Александра Осиповна Смирнова-Россет

Неизвестный Пушкин. Записки 1825–1845 гг.

© ООО «Издательство „Вече“», 2017

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2018

Предисловие[1]

Я извлекла из записок моей матери только то, что имеет историческое или литературное значение, и то, что она уполномочила меня рано или поздно напечатать. Потребовалось немало труда и терпения, чтобы привести в систему отдельные листки и собрать заметки, разбросанные в альбомах рядом со стихами, рисунками, засушенными цветами, или в записных книжках, рядом с извлечениями из прочитанных книг. Эта работа взяла у меня немало времени. Я ничего не исправляла, ничего не изменяла. Моя мать, записывая то, что поражало ее, не думала о потомстве и не заботилась ни о слоге, ни о форме. Даже в обычном смысле слова это не дневник, не записки, а просто записная книга. Действительность здесь взята живьем, – вот почему, может быть, эти заметки так жизненны. Встречаются разговоры между несколькими лицами в форме диалога. Это мне показалось оригинальным, я так и сохранила их. У моей матери был ум юмористический и даже сатирический, и она писала без стеснений; но если в ее записках искать сплетен, скандальной хроники, двусмысленных рассказов, то придется разочароваться: она никогда не интересовалась ими и, не признавая за ними никакого исторического значения, даже не записывала их. Из светской жизни она отмечала только то, что имело историческое, литературное или политическое значение, или то, что рисовало нравы эпохи, представляющие тоже исторический интерес.

Привычку вести дневник моя мать сохранила со времен института. Императрица Мария Феодоровна сама вела дневник и более способным институткам советовала делать то же самое. Я нашла несколько страниц из этого юношеского дневника матери, которые были переписаны по совету Пушкина; в них говорится о наводнении 1824 года, о посещении института певицей Каталани, о 14 декабря 1825 года и о смерти Императора Александра I. Эти страницы переписаны тогда, когда моя мать была еще фрейлиной.

Итак, не надо рассчитывать на дневник в обычном смысле этого слова и в хронологическом порядке. Мать записывала с пылу то, что ее поражало. В одном месте есть разговор с Пушкиным по этому поводу; он дал ей совет, как писать, совет, которому она последовала и передала мне, когда я была еще совсем молодая. Я также последовала этому совету, и это мне принесло большую пользу: я сохранила, таким образом, рассказы моей матери, ее разговоры, исторические и литературные подробности. Иногда на тетради помечен известный год, но в той же тетради помещаются и заметки, относящиеся к следующему году. Иногда надписан какой-нибудь день недели или месяца. Но хронологии никакой. Только по указаниям на известные мне события из политики или светской жизни я могла определить эпоху, но, приводя в порядок то, что я теперь публикую, я и не старалась держаться хронологического порядка. Не числа важны в этих торопливых, кратких заметках. Интересны подробные диалоги, интересно живое отражение эпохи, двора, салона Карамзина, светского кружка, где вращались Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Вяземский – все, что мыслило и писало в России; интересны отношения Государя, Императрицы и Великого Князя Михаила Павловича к этому кружку, где был принят и юноша Гоголь, где он начал свою литературную карьеру.

Самое любопытное в заметках, без сомнения, то, что касается разговоров Императора с Пушкиным, которого он еще в 1826 году, в разговоре с гр. Блудовым, назвал самым замечательным человеком в России. Поэт, по желанию Государя, давал ему на просмотр свои стихи. Мать отдала Ивану Сергеевичу Аксакову один из конвертов, в котором Государь пересылал ей стихи Пушкина. На этом конверте надписано: «Александре Осиповне Россет, от Государя, для Александра Сергеевича Пушкина». Дело идет о «Графе Нулине» и, значит, относится к 1829 году. На этой-то рукописи Государь исправил один стих, поставив слово будильник вместо другого; звук, рифма, число слогов оставлены те же. Пушкин был в восторге. Впрочем, все поправки Государя свидетельствуют о его определенном вкусе и критическом чутье. Эта сторона характера Николая Павловича мало известна и еще недостаточно оценена.

Поэт передавал свои разговоры с Государем моей матери. Одно замечание и совет Государя Пушкину очень типичны. Пушкин счел долгом сказать Государю, что он записывает все разговоры с ним, но перед смертью сожжет все. Государь ответил ему: «Ты гораздо моложе меня, ты переживешь меня, но все-таки спасибо».

Моя мать узнала потом от доктора Даля, что Пушкин, умирая, заставил его сжечь какой-то большой запечатанный конверт. Мать предполагала, что это были именно вышеупомянутые разговоры. Она сама так же поступила и сожгла много писем, доверенных ее честности, ее такту и сдержанности. И я буду верна ее завету относительно всего, что после нее осталось в мое распоряжение, то есть опубликую только те из хранящихся у меня документов, обнародование которых не могло бы прямо противоречить желанию их авторов. Но архив, доставшийся мне от матери и увеличившийся еще моей собственной перепиской со многими историческими личностями, очень обширен, и я еще не успела как следует воспользоваться им для разъяснения многих историко-литературных вопросов, до сих пор совершенно неясных публике и часто очень превратно освещаемых нашими исследователями. Если я не успею напечатать всего, что может быть опубликовано, я поручу это другим; а все, что имеет литературный и исторический интерес, поступит в музей; в музей я отдам и портрет Гоголя от 1839 или 40-го года и акварель Жуковского. (Второй экземпляр этой акварели хранится у сына Жуковского, которому я передала и единственную картину, написанную масляными красками его отцом. На картине изображены два капуцина на террасе монастыря в Альбано перед Сарактом. В 1883 году, в столетнюю годовщину Жуковского, я была в Петербурге и выставила эту картину.)

У моей матери было несравненно больше бумаг и автографов, чем то, что осталось теперь. Очень многое у нее разобрали – для прочтения, чтобы никогда потом не отдать. Немало зачитано книг с посвящениями авторов. (Должно быть, страсть к автографам была непреодолима!) Вот почему мать советовала мне никому не доверять ни автографов, ни ее собственноручных записок, и опыт показал мне, насколько мудр был ее совет. Да никто и не мог бы разобраться в ее записках, не нашел бы нити в ее тетрадках, где рядом с рисунками, засушенными цветами (мать очень любила ботанику), с переписанными стихами и выписками из книг разбросаны эти заметки. Они написаны по-французски; иногда попадается русская фраза, иногда какое-нибудь изречение по-немецки, по-английски, по-итальянски.

Моя мать могла бы из подобных заметок составить целую книгу, прибавив сюда и свои воспоминания. Но она не решалась на это. Она раза два начинала и рвала написанное. «Это будет слишком долго и утомительно, – сказала она мне. – Я не в силах хорошо написать книгу. Ты записала все, что ты слышала с детства, и можешь когда-нибудь позабавиться и издать все это, воспользовавшись моими записками».

Еще при жизни моей матери я стала приводить в порядок ее бумаги. На основании этих бумаг можно было бы весьма живо воспроизвести всю ее жизнь, полную самого глубокого исторического и общественного интереса. Она вышла из института тотчас после восшествия на престол Николая Павловича, в марте 1826 года. Александровский период истории кончался – это сказывалось во всех сферах жизни: в обществе, в литературе, во всех понятиях и отношениях. Начиналась новая, молодая Россия – пушкинская эпоха в русской мысли и переходное состояние в правительственных сферах до Крымской войны. И вся эта жизнь развертывалась на глазах моей матери. Она пережила также и вторую новую Россию – Россию преобразований, эмансипации, весь новый строй русской жизни и мысли, тургеневскую эпоху в литературе и все это горячее время государственной деятельности, возрождения новых сил нашей народной жизни. Все общественные деятели 60-х годов точно так же были близки к ней. В ее гостиной в 60-м году собирались Самарин, Черкасский, Милютин и другие. Ее личность имеет значение именно потому, что она прожила всю жизнь с людьми, оказавшими на Россию огромное нравственное влияние, и ее биография была бы отражением жизни русского общества в течение целого полувека и призом в самые захватывающие моменты.

В Петербурге я виделась с Б.М. Маркевичем. Он знал мою мать с юности, так как был очень дружен с ее сводным братом, Львом Арнольди. Маркевич всегда восхищался моей матерью. Он предложил мне, сейчас же по окончании последнего романа, приступить к составлению ее биографии. Я должна была собрать материалы. Сотрудничество Маркевича, я думаю, было бы мне очень полезно: он так живо помнил прошлое. Кроме того, он был дружен с другом моей матери, графом Алексеем Толстым, жившим в Калуге, когда мой отец был там губернатором. Болезнь Б.М. Маркевича и его смерть приостановили появление биографии матери (1884). Затем в продолжение трех лет у меня были другие дела, и я серьезно заболела. Но когда я получила из Лондона ящики с письмами, тетрадями и бумагами, я решила приняться за работу[2]. Она пострадала отчасти от моего плохого здоровья, отчасти же оттого, что я слишком медленно исполняла ее, так как у меня были и другие занятия.

Тем временем, до приведения в порядок ныне обнародуемых «Записок» моей матери, я решилась напечатать часть ее корреспонденции с разными лицами. «Русский Архив» напечатал несколько писем, вверенных его редактору. В 1888 году «Русская Старина» стала печатать письма моей матери к Гоголю, но Семевский вдруг, не знаю почему, прекратил их печатание – прекратил без моего ведома. Оно возобновилось только в 1890 году[3].

Марья Федоровна Соллогуб, с честностью, отличавшей всегда семью Самариных, отдала мне в 1882 году письма моей матери к Юрию Федоровичу (он, как и Ив. С. Аксаков, был ее верным, преданным другом и искренним почитателем с 1845 года). Я передала в 1882 году Самариным очень интересные письма Юрия Федоровича, и, кажется, некоторые из них были напечатаны.

Я хочу опубликовать переписку моей матери с Самариным, в особенности письма, написанные в пору Крымской войны и во время ее путешествия по Италии и Англии. Мать с 1846 года переписывалась, если не считать Гоголя, больше всего с Самариным.

У меня хранятся и письма матери к моему отцу в 1848 и 1849 годах. Они очень замечательны; в них говорится о петрашевцах, об аресте Самарина и Ив. С. Аксакова, о посещении моей матери Государем и Великим Князем Михаилом Павловичем. В письмах моего отца описываются Калуга, холера, страх пожаров (Орел тогда выгорел) и мнение моего отца об этих пожарах. «Сивуха, пьянство, ничего политического; а когда поджоги – это поджигают воры и бродяги; они грабят во время пожаров». Отец велел запереть кабаки, забрать бродяг, очень многих засадил в острог, заставил их работать, как кантонистов, и одел всех на своей счет. Те, которые вели себя хорошо, были выпущены и отправлены на родину, калужским же была роздана работа. Эти здравомыслящие меры моего отца вызвали донос на него. Его обвинили в превышении власти и произволе. Но когда холера прекратилась и паника прошла, калужские купцы, мещане и домовладельцы явились к отцу благодарить его за энергию. В городе было мало пожаров и только два поджога, но деревень сгорело много. Холера в Калуге была ужасная, смертность огромная, особенно между бродягами и пьяницами. В этих письмах есть целый ряд исторических фактов, которые не найдешь в архивах, есть изображение провинции и столиц в 1848–1849 годах и даже такие подробности о петрашевцах, которых нет в книге Майкова о Достоевском. Рано или поздно я могу дать в печать эти подробности, а также и многое другое: мнение Государя относительно декабристов, все, что Государь говорил о крепостном праве, которое так тяготило его, о некоторых английских политических деятелях, о февральской революции 1848 года, об июньских днях, о роли Ламартина.

Когда в 1888 году Анна Федоровна Аксакова напечатала первый том переписки мужа, она попросила меня отдать ей для следующих томов все сохранившиеся у меня письма Ивана Сергеевича. Но она умерла в 1889 году, и письма остались у меня, так как третий том еще не был выпущен.

Она поощряла меня в моей работе по исследованиям моего архива и советовала мне писать. Предупреждая, что юные суждения ее мужа о моей матери, чередование восхищения с разочарованием, должны вызвать во мне только улыбку, она писала мне: «Я надеюсь, что некоторые письма не покажутся вам несправедливыми, мой дорогой друг; вы знали моего мужа с детства, знали и живость его чувств».

Я ответила: «Надо все печатать; они мне кажутся типичными для Ивана Сергеевича; да и знаменитые стихи уже появились[4]. Если когда-нибудь два неподкупных и независимо прямых человека оценили друг друга, то это были моя мать и Иван Сергеевич. Он – единственный – написал о ней в 1882 году; он один так всесторонне понимал и знал ее после сорока лет верной дружбы, несмотря на былые размолвки»[5].

После появления в свет первых томов «Переписки И.С. Аксакова» я получила следующее письмо Анны Федоровны:

«Дорогая Ольга, все, что Вы говорите в Вашем письме о первых томах, доставило мне большое удовольствие. Пишите воспоминания; Вам помогут и Ваша память, и заметки, которые Вы уже так давно пишете. Вы жили с Вашей матерью в таком постоянном духовном общении. Мы, последние обломки великой и поэтической эпохи в России, той эпохи, когда люди мыслили и чувствовали, когда они занимались великими задачами человечества вообще и России в частности, мы обязаны завещать и передать мысли и работу этой эпохи будущим поколениям, тем, которые будут мыслить и чувствовать, после того как современное поколение истощит всю низменность и пошлость, составляющие теперь ее хлеб насущный. Христос с тобой. Анна»[6].

И все это время я не переставала работать, группируя, подбирая, соединяя хранящиеся у меня документы, занося на бумагу свои собственные воспоминания и мысли.

Во всем, что я сделала, я была простым отголоском того прошлого, в котором прошли и мое детство, и моя юность, и моя молодость. Я эхо голосов из могил, голосов дорогих мне людей, хотя некоторых я и не знала. Пушкина, Лермонтова, Жуковского я видела, когда была еще очень мала; он не вернулся в Россию к своему юбилею, вместо него прибыла «Одиссея»[7].

Я помню Жуковского во Франкфурте. Он рассказывал мне сказки в саду дома Рейтерна, в Саксенгаузене. Жуковский казался мне очень высоким, очень полным, добрым, таким веселым! Странная вещь – воспоминания детства: почему одни обстоятельства так поражают, а другие исчезают, как во сне. Быть может, в памяти детей остается то, что для них ново. Таким образом, в эти дни, проведенные моею матерью во Франкфурте, чтобы видеться с Жуковским (там был и Гоголь), кроме жены Жуковского, сестры ее Мии Рейтерн, поразивших меня своей красотой, и дочери В. А., маленькой Саши, я помню больше всего их собаку, как она глотала вишни и как Жуковский заставлял ее плясать. Гоголь, которого я встречала беспрестанно в Риме, в Ницце, в Бадене, был для меня свой человек и считался у нас обычным явлением. Я помню, что мы с сестрою, с которой были приблизительно одних лет и вместе учились, находили Жуковского приятным, веселым и ласковым. Гоголь также нам казался веселым, так как часто шутил с нами[8]. Вообще в то время он еще не был так нездоров, хотя уже в Риме к нему привязалась malaria. После этого лета, проведенного им в Германии, при возвращении в Рим с ним сделались особенно сильные припадки римской лихорадки и тот ужаснейший припадок в Неаполе, когда он чуть не умер и от которого только спас его врач, отправивший его едва живого морем в Геную. Морская болезнь тогда спасла его и прекратила припадки. Но с 1846 года здоровье Гоголя уже никогда не поправлялось. С тех пор он подвергался трехдневным лихорадкам, всякий раз, как попадал в местность, где они царят. Он схватил такую лихорадку в Одессе, возвращаясь из Палестины. Припадок этой болезни, осложненный гастритом, и свел его в могилу. Вначале он мало заботился о своей болезни, полагая, что это просто обыкновенный припадок трехдневной лихорадки, и ограничивался лишь строгой диетой. В то время в Москве свирепствовал злокачественный гастрит. От него умерла в том же году одна из наших двоюродных сестер. Доктора и тут, как и у Гоголя, не поняли болезни, они ничего не знали о малярии, между тем как она, как возвратная лихорадка, может с двух припадков унести человека.

Я останавливаюсь на этом, потому что так много говорилось про болезнь Гоголя и о ней распространились самые нелепые слухи. Дошли до того, что уверяли, будто бы он из мистицизма уморил себя голодом! Странное понятие о религиозности. Все это должно быть еще раз пересмотрено в литературе на основании документов и показаний знакомых и друзей Гоголя, к которым принадлежала моя мать и вся наша семья[9]. У меня есть дневник, который я вела в то время (мне тоже отдала его мисс Овербек). Я упоминаю в нем о Гоголе, Алексее Толстом, славянофилах, Ив. С. Тургеневе, о всех тех, кого я встречала в Калуге, в деревне, в Москве, в Петербурге у моих родителей. Я записала тогда же подробности относительно кончины Гоголя, его похорон, всего того, что я слышала об аресте Ив. С. Тургенева, в то время, как он у нас обедал, и комментарии об этом событии. Я записала про посещение Государем моей матери в самый день, когда Тургенев был отпущен на свободу и пришел к нам обедать, записала даже про рассказ о кулебяке, которую он ел, когда за ним явились из III отделения, и которую моя мать ему потом послала в полицейский участок, записала те шутки, которыми по этому поводу его встретили, когда он вернулся к нам обедать. Я отметила в своем дневнике много мелких подробностей относительно Гоголя, А. Толстого, Ив. С. Тургенева, славянофилов, относительно разговоров и чтений, на которые я была допущена[10]. Я нашла также очень любопытные заметки мисс Овербек о воспитании, потому что ей случалось беседовать о нашем воспитании с Гоголем. Он прозвал ее восьмым чудом света, так как 20 лет учительства не убили в ней ни силы воображения, ни любви к прекрасному, к природе и к поэзии. Когда я напечатала в Nouvelle Revue, в Париже, два отрывка моих воспоминаний, мисс Овербек мне написала: «Отчего Вы не сообщаете подробностей об аресте Тургенева? Они довольно любопытны». Я отвечала: «Потому, что я рассчитываю со временем напечатать более подробные воспоминания». Поэтому-то она и завещала мне мой дневник и даже свои собственные заметки. Она была знакома со всем кружком, который собирался у моей матери, и даже толковала о воспитании с Жуковским, когда в 1844 году моя мать навестила его перед своим возвращением в Россию и в последний раз с ним виделась. Я подробно рассказала о том, что моя мать записала про это последнее свидание с Жуковским[11].

Я очень жалею, что не сохранилось тетради, где моя мать описала свое детство, Одессу, Малороссию и свою бабушку, Екатерину Евсеевну Лорер, урожденную княжну Цицианову. Впрочем, в записных книжках моей матери встречаются странички воспоминаний о ее детстве. Вот одна из таких страничек:

«Пушкин обещал мне послать „Евгения Онегина“ на Кавказ и в Одессу. Как я желала бы отправиться туда! Вновь увидать хутор моих родителей, мое Черное море. Балтийское – кажется мне таким безобразным в сравнении с Черным. Если Сверчок (Пушкин – о прозвищах см. ниже) поедет в Одессу, то он привезет мне листья тополя, который посадил мой отец, когда родился мой брат Клементий. Я помню Одессу точно сквозь сон, помню хутор[12], герцога[13], Баптиста[14], который давал мне абрикосов, королеву Каролину и ее желтую шаль, маленьких Пападополли и Клавдиньку Коблей, с которою я играла; моего отца, очень бледного, в красном кресле, мою плачущую мать в трауре, Амалию Ивановну[15], мою бонну, – и все это отрывками, без всякой связи. О Грамаклее[16] и бабушке сохранились во мне более полные воспоминания, а также о Малороссии, когда я жила у Капнистов».

Моя бабушка говорила охотнее по-малороссийски, хотя хорошо знала русский язык, говорила по-французски и знала итальянский язык, который в то время был очень распространен в Одессе, как в Леванте. Подняни были хохлушки, и дети, естественно, говорили на южнорусском наречии и не забыли его. Амалия Ивановна, женщина очень преданная, оставалась при детях Россет до тех пор, пока мать не увезла их в Петербург. Императрица-Мать приняла на себя заботу о моей матери, двое старших сыновей были помещены в Пажеский корпус, двое младших, до поступления в этот корпус, были поручены их дяде, А.И. Лореру, и его жене. Затем моя бабушка вернулась в Умань, где стояла тогда артиллерийская батарея ее второго мужа, генерала Арнольди, от которого она имела много детей.

Генерал Арнольди, отец, потерял ногу под Лейпцигом; это был превосходный военный, но старого закала, заботившийся о пище солдат, но страшно суровый в деле дисциплины и очень вспыльчивый. Он командовал артиллериею в Таганроге. Император Александр I умер у него в доме. Мой дядя, А.И. Арнольди, помнит приезд Императора, который был его крестным отцом. Генерал Арнольди много ссорился со своими сослуживцами, обладая тем, что называется «крутым нравом». В минуты раздражения он не стеснялся даже с Императором Николаем.

Бабушка умерла в очень молодых летах, от родов. Амалия Ивановна была ей предана до такой степени, что осталась у нее для детей от Арнольди, из которых выросли только трое. Старший Александр, один из товарищей Лермонтова в гродненском гусарском полку, уже в довольно преклонном возрасте, сделал кампанию в 1877–1878 годах и был даже губернатором в Софии. Второй из сводных братьев моей матери, женившийся на В.Д. Свербеевой, Лев Иванович Арнольди, обладал поэтическим талантом, был перворазрядным чтецом и имел феноменальную память. Он часто жил у моих родителей, служил под начальством моего отца в то же время, как и И.С. Аксаков; он часто видал Аксаковых в Москве, так как они были близки к семейству Свербеевых. Лев Арнольди умер в молодых летах так же, как и его единственная сестра по второму браку его матери, вышедшая замуж за князя Петра Сергеевича Оболенского. Ив. Ив. Арнольди, умерший в отрочестве, был белокур, высок и тонок; о нем можно было сказать: «Это греческий мальчик». Моя тетка, Ольга Ивановна, была портретом-контрастом моей матери: высокая, темноволосая, бледная красавица, но не обладавшая ни умом, ни физиономией, ни живостью, ни вкусами моей матери. У ней грузинская кровь выказывалась в полной беспечности и физической, и умственной, в пассивной кротости и в большом недостатке воли. Впрочем, женщина на Кавказе имеет два типа: тип пассивный, беспечный и мало одаренный, и тип деятельный, энергичный.

Я должна сказать, что в грузинках я замечала одно качество моей матери: прямоту, достоинство и отсутствие всякого тщеславия. Гордые даже до крайности, они не имеют в своем характере никакой тщеславной мелочности, по крайней мере те из них, которых я видела; при великой простоте они представляют собою то, что они на самом деле. Князь Барятинский, живший целые годы в этой стране, говорил часто об этом при мне; он говорил даже моей матери: «Вы имеете в себе черты лучшей грузинской крови». Походка В.П. Орбельяни, урожденной княжны грузинской, ее жесты, интонация в ее разговоре, ее столь просто и величественно религиозный ум были очень похожи на то, чем обладала моя мать.

Любовь к порядку, к классической музыке и к работам иглой, которые превосходно выполняла моя мать, перешла к ней со стороны ее матери, в которой была кровь Лореров, с одной стороны, и грузинская кровь Цициановых: кавказские женщины в работах иглой истинные художницы. От отца-француза[17] перешли к ней дух возражений, вкус, критический смысл, ясный и точный стиль, качества сатирического ума без пересмеивания. Те, которые помнили его еще в Одессе, говорили нам, что он был человек очень замечательный, начитанный, степенный, серьезный, отличавшийся рыцарским благородством, деятельный; даже во Франции моя мать, очень молодая, слышала похвалы его способностям и его характеру от эмигрантов, видевших его в Одессе и знавших, каким уважением и какою дружбою он пользовался со стороны герцога Ришелье с первой их встречи.

Моя мать воспитывалась в Екатерининском институте (девятый выпуск) и получила второй шифр. Первый дали m-lle Балугьянской: она была более способна к арифметике, к геометрии и рисованию, и у нее был отличный голос. У моей матери не было никаких способностей к рисованию, что не мешало ей тонко понимать пластические искусства. Особенно она развила вкус и любовь к искусству, когда вышла замуж за моего отца, известного знатока искусства и страстного любителя живописи; он прожил много лег в Италии, где особенно полюбил итальянскую музыку. И музыка была страстью моей матери до самой ее смерти; но только классическая музыка – итальянская и немецкая. Она изучила генерал-бас и разбирала ноты в совершенстве, так, что могла играть à livre ouvert (с листа [фр.])[18] фуги Баха и всю классическую немецкую музыку. Она играла с Листом и очень часто с князем Владимиром Одоевским, хотя никогда не была тем, что называется пианисткой-исполнительницей.

Когда моя мать кончала институт[19], она понравилась молодой Императрице Александре Феодоровне, и она захотела взять ее к своему двору[20]. В девятом выпуске было три дебютантки. Княжна Стефания Радзивилл, с которой моя мать была дружна с семи лет: они более девяти лет просидели рядом на институтской скамье. Ленивая, оригинальная, пылкая, простодушная и правдивая, с благородными порывами молодая Радзивилл была любимой подругой моей матери; она со своей стороны платила ей дружбой и полным доверием. Императрица их немного баловала, с детства зная их, и прозвала обеих девушек «неразлучными». Стефания Радзивилл осталась при дворе Императрицы. Моя мать дежурила при обоих дворах. Живя в Аничковом дворце, она иногда ездила и в Зимний; летом переезжала в Павловск. Но во время пребывания царской фамилии в Петергофе[21] она дежурила при Александре Феодоровне. После смерти Марии Феодоровны, в 1828 году, она окончательно перешла к Александре Феодоровне.

Третья дебютантка была Alexandrine Эйлер[22], очень красивая девушка, высокая блондинка, немного холодная, очень способная к музыке и математике. Она была благоразумная, прямая, искренняя; моя мать подружилась с ней и с баронессой Марией Дальгейм, уже после своего замужества и после преждевременной смерти подруги Стефании, которая в 1828 году вышла замуж за сына знаменитого графа Витгенштейна[23].

Стефания Радзивилл была высокая, стройная, очень красивая, грациозная. Мать моя была гораздо меньше ростом, брюнетка, с классическими чертами, с чудесными глазами, очень черными; эти глаза то становились задумчивыми, то вспыхивали огнем, то смотрели смело, серьезно, почти сурово. Многие признавались мне, что она смущала их своими глазами, своим прямым, проницательным взглядом.

У нее были очаровательные черные, со стальным оттенком, волосы, необыкновенно тонкие. Она была отлично сложена, но не с модной точки зрения[24], а с классической. У нее было сложение статуи: ноги, затылок, форма головы, руки, профиль, непринужденные движения, походка – все было классическое. Еще недавно одна дама, знавшая мою мать с детства, говорила мне: «Я помню, как ее походка поразила меня даже тогда; ведь я была ребенком. У нее были лебединые движения и так много достоинства в жестах и естественности».

На портрете, приложенном к этим запискам, моей матери 18 лет. Тогда она только что появилась при дворе.

Моя мать явилась ко двору в марте 1826 года, и весь этот год о Пушкине не упоминается. В 1827 году его имя впервые появляется в записных книжках. По крайней мере, после коронации Государя моя мать пишет: «Жуковский получил письмо от своего „Феникса“; ему будет разрешено жить здесь. Значит, я увижу Пушкина. Мне сказали, что он будет мне антипатичен, так как он насмешник, злой язык, язвительный и особенно смеется над молодыми девушками. Если он будет смеяться надо мною – пусть!»[25]

Затем идут рассказы о пребывании в Ревеле, о приезде прусских принцев и о принцессе Веймарской (Августе), о принце Оскаре шведском, о браке будущего императора Вильгельма с принцессой Августой, о браке принцессы Марии Виртембергской (племянницы Марии Феодоровны, воспитывавшейся в России) с принцем Кобургским, о Марии Феодоровне, об ее смерти, о персидской войне, о войне с Турцией; большую часть этого я совсем пропускаю. А вот привожу описание первой встречи с «Фениксом» Жуковского у Карамзиных[26].

«Наконец-то я видела „язвительного“ Пушкина. Я разговаривала с Р.[27]; он до смерти надоел мне, и я ушла от него в столовую. Я увидела, что вошел незнакомый молодой человек, невысокий, меньше даже брата Клементия[28]. Меня поразило то, как он вошел, поразили его непринужденность, оригинальность, развязность, прекрасные манеры (он отлично кланяется). Я спросила у Б., кто это? Он мне ответил: „Должно быть, какой-нибудь москвич, потому что я его не знаю“.

Незнакомец быстро прошел через залу в гостиную, где сидели серьезные люди. Я заметила, что он отлично держится, закидывает голову назад, что у него густые, вьющиеся волосы, но не такие длинные, как у Хомякова, и он не такой смуглый, как Хомяков. Я спросила Софи Карамзину, кто это пришел сейчас? Она ответила мне: „Маленький, бледный, курчавый? Значит – Пушкин“.

Мы решили, что пора танцевать мазурку, так как фортепиано уже настроено и С.В. должна пожертвовать собою и играть. Вошла Катерина Андреевна, позвала меня и сказала: „Представляю вам Пушкина, он просит вас на мазурку“.

Я согласилась. Меня забавляло танцевать с „Фениксом“. У него голубые глаза с серым оттенком; когда зрачки расширяются, то глаза кажутся черными. Странные глаза: они меняют цвет, глаза говорящие. Его волосы вьются, но они не черные и не курчавые. Зубы – поразительной белизны, и, когда он смеется, все они видны. Губы полные, но не очень толстые. В нем ничего нет негритянского. Воображают, что он непременно должен походить на негра, потому что его предок Ганнибал негр. (Я видела его портрет в Петергофе.) Но Ганнибал не негр, а абиссинец: у него были правильные черты, лицо длинное и сухое, выражение жесткое, но интеллигентное. Софи Карамзина говорила мне, что Пушкин до двенадцати лет был блондином и потемнел уже позже. Его мать белокурая и хотя происходила от Ганнибала, но ничем не напоминала негритянку. Его брат и сестры не брюнеты и не смуглые. У Пушкина прекрасные руки с очень тонкими пальцами. Он для танцев надел перчатки. Он простой, но элегантный; отлично держит себя, танцует дурно, очень дурно и смеется, как ребенок. У него грустная и добрая улыбка; голос очень приятный: в этом голосе есть что-то откровенное. Время от времени он насмешливо улыбается.

