить мозг, распространить щупальца и пустить корни. А теперь, даже хотя она твердила себе, что Жанин ошиблась, что виноват во всем Мэтт, а она – лишь жертва, голосок внутри шептал, что ей ведь нравилось его внимание. Разве она не замечала, как он иногда смотрит на нее, и не испытывала удовольствия от осознания, что она желанна, может даже более Жанин? А на свой день рождения она надела соблазнительное платье и пригласила его выпить с ней. И когда он начал ее целовать – нежно, романтично, как она и представляла себе свой первый поцелуй, она ведь ответила и на мгновение, перед наступлением ночной темноты, даже представила себе сказочный финал под вспышки «Я тебя люблю», взгляд глаза в глаза, и прочие отвратительные клише, о которых теперь она не могла даже думать.

Мэри подумала об унижении вечером в ее день рождения, которое убило эту трогательную надежду, но Мэтт еще неделю продолжал писать ей по несколько записок в день, преследовать ее на курсах, и надежда возродилась. Она согласилась встретиться, перед выходом тайком приложилась к отцовской бутылке рисовой водки для храбрости и отправилась к ручью. Была даже доля секунды, когда часть ее – крошечный кусочек ее перекормленного миром Диснея мозга – вообразила себе, как Мэтт стоит у ручья и мечтает признаться в любви, он не способен жить без нее, он объяснит свое поведение в день ее рождения, скажет, что это было сиюминутное помешательство, вызванное опьянением и страстью, которое никогда не повторится. И вот, когда в животе плескалась водка, а сердце колотилось от предвкушения, она увидела Жанин. Мгновенное потрясение, ужасающее осознание, что все это было подстроено лишь для того, чтобы его жена ее отругала! Когда она думала об этом теперь, прижимая лоб к коре ивы, в попытках помешать боли распространиться от глазниц, стыд пронзал ее насквозь, наполняя и угрожая взорвать изнутри каждый орган. И она мечтала исчезнуть, убежать и никогда больше не видеть ни Мэтта, ни Жанин.

Тут до нее донесся шум. Отдаленный стук откуда-то со стороны дома. Жанин. Это наверняка Жанин стучит в дверь, чтобы поговорить с ее родителями, пожаловаться на то, как их распутная дочь совращает и соблазняет ее добродетельного супруга. Она представила себе, как они стоят на пороге, ужас охватывает их лица, а Жанин показывает им записки и сигареты, представляя ее жалкой, сексуально озабоченной девчонкой, достававшей ее мужа. Стыд и страх снова пронзили ее при этой мысли, но и еще кое-что. Злость. Злость на Мэтта, который отнял ее одиночество и сплел из него нечто болезненное, а потом солгал своей жене. Злость на Жанин, женщину, которая мгновенно поверила в невиновность собственного мужа и даже не захотела слушать точку зрения Мэри. Злость на родителей, которые оторвали ее от дома и друзей, поставили в такое положение. И более всего, злость на саму себя, что она позволила всему этому произойти и не сопротивлялась. Нет. Больше такого не повторится. Она встала и направилась к дому. Она не позволит им судить ее, не выслушав, что наделал Мэтт.

Тогда это и произошло, по дороге к дому. Злость за собственную былую беспомощность смешивалась со стыдом, сумма эмоций вместе с головной болью овладели ею, и она увидела небольшую белую палочку позади ангара. Сигарету. Размещенную идеально, чтобы разжечь огонь, который сожжет ангар и уничтожит «Субмарину Чудес». Огонь, о каком она мечтала всего неделю назад.

Идея родилась в тот день, когда ей исполнилось семнадцать. Сразу после того, как Мэтт сбежал после пьяной ночи, завершившейся Этим (она не могла никак это назвать), она спряталась в своем укромном местечке среди плакучих ив, полусидя, полулежа у камня, куря одну сигарету за другой, стараясь не расплакаться, сдержать тошноту.

Докурив третью или четвертую сигарету, она выбросила ее и протянула руку за следующей. Она хотела зажечь ее как можно быстрее: ей нужен был дым, чтобы заглушить запах, засевший в ноздрях, смесь тошнотворной сладости персикового шнапса и жгучего рыбного привкуса спермы. В то же время ей нужно было удерживать голову и тело максимально неподвижными, чтобы мир вокруг не кружился и алкогольная смесь в животе не уронила ее. Пальцы все еще дрожали, трудно было смотреть, не поворачивая голову, и, зажигая спичку, она ее уронила.

Она не разгорелась, поскольку упала рядом с водой и тут же потухла. Но переведя взгляд на землю, Мэри заметила язычки пламени в метре от себя: видимо, сигарета, которую она выбросила чуть раньше, попала на кучу листьев. Она знала, что надо затоптать огонь, но что-то ее остановило. Она припала к земле и смотрела на пламя – оранжевые, голубые, черные всполохи крутились и росли. Мэри вспомнила, как губы Мэтта впивались ей в губы, а его язык прорывался сквозь ее губы и заталкивал ее «нет» глубже в горло. Она вспомнила, как он сжал ее пальцами свой пенис, использовал ее руку просто как инструмент, чтобы качать и давить, водить вверх и вниз. Каждое движение сопровождалось кряхтением, от которого воняло полупереваренным персиком, от которого она кашляла в его язык. Вспомнились и теплый тягучий поток спермы, все еще ощущавшийся на руке, даже несмотря на то, что она оттирала ее в ручье до красноты, и вмятина от молнии белой линией поперек руки. Она вспомнила, как глупа была, разговаривая с одногруппниками с курсов. Все они сказали, что не могут прийти к ней на день рождения, и она ответила, что это не беда, все равно она встречается с парнем, с врачом. А когда они стали дразниться, сказали, что это просто старый извращенец, которому нужен только секс, она заявила, что он – истинный джентльмен, друг, который заботится о ней, выслушивает ее жалобы, которому и самому сейчас нелегко. Они посмеялись, назвали ее наивной, и оказались правы.

Она вылила остатки шнапса в огонь. Там, куда он пролился, языки пламени взвились, и она ощутила дикое счастье, что пламя коснется ее, поглотит ее, уничтожит все. Мэтта, друзей, родителей, жизнь. Ничего не останется.

Огонь почти мгновенно потух, предсмертный всплеск длился всего секунду, и она перед уходом убедилась, что ничего не осталось. Но позднее вечером, когда она уже спала в комнате, ей снился огонь, пламя из ивовой рощи распространялось, охватывало ангар и уничтожало дело, которое связывало их с ненавистным ей городком и с мужчиной, который в ее мечтах должен был исчезнуть. После пробуждения следующим утром она об этом больше не задумывалась, постаралась стереть из памяти все события того вечера, сосредоточиться на экзаменах, поступлении в колледж и поиске жилья в Сеуле. Но теперь, почти неделю спустя, вот оно, прямо рядом с ангаром: сигарета торчит из пирамидки палочек и сухих листьев, точно в центре открытого коробка спичек. Выглядело подарком ей, пожертвованием. Словно судьба звала ее, приглашая зажечь сигарету, призывая подойти, не сдаваться. Ведь это ровно то, что нужно ей прямо сейчас, спустя несколько минут после унизительной сцены, когда жена Мэтта кричала и обзывала ее потаскушкой и шлюхой, когда стыд и злость пронизывали ее внутренности. Просто сжечь все, уничтожить.