Вот каков Пушкин! Он начал с того, что заявил, что танцует плохо. Это оказалось правда. Я предложила ему поболтать вместо того, чтобы танцевать. Я говорила с ним по-русски; он нашел, что я очень хорошо говорю по-русски, и спросил, где я научилась. Я ответила: „В институте, у Плетнева. А до семи с половиной лет я говорила по-малороссийски“. Это рассмешило Пушкина».

Немного позже встречается следующая заметка:

«Пушкин поднес мне у Карамзиных одну из песен „Евгения Онегина“. Скоро выйдет в печати еще одна. Софи Карамзина передала мне, что Пушкин нашел меня очень симпатичной; я польщена, так как и он мне нравится. Я нахожу его добрым и искренним, и он не говорит мне глупостей насчет моих глаз, волос и т. д. Такого рода комплименты не лестны для меня потому, что не я сделала себе глаза или нос!»

В первый раз дело касается произведений Пушкина, когда моя мать рассказывает один эпизод из ее пребывания в Петергофе. Мать была дежурная; Императрица писала письма во дворце Монплезир, а мать играла с маленькой Великой Княжной Александрой, которая была очень привязана к ней.

Молодая девушка и ребенок стали, шутя, бросать розы в красивый фонтан перед дворцом Монплезир. Мать начала декламировать стихи Пушкина:

Фонтан любви, фонтан живой.

Принес я в дар тебе две розы…

и т. д.

Она читала их на выпускном экзамене в Екатерининском институте.

Императрица вышла в это время и, увидя мою мать, декламирующую стихи и бросающую вместе с Великой Княжной розы в бассейн, воскликнула: «Какую прелестную картину вы обе составляете. Очень поэтично! Надо бы вас так нарисовать! А что вы декламируете?»

Мать повторила стихи, Императрица нашла их очаровательными и спросила: «А чьи они? Мне что-то они знакомы, я их где-то слышала».

Мать назвала Пушкина и сказала, что он написал это стихотворение ранее, чем «Бахчисарайский фонтан». «Мне оно больше нравится, – прибавила мать, – чем большая поэма. Ваше Величество слышали его на экзамене, когда я читала». Императрица сказала: «Напишите мне его в альбом, на память, я нахожу его обворожительным».

Мать сейчас же исполнила это, а Императрица дала ей розу[29].

Вечером, за чаем, Императрица говорила об этом с Государем. И он попросил мою мать прочитать стихотворение Пушкина и спросил: знала ли она поэта? Она тогда встречала его у Карамзиных. Государь очень хвалил Пушкина и рассказал свою беседу с ним после коронации. Тогда Императрица заметила: «Как наше общество равнодушно к русской поэзии: кроме моего доброго Жуковского никто со мной и не говорит о ней. В Германии всякий наизусть знает творения Шекспира и Гёте. Как нехорошо так мало следить за родной литературой!»

С этого вечера и начались у моей матери разговоры о Пушкине с Государем и Императрицей. Государь спрашивал ее: видала ли она его, написал ли он что-нибудь? Мать этим пользовалась и передавала стихи Царю. Он делал на них заметки, и она потом возвращала их Пушкину. Стихи шли в цензуру только после того, как их прочитывал Государь.

Мать записала также мнение Великого Князя Михаила Павловича. Он был сначала предубежден против Пушкина. Но раз, встретив его у моей матери, переменил мнение о нем. В тот же вечер он сказал матери: «Смотрите, как оклеветали Пушкина! Кроме того, что он талантлив, он вполне порядочный человек, рыцарь. Какой честный и гордый характер! Он очаровал меня».

Великий Князь говорил и о Гоголе, которого моя мать представила ему. Михаил Павлович находил в нем много оригинальности и юмора.

Пушкину приписывали множество эротических стихотворений, эпиграмм и тривиальных сатир. Раз он с грустью говорил об этом моей матери: «Только богатым и верят в долг, – сказал он. – Я и так краснею за то, что написал; я хотел бы все взять назад и сжечь. К несчастью, успели так много переписать, что мне никогда не собрать всего. Но я уверяю вас, что никогда не убивал ни грамматики, ни здравого смысла, а мне приписывают все глупости, которые теперь ходят по рукам».

Моя мать заговорила с ним о «Кинжале». Он ответил ей: «Это плохо, высокопарно! На самом деле есть только два-три хороших стиха, но теперь я гораздо требовательнее. Мне кажется, что это стихотворение я писал на ходулях, так оно напыщенно. Как человек глуп, когда он молод! Мои герои того времени скрежещут зубами и заставляют скрежетать зубами меня самого».

В одной из тетрадей я нашла заметку:

«Искра[30] принес мне поэму „Медный всадник“. Он уже написал несколько строф. Он напомнил мне один вечер и видение, как Петр Великий скачет по петербургским улицам.

Я нашла описание наводнения превосходным, особенно начало: думы Петра на пустынных берегах Невы. Когда я высказала Пушкину мое восхищение, он улыбнулся и грустно спросил:

– Вы, значит, находите, что в моей гадкой голове есть еще что-нибудь?

Я только вскрикнула. Он продолжал:

– Все, что я пишу, – ниже того, что я хотел бы сказать. Мои мысли бегут гораздо скорее пера, на бумаге все выходит холодно. В голове у меня все это иначе.

Он вздохнул и прибавил:

– Мы все должны умереть, не высказавшись. Какой язык человеческий может выразить все, что чувствует и думает сердце и мозг, все, что предвидит и отгадывает душа?»

Мать прибавляет к этому: «Он часто падает духом, вдруг делается грустным, и чем прекраснее его произведение, тем он кажется недовольнее.

Я говорила об этом с Жуковским, и он ответил мне: „Что вы хотите, мысль гения и мыслителя сверхчеловеческая; никакое слово не выразит ее вполне. Мы не так вдохновенны, как те, что писали священные книги, потому что мы не святые“».

Пушкин говорил моему отцу (который оплакивал его всю жизнь и не мог говорить о нем без волнения):

– Уверяю тебя, во всяком человеке, даже в дураке, всегда найдешь что-нибудь, если дать себе труд поискать. Ужасны только дураки с претензией да цензора.

– Когда ты говоришь с дураками, ты им ссужаешь собственного ума, – сказал ему мой отец.

– Нисколько! – ответил Пушкин. – Я не так расточителен.

Одно из любимых выражений Пушкина было: «Он просто глуп, и слава Богу».

Имя Гоголя впервые встречается в записках моей матери после подробных описаний событий 1830 года.

В первый раз, когда мать говорит о Гоголе, она называет его двойной фамилией: Гоголь-Яновский. Она говорит о нем по поводу уроков Мари Балабиной, сестры княгини Елизаветы Репниной. Больше она никогда не называла его двойной фамилией. Есть указание на то, почему она сразу так заинтересовалась Гоголем: он был малоросс. Как только Орест и Пилад (Пушкин и Жуковский) привели его к моей матери, он стал просто Гоголем и получил прозвище Хохол Упрямый. Он от застенчивости колебался ходить к моей матери, которая через Плетнева передавала ему, что она тоже отчасти «хохлачка». Это впервые сблизило их и положило начало их хорошим отношениям, перешедшим впоследствии в глубокую дружбу[31].

Есть одна заметка, в которой дело идет о Гоголе, но моя мать не называет его, потому что говоривший с нею не знал, кому принадлежит произведение, подписанное немецким именем:

«Плетнев принес мне повесть, подписанную именем Ганса Кюхельгартена. Я сказала ему: „Ваш немец, должно быть, хохол“. Плетнев посмеялся надо мною и спросил меня – не думаю ли я, что только одни хохлы умеют смеяться. Несмотря на мое уважение к Плетневу, я остаюсь при своем мнении, что его Ганс – веселый человек и его нрав (humeur)[32] чисто малороссийский. Даже великороссы шутят иначе, чем хохлы. Плетнев принес мне письмо, полученное им от нашего путешествующего Сверчка, который, отправляясь на Кавказ, обещал нам описать со временем свое сентиментальное путешествие. Я просила его не писать больше „Кавказских пленников“, – довольно уже одного офицера, похищенного чеченцами и любимого черкешенкой».

В записках матери встречаются прозвища, на которые была в ее время особая мода. Великий Князь Михаил Павлович, князь Петр Андреевич Вяземский, Пушкин и мать моя раздавали их и употребляли в интимном кругу.

Вяземский был ипохондриком, и мать прозвала его Аббатом Тетю m-me де Севинье; иногда она звала его еще Асмодеем. Пушкина она называет то Сверчок, то Искра. Раз Жуковский громко расхохотался. Мать сказала ему: «Вы мычите как бык». На следующий день он подписался в записке: «Ваш верный бычок, Sweet William (Милый Уильям [англ.])». Ал. Ив-ча Тургенева она прозвала Всеведущий и Всезнающий Человек; графа Бенкендорфа – Цензором Катоном, графа Уварова – Профессором. Шишков назывался Кириллица. Княжна Софья Урусова Сильфида.

В «Онегине» Пушкин упоминает об Александре Феодоровне:

Подобно лилии крылатой

Колеблясь входит Лалла-Рук.

Дело в том, что Императрица на костюмированном балу при дворе в Берлине была в костюме героини поэмы Мура, переведенной Жуковским.

Моей матери давали много названий: князь Вяземский звал ее Донья Соль, Madame Фон-Визин и Южная Ласточка. Он же называл ее Notre Dame de bon secours des poètes russes en détresse (наша покровительница русских нуждающихся поэтов [фр.]). Мятлев зовет ее Пэри, Колибри. Хомяков – Дева-Роза и Иностранка, Глинка – Инезилья, Вяземский – Madame de Sévigné. В «Онегине» она названа Венерою Невы и буквами R. С. Жуковский называет ее Небесный Дьяволенок, Моя Вечная Принцесса. Каждый давал ей свое прозвище. Когда Пушкин читал ей свои стихи, мать ему сказала: «Мольер читал свои комедии своей служанке Лафоре». Пушкин рассмеялся и с тех пор, шутя, называл ее Славянская Лафоре. В письмах, вместо прозвищ, часто ставятся просто буквы.

Говоря о Жуковском и в письмах к моей матери Императрица Александра Феодоровна называет его «мой поэт», о Пушкине она говорит и пишет «ваш поэт». (Письма 1837 года и др.) Когда оба поэта и Плетнев приходят все вместе к ней, она называет их «классическое трио».

Мода на всякого рода прозвища царствовала долго.

Одного очень важного красавца Великий Князь Михаил Павлович называл Тарквиний Гордый. Другого красавца Вербный Херувим, и Пушкин ему сказал: «Ваше Высочество, подарите мне это, эпитет такой подходящий». Великий Князь ответил: «Неужели? Дарю, и не стоит благодарности; неужели эпитет верный?» Пушкин ответил: «Дивный, С. именно вербный херувим!»

Но все эти шутки были очень добродушные, и вообще тон этого кружка был весьма вежливый, общительный; все было просто, без жеманства, без педантства, никто не позировал, и этим отличались Жуковский, Вяземский, Пушкин, принадлежавшие к так называемому высшему обществу, постоянно встречавшиеся в гостиной моей матери с Государем и всей царской фамилией и разговаривавшие с ними, как будет видно из записок моей матери, с полною искренностью и простотою. Государь сам был необыкновенно откровенен; когда он доверял кому-нибудь, то думал вслух и никогда не говорил против убеждения. Его красноречие – и на французском и на русском языках поражало дипломатов и позднее славянофилов.

Я вхожу в эти биографические и жизненные подробности для того, чтобы дать несколько больше сведений о моей матери, о которой в наших русских журналах трактуют как о какой-то незначительной светской женщине, и о том аристократическом литературном кружке, средоточием которого она была столь долгое время и который она так живо изобразила в своих записках.

После смерти матери я получила много писем отовсюду, ото всех, кто ее знавал, даже в преклонных годах и больною. Масса писем, которые я получила, принадлежит людям самым разнородным по уму, положению и национальности.

Замечательно, что о душе, сердце, доброте говорят даже больше, чем об уме, который так ценили и которым так восхищались. Все верили в ее искреннюю дружбу, прямоту и благородство характера. Из стихотворений Пушкина и Хомякова видно, как хорошо они ее поняли; Хомяков описывает ее душу, а Пушкин ее сердце и характер. Гоголь не преувеличил, назвав ее в одном из своих писем «перлом русских женщин».

К.М. Базили, человек ученый, редкого критического ума, приехавший знакомиться с моей матерью в Одессу, потому что она была другом Гоголя (Гоголь с ним много раз встречался в Бейруте, где он был нашим генеральным консулом), написал мне после смерти моей матери: «Пишите про нее, ее пример будет поучителен, узнают, что не только красота и ум (а ее ум был замечателен) останутся в памяти людей; доброта, высота и благородство характера, красота души не могут исчезнуть; они вместе с ее высоким умом составляли то незабвенное, что поражало с первой встречи».

Дочь К.М. Базили (вышедшая замуж в Афинах) писала мне: «В ее избранной натуре была такая власть порабощать людей всех возрастов, что даже когда не можешь ценить всех совершенств человека – ее совершенства овладевали воображением. Мне самой будет долго недоставать этого избранного существа, перед которым так приятно преклониться».

Одно лицо, знавшее ее с юности, писало мне: «Для всех со смертью матушки Вашей исчез из ряду выходящий ум, но для тех, кто ее близко знали и которых она отличала, угасло и сердце, способное к самой искренней и верной дружбе. Можно было рассчитывать на ее истинную и неисчерпаемую доброту. Можно было быть уверенным, что в тяжелые минуты в ней встретишь живое участие, найдешь ее всегда готовою дать добрый совет и оказать всевозможные услуги».

Мисс Демпстер (писательница, помещавшая критические статьи в «Эдинбургском Обозрении» и других английских журналах) написала мне: «Она всегда была добра ко мне; она была даровитее кого бы то ни было. Она уносит с собою вашу жизнь и целое прошлое, которое больше не может возродиться ни для России, ни для Европы, ни для вас самой!»

Есть письма и телеграммы от лиц, которые встречались с нею при дворе и знали ее в течение 50 лет; также и от людей простых, молодых и старых. Моя гувернантка уже в преклонных летах (она была на два года моложе моей матери) писала мне: «За всю нашу сорокалетнюю дружбу ни в переписке, ни в совместной жизни, ни в молодости, ни в зрелых годах, после разлуки, ни в старости, когда Ваша мать стала уже бабушкой – я не слыхала от нее ни одного банального, низменного слова. В ней все было велико. В ней была та строгая нравственная неподкупность, о которой говорится в Писании. Она была сильна душой, сердцем и умом. А тело ее так часто было слабо! Уже с 1845 года, и особенно с рождения Вашего брата, у нее было в жизни более шипов, чем роз. Она говорила мне: „Тело иногда страшный гнет, дорогая Миссинька“»[33].

Я привожу мнение мисс Овербск, во-первых, потому, что она с 1844 по 1882 год знала мать, а во-вторых, потому, что она была женщина такая искренняя, прямая, с глубоким сознанием чувства долга, такая образованная и развитая в широком смысле слова, что ее мнением надо дорожить.

У меня хранятся несколько писем Михаила Павловича, где он благодарит мать за ее верную дружбу. Сохранилось также одно замечательное письмо покойного императора Вильгельма. После смерти матери я написала ему, поблагодарила его за сердечную телеграмму и упомянула о его письме. Он уполномочил меня сохранить его. Оно имеет историческое значение, так как написано несколько недель спустя после его вступления на прусский трон и после смерти Александры Феодоровны, к которой он относился с искренней любовью.

Теперь ясно, что все эти письма одного типа во всем, что касается души и сердца моей матери. У меня есть еще более ранние письма, где Великий Князь мне говорит, что ум и душа моей матери дополняют ее гордую красоту. А матери было тогда уже пятьдесят лет. Фельдмаршал Барятинский мне говорил о ней часто: «Ваша мать единственная во всем; это личность историческая, со всесторонними способностями. Она сумела бы и царствовать, и управлять, и создавать, и в то же время она вносит и в прозу жизни что-то свое, личное. И все в ней так естественно». Она знала Барятинского совсем молодым, когда он только что появился при дворе. Точно так же рано познакомилась она и с Алексеем Толстым, ее постоянным и горячим поклонником.

Николай Павлович говорил о ней: «Это джентльмен». В его устах это была громадная похвала, так как он хотел этим отметить рыцарскую черту характера, что, собственно, и означает это английское слово. Он употреблял его в высоком смысле, как означающее человека, никогда не идущего на компромисс с принципами чести, правды, прямоты, честности, искренности, преданности, человека, никогда не изменившего своему слову[34].

В России существует какая-то ребяческая манера – говорить с легкомысленным невниманием о женщинах высшего круга, которые играли нравственную и интеллектуальную роль в русской литературе. А между тем Россия имела двух великих государынь, или, вернее, государей, так как они обладали также мужскими качествами, – Елизавету и Екатерину II, довольно известную и ученую женщину княгиню Дашкову, Марию Феодоровну, сделавшуюся до такой степени русскою, Александру Феодоровну, обладавшую кротким моральным влиянием, тоже русскую по сердцу, Марию Александровну, которой граф Алексей Толстой посвятил свои первые стихотворения. Можно упомянуть и о многих других в дворцах и салонах. Великая Княгиня Елена, воспитанная в пансионе в Париже и с 16-летнего возраста жившая в России, княгиня Вера Вяземская, вполне посвятившая себя мужу, графиня Софья Толстая, вдова автора «Князя Серебряного», Волхонская, вдова Плетнева, доставившая Я.И. Гроту материалы для составления биографии ее мужа по его переписке, и г-жа Аксакова – мать и ее невестка, рожденная Тютчева, которая, будучи уже тяжко больна, занималась изданием переписки Ив. Серг. до его последнего дня, – все это выдающиеся русские женщины, тоже светские. Поэтому время сложить предрассудки в склад обветшалых принадлежностей человеческой комедии. Я назвала только немногих, тех, которых я знала близко и притом уже умерших, но эти примеры для всех, интересующихся правдой, должны быть очень красноречивы. Я не должна также забыть среди дворцов Великую Княгиню Марию Николаевну, эту артистку по своей любви ко всему прекрасному, ни королеву Ольгу Виртембергскую, которой один французский журнал посвятил превосходный некролог. Иностранный автор статьи сумел оценить великие качества ее души, сердца и характера. Он изучил ее жизнь и изумил меня своею критическою проницательностью.

Наша древняя история представляет тот характерный факт, что в ней недостает женских типов, они появляются редко. Можно назвать только нескольких княгинь царской крови, двух женщин свободных городов Марфу Борецкую, Марфу Псковскую и подругу Курбского, княгиню Щербатову, которая писала письма о воспитании к наиболее образованному из бояр-князей своей эпохи. Русская женщина появляется только с Петром Великим и его матерью, которая была воспитана под руководством Гамильтон и приобрела некоторые новые идеи. Нам потребовалось целое столетие для создания типа русской женщины, сознающей свое моральное и интеллектуальное значение. А между тем, я думаю, никто не забыл о замечательных женщинах Запада, женщинах исторических и святых, из коих некоторые были писательницами по метафизике, философами и теологами, – стоит только вспомнить о св. Терезе Авильской, великой писательнице в стихах и в прозе, св. Гертруде, св. Катерине Сьенской, выучившейся писать в 30-летнем возрасте и умершей 34 лет, оставив удивительные письма (даже политические). Я пропускаю целые дюжины подобных женщин. Иногда бывают также особенные семейные наклонности и таланты этого порядка и в области естественных наук. Таким талантом была, например, особенно одарена дочь Галилея, и ее отец часто сообщал ей о всех своих работах. Список этих женщин в Италии и в Испании был бы слишком длинен. Миссис Сомерваль была тоже дочь ученого, и ее открытия превзошли труды ее отца. Даже имея 80 лет от роду, она еще делала в Неаполе наблюдения над большим извержением Везувия, которое покрыло город пеплом, и ее дочь боялась, как бы она не задохнулась от испарений. Ее имя, кажется, мало известно в России. Это она говорила, будучи уже совсем старухой, но все еще продолжая работать: «Я не читаю ничего, кроме Св. Писания, Шекспира и „книги природы“». Наконец из двух знаменитых астрономов Гершель более великим была мисс Гершель. Ее брат, сэр Джон Гершель, должен был обещать ей умолчать об ее имени перед публикой. Она сделала наиболее ценные открытия, и после ее смерти он счел себя освобожденным от своего обещания. Он стал говорить о ней ученым и показал, чем астрономия обязана была его сестре.

Мы останавливаемся на этих именах как на примерах умственной даровитости и творческой способности женщин с полным сочувствием и уважением. Это лишь немногие примеры из длинного списка прославивших себя женщин, известных всякому, кто изучал человеческую историю с этой точки зрения. Но при всем нашем уважении к способностям и энергии этих женщин, проявивших себя в какой-нибудь специальной области, мы должны заметить следующее. Человеческое существо сложно в своих внутренних способностях и свойствах, и, развивая одну какую-нибудь сторону в ущерб другим, мы делаем его неполным, негармоничным и тем самым уменьшаем его нравственное влияние на окружающую среду. Ученая женщина, вообще всякая специалистка, удваивает свою силу, не разбрасываясь в разные стороны, потому что наука требует большого сосредоточения ума на одном предмете, и это есть специальный дар. Но вне этого круга лучи ее знаний распространяются бесконечно меньше, потому что умы, преданные точным наукам, редки даже между мужчинами. Поэтому тип женщины разносторонней, отзывчивой ко всему прекрасному и чуткой ко всему, что страдает и требует ее помощи, всегда будет одним из самых обаятельных женских типов.

Моя мать не была специалисткой ни в какой области, но, как указывали П.А. Вяземский и Хомяков, в ней была душевная гармония и полнота, составлявшая ее обаяние и сделавшая ее центром литературного салона в царствование Николая Павловича.

Этот салон был, как мы видели, собранием лучших сил всей нашей страны, сердцем, из которого разносились во все концы России животворные соки – светлые, вдохновенные идеи и истинное просвещение. Здесь же происходил обмен мыслей между теми, которым суждено было будить Россию словом, и теми, кто имел возможность задумывать и подготавливать благие начинания в государственной жизни.

Но мало-помалу времена изменились. За последние десятилетия между представителями высшего класса общества, света и представителями работающей интеллигенции произошел разрыв, который все более и более усиливается. Светские люди, несомненно, теряют от этого, но выигрывают ли молодые писатели, те, которые появились недавно? Я хорошо знаю, что Достоевский, Тургенев, Алексей и Лев Толстые, Гончаров, Щедрин и несколько других, даже Писемский, Островский, изучавшие довольно специальный мир, не порывали связей с некоторыми людьми света. Именно в этом свете Лев Толстой нашел материал для своих двух главных произведений. Именно в большом свете Грибоедов нашел сюжет для одной из прекраснейших комедий во всемирной литературе, потому что, читая Бомарше, Мольера, Шеридана, Александра Дюма-сына, писателей итальянских, испанских, норвежских, шведских, немецких, можно сказать, что то, что они сделали отдельными частями, Грибоедов сделал в одном произведении, которое по своей сущности остается и всегда останется современным. Я говорю о высокой комедии. Она в самом деле не существует вне того круга, который называется обществом, тогда как трагедия, драма существуют во всех кругах.

Мне извинят это отступление, которое мне показалось необходимым, чтобы объяснить, в чем сношения наших писателей с нашими салонами и дворцами имеют важность и были тогда более чем «простыми светскими знакомствами». Впрочем, говорить о Пушкине и Лермонтове, что они гонялись за high-life (светской жизнью [англ.]), значит, ничего не знать о них; они родились в этом кругу, они были в нем своими людьми. Гоголь познакомился с некоторыми представителями этого круга еще до появления в нем, у Плетнева, и очень естественно, что он был дружески принят там с тех пор, как Жуковский, Пушкин и Плетнев признали его талант. Поэтому давно пора перестать ставить нашим великим писателям в упрек «их тщеславное искание большого света и двора, и знатных меценатов». Этот припев, который повторяется от времени до времени столько же stale as a twice told tale (стар, как дважды рассказанная сказка), говоря словами Шекспира.

Наконец, я утверждаю и то, что говорили и писали все истинные друзья Пушкина: именно, что Император Николай не только оценил и понял Пушкина, но и всегда о нем сожалел и не забывал его. Его смерть была для него очень прискорбна. У меня есть доказательства этого, которые я могла бы привести, так же как и доказательства сожаления его о Гоголе. Император ценил и сожалел об авторе «Ревизора» и «Мертвых душ», чему я тоже имею доказательства, которые мне было бы легко обнародовать. Может быть, я даже сделаю это, окончив издание «Записок».

О. Смирнова

Из записных книжек А.О. Смирновой, урожденной Россет, с 1825 по 1845 год[35]

Son souvenir nous reste, pur et inaccèssible á la calomnie. (Образ его сохранится для нас, чистый и недоступный клевете.)

Из письма A.О. Смирновой к кн. П.A. Вяземскому, март 1837 г.

La main qui tenait au bout d’un pistolet la[36] vie de notre grand poète, était dirigée par un cerveau absolument incapable d’apprécier celui qu’elle visait. Cette main ne trembla pas devant la majesté du génie dont elle fit taire la voix.

(Рука, державшая пистолет, направленный на нашего великого поэта, принадлежала человеку, совершенно неспособному оценить того, в которого он целил. Его рука не дрогнула от сознания величия того гения, голос которого он заставил умолкнуть.)

Признайтесь, дорогая Александра Осиповна, что прав наш солдат, что пуля большая дура!

Февраль 1837 г. Из неизданного письма о смерти Пушкина

Очень весело провела вечер у Карамзиных. Там был «Арзамас». Я сказала Жуковскому, что гостиная Катерины Андреевны – ковчег «Арзамаса». Он ответил:

– В этом ковчеге я – Бычок, Крылов – Слон, самое умное животное. Пушкин – Сверчок, а вы – Колибри «Арзамаса».

Там были оба Глинки, поэт и musicus, и Jean Мятлев, который очень забавен; он слышал то, что мне сказал Жуковский, и подхватил:

– Вы не Бычок, вы – Жук; вы порхаете вокруг Колибри.

Жук возразил:

– Это сама Колибри назвала меня Бычком; она уверяет, что я мычу, когда смеюсь.

Я заметила:

– Сверчок неподходящее имя для Пушкина; его следовало бы назвать Певуньей Стрекозой.

Мятлев отвечал:

– Это совершенно верно, тем более что он никогда не будет Муравьем. Но эта Стрекоза поет круглый год, что очень выгодно для русского Парнаса.

Был там старик Полетика. Он мне нравится; он сух и в то же время очень остроумен; был и Аббат Тетю – на этот раз без своих «драконов»[37], очень любезный. Пушкин, мой брат Клементий, Андрей Карамзин и Петр Мещерский забавлялись тем, что дразнили Sophie, которую перед обедом застали в слезах над английским романом. Sophie сердилась, a Catherine[38] наконец сказала ей:

– Попробуйте делать то же, что и я; когда они начинают дразнить меня, я только пожимаю плечами. Теперь они больше не смеют трогать меня, так как это ни к чему не ведет.

На это Мещерский ответил:

– Кто знает, может быть, я осмелился бы?

Ответом Catherine был только взгляд, исполненный достоинства! Пушкин был в ударе; он рассказывал свои Wanderungеn (путешествия [нем.]) у цыган в Молдавии; там в одном таборе он слышал рассказ об убийстве женщины, которым воспользовался для поэмы; он нашел своего Алеко и Земфиру под шатром. Он рассказал нам историю, слышанную им от одного грека в Кишиневе, и говорил, что хочет записать ее и назвать «Кирджали». Катерина Раевская рассказала ему легенду о фонтане в Бахчисарае; она назвала фонтан ханского дворца «фонтаном слез», Пушкин сказал, что у нее поэтическая фантазия. Его Мария была графиня Потоцкая, которую действительно похитил этот хан. Пушкин говорил притом, что темы многих его произведений взяты из жизни, как, например, случай с братьями-разбойниками. На Дону, на Волге он записал еще много других происшествий; он ничего не выдумывал, даже офицер в «Кавказском пленнике» действительно существовал. Потом, обратясь к Sophie, он сказал:

– Я дразнил вас, но вы правы, что любите английские романы: они так правдивы, личности Вальтер-Скотта так живы. Однако не оплакивайте слишком их горести; ведь они все давно умерли или утешились. – Он обратился ко мне: – Плачете ли вы, когда поют «Черную шаль»?

Я ответила:

– Никогда, это романс, да притом еще пошлый. Я гораздо больше люблю «Талисман» и «Фонтан любви»; в них стихи лучше; стихи «Черной шали» не поют.

Пушкин поклонился:

– Очень хорошо сказано; стихи не поют, а они должны петь, даже без музыки. Это делает вам честь, у вас есть вкус и слух; я буду спрашивать у вас совета.

Я засмеялась над тоном, которым он это сказал, и заметила:

– Как Мольер спрашивал мнения своей служанки Лафоре?

– Вы будете нашей славянской Лафоре, – проворчал Вяземский.

Пушкин продолжал:

– Уверяю вас, что Черная шаль может глубоко тронуть человека. Если бы вы слышали ее, как я, в Молдавии в жидовской корчме, вы все плакали бы.

– Плакали? – сказала Catherine, – почему?

Петр Мещерский отвечал:

– Это воздействие жидовской корчмы в Молдавии: она так пропитана запахом лука и чеснока, что слезы навертываются на глазах.