Она подошла ближе. Медленно, осторожно, как к миражу, который вот-вот исчезнет. Она склонилась и протянула дрожащую руку к сигарете. Где-то на задворках сознания она отметила, что сигарета обгорела, словно кто-то зажег ее, а потом потушил, пока не загорелась вся кучка. Только позднее она задумалась, кто и зачем это сделал. Проснувшись потом в больнице и на протяжении всего следующего года она мучительно искала ответ. Но в тот момент ей было все равно. Это не имело значения. Важно было только то, что сигарету надо было зажечь, кучка должна была загореться. Она вспомнила, как взметнулось пламя у ручья от соприкосновения со шнапсом, вспомнила теплый уют огня, и ей захотелось снова это испытать. Это было ей необходимо.

Она подняла коробок, достала спичку и чиркнула. Та загорелась, она быстро бросила коробок и сигарету в центр горки. Коробок вспыхнул, сигарета горела, ее кончик светился красным. Она ощутила тепло глубоко в груди, то же успокоение, и подула на огонь, тихонько, подкармливая пламя, позволяя кучке разгореться, сдувая частички пепла с сухих листьев, так что они медленно полетели вверх вместе с дымом. Лицу сделалось жарко, она оставалась рядом, пока вся горка не разгорелась, потом встала и попятилась, шаг за шагом, не сводя глаз с пламени, желая, чтобы они стали выше, больше, горячее, уничтожили это ветхое здание и все внутри.

Когда она повернулась, чтобы уйти домой, магия момента, волшебное ощущение нереальности происходящего исчезло. Было уже больше четверти девятого, значит, все пациенты разъехались. На парковке действительно никого не было, она проверяла, да и Жанин говорила, что сеанс закончился раньше, но что если ее отец все еще внутри и убирается? Нет, в ангаре явно пусто: он всегда выключал кондиционеры после того, как завершал уборку, а сейчас они не работали, шумные вентиляторы молчали, свет погашен. Все же сердце ее колотилось при мысли, что она натворила. Она явно представила все это – поджог, преступление, полиция, тюрьма, ее родители – и остановилась, подумала было вернуться и затоптать огонь, пока он не вырвался из-под контроля.

– Ме-хе-я! Ме-хе-я! – звала мама из дома, видимо в раздражении, что нигде не может ее найти. Казалось, ей в грудь ударяются камни. Эти шесть слогов крепко оплели мамино неодобрение, и Мэри тут же снова разозлилась, спокойствие, привнесенное огнем и уходом, исчезло. Она повернулась и побежала. Ей отчаянно хотелось закурить.

Она почти добежала до сарая, когда увидела снаружи отца, набиравшего номер на телефоне. Он поднял голову и сказал: «О, отлично, я как раз собирался тебе позвонить. Мне нужна твоя помощь». Затем поднес телефон к уху и подманил ее жестом. Несколько секунд спустя сказал в трубку: «Вечно ты думаешь о ней что-то плохое, она здесь, помогает мне. А батарейки под кухонной мойкой, только не бросай пациентов. Я отправлю за ними Мэри». Потом он повернулся и сказал ей: «Мэри, иди, прямо сейчас. Возьми четыре батарейки D и отнеси их в ангар», и продолжил в телефон: «Я приду через минуту и выпущу пациентов. Только не говори… Ю-бо? Ау? Ты там? Ю-бо?»

Пациенты. Выпущу их. Ангар.

Слова вихрем завертелись у нее в голове, у нее закружилась голова. Она повернулась. Побежала, быстро, как только могла. Пожалуйста, господи, пожалуйста, пусть бы огонь потух. Пусть все это окажется сном, кошмаром. Пусть она неправильно поняла слова отца. Ну как в ангаре еще могут быть пациенты? Последний сеанс давно завершился, Жанин это подтвердила. Кондиционеры выключены. Свет не горит. Машин нет. Что происходит?

Она не могла вдохнуть, не могла бежать, рисовая водка поднималась и обжигала горло, земля ходила ходуном, она сейчас упадет. Где-то вдалеке мама звала ее по имени, но она не останавливалась. Приближаясь к ангару, она увидела, что свет не горел. На парковке пусто. Кондиционеры не работали. Тишина, такая полная, что не было слышно ничего, кроме… Господи, изнутри доносился шум, словно кто-то стучал молотком, а из-за ангара – треск пламени, проедающего дерево. Дым поднимался сзади, и когда она обогнула угол, она почувствовала огонь, жар на лице, такой раскаленный, что она не могла приблизиться, хотя мозг и кричал ей подойти немедленно, броситься на стену, своим телом потушить огонь.

Она услышала голос матери, зовущей ее: «Ме-хе-я». Тихо. Нежно. Повернулась и увидела маму, смотревшую на нее немигающим взглядом, впитывающую ее образ, словно много лет ее не видела. Прямо перед взрывом она почувствовала, как ее тело поднимается в воздух, увидела, что мама идет к ней с широко разведенными руками. Она хотела подбежать к ней. Обнять и попросить держать ее крепко-крепко, и чтобы все снова стало хорошо. Как это было в ее детстве, когда мама еще была ее Ум-мой.

Янг

Как только Янг вслух обвинила свою дочь в убийстве, Мэри подняла глаза и встретилась с ней взглядом, лицо, искореженное морщинами, прояснилось и расслабилось. Наконец-то правда.

– Это бред, – прервал молчание Пак.

Янг не смотрела на него, она не могла оторваться от глаз дочери, впитывая все, что видела в них: потребность в ней, тоска по единению, по доверию. Как давно они в последний раз были близки, общались как-то иначе, чем бросая быстрые взгляды при обсуждении повседневной жизни? Странно, почти волшебно, как теперь все изменилось. Даже разница в языке – Янг и Пак говорили по-корейски, а Мэри отвечала им по-английски, как и всегда, – которая раньше ощущалась такой неловкой, теперь только усиливала близость, словно они создали свой собственный тайный язык.

– Ты понимаешь, что ты сказала? – спросил Пак. – Ты думаешь, мы сговорились? Думаешь, я все придумал, а потом попросил Мэри сделать самое опасное?

– Нет, – ответила Янг. – Я рассматривала такой вариант, но чем больше я думала, тем яснее понимала: ты никогда бы не стал разводить огонь, пока внутри есть люди. Я тебя знаю. Ты никогда не смог бы быть таким безразличным к чужим жизням.

– А Мэри могла?

– Нет. Я знаю, она бы не стала рисковать жизнями людей, – она нежно погладила Мэри по щеке, чтобы дать понять, что она все понимает. – Но если она думала, что в ангаре никого нет, что сеансы уже закончились и внутри пусто…

Последние морщинки стерлись с лица Мэри, глаза наполнились слезами. Благодарность, что ее мама узнала и, более того, поняла. Простила.

Янг утерла Мэри слезы.

– Поэтому ты все время твердила, что было очень тихо. Ты повторяла эти слова все время, после того как очнулась, и врачи думали, что ты просто переживаешь момент взрыва, но это не все. Ты не понимала, как получилось, что все выключено, а люди были внутри и кислород работал. Ты же не знала, что у нас отключилось электричество.

– Меня весь день не было, – сказала Мэри, голос ее звучал хрипло, словно она много дней не говорила. – Когда я вернулась, на парковке было пусто. Я была уверена, что сеансы уже завершились. Я думала, что кислород выключен и в здании пусто.

– Ну конечно, – сказала Янг. – Предыдущий сеанс задержался, поэтому на парковке не было свободных мест и пациентам из последней группы пришлось парковаться дальше по дороге. Когда пациенты из предпоследнего сеанса разъехались, парковка опустела. Откуда тебе было это знать?

– Я могла бы проверить вторую парковку. Я знала, что утром они там оставляли машины, но… – Мэри покачала головой. – Все это неважно. Я устроила поджог. Это не было случайностью. Я этого хотела. Это все моя вина.

– Ме-хе-я, не говори так, – сказал Пак. – Это не твоя вина…

– Ну конечно, это ее вина, – сказала Янг. Пак взглянул на нее, потрясенно разинув рот, словно вопрошая, как она можешь такое говорить. А она сказала Мэри: – Я не говорю, что ты хотела кого-то убить, ты и представить себе такого не могла. Но у твоих действий были последствия, и ты несешь за них ответственность. Я знаю, что ты тоже это знаешь. Я видела, как ты мучалась, сколько плакала. Тебя это убивало, походы в суд, то, что твои действия разрушили столько жизней.

Мэри кивнула, по ее лицу пронеслась новая волна облегчения от признания ее ответственности. Янг понимала – иногда, когда ты в чем-то провинился, а другие тщательно тебя выгораживают, это самое невыносимое. Будто ты несмышленый младенец.

– Когда я очнулась в больнице, я подумала сначала, что, может быть, мне все привиделось. Не то чтобы я не помнила. У меня были ясные воспоминания о том вечере: кое-что произошло, и я была очень расстроена, сильнее, чем когда-либо. И я шла мимо ангара, а там лежали сигареты и спички. Я не собиралась ничего такого делать, но, когда увидела их, мне показалось, что это судьба, словно это ровно то, что мне хотелось сделать в тот момент, просто сжечь все, уничтожить. И когда я зажгла огонь, было такое приятное чувство. Я стояла и смотрела, и раздувала пламя, чтобы убедиться, что ангар загорится, – Мэри посмотрела на нее. – Но меня совершенно сбил с толку взрыв, кислород ведь был отключен, поэтому я думала, что мне все приснилось, что кома повлияла на мою память. И это казалось разумным объяснением, потому что откуда бы там взяться сигарете?

– Так почему же ты ничего не рассказала? Ты правда не знала? – спросила Янг, тщательно скрывая сомнение в голосе. Она видела, как сильно Мэри хотелось в это верить, как она осознанно отбрасывала свои воспоминания как ложные, пока Пак сегодня не подтвердил, что сигарета была на самом деле, и не объяснил, откуда она взялась.

Мэри отвернулась, посмотрела на ярко-голубой квадрат их импровизированного окошка. Глубоко вдохнула, посмотрела на Пака, потом на Янг, и улыбнулась слабой грустной улыбкой.

– Нет, я это знала, – она потрясла головой. – Я была дурой. Я знала, что все случилось на самом деле.

– Так почему же ничего не рассказала? – спросила Янг. – Почему не пришла ко мне или к отцу?

Мэри закусила губу.

– Я собиралась. На следующий день после того, как пришла в себя, когда еще приходил Эйб. Но я не успела, вы рассказали мне про Элизабет, как у них есть все доказательства, что она планировала убить Генри. Я тогда подумала, что, наверное, это она. Она сложила веточки. Она положила сигарету и спички. Я подумала, что она зажгла сигарету и убежала, чтобы не оказаться рядом в момент взрыва, но сигарета потухла, может, от сильного порыва ветра, а потом ее нашла я. Мне от этого стало настолько легче, словно на самом деле не я развела огонь. Это Элизабет, это ее вина, я только повторно зажгла сигарету, пустая формальность, просто чтобы продолжить то, что задумала Элизабет.

– Это примирило тебя с мыслью, что ее обвиняют в суде? – спросила Янг.

Мэри кивнула.

– Я убеждала себя, что она виновна. Она заслужила наказания, потому что собиралась это осуществить, и у нее все бы получилось, не потухни сигарета. Я подумала, она может даже не догадываться, что тут замешан кто-то еще. Ее план сработал, и все случилось так, как она задумала. От этого я чувствовала себя менее виноватой, а потом… – Мэри прикрыла глаза и вздохнула.

– А потом ты увидела ее на этой неделе.

Мэри кивнула и открыла глаза.

– Все было не так, как говорил Эйб. На суде всплыло множество вопросов, и мне впервые пришло в голову: а что, если это не она? Что, если кто-то другой все подстроил, а она тут ни при чем?

– То есть, до этой недели ты не задумывалась, что она может быть невиновна? – Янг предполагала это, надеялась, но важно было подтвердить, что ее дочь не специально причинила боль невинной женщине.

– Нет. Я только вчера подумала, что это, наверное, – Мэри закусила губу, покачала головой, – кто-то другой, но я все еще считала, что Элизабет под подозрением. А сегодня утром Ап-ба рассказал, что это сделал он. Тогда я и поняла, что она ни при чем.

– А ты? – Янг обернулась к Паку. – Когда ты понял, что это сделала Мэри? Как долго ты уже ее прикрывал?

– Ю-бо, я думал, это Элизабет. Все это время я был уверен, что она наткнулась на мою заготовку и подожгла. А прошлой ночью, когда ты показала мне вещи из сарая, я запутался. Я принялся подозревать, но не мог вычислить, какое отношение Мэри может иметь ко всему этому. Меня пугала сама мысль, поэтому я решил ее прикрыть. Она увидела пакет из сарая, когда зашла, и рассказала мне все сегодня утром. Тогда-то я и рассказал ей, что это я оставил там сигарету, а не Элизабет. Тут ты нас и подслушала.