Пушкин ответил серьезным тоном:

– Совсем нет, при чем тут чеснок и лук, я переложил песню в стихи, и мне хотелось бы спеть ее по-молдавски. Раз я видел в Одессе грека, который плакал, сидя на берегу моря, и пел. Я спросил, о чем он плачет, я был тронут: я этерист. Он отвечал: «Я плачу от своей песни, это маленькая птичка, которая сидит на ветке и поет, поет, а потом улетает». По-русски это совсем не трогательно, а по-гречески может довести до слез… Хотите, я спою вам по-молдавски? Но для этого мне нужна гитара и шали.

– За этим дело не станет, – сказала Sophie, – наш кухонный мужик играет на гитаре, а горничные дадут вам шали.

Пушкин, Клементий и Андрей отправились в девичью, Лука[39] принес гитару. Мятлев присоединился к ним, в восторге от затеваемой шутки; они заперлись в столовой и позвали Глинку, который должен был играть на гитаре. Наконец нас впустили. Клементий и Пушкин, переодетые какими-то фантастическими молдаванами, с трагическим выражением лиц, держали черную шаль и вращали глазами, принимая сентиментальные позы. Пушкин насвистывал мелодию, а Глинка подбирал аккомпанемент. Только что мы вошли, Пушкин начал петь гнусавым голосом, как молдаване. Клементий выделывал драматические жесты. Они делали вид, что плачут, и утирали глаза черной шалью. Невозмутимая важность, с которой они давали нам этот чудный концерт, заставила нас хохотать до упаду. Успех подзадорил их, и они решили устроить живые картины. Пришел Константин Булгаков и объявил, что эта мысль гениальна.

Отправились к горничным, чтобы достать у них шарфы и шубы. Андрей принес халаты; вытащили даже старый красный тюрбан г-жи Карамзиной. Когда картина была готова, нас позвали. Мятлев взял на себя роль Петрушки и сказал нам речь: «Вот хан Гирей, человек очень серьезный, как Иван Грозный; его историю написал талантливый молодой человек, который плакал в Бахчисарае, и с того дня вода в фонтане соленая». После этого он прочел первую строфу. Пушкин в красном тюрбане г-жи Карамзиной, завернутый в шаль, сидя на земле и куря трубку, изображал хана Гирея. Андрей, Константин Булгаков, Клементий, в халатах, скромно расположились вокруг него, со сложенными на груди руками, – как подобает рабам. Мы зааплодировали. Мятлев, как настоящий Петрушка, сказал: андер манер, другой кавалер, что означало: убирайтесь прочь. Вторая картина была еще лучше. Мятлев сказал нам, что это ребус. Они поставили на возвышение пресс-папье Карамзина – статую Петра Великого; Пушкин в платье мужика – собственника гитары, Клементий в фантастическом, якобы польском костюме стояли перед статуей, завернувшись в альмавиву Пушкина. Оркестр, то есть Глинка, сыграл на гитаре трепака и мазурку; кордебалет, то есть Андрей, Константин Булгаков и Мятлев, исполнили танец, а потом закричали: отгадайте! Жуковский рассказал мне все заранее, и я отвечала: «Это Пушкин и Мицкевич перед статуей Петра Великого». Пушкин ответил: «Мы соединены под защитой поэзии, точь-в-точь как Павел и Виргиния под пальмовым листом. Это сестры-соперницы, которые когда-нибудь помирятся; по крайней мере, я надеюсь на это». Последняя картина изображала цыган; но они не захотели, чтоб Мещерский[40] участвовал в ней: он слишком белокурый.

Они долго советовались наедине с Sophie и Catherine; наконец они решились и пришли просить и меня участвовать в картине. Катерина Андреевна сказала, что это невозможно, так как я буду одна с молодыми людьми. Пушкин объявил, что можно устранить это препятствие, и предложил позвать верную Фиону[41] и одеть ее старой цыганкой. Тогда г-жа Карамзина согласилась.

Sophie накинула розовый шарф на мое белое платье и надела мне на шею коралловое ожерелье; у Catherine нашелся какой-то вышитый передник, – при некотором напряжении фантазии это могло изображать Земфиру. Клементий был Алеко; Андрей, Пушкин, Константин Булгаков представляли молодых цыган, Мятлев – старика, а Глинка был музыкантом. Он спел под аккомпанемент гитары московскую цыганскую песню. Фиона, изображавшая старую колдунью, произвела необычайный эффект; она гадала Алеко и Пушкину. Успех был огромный, и Пушкин, которого все это забавляло, как ребенка, поцеловал руку у Екатерины Андреевны и поблагодарил ее за то, что она способствует процветанию искусств у себя в доме.

Только что мы успели вернуться в гостиную, как доложили о приезде графа Фикельмона; Екатерина Андреевна сказала: «Слава Богу, что он не видел моей столовой, обращенной в балаган; он принял бы нас за сумасшедших, тем более что Святки уж давно прошли».

* * *

Вчера приезжал ко мне Пушкин и рассказывал, что он только что перед этим едва устоял против сильнейшего искушения: он провожал в Кронштадт одного приятеля, и ему неудержимо захотелось спрятаться где-нибудь в каюте и просидеть там до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море. Но он таки устоял против этого страстного желания – отправиться за границу без паспорта. В нем много оригинальности и вместе простодушия. Моден не прав, говоря, что он недоброжелателен и что у него злой язык. Он насмешник, но в нем нет ни тени злобы; он остроумен и тонок. Он спросил меня:

– Какого вы обо мне мнения?

Я отвечала:

– Превосходного, потому что вы очень добры. Я была предубеждена против вас; мне говорили, что вы всегда готовы задеть человека, но я не согласна с этим; вы преисполнены ума и таланта; одним словом, вы именно таковы, каким мне вас изобразил Жуковский, то есть вы – Феникс.

Пушкин разразился гомерическим хохотом и потом сказал мне:

– Спасибо вам за доброе мнение; я не зол, никому не желаю дурного, я не изменник, не лгун; я вспыльчив, но не злопамятен и не завистлив. Я искренен и умею любить своих друзей и быть им верным, но у меня колкий язык.

* * *

Через несколько дней мы переезжаем в Петергоф и будем проводить весь день на воздухе: на прогулках, в лагере, на маневрах, в катанье на лодке по заливу. Я предпочитаю Царское Село: там тише, там живут Карамзины, и Пушкин приходит туда, иногда даже пешком, из Петербурга, как скороход[42].

Императрица сказала мне, что я по-прежнему буду жить в коттедже, а Государь прибавил: «Вас будут будить утром на заре». Императрица отвечала: «Какая жестокость! она любил долго спать; даже в институте ей позволяли, по приказанию доктора, спать немного дольше»[43].

* * *

Сегодня сделан эскиз картины, изображающей лагерь; я ненавижу позировать: три года тому назад мой портрет миниатюрой удался лучше; акварели для альбома Императрицы хороши, особенно портрет Alexandrine и Любиньки[44]; Софи не так хорошо вышла, а я совсем гадко; я была в таком ужасном настроении духа! Сегодня вечером будет прощальный чай для жителей Царского.

* * *

Мы были в лагере и пережили массу треволнений. Мы все поехали в шарабане вслед за Императрицей. Коляски с горничными и с нашими платьями должны были приехать после. Возвращаемся из лагеря – ни колясок, ни платьев. Общее отчаяние. Я иду отыскивать горничных Императрицы и узнаю, что и их нет, за исключением m-rs Ellis[45] и Клюгель; но ни платьев, ни парикмахера, ни других женщин. Клюгель чуть не рвала на себе волосы. M-rs Эллис, невозмутимо спокойная, пила чай, поставив перед собой шкатулку с драгоценностями. Наконец прибыли коляски, платья и парикмахер. Мы одевались, как солдаты, когда бьют тревогу. Во время обеда я пожаловалась, кому следовало, на эти беспорядки; мне отвечали, что даже платья Императрицы не пришли вовремя и что нам жаловаться нечего. Это верно, но, если бы она была уже одета, мы могли бы не быть готовыми вовремя, и во всяком случае это беспорядок в конюшенном ведомстве. Императрица посмеялась над этим, но сказала, что это не должно повториться, потому что в кучерах и экипажах нет недостатка. Я думаю, что даже солдаты не одеваются так быстро, как мы оделись вчера; к тому же мы умирали с голоду. Князь Петр сказал мне: «Однако это не лишило фрейлин аппетита; они оказали должную честь обеду».

* * *

Как оригинальна Алина![46] Императрица на днях сказала ей:

– Какая у вас узкая юбка, моя милая, можно подумать, что она сшита по моде 1804 года.

Алина отвечала с самым серьезным видом:

– Она достаточно широка для того, чтобы я чувствовала себя в ней прекрасно; я могла бы даже перескочить через ручей.

Императрица засмеялась и сказала:

– Вы настоящий портрет вашей матери, Алина. Маленькая Дубенская[47] очень мила, и Великая Княжна Мария Николаевна очень ее любит; они вместе читают.

* * *

Не успели мы вернуться из лагеря, как Государь получил из Парижа депешу с совершенно неожиданным известием о поразительной катастрофе. Король уехал в Рамбулье, в Париже революция. Впрочем, Моден говорил сегодня вечером, что Государь опасается за результаты последних распоряжений и предупреждал короля. Герцог Полиньяк не то, что герцог Ришелье! Несчастная герцогиня Ангулемская опять должна будет уехать в изгнание. Говорят, что они поедут в Англию. В первой депеше Поццо не мог сообщить никаких подробностей. Государь очень беспокоится, так как не знает, к чему все это приведет Францию.

* * *

Приехал второй курьер, отправленный на третий день восстания, поздно вечером. Герцог Орлеанский объявлен правителем. Король, герцог и герцогиня Ангулемские, маленький герцог Бордоский, mademoiselle и герцогиня Беррийская, которая выказала большое присутствие духа, отправляются в Англию. Какая развязка! Какое событие!

* * *

Государь получил еще депешу, очень подробную. Поццо извещает, что генерал Атален будет отправлен к Его Величеству с письмом герцога Орлеанского, избранного королем. Государь очень озабочен; сегодня вечером он говорил за чаем:

– Право избрания королей погубило Польшу и погубит Францию, что гораздо важнее. Я от души желаю добра Франции: она необходима для европейского равновесия.

Моден отвечал:

– Те же самые, которые создают королей, свергают их, Ваше Величество!

Государь сказал:

– В этом и заключается опасность! Мой брат любил Францию, и Россия желала быть другом Франции со времени Петра Великого.

Ла-Феронэ[48] уезжают. Полина приезжала прощаться с нами вместе с Софьей, которая провела у нас весь день. Государь сожалел об отъезде Ла-Феронэ; он охотно беседовал с ним; после Мортемара он был наиболее симпатичным. Поццо будет переведен в Лондон; еще неизвестно, кто будет отправлен в Париж, – думают, что граф Пален.

Моден говорил, что Матусевич, тот самый, который был в Лондоне с Ливенами, надеялся попасть туда когда-нибудь.

* * *

Генерал Атален прибыл с письмом короля Людовика-Филиппа. Великий Князь рассказывал мне, что Коленкур пользуется большим успехом у женщин. Мортемар и Ла-Феронэ были менее блестящи, совсем в другом роде, это были люди хорошего тона, очень искренние, чего нельзя сказать о Коленкуре.

* * *

Искра насмешил меня сегодня вечером, рассказывая, что он прочел биографию Байрона, от которой ему стало жутко, и что он будет впредь утром и вечером читать следующую молитву: «Боже милостивый, защити меня от моих будущих биографов, от моих почитателей так же, как и от моих критиков. Первые будут оказывать мне медвежьи услуги, вторые утопят меня в море отравленных чернил. Сохрани меня, Господи, от тех и других!»[49]

В Париже все спокойно. Герцог Орлеанский изменил королевский титул: он велит называть себя королем французов. Моден[50] заметил мне: вернее было бы сказать – король нескольких парижан. Государю послали копию с оды «Парижанка» и речи короля Луи-Филиппа к депутатам и к национальной гвардии. Вместо королевского знамени на замке поднят трехцветный флаг. Лаваль[51] сказал мне, что король Карл X, по всей вероятности, будет жить в Австрии, так как Англия наводит его на тяжелые воспоминания. На улицах Парижа происходили побоища: дворец архиепископа был разграблен, и много народу убито. Все это продолжалось три дня.

Завтра возвращаемся в Царское.

Вечером Государь получил еще депешу; он говорил об этом с Нессельроде[52] и сказал между прочим: «Я уверен, что „король французов“ не процарствует и 20 лет. Те, которые возвели его на престол, возведут и другого. Принцип погиб. Но я вмешиваться ни во что не буду; внутренние дела Франции совсем меня не касаются; я не обязан в них вмешиваться[53]. В 1814 году мой брат действовал заодно с другими державами; положение дел этого требовало. Теперь оно изменилось. Я писал королю Луи-Филиппу совершенно искренно и высказал ему то, что я думал; говорят, что мое письмо его неприятно затронуло; но честный человек должен говорить откровенно, и я объяснил ему, какая в его положении заключается опасность для монархического принципа, которого он является представителем. Эта опасность будет ему угрожать постоянно: она следствие его избрания. Впрочем, я говорил об этом генералу Аталену, который кажется мне очень неглупым человеком и который прекрасно понял, что это ахиллесова пята новой французской монархии. Может быть, я ошибаюсь, тем лучше, так как я не желаю французскому народу ничего, кроме добра. Я говорил генералу Аталену, что я желаю добра королю и народу, но по совести не мог не предупредить короля Луи-Филиппа, и я написал ему то, что думал, без всяких дипломатических тонкостей, которые я ненавижу и к которым никогда не стану прибегать».

* * *

Я передала этот разговор Пушкину под большим секретом. Он был очень поражен этим и сказал мне: «Государь стоит выше дипломатических тонкостей; он говорил, как всегда, со свойственной ему прямотой. Он прав. Это избрание короля совершилось благодаря 3-му сословию, главным образом буржуазии, но придет время, когда и блузники захотят возвести на престол своего кандидата и возмутятся против министров буржуазии; за этим последует новая революция, это неизбежно! Сеймы и избрания погубили Польшу. Во Франции больше внутренней силы, она постоянно доказывала это с 1789 года, другая страна давно погибла бы. Но новая монархия непрочна, по моему мнению; в деревне я перечитывал Тацита и других римских историков. В Риме преторианцы кончили тем, что избрали Гелиогобала, это – упадок. Государь прав: монархический принцип погиб во Франции, исчезла неприкосновенность этой власти и теперь, может быть, более, чем в 1791 году». Я просила Пушкина не передавать никому того, что я ему сказала, и предупредила его, что я передам Государю о нашем разговоре. Когда я сказала об этом Государю, он отвечал: «Пушкин умеет молчать, у него бездна такта, и это большое достоинство. Впрочем, я не скрываю своего мнения, вы можете сообщать ему все, что его интересует; он не злоупотребит этим, он слишком щепетилен».

* * *

Ланжерон[54] приезжал ко мне с визитом и сказал: «Что вы думаете обо всем этом, дорогая? Слава Богу, что Ришелье и ваш отец не дожили до этой катастрофы. Но будь Ришелье жив, король никогда не подписал бы этих приказов, я ручаюсь за это. Что касается Полиньяка, – он ясновидец: у него были видения. Я уверен, что принц Беневентский замешан в этом; он всегда изменял всем. Покойный Государь не доверял ему уже с 1808 года».

* * *

Новый французский министр очень нравится Государю: он писатель, образован и прекрасно воспитан; он привез письма от короля Луи-Филиппа. Говорят также, что король делает уступки Англии, так как ищет союза с той и другой стороны.

* * *

(Различные заметки.)

Елка для детей[55]. Ее Величество подарила мне розовый трэн, шитый серебром, а Александрине Эйлер голубой с серебром. Моден сказал нам, что на выходе в Новый год мы будем божественны.

* * *

Целование руки и выход 1 января. Было объявлено много помилований, что привело всех в хорошее расположение духа. Императрица была так утомлена, что принуждена была лечь; у нее началось сильное сердцебиение[56].

* * *

К заутрене Государыня не выходила, и в воскресенье, после вечерни, не было целования руки. Я поехала к Карамзиным; там сидел Жуковский, который весьма основательно разговелся сегодня ночью; он объявил мне, что у него желудок, свидетельствующий о чистой совести и прекрасном здоровье.

* * *

Меттерних писал Нессельроде с последней почтой, что Карл X поселился в Градчине[57] и что к нему собралось много приверженцев. Герцогиня Беррийская выказывает большое мужество; дети очень милы и здоровы; король молчалив, но не мрачен. Герцог Ангулемский грустит и производит тяжелое впечатление; герцогиня больна и совершенно упала духом. Как ужасна была ее жизнь, начиная с самого раннего детства! Государь говорил при мне, что Меттерних не любит Бурбонов и ненавидит Наполеона. Он говорил также, что принц Климент еще 20 лет от роду был отправлен своим отцом, губернатором Фландрии, в Лондон, чтобы вести с Питтом переговоры о субсидиях.

* * *

(Затем следует несколько замечаний по поводу бельгийской революции.)

Король (голландский) оставил Брюссель; королева уже раньше уехала в Гаагу. Государь получил депешу от нее и другую из Англии. Английское правительство не допустит, чтоб король Луи-Филипп захватил Антверпен, и Государь того же мнения. Говорят, что король Луи-Филипп хочет посадить своего второго сына на бельгийский престол; из этих земель будет сформировано новое королевство. Англия объявила, что предложит со своей стороны принца Леопольда, мужа покойной принцессы Шарлотты. Государь сказал Нессельроде, что он ни во что не станет вмешиваться, но что Антверпен должен остаться за будущим королем Бельгии, и приказал Нессельроде уведомить об этом английский и французский дворы.

Все это передавал мне Виельгорский[58] для Пушкина, потому что я ехала к Карамзиным, а он не мог быть у них в этот вечер.

* * *

(Значительно позже следуют литературные заметки, из которых я привожу отрывки. В 1829 году Пушкин следовал за армией Паскевича в Эрзерум. Если он и не написал «сентиментального путешествия», то взамен этого записал свои впечатления и напечатал их в 1836 году в «Современнике». Моя мать продолжает называть его то Сверчком, то Искрой, и имя его постоянно встречается в ее записках. Видно, что, несмотря на ее молодость, все, что говорил Пушкин, его отношение к Царю ее интересовали и что она понимала их важность. Она говорит о празднествах, о мелких происшествиях при дворе, смеется над некоторыми из окружающих и одним метким словом набрасывает их портрет. В этих портретах нашелся бы материал для целых рассказов и комедий; я привожу только то, что имеет литературное или историческое значение.)

(В 1830 году моя мать впервые упоминает о Гоголе, но очень неопределенно.)

Лиза Репнина[59] говорила мне, что Мари меньше страдает мигренями и может опять начать брать уроки.

Ей нашли учителя, но это не Плетнев. Warette Репнина[60], которая его знает, видела его семью в Полтаве. Они сродни Трощинскому, который умер в прошлом году в глубокой старости. В то время Государь очень хвалил его; он был министром при Екатерине II; Император Павел удалил его, а покойный Государь тотчас по вступлении на престол сам поехал к нему, чтобы просить его вернуться, так как он очень его уважал. Это семейство – Гоголь-Яновские – настоящие малороссы. Warette очень их любит. Лиза говорит, что учитель хороший.

(Значительно позднее опять говорится о Гоголе.)

Я издали видела хохла Варсты, когда шла прощаться с Балабиными[61]. Там был старик Пари. Он был очень рад меня видеть; мы говорили о maman Брейткопф, о Кюхельбекерах, о Глинках, об институте. Лиза мне сказала: «Не заговаривайте с хохлом; он очень застенчив, да и не нужно прерывать урока». Я спросила, любит ли Мари своего учителя. Он, кажется, очень умен, но говорит мало, так как очень застенчив. Он показался мне грустным и неловким; но он настоящий малоросс[62]; чуб его даже напомнил мне старика Варановского[63], который бывал у моей бабушки. Я просила Плетнева привести мне когда-нибудь этого Гоголя-Яновского: я хочу его видеть, потому что он «из-под монумента»[64]. Он отказался прийти: он слишком робок. А мне так хочется поговорить с хохлом, с настоящим, слышать хохлацкий говор. Это напомнит мне бабушку, Грамаклею[65], мое детство; хотя бабушка говорила не с хохлацким, а с грузинским акцентом, как и ее брат, но знала малороссийский язык так же, как и я, и моя мать. Я непременно хочу видеть этого упрямого хохла, поговорить с ним об Украйне, обо всем, что мне так дорого. Я просила Плетнева сказать ему, что я также хохлачка.

(Несколько времени спустя моя мать пишет о Гоголе.)

Наконец-то Сверчок и Бычок, мои два арзамасские зверя, привели ко мне Гоголя-Яновского. Я была в восторге от того, что могла говорить о Малороссии, и он также оживился. Я всех их поразила, продекламировав малорусскую песню. Я уверена, что северное небо давит Гоголя, как свинцовая шапка; порой оно бывает такое тяжелое. Мы говорили обо всем, даже о галушках. Я рассказывала о том, какой страх внушала мне Гопка[66] своими рассказами о Вии. Пушкин говорил, что это вампир греков и южных славян. У нас, на севере, Вий не встречается в сказках.

Жуковский, верный своему Гёте, продекламировал «Коринфскую невесту». Гоголь выучился немецкому языку и хорошо его понимает; он преклоняется перед Шиллером, и Жуковский упомянул, что на экзамене я прекрасно сказала «Элевзинский праздник». Я заметила, что достаточно Пушкину обратиться к Гоголю, чтобы тот просиял. Когда он услышал, что я называю его Искрой, он нашел это имя очень подходящим, более поэтическим, чем Сверчок. Сверчок очень добр, он быстро приручил бедного хохла грустного, робкого и упрямого; он так же добр, как Sweet William, милый мычащий Бычок. Мой Бычок мычит, очень довольный тем, что ему дают прозвища. Это тот самый белый бычок, о котором рассказывается детская сказка.

* * *

Жуковский в высшей степени добр. Вчера Императрица говорила со мною; я рассказала ей, что дала прозвища m-lle Вильдерметт[67] и Жуковскому, потому что они сохранили святую простоту, которую так превозносит St. François de Sales. Я называю их m-r и m-me Ninette при дворе. Императрица очень смеялась, в особенности когда я прибавила:

– Вы также добры выше всякой меры, Ваше Величество; вы сохранили святую простоту, а это большое достоинство. Отец Наумов в институте всегда проповедовал нам это; я сама не люблю слишком сложных людей.

Императрица смеялась от души и сказала мне:

– Нет, Черненькая[68], вы чересчур забавны; я люблю вас за откровенность, она мне нравится.

Я отвечала:

– Может быть, мне не следовало бы позволять себе высказывать то, что я думаю о Вашем Величестве, но у меня это вырвалось невольно.

– Напротив, – возразила Императрица, – с теми, которых любишь и уважаешь, нужно быть искренней и откровенной.

Граф Петр[69] говорил мне на днях, что я принадлежу к категории enfants terribles (сорванцов [фр.]), что окружающие меня опасаются, что я наживу себе врагов, так как следует скрывать то, что думаешь, особенно при дворе. Тем хуже, я не могу восхищаться тем, что мне не нравится, – это несчастье! Он прибавил:

– Когда вы молчите, ваши глаза говорят.

Я возразила:

– Не прикажете ли мне ходить с закрытыми глазами? Или с повязкой на глазах, как Фемида?

Моден, галантный, как всегда, сказал:

– Нет, как Бог Любви, Rosina Amabile, у него тоже повязка на глазах.

Я опять возразила:

– Потому-то он так часто попадается.

* * *

Жуковский в восторге от того, что ему удалось притащить упиравшегося хохла, потому что он видел, как мне приятно было говорить об Украйне, о бабушке, о Грамаклее, о Гопке и о тех сказках, которые она мне рассказывала. Гоголь также слышал их в детстве от своей няни. Мы говорили о гнездах аистов на крышах в Малороссии, о чумаках, кобзарях, венгерцах, которые приносили моей матери фазаньи перья. Я обещала Пушкину бранить бедного хохла, если он будет слишком грустить в Северной Пальмире, где солнце всегда имеет такой болезненный вид. Пушкин говорит, что северное лето – карикатура южных зим. Они так дразнили Гоголя за его дикость и застенчивость, что он, наконец, перестал стесняться и сам очень доволен тем, что пришел ко мне с конвоем.

Сверчок пришел поговорить со мной о Гоголе. Он провел у него несколько часов; просматривал его тетради, его заметки, все, что он записывал по дороге. Он поражен тем, как много наблюдений Гоголь сделал уже на пути от Полтавы до Петербурга; он записывал даже разговоры, описывал города, в которых он останавливался, различных людей и местности, отмечал разницу между жителями Севера и хохлами. Пушкин кончил тем, что сказал: «Он будет русским Стерном; у него оригинальный талант; он все видит, он умеет смеяться, а вместе с тем он грустен и заставит плакать. Он схватывает оттенки и смешные стороны; у него есть юмор, и раньше чем через 10 лег он будет первоклассным талантом. У него есть и драматическое чутье».

* * *

Я перечитывала «Сентиментальное путешествие», так как Пушкин предложил мне перевести его. Чтобы соблазнить меня, он обещал написать предисловие и говорил, что мы издадим вместе под псевдонимом R. С. и Искра. Но я слишком ленива, и Плетнев бранил меня за это. Потом Сверчок сказал мне: «Записываете ли вы, по крайней мере, все, что вы слышите?»

Тогда я показала ему свои записки, а он мне свои заметки. На днях он сжег одну из своих кишиневских тетрадей; у него есть предчувствие, что он умрет молодым и внезапно, и говорит, что все то, чего он не решается сам сжечь, запечатано и будет уничтожено после его смерти, если он сам не успеет этого сделать. Ему писали, что все бумаги Грибоедова были разграблены в Тегеране; масса интересных вещей погибла, как, например, его дневник, неоконченная грузинская драма и стихотворения, все это исчезло, если только он не отдал чего-нибудь своей жене в Таврисе. Жену он оставил в Таврисе, вероятно, потому, что предчувствовал катастрофу; она, конечно, также была бы убита. Мальцев[70] – единственный, который спасся. В посольстве было убито 40 человек, не считая казацкого конвоя. Пушкин узнал подробности из письма Раевского. Он очень доволен тем, что Государь позволил играть «Горе от ума». Я также пойду смотреть эту пьесу; она должна производить сильное впечатление. На Кавказе офицеры разыгрывали ее в присутствии Грибоедова, а в 1827 году, во дворце персидских Сердарей в Эривани. Эта подробность заслуживает внимания. Ермолов и Бебутов очень любили Грибоедова. Пушкин утверждает, что он был почти гениален и что эта потеря незаменима для русской литературы: он был бы русским Мольером.

Пушкин опять приезжал ко мне и читал мне заметки, сделанные им в Одессе и в Тифлисе, во время путешествия в Эрзерум. Он хочет когда-нибудь напечатать все это. Потом он прочел мне под строгим секретом очень оригинальную вещь: «Летопись села Горюхина». Это Россия! Я сказала ему: «Цензура не пропустит этого, она угадает». Тогда Искра сказал: «Об этом не стоит говорить Государю. Ограничимся стихами». Потом он опять заговорил о мемуарах и переписке времен Людовика XIV, о Сен-Симоне, де Севинье и сказал: «Во Франции, несмотря на революции, сохраняется культ прошедшего: там печатают все, что относится к этому прошедшему, с примечаниями и подробностями. Мы в этом отношении еще дети. Императрица Екатерина II поручила Щербатову издать дневник Петра Великого. В архивах хранятся настоящие сокровища. Когда мы будем более цивилизованны, об этом подумают, но если никто не будет писать дневников, если не сохранится переписка, то все прошлое умрет в неизвестности». Я сказала ему, что вела дневник уже в институте, по совету m-lle Walsch[71]. Мой дневник очень краток, у меня слог не выработан; я успеваю только вкратце записывать то, что меня поражает; я даже призналась ему, что записываю все наши разговоры. Пушкин отвечал: «Очень лестно для меня; но вы хорошо делаете, что сейчас же набрасываете краткие заметки. Первое впечатление всегда самое верное». Он рассказывал мне, что читает теперь переписку Port Rojal’a. Он в восторге от янсенистов: Паскаля, Николя, Арну, матери Анжелики и Буало. Их слог он предпочитает слогу Боссюэта; восхищается Фенелоном и находит, что он более поэт, чем Расин; Расина он больше уважает, чем любиг.

Бал у В. Искра любовался моим шарфом; принес мне даже стихи, в которых говорит о нем; стихи слишком лестны для меня, что я ему и сказала. Это – стихи для «Онегина». Пушкин пришел ко мне за советом. У него неприятности с X. Это – ехидна. Но Пушкин доверяет людям. Он провел четыре часа у Гоголя и дал ему сюжет для романа, который, как «Дон-Кихот», будет разделен на песни[72]. Герой объедет провинцию; Гоголь воспользуется своими путевыми записками.

Сверчок принес мне стихи для Государя, очень хорошие. Я уверена, что они понравятся Его Величеству.

* * *

Я много говорила с Пушкиным вчера вечером у Карамзиных. Он рассказывал мне о своих планах. В 1828 году он собирался ехать в Париж и даже написал об этом Катону. Потом он хотел поехать в Дунайскую армию; затем в 1829 году он отправился в Кавказскую армию и, наконец, собирался в Китай. Я спросила его: неужели для его счастья необходимо видеть Фарфоровую башню и Великую стену? Что за идея ехать смотреть китайских божков? Он уверил меня, что мечтает об этом с тех пор, как прочел «Китайского сироту», в котором нет ничего китайского; ему хотелось бы написать китайскую драму, чтобы досадить тени Вольтера. Затем Пушкин попросил меня никому не рассказывать, что он читает мне свои стихи, потому что это сейчас же становится известным и вызывает столкновения с Катоном.

Когда в Москве, после коронации, Пушкин прочел Бориса Годунова, Катон жаловался на него. А после чтения у Лаваля граф передал об этом Императору. Государь удивился и сказал ему: «Никто не запрещает Пушкину читать свои стихи друзьям. Я его единственный цензор. Впрочем, он это знает». Лаваль передал этот разговор Сверчку, что не помешало графу Бенкендорфу во все вмешиваться. Мне кажется, что ему хотелось бы совсем упразднить русскую литературу, а он считает себя sehr gebildet (очень образованным [нем.]).