Теперь все обрело смысл. Все детали сложились. Но в какую картинку? Где решение?

Словно в ответ Мэри сказала:

– Я знаю, что должна все рассказать Эйбу. Я чуть было не призналась уже в начале недели, у него в кабинете, но все думала о смертной казни, и так испугалась, и… – лицо Мэри исказила гримаса стыда и раскаяния. Страха.

– С тобой ничего не случится, – сказала Пак. – Если ее обвинят, я возьму все на себя.

– Нет, – сказала Янг. – Мэри должна сознаться. Сейчас. Элизабет невиновна. Она потеряла ребенка, а теперь ее судят за его убийство. Таких мучений никто не заслуживает.

Пак покачал головой.

– Мы говорим не о невинной мамочке, никогда ничего плохого не делавшей. Ты не знаешь о ней того, что известно мне. Наверное, она и не устраивала поджога, но она…

– Знаю, что ты сейчас собираешься сказать. Я знаю, что ты подслушал ее слова, что она желает Генри смерти, но я говорила с Терезой, и она все объяснила. Она не это имела в виду. Они просто обсуждали то, что чувствует каждая мать, что и я когда-то чувствовала…

– Ты хотела, чтобы твой ребенок умер?

Янг вздохнула.

– У всех у нас бывают мысли, которых мы потом стыдимся, – она взяла руку Мэри в свою, сплетя пальцы. – Я люблю тебя, и в больнице мне было больно видеть, как ты страдаешь. Я бы рада была поменяться с тобой местами. Но мне по-своему нравилось то время. Впервые за долгое время я была тебе нужна, могла заботиться о тебе, ты меня не отталкивала, и я… – Янг закусила губу. – Я втайне мечтала, чтобы тебе не становилось лучше, и мы чуть дольше могли оставаться вместе.

Мэри закрыла глаза, слезы потекли по щекам. Янг сильнее сжала ее руку и продолжила:

– Мы столько ругались, и бывали мгновения, когда я мечтала, чтобы ты исчезла из моей жизни, и ты наверняка иногда думала так же. Но если бы это случилось, я бы не вынесла. А если бы потом кто-то узнал об этих жутких моментах и обвинил меня в смерти моего ребенка… Не знаю, как бы я смогла жить дальше, – она посмотрела на Пака. – Сейчас мы заставляем Элизабет проходить через все это. Надо положить этому конец. Сейчас.

Пак подкатился к окну. Вырез был выше его головы, так что он не мог посмотреть на улицу, но он сидел там, уставившись на стену. Минуту спустя он сказал:

– Если мы это сделаем, я должен рассказать, что я сам зажег огонь, один. Мэри ничего бы не сделала, если бы я не оставил там сигарету. Поэтому я должен взять всю вину на себя.

– Нет, – ответила Янг. – Эйб поймет, что Мэри как-то связана с сигаретами и квартирами в Сеуле, и все выйдет наружу. Лучше признаться во всем сразу. Это была случайность, он поймет.

– Ты все время говоришь, что это случайность, – сказала Мэри. – Но ведь это неправда. Я специально развела огонь.

Янг покачала головой.

– Ты не хотела причинить никому вреда, не желала смерти. Ты ничего не планировала. Ты развела огонь спонтанно, под влиянием сиюминутных эмоций. Я не знаю, важно ли это для американского закона, но для меня это важно. Это по-человечески. Понима…

– Ш-ш-ш. Здесь кто-то есть. Я слышал, как хлопнула дверь машины, – перебил Пак.

Янг метнулась к окну над головой Пака.

– Это Эйб.

– Помните, пока молчим. Никто ничего не говорит, – сказала Пак, но Янг не обратила внимания и открыла дверь.

– Эйб, – позвала она.

Эйб молча прошел по участку и зашел в дом. Лицо у него раскраснелось, плотные колечки волос были пропитаны потом. Он переводил взгляд с одного на другого.

– Что случилось? – спросила Янг.

– Элизабет. Она мертва, – сказал он.

Элизабет. Мертва. Она же только что ее видела, говорила с ней. Как она могла умереть? Когда? Где? Почему? Она не могла ничего выговорить, не могла пошевелиться.

– Что произошло? – спросил Пак. Голос его дрожал, будто доносился издалека.

– Авария. В паре миль отсюда. Там есть поворот со сломанным ограждением, и машина вылетела с дороги. Она была одна. Мы думаем… – Эйб сделала паузу. – Пока рано что-либо утверждать, но есть причины подозревать самоубийство.

Удивительно, как она слышала свой вдох, почувствовала, как подкосились колени, и знала, что она потрясена, и в то же время, не испытывала потрясения. Ну конечно, это самоубийство. Выражение лица Элизабет, ее голос, полный сожаления, но решительный. Теперь, а если быть честной, то и тогда, все было очевидно.

– Я ее видела, – сказала Янг. – Элизабет сказала, что ей очень жаль и попросила извиниться перед Паком, – она перевела взгляд на мужа, его бледное лицо выражало стыд.

– Что? Когда? Где? – спросил Эйб.

– В суде. Около половины первого.

– Она уехала как раз тогда. И если она извинялась… это многое объясняет, – Эйб покачал головой. – У нее сегодня случился нервный срыв во время заседания, и, судя по всему, она собиралась прийти с чистосердечным признанием. Подозреваю, она испытывала слишком сильную вину, чтобы выдерживать процесс. А учитывая, что ее адвокаты валили все на Пака, неудивительно, что она испытывала вину по отношению к нему.

Элизабет чувствовала себя виноватой перед Паком. Умерла из-за чувства вины.

– Получается, дело закрыто? – спросил Пак.

– Судебный процесс завершен, – сказал Эйб. – Мы будем искать записку или еще что-нибудь, что можно счесть за признание вины. Ее извинения перед вами, Янг, тоже будут учитываться. Но… – Эйб перевел взгляд на Мэри.

– Но что? – спросил Пак.

Эйб несколько раз моргнул, потом сказал:

– Нам надо кое-что прояснить, прежде чем официально закрыть дело.

– Что именно? – спросил Пак.

– Остались некоторые непроясненные моменты. Мэтт с Жанин рассказали нам кое-что, – голос его звучал буднично, словно это пустяки, но Янг занервничала, особенно от того, как он безотрывно смотрел на Мэри, следя за ее реакцией. И то, как он подчеркнул «Мэтт с Жанин», в этом был какой-то подтекст. Тайное послание, и, судя по тому, как Мэри покраснела, она все поняла.

– В любом случае, я еще приглашу вас ответить на некоторые вопросы. А пока что я понимаю, что вы потрясены и вам многое надо осознать. Но надеюсь, что вы и остальные жертвы смогут примириться с трагедией и жить дальше.

Жертвы. Это слово резануло Янг, она заставила себя не поморщиться. Ноги подкашивались. Болели, словно она много часов не садилась.

Как только Эйб ушел, Янг прислонилась к двери, упершись лбом в твердое грубое дерево. Она прикрыла глаза и стала вспоминать встречу с Элизабет в суде, всего несколько часов назад. Она тогда уже вычислила, что это была Мэри, знала, что Элизабет невиновна. Она видела, что Элизабет стыдно и одиноко, но позволила ей извиниться и ничего не сказала в ответ. Сколько бы она ни болтала, что им нужно немедленно сознаться и избавить Элизабет от лишних мучений, имея возможность действовать, сказать Элизабет правду, Янг этого не сделала. Она сбежала. А Элизабет умерла.

Позади Пак вздохнул, долго и тяжело, снова и снова, словно он задыхался. Минуту спустя Пак заговорил, снова по-корейски.

– Никто из нас не мог предположить… – у него надорвался голос. Еще минута молчания, он прочистил горло. – Наверное, нам надо поговорить с Мэттом и Жанин, выяснить, о чем сейчас упоминал Эйб. Если мы сможем с этим справиться, возможно…

У Янг запершило в горле. Сначала легонько, но все сильнее по мере того, как Пак говорил, что они должны сказать Эйбу. И она уже не смогла этого выносить, вынуждена была рассмеяться или зарыдать, или и то, и другое. Она сжала руки в кулаки, зажмурилась и закричала, как Элизабет в суде – неужели, это было только сегодня утром? Так Янг и кричала, пока у нее не заболело горло и не кончился воздух в легких. Тогда она открыла глаза и повернулась. Она посмотрела на Пака, мужчину, который и пяти минут не погоревал о смерти Элизабет, а сразу принялся планировать, как еще соврать. Она ответила по-корейски:

– Мы это сделали. Мы убили Элизабет, подтолкнули ее к самоубийству. Тебе настолько все равно?

Пак отвернулся, лицо у него исказилось от стыда, так что было больно смотреть. Рядом с ним плакала Мэри.

– Не вини Ап-ба. Это моя вина. Я разожгла огонь, я убила людей. Я должна была сразу признаться, но предпочла молчать. А теперь еще и Элизабет погибла. Я это натворила.

– Нет, – сказал Пак Мэри. – ты молчала потому, что думала, что Элизабет устроила костер, чтобы огонь убил Генри. Сегодня утром, как только ты узнала, что это была не она, ты хотела пойти к Эйбу. Если бы я тебя не остановил… – Пак умолк. Он закрыл глаза, сжал губы, словно борясь с судорогами, сводившими лицо.

– Всем нам впору придумывать оправдания, – сказала Янг. – До сегодняшнего утра вы оба верили, что Элизабет по-своему виновата и заслуживала наказания. И возможно, учитывая ход развития событий, это вполне понятно. Но это не отменяет того факта, что все мы солгали, и друг другу, и Эйбу. Мы целый год лгали очень о многом, сами решая, что справедливо, что нет, что важно, что нет. Все мы виноваты.

– Произошедшее – огромная трагедия, я бы все отдал, чтобы изменить прошлое, – сказал Пак. – Но это невозможно. Единственное, что нам остается – двигаться дальше. Пусть и необычный, но это подарок для нашей семьи.

– Подарок? – переспросила Янг. – Мучения и смерть невинной женщины – это подарок?

– Ты права, это не самое подходящее слово. Я только хотел сказать, что у нас нет резона бежать во всем признаваться. Элизабет больше нет, этого уже не изменишь. Поэтому…

– Поэтому нам надо воспользоваться ситуацией и считать, что нам повезло, что она убила себя?

– Нет, но какой теперь смысл сознаваться? Будь у нее семья, затронь это кого-то еще – тогда, возможно, но у нее никого нет.

Янг почувствовала, как кровь отлила от конечностей, мышцы ослабли. Казалось, что-то застряло в горле, словно ее душили невидимой рукой.

– Промолчать и делать вид, что Элизабет и разожгла огонь? Вина умрет вместе с ней, а мы получим деньги по страховке, переедем в Лос-Анджелес и Мэри поступит в коледж? В этом твой план?

– Это никому уже не навредит. Все закончится, – сказал он.

– Я знаю, ты в это веришь, но ты и в изначальный план верил. Ты думал, что если бросить сигарету рядом с кислородом, ничего плохого не случится, но двое погибли. Твой следующий план – позволить Элизабет предстать в суде – и еще одна смерть. Теперь у тебя возник третий план, и снова ты знаешь, ты совершенно уверен, что все будет хорошо. Сколько еще трупов нужно, чтобы ты чему-нибудь научился? Ты не можешь гарантировать результат. Все началось со случайности, но попытки все скрыть сделали нас убийцами.

У нее заболело горло, она заметила, что кричала, что Мэри плачет. Впервые на ее памяти при виде слез Мэри ей не захотелось унять боль дочери. Она хотела, чтобы Мэри пострадала, подумала о том, что натворила, испытала невыносимый стыд, потому что в ином случае это будет означать невероятное, что их дочь – чудовище.

Мэри оперлась локтями о стол и закрыла лицо руками. Янг отвела ее руки от лица.

– Смотри на меня, – сказала она, – Ты пыталась все забыть, как маленький ребенок стирает страшилище из ночного кошмара. Но сейчас спрятаться не выйдет.

Янг перевела взгляд на Пака.

– Думаешь, если мы будем молчать, хуже никому не будет? Посмотри на нашу дочь. Ее это убивает. Ей надо посмотреть содеянному в лицо, а не убегать. Думаешь, если она сейчас отделается, она сможет жить спокойно? Или мы с тобой сможем? Это навсегда останется с ней и будет уничтожать ее.

– Ю-бо, пожалуйста, – Пак подъехал к ней и взял за руки. – Это наша дочь. Ее жизнь только начинается. Мы не можем допустить, чтобы она отправилась в тюрьму и ее жизнь была разрушена. Если молчание мучит нас, значит, так нужно. Это часть нашего родительского долга, долга, который мы приняли на себя, когда привнесли жизнь в этот мир, чтобы защищать нашего ребенка, пожертвовать всем, что потребуется. Мы не можем сдать полиции собственного ребенка. Я лучше скажу, что все сделал я. Я готов на эту жертву.

– Ты не думаешь, что я бы сотню раз отдала собственную жизнь, чтобы спасти ее? – спросила Янг. – Думаешь, я не понимаю, как мучительно мне будет видеть ее в тюрьме, с каким удовольствием я бы страдала за нее. Но надо уметь сделать тяжелый выбор. Мы должны научить ее делать тяжелый выбор.