Пушкина сравнивают с Байроном только для того, чтобы уронить Пушкина и сказать, что он подражает Байрону. Чаще всего это говорят люди, никогда не читавшие Байрона, как, например, Катон.

* * *

Пушкин поднес мне «Бориса Годунова». Сегодня вечером Государь говорил о нем у Императрицы. Он сказал, что ему нравится монолог, сцена Димитрия с Мариной и сцена в монастыре, так как она обрисовывает характер Самозванца. Но Государь прибавил, что не верит тому, чтобы это был Отрепьев; он думает, что Самозванец был литвин или галицкий авантюрист: невозможно, чтобы Отрепьев, воспитывавшийся в Москве, мог говорить по-польски и знать латынь. Он был послушник, а монахи тогда были совершенно невежественны. Его Величество сказал тоже, что сцена смерти Бориса – великолепна.

* * *

Я насмешила Пушкина, рассказав ему наши прогулки в Павловске в 1827 и 1828 годах. Нарышкин и Ласунский[73], хотя и были большими друзьями, постоянно ссорились между собою, и, когда мы ходили вечером в «Сильвию»[74] и к «Крику», эти два старца нас потешали комедией. Ласунский любил рассказывать разные истории из своей молодости и гордился своими икрами; он нюхал испанский табак, и его победы начались гораздо раньше Чесменского боя. Нарышкин был любимым другом моего двоюродного деда Цицианова; он был не так стар, как Ласунский, хотя нельзя сказать, чтобы он был моложе его. Как только мы приходили в «Сильвию», Ласунский начинал напевать: «J’ai trop aimé l’ingrate Sylvie»[75] («Я слишком любил неблагодарную Сильвию» [фр.]). Нарышкин спрашивал его: «Которую, Ласунский, которую? Ты напоминаешь мне жареного карпа в обмороке». Старик сердился и отвечал: «Ты всегда воображал, что похож на херувима, но никогда никто не любил тебя».

Они отворачивались и надувались друг на друга.

Ласунский рассказывал мне истории про Павла I и, говоря о Бенкендорфе, которого не любил, называл его г. Ziegendrücker. Я узнала, что Павел ненавидел m-me Бенкендорф; она приехала в Россию с Императрицей-Матерью (Бенкендорфы из Вюртемберга), и Государь, когда сердился, звал ее (m-me Бенкендорф была лектрисой Императрицы гораздо раньше восшествия на престол) m-me Ziegendrücker. Катон – ее сын. Эти детали занимают Пушкина; он смеется, как ребенок. Я рассказала ему также один из фарсов Фейрса Голицына и Миклошу[76]. Они взяли одну из плоских лодок, которые употребляются для очистки прудов, Фейрс греб; он был одет амуром, на его аттиле[77] были привязаны гусиные крылья. Миклошу с бородой и с косой в руке стоял на носу лодки; они пели: «L’amour fait passer le temps» («Любовь помогает провести время» [фр.]). Затем греб Миклошу, а Фейрс пел: «Le temps fait passer l’amour» («Время помогает пережить любовь» [фр.]).

Жорж Мейендорф[78] подозвал нас к окну, и мы любовались этим прекрасным зрелищем. Императрица заметила, что происходит что-то необычное, подозвала меня и спросила:

– Что там в саду?

Я решила, что лучше быть откровенной, и сказала ей:

– Ваше Величество, Голицын с Миклошевским дурачатся.

Она подошла к окну, увидала их и рассмеялась. Потом она сказала;

– Вам скучно, нет молодежи. Ну, я буду приглашать раз в неделю кого-нибудь из офицеров, и вы будете танцевать в розовом павильоне[79].

Она позвала Нарышкина и Ласунского и отдала им приказание, предлагая им выбрать офицеров. Мы после этого танцевали каждое воскресенье. Императрица была довольно строгая, но очень добрая, нисколько не педантка; она очень баловала нас, но рассердилась бы, если бы ей солгать. Она раз сказала мне: «Дитя мое, я люблю вашу искренность. Когда мне лгут – у меня такое чувство, что меня презирают, и я сама презираю тех, кто хочет обмануть меня»[80].

* * *

Бал у Лаваля. Скучно. Пушкин спросил меня:

– Почему Моден так ненавидит Зеленый Глаз[81]?

Я ответила:

– Потому, что он женился на княжне Репниной, вместо того чтобы жениться на одной из Моден; все мамаши были вне себя и очень завидовали княжне Репниной.

Пушкин рассмеялся и ответил:

– Правда, это важная причина!

Лаваль до такой степени близорук, что, провожая Государя, он не мог найти выхода и отвешивал поклоны перед половинкой двери. Государь сам взял его за руку и запретил спускаться вниз. Его Величество сошел уже с лестницы, а бедный Лаваль все еще кланялся. Все смеялись. Благовоспитанный Пушкин подошел к нему и привел его в залу. Лаваль громко сказал ему: «Vous êtes un homme de bonne compagnie, m-eur le poète» («Вы добрый друг, господин поэт» [фр.]. – Примеч. ред.).

Графиня Нессельроде рассказывала мне, что Мортемар[82] был поражен петербургским зубоскальством; он говорил ей, что у нас больше насмешничают, чем в Париже. На это Ночная Принцесса (кн. Голицына) сказала ему: «Значит, наши учителя нам принесли пользу, и мы делаем большую честь г. де Вольтеру».

Пригласила Великого Князя и Виельгорского на завтра, после вечера у Императрицы.

* * *

Вчера, когда я поднялась к себе с Alexandrine Эйлер, я застала m-lle Ninette, Сверчка и Асмодея; я и забыла позвать его, и его уведомил Пушкин. Они ждали меня терпеливо, так как болтали с Марьей Савельевной[83]. Плетнев привел своего упрямого хохла; прибыл и Великий Князь. Асмодей забыл своих «драконов» в карете и был очень остроумен и разговорчив. Марья Савельевна привела его в хорошее настроение; он утверждает, что моя дуэнья умна, как Сен-Симон, и чудесно знает дворцовый мир. Он зовет ее madame Carnuel[84] и советует ей писать мемуары. Она воспитывалась в коридорах Зимнего дворца и видела три царствования. Ее бабушка служила у Елизаветы Петровны, ее мать – у Императрицы Екатерины; сама она видела конец ее царствования, затем царствование Павла и покойного Государя. Чтобы поболтать с m-me Carnuel, мои друзья всегда приходят ко мне раньше, чем я поднимаюсь к себе. Она рассказывает им истории из доброго старого времени, зовет Потемкина «герой Тавриды», а Суворова «наш фельдмаршал» и знает сплетни за целые сто лет. Пушкин очень любит ее; она напоминает ему его старую няньку Арину. Он сказал мне: «Она никогда не видала другой деревни, кроме дворцовых садов, другой избы, кроме коттеджа, а все-таки от нее пахнет деревней».

* * *

Я представила хохла Великому Князю Михаилу; он был очень любезен и доволен вечером. Гоголь читал «Майскую ночь». Я была очень взволнована воспоминаниями о моей милой Малороссии. Я даже сказала Великому Князю, что желала бы, чтобы столица была в Киеве.

Гоголь читает очень хорошо, он оживляется, становится не таким неловким, смеется про себя, когда смешно; при чтении и акцент его пропадает.

Говорили о Малороссии, о гетманах. У Пушкина были целые взрывы остроумия. Когда он в ударе, это просто фейерверк. А его гомерический, заразительный смех! Во всем мире нет человека менее его рисующегося; это большая прелесть.

* * *

Императрица спросила меня: будут ли у меня сегодня вечером мои поэты? Я ответила, что у меня назначено чтение на понедельник и что они придут после вечера у Ее Величества. Государь высказал желание прийти. Я очень насмешила его. Он спросил меня: «А что вы скажете, если я приду?» Я ответила: «Что я скажу, Государь? Вам скажу спасибо за честь, а потом скажу Марье Савельевне: бегите в кофешенскую[85] и спросите зеленого чаю для Его Величества».

Он действительно пришел. Все мои гости были в сборе. Марья Савельевна прислуживала Государю, и он вспомнил, что знал ее мать, когда был ребенком; потом говорил с Пушкиным о его бедной Арине Родионовне[86]. Он был очень милостив к Гоголю, высказывал похвалы его дяде Трощинскому, его деятельности при Екатерине и при покойном Государе. Он разговаривал с ним о Малороссии, о гетманах, о Хмельницком и Скоропадском.

Сверчок был очень в духе; Асмодей – весел, добрый Жуковский – счастлив; Виельгорский болтал[87] for a wander (обо всем на свете [англ.]), Великий Князь был забавен.

Государь говорил о старых русских слугах и о стихах, где Пушкин упоминает о своей бабушке и старой няне. Государь попросил Пушкина прочесть их. Он прочел и, разумеется, очень плохо по своей привычке, в галоп. Государь заставил его повторить и сказал ему:

– Какие восхитительные, мелодичные стихи!

На это я заметила:

– А как он плохо говорит их. Он читает галопом – марш, марш!

– Вы обращаетесь с поэтами без церемонии, вы смеетесь им прямо в лицо, – сказал мне Государь.

Пушкин ответил за меня:

– Это мой самый строгий цензор; она уважает поэзию, но не поэтов. Она третирует их свысока, но у нее музыкальное и верное ухо.

Тогда Его Величество сказал ему, чтобы он приносил свои стихи мне: Государь будет прочитывать их до цензуры; на меня возложена обязанность курьера. Уходя, Государь сказал мне:

– Вы будете курьером Пушкина, его фельдъегерем.

Когда Государь ушел, я поздравила Сверчка с находчивостью, так как он напомнил Государю, что он его цензор с самой Москвы. А этот неблагодарный ответил мне:

– Бесконечно более снисходительный, чем вы, Донья Соль!

– Вы неблагодарны, – возразила я, – для вас я становлюсь фельдъегершей.

Пушкин хохотал во все горло. Я продолжала:

– Вы говорите, что я строгая потому, что я не люблю «Черную шаль» и «Кавказского пленника». Первая напоминает мне живые картины у Карамзиных, второй – повести Ксавье де Местра: а он надоел мне.

– Не ссорьтесь с Пушкиным за грехи его молодости, – проворчал Асмодей, – он больше не повторит их; он напишет вам оду гекзаметром, во вкусе стихов Шишкова[88]. Это вас очарует.

Тогда Пушкин попросил у Марьи Савельевны бумаги и начал писать шуточную оду на мой зеленый чай, на мои прохладительные напитки, на красоту Марьи Савельевны и великолепие моих комнат. Я хотела сохранить эти стихи, но Пушкин порвал их после того, как прочел с жестами и выкатыванием глаз, как Каратыгин (которого я ненавижу). Пушкин хотел наказать меня за недостаток вкуса.

– Я расскажу графу Ксавье, что вы зеваете за его повестью, – закончил Пушкин.

– Я сама скажу ему, если вы хотите. Я люблю «Прокаженного» и «Путешествие вокруг моей комнаты», но нахожу «Парашу» сентиментальной и не обязана всем восхищаться.

– Она на все способна, – сказал Сверчок. – Мне нечего и говорить.

Он был в восторге от вечера.

Гоголь приходил читать «Миргород». Над Пульхерией Ивановной плакали. А потом Сверчок так смеялся, что Марья Савельевна, разливая чай, объявила ему, что когда будет умирать, то для храбрости пошлет за ним. Он рассказывал нам о Кишиневе, о цыганском таборе, об Одессе и о своих милых и восторженных соседках-псковитянках. Жуковский спросил его, за сколькими провинциальными барышнями он там ухаживал. Сверчок прочел нам очаровательные стихи, написанные им для m-me Керн; он хочет, чтобы Глинка положил их на музыку[89].

Гоголь сказал Плетневу, что думал о своей матери, когда описывал Пульхерию Ивановну.

Жуковский рассказывал нам о детстве и о своих путешествиях. Говорили о принце прусском, о Радовице, о его друге гр. Галене и о Доппельгенгере, которого он видел в Лейпциге. Вяземский говорил о Вейсгауптских иллюминатах, о Кернере, друге m-me Крюднер, и о превортской ясновидящей[90]. Великий Князь говорил о ложах, основанных одним шотландцем, Кейтом, говорил о мартинисте Новикове, который был розенкрейцером; он был другом гр. Сперанского.

Кн. Дашкова ненавидела Новикова и была причиной опалы на него[91]; но, по-видимому, Императрица очень резко проучила ее по поводу Чулкова и вообще ссорилась с княгиней-президентом время от времени. К концу дружба их стала кисло-сладкой.

У Виельгорского множество книг по франкмасонству, и он говорит: «Я боялся смерти до тех пор, пока не стал франкмасоном». Он разговаривал с Великим Князем о Сведенборге и о Якове Бёме.

Декабрист Лунин одно время очень увлекался иллюминатами. Великий Князь Константин Павлович очень ценил Лунина и жалел его. Жуковский говорил о немецком Vehmgericht. Полагают, что оно существует тайно. Говоря о Пестеле, Великий Князь сказал: «У него не было ни сердца, ни увлечения; это человек холодный, педант, резонер, умный, но парадоксальный и без установившихся принципов». Искра сказал, что он был возмущен рапортом Пестеля насчет этеристов, когда Дибич послал его в Скульяни[92]. Он тогда выдал их. Великий Князь ответил: «Вы видите, я имею основание говорить, что это был человек без твердых убеждений».

Рассказывали анекдоты насчет ссоры Дашковой с Нарышкиным. Лев Нарышкин смеялся над ней, и это забавляло Великую Екатерину. Великий Князь читал дневник Храповицкого; он зовет секретаря Екатерины «Данжо[93] царствования моей бабушки». Он был ее наперсником, когда женился Мамонов.

Пушкин сказал о греках:

– Я в них разочаровался, когда был в Одессе.

Великий Князь ответил ему:

– Это фанариоты; настоящие греки не там. Инсиланти был честный, благородный человек; к несчастью, его окружающие были очень дурные люди. Я очень жалел Каподистрию; греки запятнали себя убийством его. Это был умница и человек замечательный во всем, такой рыцарь, такой добрый! Все оплакивали его; это незаменимая потеря для Греции.

Великий Князь также хвалил Стурдзу и его сестру, гр. Эдлинг, бывшую фрейлиной при Императрице Елизавете. Александр I очень уважал ее; она была женщина умная. Каподистрия хотел жениться на ней, и неизвестно, почему этот брак не состоялся. Она была очень дружна с m-me Крюднер, хотя была гораздо умнее и благочестивее ее. M-me Крюднер была очень экзальтированная женщина и притом окружала себя недостойными людьми, не умела выбирать друзей. Ее также немало эксплуатировали и обманывали.

– Каподистрия был прежде всего патриот, – сказал Пушкин.

– И государственный человек, – прибавил Великий Князь.

Жуковский рассказал анекдот о Рихтере и его остроту о греках: «Ils sent les très petits enfants de leurs très grands ancêtres»[94].

Бычок воспользовался этим, чтобы повторить свой излюбленный рассказ о неудаче Рихтера у великого герцога Веймарского. Он передал его в углу Великому Князю и потом каждому отдельно. Это забавляет его, как ребенка.

Вчера все были в духе.

* * *

У меня опять был литературный вечер. Собрался весь обычный кружок. Я спросила Великого Князя: правда ли то, что рассказывают о встрече Ипсиланти с покойным Государем? Он улыбнулся и ответил: «Говорят»[95].

Великий Князь получил письмо из Стокгольма и сказал мне: «Принц Оскар[96] спрашивает меня о Южной Ласточке. Думает ли она когда-нибудь о нем? Он скоро пришлет вам ноты, m-lle Мальвина».

Жуковский передал нам скандинавские легенды, которые он узнал от принца Оскара; принц занимается поэзией не меньше, чем музыкой. Великий Князь сказал про него: «Он нисколько не похож на отца! Бернадотт не только хороший воин, но и тонкий дипломат».

Пушкин прочел мне две сцены из «Моцарта и Сальери». Идея прекрасна, он составил план драмы. Одоевский представил мне у Карамзиных Улыбышева, он пишет биографию Моцарта. Глинка говорил мне о молодом композиторе, у которого он находил более таланта, чем у Верстовского; его фамилия Даргомыжский. Глинка говорит, что ему надо бы поехать учиться в Вену, где есть знаменитый контрапунктист, из прежних, друг Вебера[97]. Даргомыжский собрал песни; я посоветовала ему попросить Гоголя выписать для него «Думы». Надо бы их собрать; кобзари поют лучше, чем русские мужики. В Малороссии голоса красивее; в певческой капелле много хохлов, особенно хороши басы.

* * *

Гумбольдт бывает каждый вечер у Ее Величества. Жуковский очень доволен. Пушкин в восторге; он полагает, что Гумбольдт так умен, что наводит страх на Профессора, которого Сверчок недолюбливает[98]. Я нахожу Гумбольдта очень болтливым, иногда утомительным[99]. Его брат менее знаменит, но беседует лучше. Недавно говорили о Рашели Варнгаген[100], от которой был без ума Гейне. Она относилась к нему как к гениальному ребенку.

Жуковский много раз видел Брентано. Он находит Беттину очень аффектированной, но Рашели Варнгаген он придает большое значение.

Гёте позволяет Беттине обожать себя; это его занимает. Жуковский говорит, что он не эгоист, не равнодушный, а просто не любит сентиментальностей. Он уважал Карамзина и серьезно интересовался нашими писателями.

* * *

Пушкин читал нам «Онегина». Много смеялись над описанием вечеров, оно забавно; но всего нельзя будет напечатать. Он отлично изобразил Императрицу, «крылатую лилию Лалла-Рук», это совершенно обрисовывает ее.

Вяземский объявил мне, что с этого вечера будет звать меня Венерою Невы, а Жуковский промычал: «Надо заметить, что она особенно соблазнительна, когда бывает в белом; она напоминает мне муху в молоке». Мы смеялись до слез. После этого Жуковский объявил мне, что должен спросить у меня совета: обижаться ли ему на то, что его не приглашают каждый вечер ужинать? Вяземский полагает, что его достоинство требует, чтобы он оскорблялся, и я должна решить. И я решила, что его не приглашают, потому что он родился приглашенным, и что это забывчивость лакея. Я спросила: «Вы оскорблены?» – «Нисколько», – ответил Жуковский.

* * *

Я была права, что это просто забывчивость. Гумбольдт был на вечере. Государь получил из Парижа рулетку, и все мы играли. Он (Государь) держал банк. Императрица нам позволила играть и была так добра, что сказала нам:

– Не очень увлекайтесь, вы можете играть изредка, я буду платить ваши долги, я дам распоряжение Шамбо и Гримму[101], мой кошелек у них.

Гумбольдт не играет, Императрица разговаривала с дамами; больше никого не было, и Гумбольдт скитался со скучающим видом. Я пошла в залу к Шамбо за деньгами и застала Гумбольдта, горячо разговаривавшего с Шамбо и Гриммом, он знал их по Берлину. Я сейчас же пошла сказать Императрице, что ученому не с кем разговаривать сегодня. Она ответила:

– Неужели и Жуковский тоже играет в рулетку? Мой добрый Жуковский тоже развращается?

Тогда я сказала Императрице, что Жуковского приглашают не каждый день. Она удивилась и возразила мне:

– Но это невероятно! Я думала, он знает, что его не надо приглашать, что он свой. Пошлите за ним Гримма, сейчас же.

Когда Жуковский пришел, Императрица побранила его и сказала ему:

– Мне кажется, что вы родились приглашенным ко мне. Когда Великий Князь уходит и вы не возвращаетесь, я думаю, что вы отправляетесь к своим друзьям Карамзиным или хотите поработать. Помните раз навсегда, что вы у меня не приглашенный, а всегда желанный гость. – Она попросила его занимать Гумбольдта, когда есть чужой народ и когда говорят о таких вещах, которые не могут интересовать ученого. Она прибавила: – Рулетка занимает молодежь, и Государь отдыхает за ней, но это не надолго; я и двух недель не потерплю этого нового изобретения тратить деньги. Моим фрейлинам не везет в игре; они все проиграли, и я плачу их долги.

Потом она спросила меня: кто выигрывает? Я ответила, что к концу вечера в выигрыше всегда Орлов, Виельгорский и Суворов. Моден, не игравший, заметил своим жеманным тоном:

– Они несчастны в любви.

Я прибавила то, что мне сказал Гримм:

– Государь в конце концов всегда в проигрыше и платит всем, а Виельгорский даже сорвал вчера банк.

Гумбольдт и Жуковский тоже хотели играть. Они поставили по золотому и проиграли. Тогда Государь сказал им:

– Ступайте, господа, ступайте; эта игра не для вас, а для нас, чтобы убить время… Вам этого не надо.

Но с этого вечера уже играли без увлечения. Государь сказал за ужином:

– Какая глупая игра. И говорят, что разоряются из-за нее, что открывают игорные дома. Я никогда не позволю этого в России. Орлов полагает, что есть какой-то расчет и что если узнать его, то можно выиграть. Я думаю, что это заблуждение.

Императрица очень смеялась, рассказывая Его Величеству, что Гумбольдт скучал и пошел поболтать с Шамбо и Гриммом и что я нашла величайшего в мире ученого, обреченного из-за рулетки на такую муку.

* * *

Гёте обещает русской литературе великую будущность. Жуковский видел у него Шлегелей и говорил о нашей славянской поэзии, о наших песнях; говорили об Оссиане и Мак-Ферсоне.

Жуковский сказал, что Гёте относится иронически к немецким философам и что он наименее немец изо всех немцев; он больше думает, чем мечтает (schwärmt). Пушкин показал мне перо Гёте; ему очень хочется видеть Гёте. Он читал стихотворения Гейне и восхищается ими. Жуковский говорит, что теперь только у него одного и есть поэтический талант, соединенный с остроумием. Говорят, что на Гейне очень плохо смотрят в Берлине[102].

Вчера у Государыни было сердцебиение и вечер не состоялся; я пригласила обедать m-me Гирт[103] и Alexandrine Эйлер. Мы играли Бетховена в четыре руки, когда явились мои друзья вместе с Виельгорским. Когда они узнали, что m-me Гирт ученица Бетховена, что она хорошо его знала, они засыпали ее расспросами о его глухоте, о его меланхолии, о его оригинальных идеях, о слепой девушке, для которой он сочинил «Mondschein» («Лунный свет» [нем.]), сонату («Quasi una fantasia», «Почти фантазия» [ит.]), которую он у этой молодой девушки и сымпровизировал. М-me Гирт обещала Виельгорскому автограф Бетховена и сыграла ему Andante.

Пушкин говорил о музыке, как музыкант; он очаровал m-me Гирт. Он говорил и о Бахе, фуги которого ему играл Одоевский. Сверчок во всем – единственный: он всем интересуется.

* * *

У Императрицы читали «Фауста». После вечера[104] я поехала к Карамзиным.

Днем Пушкин заехал ко мне после визита к Катону. Он был доволен; он не поддается Б. Я рассказывала Пушкину о чтении, потому что он перевел одну сцену «Фауста», если можно это назвать переводом (так это оригинально). Ему бы очень хотелось поехать путешествовать и повидать Гёте, но семейные и разные другие препятствия – против этого.

* * *

Государь любит Пушкина и всегда справедлив к нему. Мне поручено посоветовать ему быть благоразумнее: «Не задирать людей». Его Величество жаловались на него. Правда, он кусается. Жуковский ворчал. Он утверждает, что это моя вина, что я поощряю его Сверчка; это потому, что я цитировала Гамлета[105] и осмелилась сказать, что на воре шапка горит. Вот когда добряк рассердился и замычал, как бык. Нов конце концов он рассмеялся, когда Сверчок уверил его, что он не нуждается в поощрении и что он неизлечим: ему надо говорить, чтобы отвести душу, ему необходимо говорить. Впрочем, Государь совсем не сердится; я успокоила Жуковского, рассказав ему, что я переписала стихи Сверчка для Императрицы. Жуковский так любит Искру, что похож на курицу, высидевшую утенка. Вечером я рассказала Его Величеству, что Сверчок дал Гоголю сюжет для комедии: какой-то игрок приезжает в провинцию, и его принимают за важное лицо; эта история не выдуманная. Его Величество рассказывал нам о театре при Екатерине Великой, о Фон-Визине, о Капнисте, о Грибоедове, о Петре Великом и о театре в его время, также и об Эрмитажном театре. Государь был очень весел и разговорчив. На вечере были только Великий Князь, Сесиль[106], Виельгорский и я. Государыня была утомлена.

* * *

Интересный вечер. Государь долго говорил с Жуковским; он рассказывал подробности о Наполеоне, все, что произошло между ним и Гёте. Сестра Николая Павловича, Марья Павловна, рассказывала ему, что Наполеон ненавидел великую герцогиню Веймарскую, приятельницу Гёте, и не хотел к ней ездить. Он говорил о Таците с Гёте и с Виландом. Он сказал им, что ненавидит этого историка. Государь заметил:

– Я понимаю, что Наполеон не любил Тацита, потому что он, как и Людовик XIV, не любил уроков, а то, что Тацит говорит о Цезарях, часто приложимо и к Наполеону. Ему не только нужны были придворные стихотворцы, но и придворные историки. Он хотел принудить Виланда и Гёте согласиться с собою, но это ему не удалось.

Я спросила Государя, что он думает о наполеоновских маршалах и генералах. Он ответил:

– Ни один из них не был на высоте положения: ни Клебер, ни Бернадотт, который, впрочем, был лучшим дипломатом, чем воином, ни Даву. Ней, Мюрат, Лассаль, Массена, Мармон – все они были очень блестящи. Республика имела превосходных генералов: Кюстин, Келлерман, Марсо, Гош Дюмурье, сделавший славную кампанию (хотя единственная победа и не считается). Впрочем, войска и молодые офицеры так хорошо дрались. В Наполеоне жил гений сражений. Каждый раз, как он командовал лично, он побеждал всех. До 1812 года он был точно вдохновлен свыше, хотя его лучшая кампания – это отступление к Парижу в 1813 году. Жомини изучил эту кампанию и находит ее еще выше итальянской и египетской, потому что нет ничего труднее, как отступать, сражаясь.

– Он командовал и при Лейпциге, и при Дрездене, – сказала Императрица.

– Да, но после 1812 года войско было уж не то, уж это не была армия «солнца Аустерлица». К 1812 году гений Наполеона ослаб; в нем самом произошла перемена; это было после развода, после убийства герцога Ангьенского и др.

Моден говорил об испанских инфантах.

– Они были приговорены заранее, – сказал Государь, – надо было ждать этого. После французского и неаполитанского Наполеон должен был захватить и испанский трон, тем более что это в таком близком соседстве. Он стеснял его.

Жуковский говорил о Тильзите и Эрфурте. Государь заметил:

– В нем сидел отчасти Цезарь, отчасти Людовик XIV. Ему надо было командовать даже на сцене; он любил Тальму и давал ему советы. Все, что он делал, – он делал пушечными выстрелами.

– Потому что он воображал себя Цезарем и Августом… А трагедии всегда кончаются катастрофами.

Государь улыбнулся и ответил Модену:

– Цезарем – да, Августом – нет.

– Да, он был неспособен сказать: «Будем друзьями, Цинна». Вы правы, Ваше Величество.

– Браво, Моден! Какая память и какая находчивость.

Очень польщенный, Моден поклонился и продолжал:

– Он, как настоящий выскочка, любил производить впечатление на коронованных зрителей. Он сам выбрал пьесы для Тильзита и Эрфурта, пьесы, где были намеки: Цинна, Магомет. «Дружба великого человека – благодать богов!» А «Британика» не играли.

– Во всяком случае, он никогда не был Александром Великим, – сказала Императрица очень спокойно.

Она ненавидит, когда говорят о Наполеоне; относительно него у нее остались самые ужасные воспоминания[107].

Государь ответил:

– Он не Карл Великий, не Александр Великий, не Карл Пятый. Этот последний был рыцарь. У Наполеона в победах не было ни рыцарства, ни великодушия. У него были дурные манеры; он был высокомерен и фамильярен, а его генералы во всем подражали ему. Очень немногие из них были благовоспитанны. Даву, Бернадотт, Мармон и еще некоторые были воспитанны; у Нея было много естественного благородства, такими родятся, а не делаются. А все-таки изо всего двора Наполеона для меня самый несимпатичный Талейран, несмотря на всю свою благовоспитанность. Я убежден, что он очень рано предал Наполеона; он мечтал об этом даже до Аустерлица.

– Как? Уже тогда? – спросила Императрица.

Государь продолжал:

– В 1809 году они поссорились; Талейран не одобрял дела испанских инфантов. Я думаю, это была комедия, потому что их прислали к нему же в деревню и, по всей вероятности, его предупредили об этом. И эта комедия заставляет меня думать, что он собирался перейти к Бурбонам, как только Наполеона побьют.

– Был заговор, – сказал Моден, – между Дюмурье, Моро и Пишегрю, который так внезапно умер. Наполеон был очень тонок, даже хитер; папа назвал его комедиантом и был прав. Они оба с Талейраном пошли на хитрости – кто кого обманет.

– И перехитрил Талейран, – сказал Государь. – Он даже добился от папы, чтобы тот освободил его от данного обета. В конце концов он провел и Бурбонов, и Республику, и Директорию, и Наполеона, может быть, и последних Бурбонов. История покажет, сколько тут было плутовства и скрытых интриг, но это, может быть, будет лет через сто! Во всяком случае, Наполеон был гениален, а Талейран только хитер и умен. У него мелочной характер, который мне очень антипатичен. Я ненавижу хитрых, лукавых людей; вместо того, чтобы идти прямо к цели, они всегда ищут окольных путей, они всегда оставляют себе лазейку, В сущности, они ничтожны и подлы.