– Это не твои философские дискуссии! – Пак стукнул рукой по столу, раздраженно выплевывая слова. Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно, нарочито спокойно произнес:

– Это наш ребенок. Мы не можем отправить ее в тюрьму. Я – глава семьи, и я несу за нас ответственность. Это мое решение, я запрещаю вам что-либо говорить.

– Нет, – кратко возразилала Янг, затем повернулась к Мэри и взяла ее за руки. – Ты уже взрослая. Не только потому, что тебе исполнилось восемнадцать, но и потому, что ты через многое прошла. Это решение принимать тебе, а не нам с отцом. Я не буду делать задачу легче, я не стану заставлять тебя идти к Эйбу, если ты не захочешь. Ты сама должна сделать выбор. Идти к Эйбу или нет, решать только тебе. Это твоя ответственность и твоя правда.

– Получается, если она промолчит, ты тоже ничего не скажешь? Позволишь Эйбу так закрыть дело?

– Да, – сказала Янг. – Но если ты промолчишь, я не останусь. Я не хочу иметь ничего общего с этими деньгами. И я не стану лгать. Если Эйб спросит, я не буду говорить, что это сделала ты, но я скажу, что совершенно точно знаю, что Элизабет не разводила огонь, я очищу ее имя. Это она заслужила.

– Но он же спросит, кто это сделал. Он спросит, откуда тебе это известно, – сказал Пак.

– Я отвечу, что не могу сказать. Откажусь отвечать.

– Он заставит тебя. Отправит в тюрьму.

– Значит, сяду в тюрьму.

Пак тяжело вздохнул.

– В этом нет необходимости. Если ты…

– Остановись, – сказала Янг. – Меня достало это перетягивание каната, – она повернулась к Мэри, – Ме-хе-я, это не моя с отцом борьба. Тебе не надо выбирать, на чьей ты стороне. Это твоя собственная битва, ты должна думать о том, что правильно для тебя, и сама сделать выбор. Этому ты меня научила. Помнишь? В Корее, тебе было двенадцать, еще совсем ребенок, и ты сказала, что не хочешь переезжать в Америку, и спросила, как я могу слепо доверять кому-то определять мою жизнь. Я тогда пожурила тебя и сказала, что надо просто повиноваться отцу, но мне стало стыдно. И я тобой очень гордилась. Я много думала об этом в последнее время. Если бы я тогда только рискнула высказаться… – Янг опустила голову и покачала головой.

Она осторожно провела пальцами по волосам Мэри, позволив прядям упасть ей на лицо.

– Я в тебя верю. Ты знаешь, каково это – жить в молчании. Ты знаешь, как приятно бывает в конце концов рассказать правду. Несколько дней назад я говорила про страховую выплату и переезд к колледжу, и ты спросила меня, как я могу о таком думать, когда Генри и Китт мертвы. Подумай об этом. Подумай об Элизабет. Черпай силу в них.

– Мы не сможем их вернуть, – сказал Пак. – Ты просишь Мэри отдать свою жизнь ни за что.

– Вовсе нет. Поступить правильно – это не ничто.

Янг встала и отвернулась от них, от мужа с дочерью, и пошла к двери. Один шаг, второй, она ждала, что Мэри остановит ее, крикнет: «Подожди, я с тобой». Но никто ничего не сказал, ничего не сделал.

На улице было светло, солнце резало глаза, ей пришлось сощуриться. Воздух был тяжелый и влажный, как обычно и бывает во второй половине дня в августе. Небо ясное, ни малейшего признака грозы, которая разыграется всего через пару часов. Давление и жар солнца будут лишь нарастать, пока небеса внезапно не разверзнутся десятиминутным ливнем, который смоет гнетущую духоту дня и положит начало вечерней прохладе. А потом, завтра, все начнется сначала.

Изнутри доносились приглушенные голоса. Она ушла, не желая слышать, что говорит Пак, как он велит Мэри быть терпеливой и дождаться, пока Янг одумается. Она подошла к ближайшему дереву, огромному дубу с узлами по всему стволу, похожими на шрамы, покрывающие старые раны.

Позади скрипнула открывающаяся дверь, послышались приближающиеся шаги, но она все так же смотрела на дерево, боясь того, что увидит в лице дочери. Шаги остановились. Рука мягко легла ей на плечо.

– Я боюсь, – сказала Мэри.

У Янг на глазах проступили слезы, она повернулась.

– Я тоже.

Мэри кивнула и закусила губу.

– Ап-ба сказал, что если я признаюсь, он скажет, что это он все устроил специально, ради денег, а мой рассказ – ложь, которую я придумала, чтобы все было больше похоже на случайность. Говорит, если он расскажет это Эйбу, его ждет смертная казнь.

Янг закрыла глаза. Пак не дурак. Угрожает дочери еще одной смертью, своей собственной. Она открыла глаза и взяла Мэри за руки.

– Мы этого не допустим. Мы все расскажем Эйбу, включая угрозы твоего отца. Он тебе поверит. Ему придется.

Мэри моргнула, и Янг ожидала, что она сейчас расплачется, но вместо этого она растянула губы в болезненной улыбке. Внезапно пришло воспоминание: малышка Мэри бьется в истерике, ей лет пять или шесть, Янг спокойно говорит, что очень разочарована в ее поведении. Мэри тогда достала платок из комода, вытерла слезы, натянуто улыбнулась и сказала: «Смотри, Ум-ма, я больше не плачу». Сказала с таким же полным достоинства выражением, как сейчас. Янг крепко обняла дочь.

Мгновение спустя, не снимая головы с плеча Янг, Мэри заговорила, впервые за этот день по-корейски:

– Ты пойдешь со мной? Тебе не придется ничего говорить, просто постой рядом.

Янг не могла ничего ответить из-за слез, она ничего не могла сделать, только прижимала к себе дочь, гладила ее по волосам и кивала снова и снова. Вскоре она осторожно отстранит дочь, совсем чуть-чуть, поможет той устоять ровно, и скажет, что любит ее, что с гордостью встанет с ней бок о бок, пока она будет говорить правду, как бы больно это ни было. Она признается, что ей очень жаль, что она так подвела ее, оставила ее одну в те годы в Балтиморе, не защищала, и если бы она могла, она бы ее больше не оставила. Она будет задавать незаданные вопросы и рассказывать нерассказанные истории. В какой-то момент она все это сделает: через минуту, через час, через день. Но сейчас она стоит здесь, неподвижно, чувствует тяжесть прильнувшего к ней тела дочери, теплое дыхание на шее, и сейчас ей ничего больше не нужно.

Потом

Ноябрь 2009

Янг

Она сидела на пеньке у ангара. Точнее там, где до вчерашнего дня находился ангар, пока новые владельцы не разобрали его остатки и не увезли, кусок за куском. Теперь оставалась только подводная лодка, она лежала в грязи и дожидалась, пока и ее вывезут на свалку. Сталь и антенны на фоне травы и деревьев походили на кадр из какого-нибудь фантастического фильма.