* * *

На вечере у Императрицы много народу, даже из непридворных. Я провела время приятно, потому что присутствовала при разговоре между стариками. Князь Петр[108] разговаривал с Моденом, с кн. Василием Трубецким[109], Жуковским, Чернышевым[110] и Павлом Киселевым[111]. Я взяла на себя безгласную роль. Они говорили о 1812 годе, о Наполеоне, которого Моден всегда называет Бонапартом, о Тильзите, Эрфурте, о конгрессах в Вероне, Лейбахе и Ахене. Потом подошел Ожаровский[112]. Они толковали о Кутузове, Барклае, Беннигсене, Багратионе и обо всех походах – от сражения при Йене до Ватерлоо. Волконский сказал:

– Наполеона погубило перед Ватерлоо то, что он провел ночь на своей позиции. Веллингтон, которого он выбил с позиции в Линьи и Катр-Бра, получил возможность избрать новую позицию для последнего действия трагедии.

Меня это удивило, потому что только победитель ночует на позициях противника. Когда я спросила объяснение у князя Петра, он мне ответил:

– Это правда, но предположимте, что я захотел помешать Ожаровскому войти в эту гостиную, что он даже выколол мне глаз, но если он не войдет в Малахитовую гостиную, победа будет принадлежать мне. Настоящая цель движения – победа. Сбить противника с позиции, которая ничего не дает, не есть еще победа.

Тогда Ожаровский сказал:

– Наполеон был прекрасен при Ватерлоо, он сделал более, чем возможно. О сражении судят по результату, но, как военное дело, Ватерлоо было превосходно.

– Я не верю в измену Груши, – сказал затем Волконский, – это басня.

Князь Василий[113] отвечал:

– Обвиняли в измене Дюмурье, Моро и Бернадотта. Во времена революции всякий генерал, которого постигла неудача, считался изменником. Говорили также, что республиканские войска сражались из-за свободы. Это вздор; во-первых, потому, что войска всегда охотно сражаются, а во-вторых, не будь кадров королевских войск, наскоро собранные рекруты никогда не были бы в состоянии совершить такие походы. Что же касается измен и обвинений, то это все та же старая история карфагенских генералов: их даже убивали, когда они бывали побеждены.

Моден проворчал:

– Как мы тогда подражали римлянам, так они подражали карфагенянам. Это совершенно то, что делалось в Риме: Вар, отдай мне мои легионы.

– Какой вы классик, Моден, – сказал ему Ожаровский, – впрочем, есть доля правды в том, что вы говорите.

Князь Трубецкой заметил:

– Англичане также обвинили и даже судили адмиралов, которые потерпели поражение во времена Георгов. Барятинский[114] передавал мне, что ему говорили, что тории и виги как бы дрались между собою адмиралами и генералами. Обвиняли даже лорда Норта, что он, желая избавиться от неспособных вигов и раздражавших его ториев, отсылал их в Канаду.

– Среди военных всегда будет зависть; это существует со времен «Илиады», – проговорил Ожаровский. – Это похоже на польские сеймы. Немало хлопот было Наполеону с его маршалами и генералами. Он дарил герцогства и княжества, чтобы зажать им рты, награждал даже титулами этих республиканцев! Он разрезал Европу, как пирог, и создал королевства.

Князь Петр отвечал Модену:

– А когда король такого королевства действовал как король относительно своих подданных, Наполеон жаловался, что ему изменили. Он обвинял короля Жозефа, Мюрата, даже всех своих братьев.

– Единственный человек, которого он не хотел сделать королем, был королем, – это Бернадотт, – сказал Жуковский.

На это князь Петр заметил:

– И даже очень хорошим королем. Кроме того, он настоящий воин и очень умный дипломат. Даву был человек с большими достоинствами, гораздо значительнее и Келлермана и Массена, но все они бледнеют пред ним. Наполеон был гениален во всем, он ослеплял. Я удивлялся, когда слушал его. Какая разница между ним и Талейраном, который был главным образом ловок.

Жуковский сказал мне шепотом:

– Разница между гением и умом та же, что между Пушкиным и Крыловым. Но Пушкин и умен, и гениален.

Князь Петр спросил его, отчего я засмеялась.

Я отвечала:

– Оттого, что Жуковский мне объяснил разницу между гением и умом.

– Хотите знать разницу между хорошим полководцем и хорошим генералом? – спросил меня князь Павел Киселев.

Я отвечала, что хочу.

– Полководец называется Наполеоном, Юлием Цезарем, Помпеем, Аннибалом, Мальборо, Тюреном, Конде, Суворовым, а хорошими генералами – все мы.

– Полководцами были – Кутузов, Багратион и Барклай, – сказал Волконский.

– Барклай? – спросил Чернышев, удивленный мнением Волконского.

Тот ему ответил:

– Да, и ему воздадут должное; он заслужил свое место перед Казанским собором.

Я отправилась ужинать за тот стол, где важно расселся Жуковский. Он был очень голоден.

– Надо передать этот важный разговор Пушкину, – сказал мне Жуковский, – и главным образом конец, так как он восхищается благородством Барклая.

Я обещала ему записать; это был настоящий урок военной истории.

Меня заинтересовал военный разговор, и я спросила у Киселева его мнение о Фридрихе Великом. Это его удивило, и он спросил: отчего этот вопрос меня интересует? Я ответила:

– Потому что в царствование Елизаветы мы победили его, а он слыл за великого полководца.

– Мы также победили и Карла XII, – возразил Киселев, – и Наполеона еще до Веллингтона; мы воспользовались уроками. Карл XII нас победил, но зато Петр Великий тогда научился военному искусству; что было суждено России, то и должно было случиться. Как творческий гений, по-своему, Петр Великий выше Наполеона, так как Петр не имел ни его образования, ни того положения, которое революция создала для Бонапарта. Только военный генерал мог в то время захватить власть, и об этом мечтало несколько человек: Дюмурье и другие. Это носилось в воздухе.

– А что вы думаете о Карле XII?

– Он гораздо ниже Густава Адольфа. Он уничтожил то, что Густав Адольф создал в Швеции. Это рубака, солдат, иной раз совершенно сумасшедший; он опоздал родиться: это человек XIII века, Петр же Великий по своим идеям был на сто лет впереди своего века… Настоящий гений!

– А Фридрих Великий?

– Ума в избытке, характер легкий, принципов не хватало и на двадцать четыре часа. Натура антипатичная, но он создал военную Пруссию, и она останется военной; это вошло в ее плоть и кровь.

– Мы ее разбили!

– Это восхищает вас?

– Да, потому что это случилось в царствование женщины.

Киселев расхохотался и сказал мне:

– Женские царствования часто бывали славны. Елизавета Английская, наша Елизавета, Екатерина – по-моему, блестящие царствования. Слава Екатерины немного затемняет Елизавету Петровну, но ей воздадут должное; Россия процветала в ее время…

Государь заметил, что я разговариваю в углу с Киселевым, и подошел к нам, осведомился о предмете нашей беседы, много смеялся, когда Киселев все рассказал ему, и сказал мне:

– Я не подозревал в вас военного человека.

– Отец мой находился под начальством Потемкина при Измаиле, Ваше Величество, и под начальством Суворова под Очаковом, а дед мой Лорер сражался на Кавказе во времена Цицианова.

– Причины прекрасные, тем более что ваш отец был георгиевским кавалером, а дед ваш Цицианов был двоюродным братом знаменитого генерала. Но я надеюсь, что вы не любите войну? Я ненавижу ее; это остаток варварства, самая грустная необходимость, и я никогда не мог понять Наполеона. Если бы он остановился до 1812 года, то, по моему мнению, он выказал бы больше гениальности. Надо уметь останавливаться вовремя; уметь ограничить себя – большая мудрость.

Как только он отпустил меня, я скорее убежала к себе, чтобы записать все это; все для «Феникса» Sweet William’a.

* * *

Я спрашивала Великого Князя Михаила, что он думает о Наполеоне и Бернадотте. Он ответил мне:

– Бернадотт не любил Наполеона, но все-таки давал ему хорошие советы; после Эрфурта и Тильзита величие вскружило голову Наполеону. Мне часто вспоминается одно замечание моей матери: думая об этом человеке, и необыкновенном и даже сумасбродном, она говорила: «Только на высотах и является головокружение». У Наполеона не хватало правильности в суждениях, здравого смысла и умеренности. У Петра Великого, у Императрицы Екатерины – моей бабушки был верный взгляд и удивительный здравый смысл. При поражениях Наполеон никогда не терял головы, но победы, особенно Йенская, совершенно вскружили ему голову. Он даже с королевой Луизой поступил как выскочка; он был мелок в победе. Вы слишком молоды, чтобы знать все это, но он оскорбил королеву, женщину в королеве.

Я спросила, может ли он мне сказать, что думал покойный Государь о Наполеоне. Он отвечал мне:

– Государь был ослеплен его гением, его умом, но его коробило от того, как Наполеон обращался с побежденными; великодушие Государя было возмущено. Представьте себе: он забрал себе в голову жениться на моей сестре Екатерине; сестре Анне и пятнадцати лет тогда не было (в Эрфурте, в Тильзите). Конечно, Государь ответил ему правду, то есть что только от нашей матери зависят браки ее дочерей. Это была и правда, и вежливая манера ответа. Впрочем, эпоха политических браков уже миновала, а у Государя не было средневековых понятий, ему это было противно. Когда он возвратился, он все рассказал Великой Княжне Екатерине. Она ему ответила: «Я выйду замуж за двоюродного брата, за принца Ольденбургского. Теперь я решила». Она не любила Ольденбургского, а чувствовала к нему только дружеское уважение, но ей было страшно, что Наполеон будет из-за нее делать неприятности России, так как в Париже она слыла очаровательной красавицей; там воспроизвели даже ее портрет. Уверяли, что она очень нравится Наполеону. Государь ездил в Мальмезон повидаться с несчастной Императрицей Жозефиной. У нее уже болело горло, но она непременно хотела показать ему сад. Государь должен был опять приехать навестить ее, но два дня спустя после этого визита она умерла от ангины. Развод принес несчастье Наполеону; с ним он потерял единственное существо, которое еще говорило ему правду и искренне любило его. Талейран уговорил его жениться на эрцгерцогине, но это ни к чему не привело. Впрочем, в Вене Наполеон был такой же грубый, как и в Пруссии. У него закружилась голова от величия и высоты. Бернадотт предвидел это. Они не любили друг друга, но Бернадотт был преданнее Наполеону, чем Талейран; последний ненавидел его, и это чувствовалось. Я считаю Талейрана гораздо нечестнее относительно Наполеона, чем Моро, потому что он служил империи и интриговал против того, кому служил. Нельзя быть преданным человеку, которого ненавидишь; тогда уж лучше порвать с ним отношения. Государь отлично понял, что такое Талейран; он видел его в Эрфурте и Тильзите. Он мог судить о них обоих, особенно после разговора с глазу на глаз с каждым из них. Государь был гораздо дальновиднее, чем они думали. Потому-то он и не доверился Талейрану, точно так же, как в 1814 и 1815 годах. Но в 1814 и 1815 годах Государю казался возможным и законным для Франции только Людовик XVIII. Даже подумывали о сыне Филиппа Эгалите, но только не Государь. Людовик XVIII был большим скептиком, так же как и Талейран. В конце концов, из двоих – министра и Наполеона – последний был менее антипатичен моему брату, чем первый. Наполеон хитер, а тот прямо нечестный. Ненавидеть человека и служить ему, обманывая его, – гнусно. По-моему, даже революционер лучше. Нельзя было говорить, что служишь Франции, а не Наполеону, так как Наполеон был всем во Франции и, конечно, служили ему.

Пушкин присутствовал при этом разговоре и попросил меня расспросить Великого Князя; он думал, что самому ему нельзя расспрашивать. А с моей стороны это ни к чему не обязывало. Великий Князь знает, что я люблю расспрашивать об исторических событиях и о войнах Наполеона.

Тогда Великий Князь сказал Пушкину:

– Вы написали прекрасные стихи на смерть Наполеона, прекрасные и верные. Если бы он положился на великодушие Государя, он бы не отправился умирать на остров Св. Елены. Наполеон сказал о моем брате, что он был «византиец», но около него был настоящий византиец экс-епискон Отэнский, великий курфюрст, князь Беневентский – Талейран.

– Он был таким же епископом, как Гонди кардинал Ретц, – сказал Пушкин, – они удивительно похожи.

– Правда, – заметил Великий Князь, – это мне не приходило в голову… Во всяком случае, у них были одинаковые взгляды на религию и политику.

Затем Пушкин спросил:

– Что могли бы сделать с Наполеоном в России? Трудно было бы найти ему помещение. Нельзя было посадить его ни на Эльбу, ни даже на Корсику.

– Да, трудно было бы поместить его, – сказал улыбаясь Великий Князь. – Можно бы оставить ему жену и сына, хотя бы сына. Мы могли бы отправить его на Кавказ драться с черкесами. Во всяком случае, было бы оригинально иметь на русской службе «солнце Аустерлица».

Пушкин спросил: кто была m-me Талейран? Великий Князь ответил, что она английская креолка, разведенная, очень красивая и довольно легкомысленная. Говорили, что Наполеон заставил Талейрана на ней жениться.

Затем Великий Князь очень хвалил королеву Луизу, Штейна, Горденберга, Йорка, к которому, как и к Барклаю, были очень несправедливы.

Он говорил о Шарнгорсте и прибавил:

– Меттерних ненавидел Наполеона, он не поддался ему в Дрездене. Татищев рассказывал сцену, происшедшую в Дрездене, в Японском дворце. В 1813 году надо было заключить мир; все генералы это чувствовали. Меттерних приехал в Дрезден. В приемной зале его ждал генеральный штаб, его умоляли уговорить Наполеона поставить возможные условия мира. Меттерних обратился к Бертье и сказал: «Отчего вы не скажете все это ему самому?»

Бертье пожал плечами и сказал с раздражением: «Сказать ему? Это больше невозможно; он не слушает, а только кричит».

«Надо дать ему покричать, – ответил Меттерних, – а потом доказать ему, что он ошибается».

«Попробуйте», – последовал ответ.

Меттерних привез с собою очень хороший проект договора. Когда Наполеон прочел его, он разозлился, закричал, затопал ногами и объявил, что его войска теперь лучше, чем когда-либо. Меттерних ответил ему: «Ваше Величество изволили потерять немало старого войска в России».

Наполеон вздохнул и сказал: «Увы! Моих гренадеров нет больше! Только их я и жалею. К остальным, так же как и к союзным войскам, я равнодушен; это – пушечное мясо!»

На площади происходило ученье. Меттерних открыл окно и сказал: «Ваше Величество, желаете, чтобы я передал им ваше мнение?»

Наполеон расхохотался, взял договор и сказал, что он напишет контрпроект. В сущности, этот контрпроект был гораздо менее благоприятный. Его просматривали втроем: Наполеон, Бертье и Меттерних. Уходя, Бертье сказал князю: «Он взял две трети того, что просили вы, а то, что прибавил сам, менее благоприятно. Но это его проект, он диктовал его всю ночь. Кажется, он сходит с ума; он требует, прежде всего, чтобы исполнялась его воля и на земле и на небесах».

– Она не исполнялась уже после Лейпцига и Дрездена, – заметил Пушкин.

Великий Князь улыбнулся и сказал:

– Как многие ему изменили в несчастье! Я очень уважаю Раппа, Рустана и Маршана за то, что они поехали за ним на Св. Елену. Наполеон вызывал увлечение, восторг, но любовь никогда. У него не было благородного величия в победах; это омрачило его славу и даже дало ему замашки выскочки. Он никогда не мог забыть, что он поручик Бонапарт, ставший императором. Один принц Евгений остался ему верен; это был благородный человек, рыцарь.

Пушкин был в восторге от этого разговора и советовал мне записать его. Он говорил, что я даже запоминаю слова, а не только вещи и события. У него самого удивительная память, особенно на стихи; прозу он, по его словам, запоминает хуже. Как только есть размер, рифма, – слова укладываются в его голове. Он говорил мне: «Они устанавливаются в ряды, как солдаты на параде».

Какой он оригинальный! Я уверена, что он и думает, и сны видит в стихах.

Великий Князь говорил со мной о Гоголе; он прозвал его «Малоросс, прирученный Доньей Соль».

Он находит в нем много юмора, оригинальности, веселости, а также поэзии.

* * *

Вчера вечером у меня были гости. Говорили о школах, о Песталоцци, о Фенелоне, о Великом Дофине, о Сен-Сире, о Бецком[115], о m-me де Ментенон. Жуковский восхищается Фенелоном. Великий Князь сказал: «В m-me де Ментенон было больше педантизма, чем набожности. Но что за властная женщина!» Он рассказывал о приезде Петра Великого в Сен-Сир; m-me де Ментенон была в постели, Петр отдернул занавеску, посмотрел на нее, ничего не сказал, поклонился и уехал. Визит к маленькому королю очень любопытен. Петр поцеловал его и посадил к себе на колени. Он играл с ним и не разговаривал с регентом, чтобы показать, что он приехал к королю. Для Петра было приготовлено кресло, ниже кресла короля. Петр разрешил этот вопрос тем, что посадил короля к себе на колени. Великий Князь заметил: «Он был очень тонок, несмотря на простоту внешних приемов». Затем он рассказал, что генерал Je[116], возвратясь из Парижа (после 1815 года), так рассказывал о своих впечатлениях: я был в Fontain-bleue, видел портреты m-me La-Volière, m-me de-Maintenant, mademoiselle Valentino и m-me Ventradour.

Кн. Александр Николаевич Голицын рассказал Великому Князю подробности посещения Государем Овэна[117]. Покойный Император послал его в Ланарк; философ произвел громадное впечатление на Николая Павловича, и сам Овэн был поражен им. Он сказал о Государе: «Он создан, чтобы повелевать». Это было в 1814 году, и никто еще не подозревал, что он будет царствовать когда-нибудь. Константин Павлович тогда еще не отказывался от престола и еще не был женат на кн. Lowicz.

Только по возвращении из Англии Сперанский и кн. Голицын заговорили о Ланкастерском обучении. До тех пор у нас была принята главным образом система Песталоцци. В России были школы двух систем: английской и немецкой. Их ввели и в военных поселениях Аракчеева. Великий Князь Михаил не любил Аракчеева. Государь тоже отдалил его от себя. После убийства Настасьи Минкиной Аракчеев точно с ума сошел: он превратился в хищного зверя.

Говорили также о бунте в военных поселениях. Солдаты неистовствовали, потому что были наконец выведены из терпения и обезумели.

* * *

Государыня была слишком утомлена[118]; вечера не было. Мы[119] воспользовались этим, чтобы пригласить Жуковского, так как m-me Гирт обещала привезти к нам своего друга, баронессу Клебек, а баронесса должна была спеть Жуковскому его любимую арию: Land meiner seligslen Gefühle («Страна моих блаженнейших чувств» [нем.]).

Мне кажется, что этот романс Вейхрауха напоминает Жуковскому его идеальную кузину М.М. Во время пения вошел Пушкин. Он был у Sweet William’a[120] и узнал, что тот у нас. Пушкин вошел и сказал:

– Не принимайте меня как татарина! Жуковскому – все преимущества. Его одного приглашают; я тоже люблю музыку!

Пушкин рассказывал нам о Тане из московского табора, рассказывал, как он плакал, слушая ее, как ездил в табор есть блины. Он спросил меня, прислал ли мне его друг Нащокин те романсы, которые мы должны были пустить в ход? Он попросил баронессу Клебек спеть «Красный сарафан» Цыганова. Пушкин очень любит этот романс.

– Он, конечно, напоминает тебе Тригорское и Евпраксию? – спросил его Жуковский.

– Нисколько, – ответил Пушкин, – он напоминает мне один вечер в Москве, где была и моя жена; я уже был влюблен, и мне очень хотелось сказать ей: «Не говорите вашей матушке того, что говорит в этом романсе девушка своей матери, потому что если вы не выйдете за меня, я уйду в святогорские монахи, не буду писать стихов и русские хрестоматии очень много потеряют от этого… Вы же, как Татьяна, выйдете замуж за генерала, и он будет гораздо ревнивее, чем я».

– И ты сказал? – спросил его Жуковский.

– Нет, – ответил Пушкин, – побоялся… Впрочем, она тогда так ласково посмотрела на меня, что во мне зародилась надежда…

М-me Гирт показала Пушкину старую немецко-штирийскую песню, которую она принесла мне. Слова ее очаровали Пушкина:

Das macht es hat die Nachtigall

Zu Tode Sich gesungen,

Von all dem Lieder Schale —

Ist ihr das Herz zersprungen.

(Что с тобой, соловушко, стряслось?

Пел так упоенно ты и сладко,

Выплеснул все песни без остатка —

Сердце у тебя разорвалось

[пер. с нем. К. Ковальджи].)

M-me Гирт рассказала Пушкину, что эта штирийская песня очень нравилась Бетховену и что он написал «Филомелу» на эти слова. Затем она заиграла «Филомелу». Пушкин попросил ее повторить последние такты и сказал:

– Вот где сердце бедного соловья разрывается от песни? Это прелестно и верно!

М-me Гирт и m-lle Клебек были поражены его беседой и музыкальным чутьем.

* * *

Пушкин оставил у меня стихи для передачи Его Величеству. Он написал поэму под названием «Стенька Разин». Государь встретил Пушкина в Летнем саду и приказал ему передать эти стихи мне. Они много беседовали. Он сообщил Пушкину, что Пугачев рассказывал своим казакам, будто бы Петр Великий пожелал поклониться праху Стеньки Разина и для этого велел вскрыть его курган. Это вымысел: Разин был четвертован, и так как народ считал его колдуном, то труп Стеньки был сожжен и прах рассеян. Говорят, что Пугачев зарыл в землю деньги. Их и до сих пор разыскивают в той местности. Его Величество сказал: «Если это правда, – значит, он был скуп, и, значит, его можно было бы подкупить». Они также говорили об Отрепьеве. Пушкин верит в рассказ Карамзина, Государь же сомневается, чтобы он мог сыграть роль самозванца: его слишком хорошо знали в Москве, и если б спасли Димитрия, то его предъявили бы до избрания Годунова, так как хотели избрать даже вдову царя Федора. Ребенка отвели бы к Ирине, Дума ненавидела Годунова, его избрал патриарх Иов. Государь полагает, что король польский знал, кто был Димитрий. Он был белокурый. Иван IV был совершенно смуглый. Второй Тушинский Вор был смуглый, хромой, пьяница и без всякого образования. Первый самозванец был образован, знал польский язык, даже латынь, чего не знали ни Отрепьев, ни Тушинский Вор.

* * *

Старуха X. сказала Великому Князю Михаилу Павловичу:

– Я не хочу умереть внезапно, потому что не желаю явиться на небо запыхавшись и растерянною, а я хочу обратиться к Господу Богу с четырьмя вопросами: кто были самозванцы? Кто был «Железная Маска»? Был ли Шевалье д’Эон мужчиной или женщиной и был ли Людовик XVII похищен из Темпля? Говорят, что его унесли в бельевой корзинке. М-me де Турцель этого не знала, когда я с нею виделась.

– Разве вы уверены, что попадете в рай? – спросил ее Великий Князь.

Старуха обиделась и очень кисло ответила:

– Неужели вы думаете, что я рождена для того, чтобы сидеть и ждать в чистилище?

X. еще прежних времен: она настоящая вольтерианка, хотя и ходит к обедне. Пушкин много разговаривает со старушкой X. Она ему рассказывает невозможные истории про доброе старое время, про Потемкина, Суворова, княжну Д., за которой ухаживал Потемкин, про всех фаворитов и всю историю их.

Вяземский сообщил мне одну остроту Императрицы Екатерины. Однажды Императрице представлялся прибывший из провинции малоизвестный и очень старый генерал. «Я вас еще не знаю», – сказала она ему. «Я также не знал Вашего Величества». – «Что же делать, – отвечала Екатерина Великая, – я ведь не более как бедная вдова, откуда вам меня знать». Это мило. На днях говорили про Императрицу Елизавету Петровну. Она хотела выйти замуж за Людовика XV, который был гораздо моложе ее. Говорят, будто бы она велела поставить императорскую корону на купол церкви, в которой она в Москве венчалась с Алексеем Разумовским, и что корона существует там и до сих пор. Впоследствии Разумовский сжег акт о венчании. Он был человек оригинальный, умный, нечестолюбивый, истинный патриот, очень тонкий и в то же время с сильным характером. Эти подробности рассказал мне Пушкин. Он видел в Москве эту церковь. Он говорил про нее с Его Величеством, который хвалил Разумовского, говорил о сожженном акте о венчании и прибавил: «Разумовский был благородный человек». Кроме того, Государь просил Пушкина прочитать ему «Стансы»[121], говорил про Якова Долгорукова, относительно которого Голиков ошибся в своих воспоминаниях. Это сообщил Государю Голицын. Голиков не любил Як. Долгорукова. Государь также посоветовал Пушкину прочитать все воспоминания того времени о Петре Великом и его дневник. Он прочел все это, так же как и архив, осмотрел и проекты, между прочим, проект канала между Волгой и Доном. Государь хочет прорыть этот канал. Он восторгается Петром Великим. Он говорил о его сотрудниках: Брюсе, Репнине, Меншикове и других. Затем он говорил о деле Волынского и Бирона, о Потемкине, Суворове и даже о валдайских горячих ключах, открытых в XIV столетии настоятелем монастыря. Эти ключи находятся невдалеке от монастыря, где некоторое время покоился Тихон Задонский[122]. Пушкин был поражен памятью Государя, всем, что он знает и что читал о царе Алексее Михайловиче и Петре I. Искра говорил с ним, наконец, о царевиче Алексее. Государь сказал ему: «Этот несчастный юноша был негодяй. Прочти письмо Петра Великого к своему сыну; он пожертвовал им для России, долг Государя повелел ему это. Страна, которой управляешь, должна быть дороже семьи. Царь Алексей Михайлович, – прибавил Государь, – подготовил царствование Петра Великого. Петр следовал уже по данному направлению. Восторжествуй царевна Софья, Россия пропала бы!» Пушкин сказал Государю, что он хочет написать трагедию из жизни царевны Софьи. Государь обещал разрешить ему доступ в кремлевские архивы, даже в секретные, где хранятся дела, касающиеся Стрелецкого бунта. Государь говорил с ним про Годунова, которого порицал за крепостное право, совершенно бесполезное для поднятия земледелия. Он не разделяет мнения Карамзина о необходимости этой меры в XVII столетии. Он сожалеет, что Михаил Федорович его не уничтожил, и одобряет правителя Д. Трубецкого, который хотел уничтожить крепостное право, говоря, что у него был правильный и разумный взгляд. Государь желает выкупить крепостных, но представляются большие затруднения, потому что при этом мелкие помещики будут разорены. Он много об этом думает. Он считает, что английский сквайр (squire) полезен, а у нас они заменяют третье сословие (sic). Его Величество говорил также о прежней русской буржуазии. Он очень восторгается Кузьмой Мининым гораздо более, чем Пожарским, который был прежде всего вояка. Он сказал Пушкину, что Скопин-Шуйский, прозванный народом Отцом Отечества, может годиться для трагедии; рассказал, что и жену Василия Шуйского обвиняли в отравлении Скопина. Затем Государь сказал Пушкину: «Ржевский – герой; он пожертвовал собственною жизнью для Ляпунова, хотя ненавидел его; он считал его нужным для отечества. Вот тебе еще тема для трагедии». Потом Государь говорил о Петре I, выражая сожаление, что он сохранил крепостное право, существовавшее тогда в Германии, откуда Петр Великий позаимствовал много хорошего и много дурного. Когда Петр Великий советовался с Лейбницем, составлявшим Табель о рангах, этот великий философ ни одним словом не высказался против крепостного нрава[123]. Императрица Екатерина советовалась с другим философом, Дидро, написавшим проект конституции и воспоминания. По мнению Государя, Екатерина II сделала крупную ошибку, закрепостив крестьян в Украйне. Государь кончил словами: «Философы не научат царствовать. Моя бабка была умнее этих краснобаев в тех случаях, когда она слушалась своего сердца и здравого смысла. Но в те времена все ловились на их фразы. Они советовали ей освободить крестьян без наделов; это – безумие».