Это любимая часть дня Янг. Рано утром, так рано, что ночь еще не отдала всех своих позиций. Луна сияла, но не полная луна, а только тонкий серп, отбрасывавший на субмарину тусклый свет. Янг даже толком не видела эту субмарину, не различала обгоревшых стен, облезшей краски, заостренных зубов разбитых иллюминаторов. Она видела только очертания, и в этом свете (а точнее, в полумраке) подлодка казалась такой же, какой была год назад, свежевыкрашенной и блестящей.

В 6:35 эта многострадальная барокамера все еще казалась темным нечетким овалом, но вдалеке небо уже светлело. Янг подняла взгляд на облака, уловила отблеск персика в серости, вспомнила, как ее дезориентировали облака при перелете из Сеула в Нью-Йорк, когда она впервые летела на самолете. Она смотрела в иллюминатор, наблюдая, как ее родина тает вдалеке по мере того, как самолет поднимается в толщу облаков. Когда они вынырнули сверху, она восхищалась красотой их бескрайности, единообразием их вариаций, закономерностью в случайностях, а они простирались до самого горизонта. Она смотрела на гладкое металлическое крыло, слегка подрагивавшее по мере того, как оно процарапывало размытые края облаков, прежде чем идеально точно разрезать пушистые комочки. И Янг испытала тогда мерцающее чувство ошибки, что ей не место в небе. Лишней гордыни. Странности отказа от естественного места в мире, обмана гравитации при помощи чуждой машины, перемещения на другой континент.

В 6:44 небо стало розовато-пурпурным, темнота ночи боролась с солнцем и проигрывала. Стали видны обгоревшие пятна по бокам камеры, но все еще было темно. Они больше походили на тени, наросты мха на металле, вписывали машину в пейзаж.

В 6:52 небо стало нежно-голубым, цвета комнаты новорожденного. Ярко-синяя краска субмарины, некогда сверкавшая, теперь казалась изъеденной оспинами.

В 6:59 яркие лучи солнца проникли сквозь плотную завесу и сразу же ударили в субмарину, словно на сцене зажглись прожекторы, чтобы осветить звезду шоу. На секунду субмарину окружило свечение, скрывая ее несовершенства. Но Янг смотрела не отрываясь, заставляя зрачки быстрее сжаться и приспособиться. И она увидела подтверждение преступления: везде черная сажа, стекло в иллюминаторах расплавилось, словно субмарина плакала, весь корпус покосился, как старичок с палочкой.

Она закрыла глаза. Вдох, выдох. Прошло уже больше года, но запах пепла и горелой плоти надежно въелся в стены, смешивался с утренней росой и распространял угольную вонь. А может, все это игра ее воображения? Сознание подсказывало, что крошечные частички залетали ей в легкие и, может быть, в этот самый момент она вдыхала клеточки людей, сгоревших в этой камере.

Она бросила взгляд в сторону ручья. Воды не было видно, она пряталась под толстым покровом хаотично разбросанных ярко-красных и желтых листьев, похожих на беспорядочно разбрызганные капли красок. Она представила себе, как Мэри сидела за теми деревьями, свешивала ноги в сантиметрах от воды, курила и смеялась с Мэттом Томпсоном, а однажды вечером он повалил ее и надругался. И потом, другим вечером, на нее наорала его жена, обозвала потаскушкой. Шлюхой.

Забавно, прежде, чем Мэри полностью во всем призналась, а ей пришлось повторять все множество раз – Эйбу, государственному адвокату, выносившему приговор судье в деле о признании вины в жестоком убийстве и поджоге, – Янг верила, что Мэри должна принять то наказание, которое ей определят. Но сейчас, когда Мэри и Пак были в тюрьме, она размышляла, действительно ли справедливо, что Мэри теперь ожидали многие годы в тюрьме – минимум десять, а столько людей, внесших свою лепту в ход событий той ночи, не получили ничего. Да, огонь разожгла Мэри. Но она бы этого не сделала, не солги ей Жанин, что сеанс уже завершен и Мэтт уехал. Она не смогла бы этого сделать, если бы Пак не оставил там сигарету и спички. А Мэтт вообще был первопричиной всего. Если бы не он, не его действия и ложь перед Мэри и Жанин, они бы не сделали того, что сделали. Даже сигарета под кислородным шлангом принадлежала Мэтту, она была из его кучки мусора в трухлявом пне. И все же суд рассудил, что Жанин была лишь свидетелем, ее ни в чем не обвинили. Пак и Мэтт ничего не получили за свою роль в поджоге. Пака осудили на четырнадцать месяцев тюрьмы, а Мэтт получил условный срок с условным освобождением, оба за обман и введение суда в заблуждение. Она слышала, что Мэтт с Жанин разводятся, и ее это немного утешило. Но как она ни пыталась убедить себя, единственным оставшимся без наказания действием, которое она не в состоянии была простить, оставалось поведение Мэтта с ее дочерью.

И еще она сама. Как много она могла и должна была бы сделать иначе в разные моменты времени. Если бы она осталась в ангаре и вовремя перекрыла кислород… Если бы она не лгала Эйбу на протяжении года… Более всего, если бы она призналась во всем Элизабет в тот последний день… Она рассказала все это Эйбу, умоляла и ее отправить в тюрьму, но он заявил, что все ее действия имели лишь косвенное значение, и отказался выставлять обвинения.

В 7:00 у нее сработал будильник. Пора идти паковать остаток вещей. В то утро демонстранты приехали примерно в это время, положив начало всей цепочке событий. Если бы не они, Генри, Китт и Элизабет все были бы сейчас живы. Пак не вызвал бы короткое замыкание, сеансы бы не задерживались, кислород был бы перекрыт, все бы разъехались по домам в то время, когда Мэри зажгла огонь, чего она бы не сделала, поскольку Пак не оставил бы сигареты.

Самым лучшим и самым худшим во всей этой истории было то, что все случившееся стало лишь случайным наложением ошибок хороших людей. Тереза как-то сказала, что ее больше всего выводило из себя, не давало спать, заставляло искать способ исцеления то, что Роза не должна была стать такой. Родись она с генетическим заболеванием, Тереза бы смирилась. Но она ведь была здоровой и стала такой только потому, что случилось то, чего не должно было быть. Все из-за того, что болезнь не успели вылечить вовремя. Это неестественно, этого можно было избежать. Так и Янг почти желала, чтобы Мэри все сделала преднамеренно. На самом деле нет, она не хотела, чтобы Мэри была злой, но по-своему тяжелее знать, что твоя дочь – добрый человек, который допустил всего одну ошибку. Словно судьбы сговорились управлять событиями того дня ровно таким образом, чтобы в итоге Мэри зажгла ту спичку. Столько всего сошлось воедино: выключение электричества, задержки сеансов, записка Мэтта, нападки Жанин, сигарета Пака. Не случись хоть что-то из этого, и сейчас Элизабет и Китт везли бы Генри и ТиДжея в школу. Мэри была бы в колледже. «Субмарина Чудес» все еще работала бы, они с Паком готовились бы к очередному дню, полному сеансов.