Пушкин был на седьмом небе, что случайно утром встретил Государя в Летнем саду. Он шел вдоль Фонтанки между Петровским дворцом и Цепным мостом. Увидев Пушкина, Государь подозвал его и сказал: «Поговорим!» В саду никого не было. В разговоре Его Величество сказал ему: «Ты знаешь, что я всегда гуляю рано утром и здесь ты меня часто будешь встречать, – но это между нами». Пушкин понял и после этого встречал Государя несколько раз (все случайно). Вернувшись домой, он записывал их разговоры. Пушкин считал долгом чести доложить об этом Государю и обещал перед смертью сжечь эти заметки. Государь ответил: «Ты умрешь после меня, ты молод, но во всяком случае благодарю тебя. Про наши беседы говори только с людьми верными, например с Жуковским. Иначе скажут, что ты хочешь влезть ко мне в доверие, что ты ищешь милостей и хочешь интриговать, а это тебе повредит. Я знаю, что у тебя намерения хорошие, но у тебя есть недоброжелатели. Всех тех, с кем я разговариваю и кого отличаю, считают интриганами. Мне известно все, что говорят». Пушкин разрешил мне записать все, что он мне рассказал, прося никому об этом не говорить, кроме Жуковского, которому он сам все говорит. Я знаю, что при дворе и в свете много завистников, я, конечно, буду молчать обо всем, что Пушкин рассказывает мне про свои встречи с Его Величеством. Государь рассказал ему также, что царевич Алексей похоронен в крепости, в той части, которая называется Алексеевским равелином. Иоанн Антонович, сын правительницы Анны Леопольдовны, похоронен там же. Он был совершеннейший идиот и никогда не мог бы царствовать. Он был даже глупее слабоумного брата Петра I (Ивана V). Он сначала был заключен в Шлиссельбургской крепости, но умер в Петербурге. Его отец, Антон Ульрих Брауншвейгский, и его сестры, совершенно неразвитые, жили в Коле, окруженные карлицами и служанками. Глюк, лютеранский пастор, состоявший при них, оставил свои мемуары, они хранятся в архиве. Пушкин сообщил Его Величеству, что о них сочинен роман и что можно было бы напечатать эти мемуары. «К чему, – ответил Государь, – они не представляют никакого исторического интереса, не более чем записки так называемой княжны Таракановой[124]. Она также была заключена в Шлиссельбурге, а умерла в Петербурге и похоронена в крепости». Пушкин спросил у Его Величества: кто она такая? Его Величество рассказал, что, по судебным документам, девушка эта не могла быть дочерью Императрицы Елизаветы Петровны, так как была слишком молода; она была простого звания, родилась во Франкфурте. Потом она сделалась любовницей знаменитого барона Тренка-Пандура. Впоследствии она содержала игорный дом в Венеции и стала выдавать себя за дочь Императрицы, чтобы выманивать деньги. Она была недурна собой, большая интриганка и без образования. В Болонье, во Флоренции, а потом в Пизе ей удалось многих одурачить. Императрица Елизавета Петровна имела двух детей от Разумовского: сына, умершего ребенком, и дочь, поступившую в Москве, до женитьбы Петра III, в монастырь. Она умерла уже не в молодых годах, не пожелав, вследствие несчастной любви, выйти замуж. Она завещала монастырю имение, подаренное Императрицей. Елизавета Петровна была очень набожна. Императрица Екатерина видела эту монахиню, умершую уже после истории с Таракановой. Впрочем, эта дочь Елизаветы Петровны не имела бы никакого права на престол. Авантюристка Тараканова была совсем молодая женщина, а дочь Елизаветы и Разумовского была гораздо старше. Рассказывали, что эта девушка, которая себя называла Амалией Шейнфельс, утонула в каземате, во время наводнения. Это неверно, так как во время наводнения она находилась в Шлиссельбурге. Пушкин говорит, что из всех этих подробностей видно, что тут было просто желание выманивать деньги. Воображали, что Россия выкупит Тараканову, которая была агентом каких-нибудь разорившихся авантюристов. Тут был замешан брат Пандура-Тренка. Орлов увез ее в Ливорно, а Австрия в свою очередь засадила второго Тренка[125]. Пушкин читал их мемуары. Государь говорил ему про Волынского. Это был человек способный, но дурно окруженный; он имел известные взгляды, идеи, но был резок и непоследователен. Бирон отличался хитростью, постыдными пороками, страшною алчностью, холодною жестокостью и ненавистью к русским. Он был спесив, как все выскочки. Он ненавидел Россию, смекнул, что Волынский проник в его замыслы, и опасался прав Елизаветы Петровны на престол при содействии русской партии. Правительница была недалека, а муж ее, отличавшийся глупостью, тем не менее ненавидел Бирона, который обращался с ним очень скверно. Его Величество говорил также о Соловецких застенках, которые он велел заделать; они были ужасны. Интересная подробность, касающаяся крепостных синодиков. В крепости служат панихиды по царевиче Алексее и Иоанне Антоновиче и даже по Таракановой в день именин их.

– Мне очень хотелось бы знать, поминают ли также пятерых декабристов? – сказал мне Пушкин.

Я спросила об этом Великого Князя Михаила Павловича, который отвечал мне: «Само собою разумеется, как и всех других». Я передала это Пушкину. Он признался мне, что он всегда служил панихиду по декабристам в день именин их, но что не хочет говорить об этом, так как уверен, что его обвинили бы в желании выставлять напоказ свою религиозность, а это надо делать втихомолку. Я похвалила его за скромность.

* * *

На днях Его Величество говорил Пушкину о Сперанском, которого Пушкин не любит. Государь, по восшествии на престол, вновь приблизил его, но ненадолго. Пушкин сказал Государю, что Сперанский был, конечно, человек умный, но с понятиями XVIII столетия и идеолог.

– Это совершенно верно, – ответил Его Величество, – я ошибся относительно него.

Сперанский был женат на англичанке и пропитался протестантскими воззрениями.

Государь и Пушкин говорили об адмирале Мордвинове, которого Государь очень уважает, это человек с характером. Говорили также об адмирале Чичагове[126], человеке умном, но не представляющем собою выдающегося характера, Великий Князь сказал Пушкину:

– Ни брат, ни я – мы никогда не были под обаянием Аракчеева. К сожалению, Император Александр Павлович слишком много доверялся ему. Я помню, что старик Державин относился к нему недоверчиво.

Державин был честнейший человек и был прекрасным министром юстиции. Он не особенно высоко ставил Сперанского как законоведа. Вернувшись из ревизии, вызванной жалобою виленских евреев, Державин имел продолжительный разговор с покойным Государем. Дело это, может быть, отчасти было причиной немилости к графу Сперанскому. Немилость Государя к нему приписывали Аракчееву, а также Магницкому. Покойный Государь был очень скрытен. Он никогда не откровенничал, но нет сомнения, что с этого времени расположение его к гр. Сперанскому стало ослабевать, несмотря на все усилия кн. А.Н. Голицына. Впрочем, немилости содействовала и история с хлыстами. Это странное дело. Я слышала, что говорил об этом доктор Рюль г-же Ховен. Он рассказывал, что у них собрания бывали в старом Михайловском дворце, у г-жи Буксгевден, матери Татариновой[127]. Попов, секретарь кн. Алекс. Ник. Голицына, посещал одно время эти собрания вместе со Сперанским. Пушкин говорит, что его учитель Пилецкий принадлежал к этой секте, как и художник Боровиковский. Для людей образованных это просто безумие! К этой же секте принадлежали, между прочим, несколько придворных лакеев, даже священник, диакон, придворные певчие и дьячки. У г-жи Ховен была горничная хлыстовка, и, когда закрыли молельню купца Ненастьева и дочери его, она точно обезумела от гнева и проклинала всех. Лакей Попова сообщил митрополиту Серафиму о том, что дочь Попова[128] сидела под замком у Татариновой. Я видела эту Попову в Смольном, так как Императрица ее там приютила; она была в ужасно нервном состоянии. Рюль рассказывал, каким образом открыли правду. Государь находился вечером у Марии Феодоровны, когда ему доложили о приезде митрополита, от которого он узнал то, что сообщал лакей. Послали за полицеймейстером Горголи. Арендт, Рюль и камер-юнкера Императрицы Марии Феодоровны отправились в карете с Горголи. Окружили дом, находящийся невдалеке от 7-й версты[129], где дом умалишенных. Вошли и застали хлыстов на молитве. Две старшие дочери Попова были там. Спросили, где же младшая, и произвели в доме обыск. Она была заперта в погребе, полуживая от изнурения и до такой степени слабая, что опасались за ее жизнь. Ее отвезли в Смольный, где на другой день ее посетила Императрица. Она все рассказала, она ужасно боялась Татариновой. Говорят, что взгляд Татариновой приводил людей в оцепенение; Арендт и Рюль говорили, что она их магнетизировала. Она уверяла, что своим взглядом излечивала горбатых[130].

* * *

Кошет[131] провела у меня вечер и рассказывала о привидениях. Она утверждает, что существует всадник, который проскакивает в галоп по дворцовому двору в Царском Селе. Он появляется со времен Елизаветы Петровны и всегда предрекает какое-нибудь несчастье. Его конь падает у главной решетки. Его видят, слышат галоп, и вдруг он исчезает. Она клянется, что всадника видели накануне смерти Екатерины, Павла и покойного Государя. В Гатчине появляется человек с сабельною раною в груди. Х.Х. клянется, что видел его в коридорах. Императрица рассказывала мне историю «Белой женщины». Она из предков Гогенцоллернов, некая графиня Берта фон Орламюнде. Раз она явилась в Аморбахе молодой принцессе и сказала ей: «Guten Abend, Ihr Liebenden»[132] («Добрый вечер. Ваше Высочество» [нем.]). Она предрекает смерть в доме Гогенцоллернов. В Петергофе существует гауптвахта, где появляются привидения. Вяземский уверяет, что там назначались свидания. Это та гауптвахта, откуда Екатерина отправилась в Петербург, когда арестовали Петра III в Ораниенбауме. В Ораниенбауме также была гауптвахта, где появлялось привидение, одетое в голштинский мундир. Там тоже было место свиданий. Кошет также верит в монаха, который появляется на террасе у «Самсона» в Петергофе; она уверяет, что этот монах явился покойному Государю перед его отъездом в Таганрог. Когда мы засмеялись, Кошет рассердилась. Тогда Пушкин сказал ей: «Я желал бы видеть Петра Великого, скачущего в светлую ночь верхом по Петрополю. Это было бы чудесно. Как он был бы величествен. Я постоянно об этом мечтаю с тех пор, как Виельгорский рассказал мне про сон Батурина[133], в 1812 году. Голицын передал об этом покойному Государю. Вот это сон!» Одному Пушкину являются такие поэтические, величественные, поразительные видения и такие оригинальные мысли. Кошет перекрестилась и воскликнула: «Спаси меня Боже это увидеть. Как вы меня пугаете. Мы живем так близко от памятника, что мне ночью приснятся ужасы». Кошет была в большом ударе; она нам рассказала, что Ласунский помнит похороны Екатерины и как Павел Петрович велел принести из Александро-Невской Лавры гроб отца своего и также поставить на катафалке. Репнин сказал ему: «Сын казался более взбешенным, чем огорченным, и на всех смотрел свысока. Императрица Мария горько плакала, как и мы. Что за сердечная женщина была эта Екатерина. Вы знаете только о ее уме и о слабостях, а мы знали и сердце ее». Императрица-Мать сказала то же самое Кошет. Несчастный Павел был ненормален. Как только было ветрено, он уже волновался, и m-lle Нелидова поддерживала ему голову. Екатерина умела быть очень великодушной. Она была влюблена в Мамонова, а когда узнала, что он влюбился в княжну Щербатову, то повенчала их, назначив ей приданое. Она скорбела о Мамонове, но не мстила своей сопернице.

Мы рассказали Сверчку, что Великий Князь Михаил Павлович сжег «красные тетради» Императрицы-Матери – дневник, начатый ею еще в Монбельяре и веденный ею до самой смерти. Она приказала в своем завещании «сжечь все, не читая». Государь поручил это Великому Князю. Они не посмели вскрыть ни одной тетради. Это очень благородно! но какая жалость; там было все: путешествие графа и графини дю-Нор и пребывание у Людовика XVI. Равным образом были сожжены и письма короля, королевы, герцогини Ангулемской и королевы Луизы Прусской, так как Императрица отметила те письма, которые можно было прочесть и сохранить.

На днях Его Величество сказал Пушкину:

– Мне хотелось бы, чтобы Нидерландский король подарил мне дом Петра Великого в Саардаме.

– Если он подарит его Вашему Величеству, – ответил Искра, – я попрошусь в дворники.

Государь рассмеялся и сказал:

– Я согласен, а пока я поручаю тебе быть его историографом и разрешаю тебе заниматься в архивах.

Искра ничего лучшего не желает. Он в восторге[134].

* * *

У меня был гр. Моден. Говорили о пребывании Людовика XVIII в Митаве, и граф рассказал мне про герцогиню Ангулемскую следующий случай. Она вообще избегала всякого намека на свое заключение в Темпле и как можно реже говорила об этом. Двор находился в Сен-Клу (кажется, в 1819 году). Герцогиня встретилась в парке с садовником, он ей поклонился, герцогиня пристально взглянула на него и упала в обморок. Пришлось отнести ее в замок. Вечером она послала садовнику денег, а короля просила перевести его на другое место. Вид его слишком расстраивал ее, так как оказалось, что садовник прежде был одним из тюремных сторожей в Темпле и ему случалось мести пол в ее тюрьме. Он обходился с нею очень гуманно и вежливо, никогда не заговаривал с нею и когда встречался наедине, то снимал перед нею шапку; прочие никогда этого не делали и даже садились на единственный стул в ее камере. Герцогиня велела поблагодарить его за гуманное обхождение. Сколько должна была она перестрадать, чтобы после стольких лет взволноваться до такой степени! Великий Князь говорил мне, что Император Александр очень уважал герцога и герцогиню Ангулемских. Он не любил короля Людовика XVIII, бывшего страшным эгоистом, а гр. д’Артуа ему был симпатичен. Талейран внушал ему недоверие. У него был очень тонкий ум, но он был большой циник. В сущности, он предал всех, кому служил: Директорию, Наполеона и Бурбонов.

– Эти господа называются, – сказал мне Великий Князь, – политическими и практическими людьми, а я их зову иначе.

Говорили про г-жу Крюднер. Она познакомилась с Государем после Венского конгресса, в эпоху 100 дней, и видела его раз в Штутгарте, а затем в Гейдельберге. Они долго беседовали, и она последовала за ним в Париж. В 1815 году Меттерних, ненавидевший г-жу Крюднер и не любивший барона Штейна, сделал все возможное, чтобы перессорить их с Государем. Государь не любил Меттерниха и Кастельри, но относился с уважением к его преданности своему отечеству. Если бы не Россия и не посредничество Государя, они в 1815 году разорвали бы Францию на части. Одно время Государь был очарован Наполеоном, но недолго. Уже Император Павел хотел было заключить союз с генералом Бонапарте.

– C’était un diable d’homme (Это не человек, а дьявол [фр.]), – говорил Михаил Павлович, а Меттерних, боявшийся его, недолюбливал Бурбонов.

Веллингтона очень уважали; он был благороден во всем. На Венском конгрессе престарелый князь де Линь походил на привидение из прошлого столетия. Про Екатерину он говорил с благоговением, он не забыл своего пребывания в Петербурге. Поццо ди-Борго был откровенен, не будучи искренним; Блюхер был настоящим капралом и очень недалек. Поццо был даровит. В то время совсем напрасно не отдавали должного генералу Йорку[135]. Английский регент сильно коробил Государя своими рискованными выражениями, он был дурно воспитан. В 1814 году Государь съездил в Мальмезон; он посетил несчастную Жозефину, а два дня спустя она скончалась от жабы. Положение принца Евгения было ужасно, его очень жалели в Вене, его жена была очаровательна, она отличалась чувством собственного достоинства и нравственными качествами.

Я много расспрашивала Великого Князя, потому что все это очень интересует Пушкина; он любит историю и просил меня записывать все, что услышу об исторических лицах и о подробностях, мало известных публике. Он находит, что Великий Князь очень остроумен от природы и что он, не задумываясь, одним словом умеет охарактеризовать человека и, без всякого недоброжелательства, быстро подмечает его слабую сторону.

Затем явился Ланжерон[136], и мы с ним говорили о милом герцоге (Ришелье), который всегда всеми был любим и уважаем. Великий Князь говорит про него: «Это был рыцарь с благородным сердцем и прекрасною душою, и Россия обязана ему процветанием Одессы».

После этого он дразнил Ланжерона его рассеянностью и сказал ему:

– Признайтесь, что вы заперли Государя в вашем рабочем кабинете.

На это Ланжерон ответил:

– Увы, это правда; я уступил мою квартиру Его Величеству, а когда он разрешил мне удалиться, то по привычке уходя запирать кабинет, я повернул ключ, положил его себе в карман и повел гулять моих собак. Через час Государь позвонил. Дверь оказалась запертой; меня искали повсюду и наконец нашли на морском берегу. Я откровенно признался Его Величеству, что я про него совершенно забыл. С обычной добротой и милостью Государь сказал мне: «В другой раз, любезный Ланжерон, хоть доверьте мне ключ».

Говорят, что Император Александр умер от крымской лихорадки, которой он заболел, когда однажды вечером посетил могилу г-жи Крюднер. Она удалилась в Гаспару к своей приятельнице кн. Голицыной. Ее другой верный друг, кн. Мещерская, жила в Криасе. Государь посетил их, а когда возвращался в Гаспару, с ним сделался озноб. Вилье[137] прописал ему хинную корку по совету этих дам, так как в Крыму все страдают лихорадками. Затем Государь очень утомился, и у него сделалась рожа, к чему он был склонен, как и моя мать. Мой отчим говорил мне, что, когда Государь приехал в Таганрог[138], у него сделался сильный припадок лихорадки и рожа возобновилась. Он не был особенно крепкого здоровья.

Я просила Ланжерона не говорить дурно о моем beau-père (отчиме [фр.]) в его присутствии; он зовет его «хромым чертом», это меня смущает.

Затем говорили о княгине Ливен[139], и Великий Князь сказал:

– Я очень люблю Жан-Жака, он скучен, но зато олицетворенное прямодушие.

Рассеянный Ланжерон всегда точно с неба свалится; он обратился к Великому Князю и с негодованием спросил:

– Как, Ваше Высочество, вы любите Жан-Жака, вы находите его достойным уважения, находите в нем прямодушие? Он вовсе не скучный, вы, значит, не читали его «Confessions»! Достойный уважения, это уж слишком!

Великий Князь и Моден разразились хохотом, и Михаил Павлович спросил Ланжерона, о ком говорили.

– Кажется, о Жан-Жаке? – ответил Ланжерон с жеманным видом. – Я совсем не рассеян теперь.

– Да, – ответил Великий Князь, – о Жан-Жаке, но мой Жан-Жак хотя и рыжий (roux), и его даже находят глупым (sot), но все-таки он не Жан-Жак Руссо, а сын нашей доброй княгини Ливен, которая драла меня за уши в детстве и все-таки была обворожительна.

Ланжерон вздохнул:

– Да, ведь в самом деле вы говорили о княгине Ливен, я, кажется, думал о чем-то другом.

– О чем же вы думали? – спросил его Моден.

– Думал о том проклятом ключе; если бы я его потерял, пришлось бы звать слесаря, чтобы открыть дверь, и вся Одесса узнала бы, что я запер Государя. Я прослыл бы за дурака, все бы смеялись надо мной. К счастью, никто ничего не узнал[140].

* * *

Вчера вечером из Лондона приехал курьер и привез известие, что «reform bill» прошел в палате общин[141]. Государь послал за Нессельроде; они долго разговаривали.

Так как я должна была ехать на бал к Лаваль, Императрица позволила мне идти наверх в девять часов, чтобы одеться; она сказала, чтобы я пришла показаться, потому что я надевала подаренное ею платье из розового крепа, вышитого серебром. Государь сказал мне: «Если Пушкин будет на балу, объявите ему, что билль прошел, он думал, что не пройдет». Я приехала на бал очень поздно; в первой же комнате я встретила Пушкина и передала ему поручение Государя. Сверчок сейчас же побежал отыскивать леди Гейтсбери; она ярая тори. Пушкин объявил ей новость и иронически поздравил се. Она рассвирепела и крикнула ему: «Вы такой же ужасный радикал, как Байрон; все поэты радикалы». Это так понравилось Пушкину, что он смеялся до слез. Я танцевала мазурку с «ужасным радикалом».

Английский курьер еще не приехал[142]. Гейтсбери подошел ко мне и спросил меня, что говорил Государь о reform bill’е. Я ответила ему:

– Его Величество не говорит об этом с фрейлинами. Он разговаривал с гр. Нессельроде, а я не интересуюсь политикой.

– Неужели? – сказал Гейтсбери. – Это странно.

Леди Гейтсбери была так озабочена, что забыла разбранить Сесиль (мисс Акорт), танцевавшую мазурку с М., которого леди Гейтсбери, Бог знает за что, ненавидит[143].

* * *

Маленький вечер, интимный и прелестный. Государь очень разговорчив, в отличном настроении и даже весел. Михаил Павлович сказал ему, что следствие над X. кончено; оказалось, что X. оклеветан, в полку не найдено ни беспорядков, ни казнокрадства. Великий Князь сам производил следствие. Офицеры, унтер-офицеры и старые солдаты были возмущены тем, что оклеветали их полковника. Один из старых солдат с шевронами сказал Великому Князю: «Нам завидуют, что у нас такой полковник, и хотят отнять его у нас».

Все это привело Государя в хорошее настроение. Великий Князь провел вечер у Императрицы; министров не было. Нессельроде пришел только на минуту, чтобы прочитать Его Величеству депешу, так как в этот вечер отсылают курьера в Вену и Нессельроде отправился, чтобы отпустить его. Государь пришел к Императрице в 9 часов. Войдя, он сказал ей:

– Сегодня вечером я в отпуску. Могу отдохнуть.

– Тем лучше, – ответила Императрица, – это так редко. Когда К. П., К.Т. и другие у вас, то остаются до самого ужина.

На вечере были: Жуковский, Сесиль Ф.[144] и Виельгорский, пришедший, чтобы читать; я дежурила. Другие фрейлины, родители которых живут не во дворце, ездят к ним, ездят и в театр гораздо чаще меня, так как театр вызывает у меня мигрень; я езжу только на очень хорошие пьесы, а главное, на хорошие оперы[145]. Императрица так добра, что часто спрашивает у дежурной фрейлины: не желает ли она быть свободной вечером, и избавляет ее от вечернего дежурства, а я дежурю так охотно! Я всегда могу позже поехать к Карамзиным или сделать вечер у себя на «чердаке»[146]. Императрица, отпуская меня, часто говорит: «Я полагаю, что вы с Жуковским едете к милым Карамзиным. Пожелайте от меня Екатерине Андреевне всего хорошего».

* * *

Вчера Его Величество заставил меня прочесть строфы из «Евгения Онегина», доверенные мне Пушкиным. Находят, что я читаю хорошо. Государь был доволен чтением, он терпеть не может напыщенности. Он спросил меня:

– Составляют ли эти стихи конец песни? Мне кажется, что последняя песня, которую я читал, была закончена.

– Это наброски, Ваше Величество, – ответила я, – Пушкин только хотел, чтобы вы прочли их на случай, если он напишет еще главу, куда они войдут. Он утверждает, что часто видит во сне стихи и что они одни только и хороши.

Государь улыбнулся:

– Скажите ему от меня, что я прошу его видеть таких снов побольше, так как для русской поэзии это прекрасные сны.

Тогда я сказала:

– Пушкин говорил мне, что русский язык алмаз и что он подходит ко всякого рода поэзии.

Государь опять улыбнулся:

– Алмаз для того, кто умеет его гранить.

Он оставил у себя стихи, чтобы перечитать их.

* * *

Императрица передала мне стихи Пушкина от Государя, уехавшего в Гатчину на чьи-то похороны. Она заставила меня перечитать эти стихи и объяснить то, что нехорошо понимала. Затем она сказала мне, что удивляется, как мало восхищаются талантом Пушкина, что в Германии Шиллер и Гёте прославились очень быстро, а русское общество слишком равнодушно к родной литературе. Она, которая так любит великих немецких поэтов и знает наизусть множество стихов Шиллера и Гёте, была поражена равнодушием окружающих ее людей к русским поэтам. Сесиль тоже была поражена этим, когда приехала в Петербург.

* * *

Сегодня вечером Государь был расположен рассказывать. Не было министров с бумагами, и он отдыхал. Нас было мало, я дежурила вместо Софи[147], – она больна. Жуковский, Сесиль и Виельгорский приглашались каждый вечер zum Tee und Suppe (на чай и ужин [нем.]).

Государь говорил с Жуковским о Веймаре. Он видел Гёте у Марии Павловны.

Императрица сказала ему:

– Черненькая говорила мне как-то, что хотела бы видеть вас вместе с Гёте.

– Почему? – спросил Государь.

– Скажите почему, – прибавила Императрица.

– Потому что у вас античная и классическая голова, – ответила я, – голова Юпитера, а у Гёте также античная и классическая голова; Пушкин говорил мне, что это очень редко встречается.

Государь засмеялся:

– Правда, у меня голова Юпитера? какого же: Громовержца, Капитолийского или Статора? их много!

– Когда Ваше Величество разгневаны, то Громовержца, – ответила я, – а вообще – Капитолийского.

Государь засмеялся еще больше:

– У Гёте в самом деле голова Юпитера Статора, прекрасная голова. Он произвел на меня сильное впечатление своим спокойствием, своим серьезным и безмятежным видом; он внушает почтение своим спокойствием и простыми манерами. Я был еще очень молод, когда увидал его, мне еще не о чем было разговаривать с ним, я слушал старших. Я никогда не слыхал от него ни одной банальной фразы. Он говорил обо всем с оригинальностью гениального человека, человека с собственными, а не заимствованными мыслями. В один из вечеров он рассказал нам о своем свидании с Наполеоном и прибавил, что он был изумлен, когда узнал, что Наполеон читал «Вертера» с удовольствием.

«По-моему, – сказал Гёте, – он должен был только читать „Илиаду“ и „Неистового Роланда“».

Затем Гёте рассказывал, что у Наполеона была классическая голова, что он походил на бюст молодого Августа, а Байрон был похож на греческого бога. У Гёте была копия портрета Байрона еще очень молодого. Он нам показывал его.

– Ваше Величество видели Байрона в Лондоне в 1814 году? – спросил Жуковский.

– Мне его показали в парке; он сидел на скамье. Он поразил меня своей красотой, особенно своими глазами, лбом и ртом. Я прошел мимо скамьи, он встал и поклонился мне. Затем я видел, как он пошел, ужасно хромая, но он был так хорошо сложен, за исключением хромой ноги, что, даже прихрамывая, не был неграциозен. Говорят, он очень страдал от этой ноги. Байрон ненавидел регента, а так как этот принц внушал и мне такое же отвращение, как и моему брату, то Байрон стал мне еще симпатичнее, хотя я и не одобрял его образа жизни. Но и все общество того времени не заслуживало одобрения. Регент не любил никого, даже дочь.

– Расскажите им про тот вечер, когда у вашей сестры говорили о «Вертере», – сказала Императрица.

Государь улыбнулся и согласился.

– Я вижу, что это интересует Вечную Принцессу Жуковского, – сказал он. – Гёте спросил меня, что я думаю о «Страданиях Вертера» и о самом Вертере. Признаюсь, это меня смутило немного. Как в мои года высказать Гёте мнение о его книге! Но он настаивал, и я сказал, что Вертер показался мне слабохарактерным человеком, мнящим себя сильным, и что, может быть, Шарлотта была бы несчастна с ним, потому что она была женщина, желавшая и уважать, и любить в одно и то же время, и это чувство облагораживало ее. Представьте, что Гёте был очень доволен моим ответом. Он рассказал нам, что в Ветцларе он знал всех действующих лиц этого романа, что Вертер – это некий Жерузалем, судя по имени, должно быть, еврей; он познакомился с ним в маленьком городке. Шарлотта была дочерью некого господина Буффа. Она имела большой успех в Ветцларе, все за ней ухаживали, не исключая и Гёте. Сестра говорила мне, что он в совершенстве описал жизнь немецких буржуа того времени; в Германии и до сих пор живут с той же патриархальной простотой. Я сказал Гёте, что меня именно очень заинтересовало описание этого общества. Сестра сказала мне также, что Гёте был влюблен в Шарлотту, но уступил ее своему другу Кестнеру, бывшему тогда уже ее женихом, а сам уехал во Франкфурт, потому что не хотел жениться на Шарлотте. Иные думают, что Жерузалем лишил себя жизни от любви к m-me Кестнер, а иные, что от любви к другой даме. Это был слабый, романтичный характер; он заинтересовал Гёте как тип. Гёте с самых молодых лет был так наблюдателен, что ничто не ускользало от него. Мне нравится больше всего в его романе описание характеров, даже наименее поэтических, и описание жизни немецкого общества. Гёте говорил при мне, что он никогда не думал выставлять самоубийство интересным и что он считает самоубийство малодушием. Я был совершенно согласен с ним. Не его вина, если Вертеру подражали и если были настолько сентиментальны и романтичны. Он именно дал в Шарлотте тип женщины с сердцем и нисколько не романтичной, тип добродетельной женщины не только доброй и благородной, но вместе с тем очень остроумной и веселой; она остается верна своему жениху и вообще гораздо выше Вертера.

– Говорят, что Шарлотта любила Гёте, – сказал Жуковский, – но не хотела отказывать Кестнеру, так как она его знала раньше Гёте, который был очень дружен с ним. Но Шлегель мне говорил, что Гёте никогда не женился бы на ней; у него тогда еще не было ни малейших матримониальных наклонностей.

Государь улыбнулся:

– И он очень хорошо сделал, что уехал из Ветцлара и написал свой роман, взяв героем этого Жерузалема, которого он близко знал и на которого сам нисколько не похож. Я не думаю, чтобы Гёте был когда-нибудь сентиментален и романтичен, это не в его духе. Он уже с самых молодых лет был слишком серьезен.

– Мария Павловна знала мать Гёте и очень уважала ее, – сказала Императрица. – Гёте сохранял к своей матери теплые чувства, но в последние годы редко видал ее. М-me Гёте обожала своего сына и всегда предсказывала, что ее Вольфганг будет знаменит; она была оригинальная женщина, с природным умом, с Mutterwitz (смекалкой [нем.]), но она мало читала. Сестра Гёте была замечательная женщина, но очень несчастная. Гёте искренно любил ее, и она была ему предана.

Жуковский. Он говорил мне, что смерть сестры была одним из величайших несчастий его жизни. Но у него была натура не экспансивная, он не часто говорил о том, что чувствовал.

Императрица. Отец Гёте был настоящим деспотом в семье. Он не хотел, чтобы его сын писал, а дочь он мучил постоянно; это был ein alter Zopf (пережиток прошлого [нем.]). Он восхищался Готшедом гораздо больше, чем сыном.

– Гёте обвинили, – сказал затем Государь, – в том, что он был слишком холодным, потому что у него была очень холодная и серьезная внешность. Моя сестра, Мария Павловна, нам говорила, что Гёте во всю жизнь любил серьезно только двух женщин: мать и сестру, а все остальные отношения были лишь поэтическими приключениями.

– Однако одно из таких поэтических приключений окончилось женитьбой, – заметила Императрица.

– Правда, – ответил Государь, – но он никогда не терял голову из-за женщины, в противоположность лорду Байрону, у которого поэтические приключения были иногда и продолжительнее. А я все-таки убежден, что Байрон помирился бы с женой, если бы она согласилась на это. Он был привязан к своему ребенку, но голова его вечно пылала.

Жуковский. А голова Гёте всегда была спокойна, это видно по его лицу.

Государь. В нем много благородства. Александра Осиповна[148] и Пушкин правы, говоря, что у него голова Юпитера Статора.