Но так уж устроена жизнь. Каждое человеческое существо – это результат миллиона перемешавшихся случайностей. Один из миллиона сперматозоидов достигает яйцеклетки точно в нужное время, миллисекундой раньше или позже – и получается совершенно другой человек. Хорошее и плохое, каждая дружба и влюбленность, каждое происшествие, каждая болезнь – все это становится результатом стечения сотен крошечных случайностей, несущественных поодиночке.

Янг подошла к дереву с красными листьями и подобрала с земли три самых ярких листка. Красный на удачу. Интересно, как будут выглядеть эти леса через десять лет, когда Мэри выйдет из тюрьмы. Ей будет уже под тридцать. Она все еще сможет поступить в университет, влюбиться, завести детей. Есть на что надеяться. Тем временем Янг продолжит навещать ее каждую неделю – если что-то хорошее и появилось за последние месяцы, то это возрождение и углубление их отношений с дочерью. Она принесла Мэри свои любимые книги по философии, и они вместе обсуждали их во время посещений, как клуб читателей на двоих. Янг говорила по-корейски, а Мэри – по-английски, вызывая непонимающие взгляды других заключенных.

С Паком было сложнее, особенно поначалу, пока она злилась на его упрямство. Но Янг заставляла себя регулярно навещать его, и с каждым визитом она чувствовала, что он оттаивает, глубже раскаивается и принимает ответственность не только за поджог и смерть Элизабет, но и за попытки заставить их молчать. Возможно, спустя некоторое время ей станет легче его видеть и с ним говорить. Простить его, наконец.

Тереза подъехала и припарковалась рядом со строительной техникой – рабочие говорили, это автоманипулятор. Она была одна.

– Роза осталась с друзьями из церкви? – спросила Янг, обнимая подругу в знак приветствия.

Тереза кивнула.

– Ага. У нас сегодня куча дел, – сказала она, и это было правдой. Они уже перевезли большую часть вещей Янг в гостевую комнату Терезы («Хватит называть ее гостевой, теперь это твоя комната», – твердила Тереза), но у них еще осталась дюжина дел из списка Шеннон для церемонии начала строительства в полдень. С момента выхода статьи в «Вашингтон Пост» на прошлой неделе число участников выросло втрое и теперь включало группу поддержки мам аутистов в окрестностях Вашингтона, многие из которых ранее пациенты «Субмарины Чудес», Эйба с коллегами, детективов и – сюрприз – Виктора. Именно Виктор сделал реально возможной всю затею, когда он (причудливый поворот судьбы) унаследовал деньги Элизабет, но сказал Шеннон, что они ему не нужны. И он думает, что Элизабет хотела бы потратить их на что-нибудь хорошее, может быть, связанное с аутизмом. И попросил Шеннон за этим проследить. Шеннон посоветовалась с Терезой, и вместе, с помощью Янг, они теперь создавали Дом Генри – дом для особых детей, основными направлениями деятельности которого планировались терапия, дневной уход и лагерь выходного дня.

– У меня кое-что есть, – сказала Тереза, передавая пакет.

В нем оказалось три портрета в сочетающихся деревянных рамках, простых, но выкрашенных в приятный насыщенно-коричневый цвет. Элизабет, Генри и Китт, внизу под каждым подписаны имя, даты рождения и смерти.

– Думаю, надо повесить их в фойе, под табличкой посвящения, – сказала Тереза.

У Янг ком в горле встал.

– Красиво. Очень уместно.

Впереди мужчины собирались увезти субмарину. Наблюдая, как они закрепляют ее тросами, она вспомнила прошлый год, когда другие рабочие привезли ее и отвязали. Пак планировал назвать их детище «Центром оздоровления Бухты Чудес», но увидев барокамеру, напоминавшую маленькую подводную лодку, Янг сказала: «Субмарина Чудес – так ее надо назвать». Он улыбнулся и согласился, что это хорошее название, гораздо лучше его. Она испытала радостное возбуждение при мысли о детях, которые будут забираться внутрь и вдыхать чистый кислород, исцеляющий их тела.

Манипулятор погудел и поднял камеру, а потом перенес ее к грузовику. Стрела опустилась, сталь камеры коснулась стали кузова, прогрохотала, и Янг поморщилась. Смотря на опустевшую землю, она ощутила, как в груди зарождается боль и расползается во все стороны. Все их надежды и планы исчезли.

Пока рабочие закрепляли камеру на грузовике, Янг смотрела на портреты в пакете и думала о Доме Генри. В основании – потерянные жизни, боль – их она и ее семья никогда не смогут отплатить. Зато она станет видеть ТиДжея каждый день; она будет возить его в Дом Генри и обратно, будет заботиться о нем между процедурами, обеспечит передышку его отцу и сестрам, хоть самую малость облегчит их жизни. Она будет работать бок о бок с Терезой, помогать ей заботиться о Розе и других детях, похожих на нее, ТиДжея и Генри.

Тереза похлопала ее по руке. Янг закрыла глаза, ощутила теплую мягкую руку подруги в своей левой руке и шелковую ручку пакета в правой. Грузовик заурчал и снова прогудел, и она открыла глаза. В отдалении, за полосой выжженной мертвой грязи, за медленно удаляющимися стенами субмарины, были видны желтые и синие полевые цветы. Глядя на них, она испытала, как на смену отчаянию приходит что-то одновременно более тяжелое и более легкое. Хан. Этому слову в английском нет соответствия, нет перевода. Это всепоглощающая грусть и сожаление, горе и тоска, настолько сильные, что они пронизывают душу. Но еще с легким налетом сопротивления и надежды.

Она крепче взяла Терезу за руку, почувствовала, как та сжимается в ответ. И они стояли вместе, рука в руке, и смотрели, как «Субмарина Чудес» растворяется вдалеке.

Content

Энджи Ким
Смерть в Миракл Крик

Происшествие

Год спустя. Суд: день первый

Янг Ю

Мэтт Томпсон

Тереза Сантьяго

Пак Ю

Мэтт

Янг

Мэри Ю

Элизабет Уорд

Суд: день второй

Мэтт

Янг

Тереза

Элизабет

Мэтт

Мэри

Жанин Чжо

Суд: день третий

Пак

Янг

Тереза

Элизабет

Янг

Мэтт

Суд: день четвертый

Жанин

Мэтт

Янг

Мэтт

Элизабет

Мэтт

Тереза

Элизабет

Мэтт

Элизабет

Пак

Мэри

Янг

Потом

Янг