Виельгорский спросил Его Величество, говорил ли Гёте о политике. Государь рассказал, что раз великая герцогиня Веймарская высказала очень практичный взгляд: «Константинополь должен быть свободным городом, как Франкфурт». На это Гёте ответил: «Я того же мнения, греки им владели и потеряли его, а настоящая Греция – в Афинах».

– Это совершенно верно, – прибавил Государь, – это было сказано очень хорошо, очень разумно, очень практично.

Государь так хорошо, так просто говорит; это тоже отлично сказано. Наш разговор заинтересует Сверчка; я для него, раньше чем ложиться спать, записываю все это.

* * *

Вчера вечером я привела Виельгорского на «чердак». Он читал у Ее Величества. Она была утомлена и рано отпустила нас. У себя я застала Асмодея, сына Андрея и друзей. В ожидании моем благородная компания никогда не скучает. Они заставляют Марью Савельевну рассказывать анекдоты про Императрицу Елизавету Петровну и Екатерину Великую, так как Марья Савельевна много знает из прошлого. Ее бабушка была доверенным лицом у Чоглоковой, статс-дамы Екатерины в то время, когда она еще была Великой Княгиней. Мать Марьи Савельевны служила у Императрицы Екатерины. Ей покровительствовала Марья Саввишна Перекусихина (1-я камер-фрау Императрицы Екатерины). Она знавала Храповицкого. Перекусихина даже была крестной матерью Марьи Савельевны. В. говорит, что записки Перекусихиной сохранились в семействе К., которые их не показывают. Они должны быть искренни! Асмодей объявил, что никакая мать не разрешила бы их читать своей дочери. Он спросил меня про историю с померанцевым деревом[149], рассмешившую Искру до слез. Затем он просил меня рассказать, что произошло в утро казни пяти декабристов и о моем разговоре[150] с Государем про моего дядю Лорера. Это очень его поразило. Пушкин прочитал нам стихи, которые я и передам Государю, когда они будут переписаны, а пока он кругом нарисовал чертиков и карикатурные портреты. Я никого не встречала, кто бы придавал себе меньшее значение. Он напишет образцовое произведение, а на полях нарисует чертенка и собственную карикатуру в виде негра, в память предка Ганнибала. Я спросила его: отчего он назывался Ганнибалом? Он ответил: «В память Пунических войн».

* * *

Пушкин навестил меня с Хомяковым и спросил, могу ли я повторить недавний разговор о Гёте и Константинополе. Я согласилась, но попросила Хомякова не повторять его нигде. Пушкину я могу передавать, что говорит Его Величество, тем более что Государь беседует с ним очень откровенно. Хомяков обещал хранить молчание, и я повторила то, что Гёте сказал о греках и о Константинополе (или, вернее, Византии). Затем Хомяков говорил о славянских народах и сообщил мне о них интересные вещи. Я знаю, что Жуковский дает деньги на образование одного черногорского студента и просил меня устроить сбор пожертвований в пользу одного сербского студента[151]. Я узнала много нового про южных славян, про их владыку, их поэзию.

Говоря о Византии, Пушкин сказал:

– Существует три города, принадлежащие всему христианству: Иерусалим, Константинополь и Рим, и они не должны бы принадлежать ни одному государству в отдельности. Для евреев, как для христиан и даже для мусульман, Иерусалим является городом священным перед всеми остальными; для одной части христиан Рим составляет религиозный центр, а для другой – Константинополь. Собор Святой Софии – один из древнейших христианских соборов.

А между тем эти три города обагрялись кровью с самого дня, когда божественная кровь потекла по кресту, и есть основание полагать, что владение этими тремя городами еще причинит войны, раздоры и ссоры. Эта война окончится, когда церкви перестанут ссориться. Надо надеяться, что собор Св. Софии будет возвращен христианам и что он примирится со Св. Петром, а также что к тому времени Иерусалим уже не будет турецкою провинциею. Ни один из этих городов не представляет собой политической столицы. Знаете ли вы пророчество: «Когда Рим падет, миру придет конец».

Хомяков отвечал:

– Ссоры между двумя Римами были причиной неуспеха крестовых походов; другою ошибкою было создание иерусалимского короля.

Затем Пушкин говорил о своей кавказской поэме Галуб. Он хочет изучить характер мусульманина, принявшего христианство. Он говорит, что единственное средство цивилизовать край – это ввести там христианство, так как вся война горцев с нами не что иное, как война религиозная[152]. В Персии и на Кавказе появились две новые секты[153], очень фанатичные. В Тифлисе шииты и сунниты постоянно режут друг друга.

К этому Пушкин прибавил:

– У них тоже два Рима: Мекка и Кербела. Я теперь прочитываю Коран, чтобы понять, что должен забыть мой Галуб, чтоб стать христианином.

Пушкин меня сильно поразил. Он остался у меня после ухода Хомякова и опять говорил о Константинополе. Он ненавидит Византию и сказал:

– Она удачно названа (Bas-Empire – подлая империя [фр.]): они (греки) погибли по своей собственной вине. Они призвали турок против христианских славян; это мерзость.

Затем он говорил о Риме сперва идолопоклонническом, потом христианском, говорил также об Иерусалиме, причем я заметила, что он был взволнован. Глаза его приняли выражение, которого я не видала ни у кого, кроме него, и то редко. Когда он испытывает внутренний восторг, у него появляется особенное серьезное выражение: он мыслит. Я думаю, что Пушкин готовит для нас еще много неожиданного. Несмотря на веселое обращение, иногда почти легкомысленное, несмотря на иронические речи, он умеет глубоко чувствовать. Я думаю, что он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему:

– Вот единственная книга в мире; в ней все есть.

Я сказала Пушкину:

– Уверяют, что вы неверующий.

Он расхохотался и сказал, пожимая плечами:

– Значит, они меня считают совершенным кретином.

Я прибавила:

– Государь сказал Блудову в 1826 году, что вы самый замечательный человек в России. Блудов рассказывал это у Карамзиных, и я думаю, что Государь прав.

Пушкин отвечал:

– Государь заблуждается на мой счет: я делаю, что могу, но, увы, не всякий тот гений, кто этого желает.

Затем он сказал:

– Я желал бы видеть Константинополь, Рим и Иерусалим. Какую можно бы написать поэму об этих трех городах, но надо их увидеть, чтобы о них говорить. Увидеть Босфор, Святую Софию, посидеть в оливковом саду, увидеть Мертвое море, Иордан! Какой чудесный сон! – Ему стало грустно, и он вздохнул. – Увидеть Рим, the city of the soul, the Niobe of nations (град духа, Ниобу народов [англ.]), Ватикан, собор Святого Петра, Колизей, увидеть этот мир в развалинах «as fragile as our clay» («хрупкий, как наша плоть» [фр.]). Увы! я никогда этого не увижу!

Я сказала ему:

– Поступайте опять в дипломатический корпус и просите назначения в Италию!

Он покачал головой и сказал мне:

– Меня пошлют в Стокгольм, или в Дрезден, или в Берлин, или в Гаагу; я уж предпочитаю Петербург.

Потом он стал смеяться, шутил, заявил, что он влюблен в «маркиза Пугачева»[154], как называла Императрица Екатерина этого знаменитого разбойника, и что ему надо окончить его историю и написать историю Петра Великого и роман о Петербурге, русском Pelham’e.

Я спросила Пушкина, почему он хотел, чтобы я рассказала разговор о Гёте Хомякову. Он ответил:

– Потому что Хомяков интересуется турецкими раджами и дунайскими и адриатическими славянами; но я нахожу, что он еще слишком увлекается Византией, хотя, впрочем, одна часть этих славянских земель – греческая. В войнах с Турцией – для нас два вопроса: вопрос торговый, то есть о Черном море и проливах, так как нам нужен выход в море, и потом вопрос о протекторате над православными христианами и святыми местами. У Франции есть учреждения в Сирии; и если бы не религиозная рознь, мы могли бы на этот счет войти с нею в соглашение. Вы, конечно, знаете, что во Флоренции был Вселенский собор, на котором было провозглашено примирение церквей. На нем присутствовал византийский император; наш киевский митрополит тоже подписался и даже умер кардиналом. Почем знать? Если бы Собор достиг своей цели, может быть, Константинополь не принадлежал бы туркам! К несчастью, мы тогда еще были настоящими варварами; Средние века у нас тянулись до избрания Романовых и даже до Петра Великого. После падения Византии султаны поддерживали у нас татарских ханов, а за спиною у нас была Персия и все восточные народцы по низовьям Волги. Византийские императоры не помогли нам во время нашествия монголов. Я прочитал интересную вещь про папу Пия V. Он посоветовал султану Селиму принять христианство, а когда тот отказался, то папа благословил знамена Дон-Жуана Австрийского перед Лепантской битвой. Польша вступила против нас в союз с Турцией. Кончилось тем, что они поссорились с безумным Карлом XII, а Орлик даже принял мусульманство. Достойный освободитель Украйны!

Пушкин много рассказывал мне про Карла XII, про Мазепу, Войнаровского, Наливайку, Богдана Хмельницкого, про Думы.

На мое замечание, что «Войнаровский» Рылеева мне не нравится, Пушкин ответил:

– В нем встречаются великолепные строфы, но поэтический вымысел слишком бросается в глаза; впрочем, поэма была написана с политическою целью. По-моему, историческая правда есть настоящая поэзия, заключающаяся в самой жизни (sic); впрочем, я сказал это самому Рылееву; мы с ним были в переписке. Он обладал громадным талантом, но подчинил вдохновение и воображение своей тенденции; от этого происходит та сухость поэмы, которую он сам так чувствовал. К несчастью, он умер, не высказав всего, что мог сказать России. Чисто политическая поэма никогда долго не проживет.

Я спросил Пушкина, что он думает о байроновском «Мазепе».

– Великолепен, как ряд поэтических картин, но это не Мазепа. Действительное, историческое событие гораздо трагичнее, а байроновское только романично. Описания удивительны. Поэмы, которыми я в былое время так восторгался, за исключением удивительных описаний и стихов, мне уже мало говорят. Зато «Чайльд Гарольд», «Каин», «Проклятие Минервы», лирические стихотворения, «Еврейские мелодии» и «Дон-Жуан» – вещи единственные не только в английской литературе, но и в других, исключая Данте, Гёте и Шекспира. Встречаются великолепные места в «Земле и Небе», в «Манфреде» и «Сарданапале», в особенности стих и поэтические изображения действующих лиц. Большею частью первенствующее лицо – сам Байрон, но тем не менее его Сарданапал настоящий восточный властелин, подвергнувшийся влиянию Греции, как и Митридат. Чего недостает Байрону – это женщины. Все его героини на один лад. В «Паризине» он гораздо лучше описывает итальянскую ночь, чем итальянскую женщину той эпохи.

Я спросила Пушкина, что он думает о двух молодых поэтах Гейне и Мюссе и любит ли он по-прежнему Шенье.

– Да, это настоящий поэт; его даже можно назвать трюком. Гейне – великий лирик и в то же время очень остроумный; такое сочетание весьма редко. Также и Мюссе. Им присущи и ирония и философские идеи. Знаете ли вы Китса? Это был необыкновенный талант, но без малейших философских идей. Он был поэт по инстинкту и чувству скорее, чем по идеям, – молодой сластолюбец, обожавший Мильтона и Гомера. Он подражал Спенсеру, но при этом был необыкновенно оригинален. Байрон и Шелли не без основания посвятили ему великолепные стихи. Шелли был главным образом философом и метафизиком и в то же время обладал гораздо большим драматизмом, чем Байрон. Драмы Байрона холодны; это великолепные поэмы в диалогах.

Затем я спросила у Пушкина, восхищается ли он Мильтоном и Шиллером так же, как Жуковский.

– Мильтон – великий английский классик; я уверен, что он читал только Библию и древних греков. Он гораздо более эллин, чем Поп, считающийся архиклассиком. Его «Сатана» не богословский, он слишком греческий. Я нахожу, что у Шиллера в его греческих поэмах и в «Колоколе» форма удивительна. Но его драмы мне говорят мало; они тенденциозны. По-моему, великим образцом драматурга всегда будет Шекспир. Посмотрите, сколько человеческих фигур он создал из разных стран, из разных эпох; возьмите его женщин, даже служанок, лакеев. Шекспир – явление единственное и останется единственным. Какой двор был у этой Елизаветы! Гораздо величественнее, чем двор Людовика XIV. Вот Шиллер совсем не понял Елизавету в своей «Марии Стюарт»; ее всегда изображают некрасивой старой девой, завидующей красоте Марии. Она могла завидовать ей, когда была молода, но вы знаете, во-первых, что все королевы красивы, а во-вторых, что Елизавета была настоящей королевой и должна была быть очень самоуверенна.

Затем Пушкин опять вернулся к Байрону.

– Этот человек понял Восток, Грецию, античный мир, океан, Рим, оба Рима: и языческий, и христианский. В каких стихах он описал Святого Петра! Он сказал последнее слово об этом гениальном произведении искусства и даже был тогда настоящим христианином. А его смеют обвинять в атеизме! После него уже нечего сказать ни о Базилике, ни о Колизее!

Пушкин остановился и потом сказал мне:

– Вам не скучно все это? Я говорю без удержу; вы так хорошо слушаете.

Я засмеялась и ответила, что люблю украшать свой ум и слушать, когда он говорит точно сам с собой. Я сказала, что он приятнее, когда мы вдвоем, чем втроем, если только третий собеседник не Жуковский.

* * *

Пушкин приходил ко мне и показывал стихи Одоевского и письмо, присланное из Сибири. Он долго говорил о деятелях 14-го числа; как он им верен! Он кончил тем, что сказал:

– Мне хотелось бы, чтоб Государь был обо мне хорошего мнения. Если бы он мне доверял, то, может быть, я мог бы добиться какой-нибудь милости для них. Что вы об этом думаете?

Я убедила его, что Государь верит в его прямодушие. Пушкин улыбнулся:

– Тем лучше. Я ему очень предан. У него характер непреклонный, но ум – нет. Когда он убедится в чем-нибудь, он первый признает свою ошибку и дает себя разубедить. Это громадное достоинство. От этого с ним и можно говорить откровенно. Но меня хотят выставить перед ним каким-то Стенькой Разиным, уверяют его, что «Кинжал» мое credo, мое политическое и религиозное исповедание веры. Точно у мальчика девятнадцати-двадцати лет может быть серьезный символ веры. Это ребячество! Да! Я слыву Стенькой Разиным, этим русским Брутом; по-моему, он был просто зверь.

Пушкин всегда кончает шуткой, особенно если он взволнован. Перед уходом он вдруг сказал мне:

– Я всю ночь читал «Фауста». Что бы ни говорили, а у Гёте положительно религиозный ум, может быть, более религиозный, чем у Шиллера. А теперь – прощайте!

И он ушел.

* * *

Довольно занимательный вечер при дворе. Приехал Красинский. Он всегда рассказывает смешные истории с самым невозмутимым видом. Вчера он говорил Императрице о Казерте и уверял, что там в саду есть такая большая магнолия, на которой в одно время было 60 000 цветков.

Императрица усмехнулась и со своей тонкой улыбкой сказала:

– Удивительно! Кто же считал их?

– Это было поручено целому полку, и он двадцать четыре часа простоял около дерева, – ответил Красинский.

Императрица засмеялась и попросила Красинского рассказать еще что-нибудь.

– В ваших рассказах всегда есть что-то непредвиденное, и вы обладаете удивительной находчивостью, – сказала она.

Все другие молчат и спят с открытыми глазами. Р. даже храпит. П. К., М. П., В.О. и М.В. не раскрывают рта. Т. говорит только о своих подвигах, рассказывает всегда о самом себе и врет гораздо больше Красинского, только не так умно. Княгиня Д.Р. уверяла, что во время его рассказов она умирала от тоски на медленном огне и жаловалась на него покойному Государю.

Мой дед Ц.[155] лгал так же, как Красинский, с таким же спокойствием, с тем же апломбом, так же непоколебимо и неожиданно. Императрица заставляла меня передавать ей его рассказы, они занимали ее.

Прощаясь с Красинским, Императрица сказала ему:

– До свидания, барон Мюнхгаузен. – Затем она обратилась ко мне: – Он умный и очень честный и, по крайней мере, старается занимать нас; никогда не сказал он ни про кого дурного слова, как многие, которые только то и делают, что сплетничают.

Моего двоюродного деда можно только сравнить со знаменитой герцогиней де Леви, когда с ней говорили о генеалогии: «Герцогиня, мы слышали, что вы происходите от Левия, сына Иакова». Она принимала скромный вид и отвечала на это: «Да, правда».

Подобные вещи казались совершенно обыкновенными вольтерианцам прошлого века, хотя в то же время и не встречалось чванства выскочек или заносчивости богачей. Если гордились предками, то такими, которые принесли пользу, а не только набивали себе карманы.

Раз об этом говорили при Великом Князе Константине Павловиче, и он очень удачно сказал: «Я охотно допущу чванство разбогатевших людей с условием, чтобы дворянские грамоты были заменены банковыми билетами и чтобы вместо noblesse oblige говорили richesse oblige (положение обязывает… богатство обязывает [фр.])».

Я рассказала это Пушкину. Он был в восторге.

* * *

Я сделала визит старушке X. Она была очень в духе и рассказывала мне истории из доброго старого времени. Оказывается, что Императрица Елизавета ввела шифры, раньше для военных, а потом отменила их и дала их своим четырем фрейлинам. Императрица Екатерина создала портретных дам, и первою из них была кн. Дашкова. M-me X. не любила ее. Она мне сказала: «Эта президентша академии считала себя знаменитостью, а Лев Нарышкин подсмеивался над ней». Говоря со мной о смерти Петра III, которую она помнит, она сказала: «Сознайтесь, милая, что это была несчастная случайность». Затем она спросила меня, что я думаю о Фуссадье и Димсдале[156]? Я ответила, что никогда не слыхала о них. Она тогда объяснила мне, что это два врача, служившие при Екатерине и умершие уже лет 50 назад. Они приехали ко двору еще раньше докторов Гендерсона и Роджерсона, и Димсдаль был другом банкира Сутерланда, подарившего собаку Екатерине. Добрая старуха думает, что мне сто лет, и очень удивлена, что я не знаю всей этой истории. Она говорила мне о кн. Moustache[157], о «военной тетушке» и кн. Черепахе[158] и дала мне понять, что они были не так красивы, как она, и гораздо старше ее. Кн. Голицына была в Париже, когда король вернулся из Версаля. Кто-то спросил m-me X., что она думает о проекте поставить колонну в честь Императора Александра. Она рассказывала нам, что Пушкин уже «одурачил ее по этому поводу». Он сказал ей, что колонна будет держаться собственной тяжестью, а не цепями. X. не верит этому, находя это невозможным и очень опасным; она заявила, что никогда не проедет по площади, а то колонна упадет и задавит ее. Граф Моден разуверял ее и указал на Вандомскую колонну в Париже. «Прекрасный пример! – вскричала она. – Французы – обманщики, они создали великую революцию, они обезглавили короля и сделали императором узурпатора, генерала Бонапарта».

Вечером Моден рассказал все это Императрице. Государь показал нам рисунки, сделанные для памятника. Он в восторге от памятника Фальконета (статуя Петра Великого).

Я сопровождала Государыню к кн. Мусташ[159]. Она была именинница. Ее Величество спросила ее о здоровье. Она вздохнула:

– Все больна из-за этих проклятых французов; я была так поражена, когда они увезли королевскую семью из Версаля, что выкинула и до сих пор еще не оправилась.

В карете Государыня сказала мне:

– С тех пор как я знаю кн. Голицыну – она всегда отвечает мне одно и то же; она забыла, что почти все ее дети родились после этого эпизода и что она уже достигла почтенного возраста.

Ее Величество послала меня в Смольный, с поручением к Екатерине Ивановне[160]. Какая она умная, сколько оригинального, здравого смысла! Саша заставила тетку рассказывать истории, которых и я наслушалась. Император Павел питал к ней чувство рыцарского поклонения. Она была всегда некрасива и хотя не горбата, но неуклюжа; она говорила об Императоре Павле: «Взрывы злобы у Государя были кратки, болезненны и ужасны. Когда ему не поддавались, он успокаивался. Я приняла, моя милая, такую систему: я смотрела на него сверху вниз, прямо в глаза; тогда он извинялся».

Так как она очень мала ростом, то мне непонятно, как она могла смотреть на него сверху! Она рассказывала мне про кн. Ливен[161], которую все так оплакивали. В ней было много прямоты и здравого смысла. Император Павел боялся ее. Я спросила Великого Князя Михаила Павловича, которая из этих дам самая старая.

Он ответил:

– Всем им по сто веков. Они были уж немолодые, когда бабушка вступила на престол.

Он рассказывал мне, что Потемкин так любил m-me Z., что одной гувернантке, находящейся под ее покровительством, дал чин и оклад полковника – в виде пенсии, чтобы доставить удовольствие m-me Z. Милый XVIII век! Тогда не очень-то стеснялись с государственной казной.

* * *

Костюмированный бал при дворе, великолепный, ослепительный! Я была одета жрицей солнца. Государыня приказала мне одеваться у нее и дала мне надеть превосходные бриллианты. Я ужасно боялась, чтобы не потерять их, и м-с Эллис[162] велела при себе пришить их на мне.

Я явилась в залу в колеснице; ее везли негры и перуанцы. Суворов был одет перуанским воином и был очень красив в латах и шлеме с огненными перьями. Анатолий Демидов был ужасен в костюме инки, весь покрытый перьями и буквально унизанный бриллиантами.

Великий Князь сказал мне:

– Донья Соль! Полюбуйтесь на Демидова: он как небо под экватором, – такой же черный и сияющий.

– Это вовсе не украшает его, – ответила я. – Лучше полюбуйтесь на нашу Сильфиду[163], какой цвет лица!

– Как сияние, – сказал Великий Князь, – но только северное сияние.

* * *

Я говорила с Пушкиным про бал; он рассказывает интересные вещи даже по поводу пустяков. Перуанский воин напомнил ему великого деда Суворова и его столкновения с Павлом I, которому он однажды сказал: «Нашла коса на камень» – и повернулся спиной.

Потом Искра говорил о Нельсоне и о его слабости, леди Гамильтон, о его переписке с Суворовым, о походе в Италию, о королеве Каролине, об Актоне, Трафальгаре, о переходе через Альпы.

Потом он говорил мне про Павла I: «Он был романичен и романтичен, одевался как мальтийский рыцарь и по-рыцарски скромно держал себя с женщинами. Он десяти лет был уже влюблен в одну из фрейлин своей матери, и для того, чтобы ей понравиться, завивал себе три букли, а когда дулся на нее, то только две. У него не было икр, и это его печалило. Когда его пассия вышла замуж, он объявил графу Панину, что больше никого не полюбит. Панин сказал ему: „Ваше Высочество, у вас слишком нежное сердце“. Его качества обещали очень много, так как в нем была и прямота, и благородство, и доброе сердце, он был не очень рассудителен, но правдив и справедлив, когда бывал спокоен. Окружающие должны были понять его состояние и останавливать его фантазии, так как жестокие сцены по поводу всяких пустяков были болезненными симптомами».

Кошет нам рассказывала, что м-с Кеннеди[164] запиралась с Императрицей и даже спала у нее в комнате, так как Император Павел, когда ему не спалось, приходил и неожиданно будил ее, а это вызывало у Государыни сердцебиение. Иногда он заставлял ее ночью слушать чтение; он декламировал монологи из Вольтера и Расина; бедная Государыня засыпала – он сердился. Они имели пребывание в новом дворце (Михайловском замке). Апартаменты Императрицы были на одном конце, Государя на другом. М-с Кеннеди решила наконец не отпирать дверь, и, когда Государь стучался, она отвечала: «Мы спим». – «Вы, значит, спящая красавица!» – кричал ей Павел. Он шел будить m-me Н. и кричал ей: «Во дворце пожар!» – или: «Украли бриллианты!» Обманутая таким образом несколько раз, и m-me Н. перестала отворять ему. Тогда он начинал разговаривать с часовыми, и было слышно, как он ходил по коридору. Он ужасно страдал от бессонниц. Иногда Императрица вставала и всю ночь ходила с ним, пока он не успокаивался; она сама ухаживала за ним. Пробовали давать ему наркотики, но они не действовали на него, а только вызывали страшные мигрени.

* * *

Суворов рассказывал мне интересные анекдоты про своего знаменитого деда.

После ссоры с Императором Павлом он уехал в деревню. В один прекрасный день Павел послал за ним фельдъегеря, прося его вернуться. Он написал Суворову убедительное письмо. Императрица присоединилась также к настояниям Государя. Это склонило Суворова. Он ответил, что исполнит желание Их Величеств, и пустился в путь.

Государь жил в Михайловском замке. Каждый вечер все подъемные мосты были подняты, и после восьми часов во дворец можно было проникнуть только через потерну гауптвахты. Суворов приехал в десять часов вечера. Дежурный офицер объявил ему, что он должен пройти через подземный ход, что и Великие Князья проходят после восьми часов не иначе.

– Пойдите к Его Величеству и скажите, что это я, фельдмаршал Суворов! – воскликнул старый воин.

Офицер вернулся и сказал:

– Таков приказ… Уже десять часов. Фельдмаршал должен пройти через потерну гауптвахты.

– Сказали ли вы, что приехал фельдмаршал? – спросил князь.

Офицер ответил, что Его Величество это знает и ждет его.

– Ну так, – ответил Суворов, – вернитесь к Его Величеству и скажите, что он забывает военный устав. Когда приезжает фельдмаршал, выходит стража, отворяются ворота и ему делают на караул. Таков обычай во всем мире.

Через несколько времени офицер вернулся и доложил:

– Государь приказал сказать вашей светлости, что у него свои собственные обычаи и свои уставы и что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. В Михайловском дворце командует не фельдмаршал, а Государь. Его Величество ожидает вашу светлость и просит торопиться.

– Если так, – воскликнул Суворов, – то вы можете отнести ему такой ответ: русские фельдмаршалы не привыкли входить в крепости подземными ходами, как воры, а у фельдмаршала Суворова всегда было правилом входить всюду – и к врагу, и к царю – через парадную дверь. Скажите Его Величеству, что я желаю ему спокойной ночи, а сам возвращаюсь домой, на этот раз уж навсегда.

Офицер упросил его подождать и побежал предупредить Государя. Павел рассмеялся и приказал опустить мосты и бить поход. Суворов вошел во дворец. Государь вышел встретить его на первую площадку лестницы и поцеловал его.

– Ваше Величество! – сказал ему старик несколько насмешливо. – Я должен арестовать дежурного офицера за то, что он забыл военный устав, но так как этот офицер еще очень молод, вы разрешите мне завтра утром отдать ему его шпагу.

Государь ничего не ответил на это и был очень любезен. Перемирие было заключено, но скоро опять произошла ссора, и на этот раз уже настоящая.

Суворов, следовательно, имел основание сказать раз Павлу: «Нашла коса на камень». Впрочем, Суворов был тоже первостатейным маниаком, оригинален до крайности, необыкновенно умен, иногда даже гениален, чего нельзя сказать про несчастного Императора Павла; если бы он даже не был ненормальным, он все-таки не был бы гениален, в военном отношении конечно.

Отношения Потемкина, великолепного во всем, и Суворова, завтракавшего черной редькой с солдатским хлебом, должны были быть любопытны. В сущности, они ненавидели друг друга.

* * *

Когда Петр Великий бывал доволен Меншиковым, он брал его за голову, целовал в лоб и говорил ему: «Ты умница, Алексаша Данилович». Как-то вечером Пушкин точно так же выразил Гоголю свое удовольствие по поводу чтения. Мы спорили о Петре Великом.

– Он был гениален во всем, что имело отношение к будущности страны, – сказал Пушкин, – и совершенно сын своего века в исполнении, в мелочах и в правах. Но у него было чутье, он умел выбирать людей.

Вяземский с горечью порицал приемы Петра и превозносил Екатерину.

– Я ничего не отнимаю от нее, – возразил Пушкин, – но она явилась позже, и ей нет тех извинений. Она не должна была разорять духовенство и прикреплять малороссов к земле.

Гоголь сказал мне, что в Украйне и до сих пор поют жалобные песни о рабстве и, чтобы избегнуть его, некоторые крестьяне решались даже на самоубийство.

Говорили о любимцах Екатерины, о том, как заискивали у них; рассказали о депеше к французскому посланнику Рюблиеру, которому давался из Парижа приказ «быть в наилучших отношениях с тем святым, которого в тот день празднуют».

– Это не должно было удивлять человека, приехавшего из Версаля, – сказал Пушкин. – Он, наверно, приседал перед Помпадур и должен был бывать при вставании Дюбарри. Екатерина имела в них прекрасные примеры, а Потемкин не чета был этим дамам. Я прощаю Екатерине нравы ее эпохи, но я не могу простить ей разорение духовенства, закрепощение малороссов и то, что, когда она согласилась на раздел Волыни, она не взяла Галицию и Галицкую Русь с другими русскими провинциями; в сущности, мы взяли бы только свое. Мария-Терезия писала Помпадур; Мария-Антуанетта должна была принимать Дюбарри; Людовик XIV узаконил своих побочных детей. Екатерина не уничтожила обаяния царской власти, напротив, усилила ее. Она была властная женщина, и, по-моему, у нее было в двадцать раз больше здравого смысла и ума, чем у всех энциклопедистов, с Гриммом и Фернейским шутом вместе.

Полетика рассказывал Пушкину, что Гаррис оставил «Воспоминания»[165] о времени своего посольства в Петербурге и Берлине. Полетика видел в Лондоне лорда Сет-Эленса, бывшего в Петербурге; он с восторгом говорил об Екатерине. Гаррис вел список фаворитам.

– Он мог делать то же самое и у себя, – сказал Пушкин. – Когда слышишь, как эти господа критикуют наши нравы, то можешь подумать, что и Карл II, и два первых Георга, и Людовик XIV, и Людовик XV – Иосифы прекрасные и целомудренные девственницы. У них было только два нравственных короля, и тем они снесли головы. Все такие моралисты напоминают мне наших критиков, упрекавших меня за графа Нулина! Какая стыдливость!

Пушкин был так возмущен, что рассмешил нас. Он начал пересчитывать добродетели Людовика XIV, регента, Августа Сильного, отца Фридриха Великого, и прибавил:

– Критиковали нравы Петра Великого! Он был груб, я согласен с этим. Генрих IV был волокита. Но оба они искупили свои недостатки, недостатки эпохи, своими достоинствами, а я вас спрашиваю: какими качествами обладали Карл II, регент и английские Георги? Третий из них был сумасшедший и упрямый; он потерял страну, имевшую громадную будущность, – Соединенные Штаты. Что эти люди оставили своей родине? Может быть, сам Людовик XIV убил престиж королевской власти во Франции, узаконив своих побочных детей; он лишил Францию трудолюбивых, полезных людей, отменив Нантский эдикт. Разве это достойно великого короля? Все, что он сделал хорошего, это то, что он покровительствовал Мольеру и аплодировал «Тартюфу». В сущности же он сам был Тартюфом.

Когда Пушкин одушевляется, он горячится и делается неистощим; он никогда не банален, напротив, замечательно своеобразен.

Полетика сказал ему:

– Напишите историю европейских государей; это будет вдохновенное произведение.

* * *

Опять буря у нашего Сверчка. Он был у Цензора Катона. Долгий спор, довольно горячий. Пушкин вежливо отстаивал. Наконец объяснились. Оттуда он пришел ко мне рассерженный и раздраженный. Он жаловался на X. и на Y. У меня был Асмодей. Посплетничали. Я убеждена, что Катон преувеличивал. Вяземский говорит, что он педантичен до крайности, как все немцы. Говорят, он честный человек, но ему до поэзии столько же дела, сколько до собственных сапог. И вместе с этим он считает себя образованным и европейцем[166].

* * *

Мне поручено сказать Пушкину, что Его Величество очень доволен разговором с ним. Он встретил его в Летнем саду. Государыня сказала мне: «Ваш поэт может быть спокоен; Государь уверен в его совершенной честности и прямоте, он убежден, что Пушкин никогда в жизни не изменит им, что он ничего не сделает исподтишка. Государь знает, что он вполне порядочный человек, но, к несчастью, он создал себе множество врагов. Это большая ошибка с его стороны. Но нам она доказывает его искренность и откровенность. Государь хорошо это знает».

Затем Императрица прибавила: «Это доставит удовольствие моему поэту (Жуковскому). Передайте ему все, так как я не увижу его сегодня вечером».

Какая Государыня добрая! Она всегда думает о том, чтобы доставить удовольствие.

* * *

Виельгорский пришел рассказать мне все сплетни. Он возмущен тем, что хотят восстановить Государя против Сверчка, поссорить двоих людей, созданных, чтобы понимать друг друга. Милости к Пушкину не переваривают.

– Какой милости? – сказала я. – Пушкин ничего не просит: ни денег, ни места, ни орденов, ни даже приглашения на бал. Он даже хотел выйти в отставку (он служил в Министерстве иностранных дел). Я полагаю, что они могли бы оставить его в покое, так как не думаю, чтобы они особенно добивались рыться в архивах и перечитывать их.

Виельгорский улыбнулся:

– Дитя мое! Государь разговаривает с ним, вот и довольно.

Это меня возмутило. Как? Государь не имеет права разговаривать с кем хочет и с кем ему нравится? Есть о чем беспокоиться!

Приходил Великий Князь, и я передала ему все это. Он нам сказал, что Пушкину навязывают отвратительные стихотворения, ему приписывают неприличные строки об Х.Х. и X.Y., даже клевету на них; они рассвирепели и пожаловались Б. и О. Вместо того чтобы прогнать их, Б. и О. еще прибавили от себя. Великий Князь присовокупил:

– Мой брат не поверил ни одному слову.

* * *

Вечером я поехала к Карамзиным, чтобы передать все это Сверчку. Он засмеялся и сказал мне:

– Только богатым дают в долг. И прежде мне приписывали все отвратительные стихотворения, которые ходят по рукам. Все экспромты, сочиненные мною in vino veritas (истина в вине [лат.]), записывались, переписывались и разносились. Сколько врагов создали мне мои друзья и почитатели. Сохрани меня, Боже, от них! Они даже подставили имена, о которых я и не думал; мне приписывали глупые и неприличные эпиграммы, которых я никогда в жизни не сочинял. Поблагодарите Ее Величество за меня. Она такая добрая, вы знаете все, что я о ней и о нем[167] думаю.

Выход с «baise-main» (целованием руки [фр.]) не такой скучный, как обыкновенно, благодаря графине Л. и старухе С. Каждой из них хотелось подойти первой. Церемониймейстер В. увещевал их. Графине Л. он сказал:

– Вы забываете, графиня, что вдова генерала от кавалерии имеет преимущество перед вами.

– Я также вдова генерала от кавалерии с 1814 года, после битвы под Лейпцигом.

– А я, – заворчала старушка С., – с Аустерлица и Эйло, – пятью годами раньше вас и выиграла два сражения.

– Я знаю, что вы достаточно стары, – ответила графиня Л., – и могли перейти Рубикон (она хотела сказать Рымник, но не знает географии) с Суворовым и Юлием Цезарем. Может быть, вы переходили и Прут с Петром Великим? В таком случае проходите раньше меня.

– И пройду, – воскликнула m-me С., – а вам советую поучиться географии.

И она вылетела, как бомба.

* * *

Вчера я была у Карамзиных и рассказала сцену между двумя генеральшами. Пушкин и Мятлев сейчас же изложили ее стихами. Пушкин сделал рисунок, обе дамы вышли очень похожи. Софи К. хотела спрятать эти глупости, но сама Карамзина приняла свой обычный гордый вид и безжалостно сожгла все. «Довольно сплетничать, – сказала она, – я не хочу, чтобы это разносилось. Господа! Дайте мне честное слово, что вы не будете повторять импровизации П. Рассказывая их, вы оказываете ему плохую услугу».

Пушкин поцеловал ей руку и поблагодарил ее. Они все обещали, но исполнят ли обещание? Они цитируют его вкривь и вкось; все глупости в стихах и прозе, которые ходят по рукам, приписывают ему. Некоторые это делают только для того, чтобы показать, как они интимны с Пушкиным, другие из злобы или по глупости; только не Мятлев, он обожает Сверчка. Я знаю, что он сказал раз Государю:

– Отвратительные стихи, рассердившие Х.Х., принадлежат мне; Пушкин в них ни при чем.

– И не тебе также; стихи слишком глупы, – сказал Государь, улыбнувшись.

Пушкин сказал мне, что начал историю «великих государей». По совету Полетики он напишет ее в стихах. В ней будут: Фридрих Великий, его диалоги, ссора с Вольтером и отцом; Христина Шведская, Карл XII, английские Георги, Август Саксонский, французские и наваррские короли.

– Эго будет не для вас; ни одна мать не даст этой книги дочери.

Пушкин смеялся, как ребенок; затем он прибавил:

– Я прощаю слабости, но только в том случае, если человек оставил своей стране что-нибудь. Как знать, каждый ли справился бы с этой «ужасной ролью», если бы был призван на нее! В сущности, одно будущее все решает. Но я вам скажу, что Гамлет прав: в состоянии Дании есть что-то разлагающееся; свет сбился с пути. Существует первородный грех, и великая революция не настолько исправила свет, как уверяют. Знаете, в чем наш общий недостаток? Мы все слишком язычники! Вот в чем первородный грех. А между тем «мы все крещеные», как говорит Дидоне Эней в «Энеиде» Котляревского. Какой оригинал!

* * *

Государь поехал в Москву, чтобы успокоить народ[168]. Императрица была очень испугана и умоляла его не подвергать себя такой опасности. Она показала ему на детей.

– Вы забываете, что 300 000 моих детей страдают в Москве, – сказал Государь. – В тот день, когда Господь призвал нас на престол, я перед своей совестью дал торжественный обет исполнять мой долг и думать прежде всего о моей стране и о моем народе. Это мой безусловный долг, и вы с вашим благородным сердцем не можете не разделять моих чувств. Я знаю вы одобряете меня.

– Поезжайте, – сказала Императрица, заливаясь слезами.

Мы в карантине, в Петергофе. Видим только двор. Арендт[169] не думает, чтобы холера (cholera morbus) была заразительна. Это эпидемия, свирепствующая в Индии. Рюль[170] считает ее заразительной. В сущности, никто ничего не знает. Государыня запретила нам есть фрукты и пить холодное молоко и ледяную воду. Каждый день нас посещает Рюль. Мы страшно беспокоились. Наконец Государь вернулся из Москвы. Затем, несмотря на карантины, болезнь появилась и в Петербурге. Начались беспорядки; народ думал, что его отравляют. Даже убивали докторов. Его Величество сейчас же отправился в город, по своей привычке, в самый центр опасности. Когда он вернулся, кучер рассказывал нам все, что произошло на Сенной. Громадная толпа рычала. Государь въехал в коляске в самую толпу, встал и заговорил с народом. Он сказал, что вместо того, чтобы убивать докторов, принесших себя в жертву, надо молиться. Он говорил спокойно, мягко, не возвышая голоса, и успокоил их. «Они были точно сумасшедшие, – рассказывал кучер, – я так боялся за Государя». На одном конце площади кричат, с другого успокаивают крикунов: «Молчите! Он говорит! Слушайте его!» Наконец Государь снял фуражку и перекрестился. Толпа с крестным знамением упала на колени. Тогда мы уехали. Государь, увидев, что я побледнел, подумал, что я болен. Он стал меня расспрашивать, и я признался ему, что у меня душа ушла в пятки. Он улыбнулся и ответил мне: «Умирают только один раз, они напугались, и страх сделал их жестокими к докторам».

* * *

Станислав Потоцкий умер от холеры в два дня[171]. Их Величества очень жалеют его; он был такой хороший человек.

Наконец мы переезжаем в Царское. Холера в Польше. Письма от моих братьев проколоты и окурены. Сегодня вечером курьер привез письма. Государь рассказывал о холере и о чуме 1828 и 1829 годов, о чуме 1813 года в Одессе и о самоотвержении герцога Ришелье.

– Эти господа, – сказал мне Государь, – вели себя как храбрецы, как христиане. Они даже хоронили мертвых. Вы имеете право гордиться вашим отцом, и крестным отцом, и вашей матерью, оставшейся при муже. Вы были слишком маленькая, чтобы помнить все это.

И я признаюсь, что очень горжусь ими. Тетка моя, Лорер, рассказывала мне, что эти господа надевали просмоленные рубашки, как мортусы, и шли ухаживать за чумными больными и хоронить умерших.

Каролина, королева Неаполитанская, была на хуторе у моих родителей. Тогда родился мой брат Карл, и мать отказалась уехать от моего отца. Город был оцеплен кордоном. Оказывается, что морская вода предохраняет от заразы. Возвращаясь на хутор, вечером, герцог, мой отец и Рошшуар брали морские ванны и приходили ужинать к моей матери и к королеве.

Баптист отличился, он тоже ухаживал за больными. Последней жертвой был генуэзский доктор Антонио Ризи, которого мой отец выписал в Одессу. Он ужинал у нас, а на другой день заболел чумой и умер. Герцог и отец очень жалели его; ради больных он не щадил себя. Из предосторожности сожгли то кресло, на котором он сидел.

Врачи приписывали преждевременную кончину моего отца утомлению и беспокойству, испытанным им тогда[172].

Милый герцог вскоре после этого оставил Одессу.

* * *

Визит Крылова. Большое событие. Жуковский говорит, что я умею приручить даже неотесанных медведей и что мне должен льстить этот визит, потому что Крылов отличается необыкновенной ленью. Он посвятил мне басню, а так как он любит розы, я пошлю ему кусты роз. Он увидел у меня «Векфильдского пастора» и рассказал мне прелестную вещь про Фон-Визина[173].

* * *

У меня был вечер: весь мой кружок и Великий Князь. Гоголь прочел нам оригинальную малороссийскую повесть «Сорочинская ярмарка». Пушкин читал стихи, но так дурно, что я попросила дать их прочесть Плетневу. Стихи к Филарету очень хороши, а «Поэт» очаровал меня. Мы были совсем растроганы, когда Плетнев перечел их. Искра торопится и читает стихи так монотонно, что выводит меня из себя. А он точно и не замечает этого. Жуковский принес поэму Языкова, посвященную Т.Д. Кажется, молодой человек очень часто бывает в Москве в обществе цыган. Пушкин рассказывал нам про свои поездки в табор с Нащокиным и Языковым. Он говорил, что Каталани слышала цыганский хор. Тогда у них была знаменитая запевала Параша, она умерла очень молодой. У нее был такой трогательный голос, что Каталани, слушая ее, заливалась слезами. Пушкин рассказывал, что у Ольги, которая так нравится Нащокину, отличный голос и что в таборе есть еще Таня с «золотым голосом». Ей-то Языков и пишет стихи. Асмодей спросил Пушкина, что он им посвящал: стихи или ухаживание? Сверчок ответил:

– Ничего; они сказали мне, что я похож на обезьяну! Но представь: они знают наизусть моих «Цыган»! Я был очень польщен, уверяю тебя.

Затем Плетнев сказал мне:

– Вы слышали m-me Каталани в институте и даже описали этот вечер. Прочтите нам ваше описание. Оно очень недурно для того возраста, в каком вы были тогда. В вашем детском дневнике есть очень интересные подробности.

Я не хотела читать эти воспоминания «младшего класса», но Пушкин и Великий Князь настояли, и я согласилась. Почтенное собрание посоветовало мне переписать эти страницы в мой дневник. Пушкин уверяет, что это будут исторические мемуары.

2 В книге отчасти сохранены орфография, пунктуация, написание строчных и прописных букв первого издания книги. – Прим. ред.

Дневник Екатерининского института[174]

Третьего дня Императрица-Мать[175] приехала объявить нам великое событие. Она приготовила нам сюрприз: приехала знаменитая певица синьора Каталани и согласилась петь в институте. «Дети мои, – сказала нам Императрица, – для вас это совершенно ново, так как вы никогда еще не слыхали ни одной примадонны. Государь сделает нам честь, приедет на наш концерт. Завтра вы наденете белые платья и екатерининские ленты[176]. Мой куафёр причешет старших из 1-го класса, остальных завьет куафёрша, которую я пришлю. Синьора Каталани знаменитая артистка и уважаемая женщина, так как она много трудится. Она хороший пример для вас, дети мои. Надо развивать таланты, данные нам Богом». Вчера Государыня приехала в 7 часов. Мы все были выстроены в большой зале. Она сказала нам: «Цесаревич путешествует, сегодня вечером вы не увидите его, а Великий Князь Михаил болен; но Их Величества прибудут, также и Великий Князь Николай и Великая Княгиня Александра».

Мы ждали с нетерпением. Наконец прозвонили три раза[177]. Императрица с начальницей направились к дверям со словами: «Это Государь!» Он вошел очень быстро; он был в мундире и держал треуголку с перьями. Он поцеловал руку Императрице-Матери, потом провел рукой по волосам и вынул золотой лорнет. Он улыбнулся нам и поклонился; мы сделали реверанс.

Я нашла Государя очень красивым, главное, элегантным и величественным; он совсем не старый, но лысый. За ним вошел толстый генерал, пожилой и некрасивый; он шел, переваливаясь с ноги на ногу и потряхивая эполетами. Он тоже поправил волосы, и мы со Стефанией[178] заметили, что он подражал Государю. Он был очень смешон. Александрина говорит, что это генерал Милорадович, отличный боец. Так как она m-lle Raison и lady Sensée (мадемуазель Здравый Смысл и леди Рассудительность [фр.]), то ей нравятся солидные свойства. Я же нашла этого генерала смешным.

Прозвонили еще три раза, и Их Величества пошли на встречу к Императрице Елизавете. Она некрасива, маленькая, худенькая, старше Государя; у нее на лице красные пятна[179]. На ней было надето серое платье с высоким воротом, чепчик, как у старухи, с белыми газовыми лентами, она была в жемчугах и в пунцовой шали. Наша Императрица была декольтирована; на голову она надела перья и бриллианты, на шею бриллианты, она была в прекрасном атласном платье; очень красива и величественна, как и должна быть Императрица на торжествах. Она хотела оказать нам честь.

За Императрицей Елизаветой вошла Сильфида в голубом креповом платье, с бирюзой на шее и в волосах; у нее белокурые локоны. Она хороша, прелестна, высока, тонка; талия у нее как у лилии; она проскользнула точно фея, покачиваясь, как тростник. Императрица-Мать поцеловала ее и сказала: «Шарлотта![180] Я очень тронута и благодарю вас! Вы принарядились для моих деток».

Сильфида поцеловала ей руку. Вместе с ней вошел молодой офицер в красном мундире, очень высокий, очень бледный, очень худой. У него внушительная фигура. Это Великий Князь Николай с супругой; она – дочь красивой и несчастной королевы Луизы, у которой Бонапарт так жестоко раздавил розу (sic). Она спросила его: «Вы не отдадите Магдебург?» Он ответил: «Никогда!»

Мне кажется, что все победители и узурпаторы безжалостны; у них жестокое и злое сердце! Наш Государь очень добрый, он – ангел. Я уверена, что он отдал бы Магдебург! Он вернул на трон французского короля. Мы со Стефанией видели, что Великий Князь носил палатину за Великой Княгиней и все время смотрел на нее. Он, должно быть, очень ее любит.

Так как Александрина старше нас на год, то она все знает. Она говорит, что Императрица Елизавета испортила себе цвет лица тем, что, когда ей было очень жарко, она брала холодные ванны. Александрина еще говорит, что она прекрасно воспитана и что у нее трогательный вид, потому что она всегда грустная.

После этого вошел синьор Кавос вместе с синьорой Каталани; она довольно пожилая и очень смуглая. У нее громадные глаза и большой нос, совсем некрасива. На ней было белое платье с голубыми полосами, точно палатка, на голове – красный тюрбан, как на портрете m-me de Сталь, что у начальницы. Синьор Кавос нес за ней оранжевый шарф и ноты. Каталани сделала три реверанса и попросила Их Величеств выбрать ноты. Им-ператрица-Мать сказала ей: «Все, что вы ни пропоете, доставит нам удовольствие».

Первая ария была Сарджины, кавальере Сальери, со скрипкой и клавикордами. Мне она показалась скучной. После нее Каталани спела арию Цингарелли «Ombra adorata, aspetta» («Обожаемая тень, подожди» [ит.]) очень грациозную баркаролу. «О pescatore dell’onde» («Рыбак и волны» [ит.]) я нашла очень красивой. Под конец она спела тосканскую песню: «La placida campagna»[181] («Тихая местность» [ит.]), самую лучшую из всего, что она пела. Синьор Кавос сказал нам, что хотя у Каталани голос уже не свежий, но она поет со вкусом и мастерством. Голос Б.[182] красивее, но она только ученица. Синьора Каталани – примадонна. Перед тем как начинать петь, она всякий раз говорила: «Если Ваши Величества разрешите, я спою то-то». Потом она спросила, поем ли мы и может ли она прослушать нас. Мы вышли на средину зала, встали в два хора, как в церкви, и спросили, что нам спеть. Императрица сказала: «Мой любимый хор Бортнянского и Fugato Галуппи»[183].

М-me Каталани спросила, сколько лет Б., так как она дает тон; Каталани восхищалась ее голосом. Она также сказала: «Это необыкновенно, что они поют так верно без клавикордов и в четыре голоса. Сколько лет этой девице?» Maman Брейткопф ответила: «Шестнадцать с половиной лет, она в старшем классе».

Младшие (3-го и 4-го отделения, где были дети 6 и 7 лет) тоже одни пропели вечернюю молитву, и очень хорошо. Их поцеловали. Императрица была очень довольна, потому что мы отличились в Fugato, а оно очень трудно. Все наши учителя были приглашены, и аббат де Лош[184], и отец Наумов. Государь разговаривал с ними, спрашивал, любим ли мы физику, катехизис и священную историю. Все классные дамы были в голубых шелковых платьях (форма Екатерининского института). Француженки были приглашены также: мадам де Нагель с Капитолиной, Софи де Вальмон, Дальгейм, Розали де Мейлан, m-lle де Вальш, m-lle де ля Будри, г-н и г-жа де Парис[185]. Все восхищались голосами Давыдовых-Грамон[186].

Затем Императрица-Мать подозвала нас «неразлучных» (то есть Стефанию и меня) и Александрину Эйлер и представила нас Государю, Государыне, Великому Князю Николаю Павловичу и Великой Княгине. Государь спросил Стефанию:

– Есть у вас известия от вашей матушки?

Она ответила:

– Нет, maman ничего не пишет, но я видела Л. (опекун молодой Радзивилл), он сказал, что maman здорова и путешествует очень далеко[187].

Государь спросил ее:

– А вам хорошо здесь? С кем вы дружнее всех?

Стефания ответила:

– Да! Мне очень весело, а больше всех я люблю Сашетт.

Тогда Государь обратился ко мне:

– Это ваша подруга?

Я ответила:

– Да, мы всегда вместе.

Тогда он сказал мне:

– Я знал вашу бабушку, я обедал и ночевал у нее, когда ездил в Одессу; там я видел и ваших родителей. Ланжерон навешает вас?

Я ответила:

– Да, по воскресеньям.

Затем Государь спросил меня:

– Кто ваш крестный отец?

Я ответила:

– Герцог; он крестил и Шарля[188] вместе с королевой Каролиной. Моя крестная мать – Императрица Мария Феодоровна.

Государь сказал:

– Крестный отец ваш – я; Ришелье только замещал меня, так как меня не было в Одессе. Значит, у вас два крестных отца.

Это меня удивило; я не знала, что можно иметь двух крестных отцов. Затем Государь сказал мне:

– Ваши братья будут военными; ими довольны в Пажеском корпусе, они очень хорошо ведут себя.

Он спросил меня, люблю ли я Дальгейм[189]. Я ответила:

– Да, они очень добрые, и Вальмон также.

Затем Государь сказал Ал. Эйлер:

– Вы имеете честь происходить от великого ученого Эйлера. Вы любите математику?

Мы рассмеялись, потому что Государь угадал. Он спросил нас: чему мы смеемся? Я рассказала ему «по секрету», что мы зовем Александрину m-lle Raison, что она настоящая lady Sensée и что она занимается геометрией и решает в уме задачи, что она не ненавидит учителя арифметики и готовит уроки за подруг второго отделения; она такая ученая.

Александрина очень сконфузилась и вся покраснела. Государь сказал ей.

– Браво, m-lle Raison! Нечего краснеть, напротив, это очень хорошо. А кто же это lady Sensée?

Александрина была очень сконфужена и заговорила так тихо[190], что уже Стефания объяснила, что lady Sensée – ученица m-lle Bonne в «Le magasin des fées» («Лавка фей» [фр.]), молодая особа, не делающая никогда глупостей.

Императрица спросила Александрину, любит ли она музыку и какие книги она предпочитает. Александрина ответила:

– «Esther et Athalie» («Эсфирь и Аталия» [фр.]) и «Les petits émigrés» («Маленькие эмигранты» [фр.]).

Императрица сказала ей:

– Я очень восхищаюсь Расином.

Потом она спросила меня и Стефанию, какие книги нам нравятся. Мы ответили:

– «Les veillées du Château» («Вечера в Шато» [фр.]) и «Le magasin des fées» («Магазин феи» [фр.]).

Затем Императрица-Мать сказала синьоре Каталани:

– Вы доставили нам большое удовольствие, мы благодарим вас.

Синьора Каталани приложила руку к сердцу и ответила:

– Для меня, Ваши Величества, это большое счастье и честь.

Она говорит точно синьор Кавос[191].

Из дворца привезли ужин даже и для нас. Было мороженое, конфекты, и в нашей столовой зажгли большую люстру. Царская фамилия ужинала в большом салоне начальницы вместе с maman Брейткопф. В столовой начальницы ужинала свита, инспектриса, наши классные дамы, учительницы французского языка, учителя, синьора Каталани и синьор Кавос. Дежурные классные дамы и пепиньерки ужинали с нами, что нас очень забавляло[192].

Горничные передали нам, что лакеи Государыни прислуживали у начальницы и у инспектрисы и что стол был убран цветами, как во дворце.

После ужина Их Величества опять пришли в большую залу и разговаривали с большими. Сильфида говорила с нами и сказала, что приедет к нам на экзамен. Она спросила нас, любим ли мы цветы и птиц, потому что она сама очень любит и цветы, и птиц. Стефания сказала ей, что у m-me де Нагель есть говорящий попугай, а я сказала, что у швейцара есть очень хорошо поющие канарейки и что в саду у нас есть цветник.

Генерал Милорадович подошел поговорить с нами. Он сделал три ошибки во французском языке. Я поймала его. Он принял чванный вид, тряхнул эполетами и сказал: «Вы, милое дитя, большая шалунья». Стефания отлично представила нам его потихоньку, в дортуаре. Маленькие были очень довольны генералом Милорадовичем, потому что он показывал им свои часы с боем. Он сказал, что получил их в подарок от Государя. Мне кажется, что Милорадович очень добрый старик, только смешной своей важностью.

Великий Князь Николай Павлович не разговаривал с нами, он очень серьезный. Он говорил с отцом Наумовым, с аббатом де Лош и с учителем русского языка в старшем классе.

Когда они уходили, все мы, и маленькие и большие, закричали: «Благодарим Ваши Величества Государя, Императрицу, Великую Княгиню за честь, оказанную нам вашим приездом!» Их Величества обернулись и поклонились нам. Императрица-Мать сказала: «До свидания и благодарю вас, дети мои». Сильфида улыбнулась и грациозно поклонилась нам, а Великий Князь отвесил поклон. Он кажется очень серьезным; я думаю, он очень важный. Он сам надел палатину на плечи Великой Княгине. Мы решили, что Сильфида божественная и что мы ее обожаем[193]. Я уверена, что она очень добрая. Императрица-Мать вернулась и сказала нам: «Я вами довольна; вы доставили мне удовольствие. Если maman Брейткопф согласится, я распущу вас завтра после часу».

Maman Брейткопф сказала: «С радостью, Ваше Величество».

Всем нам дали на память по бонбоньерке, а большим ноты тех романсов, что пела Каталани. М-llе де Вальш рассказала нам, что Императрица подарила синьоре Каталани красивую бриллиантовую брошь. Я сказала ей, что, должно быть, Императрица Елизавета ворчунья и педантка, потому что она во весь вечер ни разу не улыбнулась. У нее такое выражение лица, какое бывает при зубной боли. М-llе де Вальш объяснила, что она страдает головокружениями, но что она добрая и с большими достоинствами. Но ведь Императрица-Маman такая же добродетельная, а никогда не бывает угрюма. Капитолина Нагель сказала мне, что у ее бабушки также бывают припадки; она тогда принимает мелиссовой воды на сахаре, но никогда не бывает хмурая.

Мы все бредили Сильфидой, даже третье отделение. Наш класс решил молиться за нее. Это тайна. Четвертушки[194] не ложились тоже до 11 часов. Они спали до 10, а мы только до девяти часов.

* * *

Почтенная компания нашла мои записки интересными, а Пушкин попросил меня рассказать, что мы делали во время наводнения 1824 года.

Плетнев попросил меня прочесть мой дневник. Я и не подозревала, что когда-нибудь буду его читать перед сыном Императрицы-Матери. Он казался тронутым тем, что я говорила о ней, о доверии, какое она внушала детям, которых воспитывала положительно как родная мать.

Мы окончили урок истории Франции и собирались обедать, когда одна из горничных вбежала в старший класс. Она кричала и дрожала, как лист. Все кинулись к окнам; вода поднялась так высоко, что барки, переполненные народом, прибивало к институтской решетке[195]. Мы со Стефанией вспомнили о канарейках швейцара и побежали вниз, чтобы спасти их. Все были так заняты, что никто не побранил нас за то, что мы спустились вниз без позволения. Всем приказали идти наверх; нижний этаж уже был в воде. Горничные плакали; они очень боялись, а мы нисколько не боялись. Мы знали, что если бы нам угрожала опасность, то Императрица-Мать сама приехала бы за нами. Утром она написала maman Брейткопф: «Успокойте моих деток, я их не забываю». Нам прочитали ее письмо. После обеда мы отправились в нашу церковь и молились за тех, кому угрожала опасность. Священник молился также за умирающих и потонувших. Было очень торжественно, все были в полном сборе. Затем нам позволили смотреть в окно. Во дворе гр. Шереметева плавали барки; кормили женщин и детей. М-llе де Вальш нам рассказала, что граф приютил множество несчастных, они провели ночь у него в доме. Граф благородно распоряжается своим состоянием. Он очень богат.

Всего страшнее были пушечные выстрелы[196]. Уже накануне весь вечер палили из пушек. Ветер бушевал. Шел проливной дождь. На черной воде, покрытой пеной, плавала мебель и трупы животных. Одна из классных дам видела даже плывущий гроб. Государь был очень огорчен этим несчастьем; сколько бедняков погибло, многие утонули, другие были совершенно разорены; один караульный был унесен со своей будкой, но его спасли. Императрица-Мать приютила сирот. Она была так занята, что целую неделю не приезжала в институт, чего еще никогда не случалось. Когда наступила ночь, направление ветра изменилось, и нам пришли объявить, что опасность миновала. Тогда оказалось возможным спасти много народу; около девяти часов вечера ветер уже не задувал факелов. Я никогда не забуду этого дня. Точно на море, слышался шум от воды, от криков, от проливного дождя и ревущего ветра. Даже на улице были волны. Рядом со всем этим было немало и смешного. На одной из лодок оказался курятник, в котором, должно быть от страха, во все горло пел петух. Наши учителя вернулись только через день, они не могли добраться до института, так как мосты были сняты.

Великий Князь рассказал нам несколько эпизодов о наводнении. Рассказ про караульного верен, Государь сам видел его из окна. Караульного спасли, он держал ружье над головой. Великий Князь хвалил хладнокровие графа Бенкендорфа и Милорадовича. Они объезжали город на лодке. В некоторых местах волны были такие же громадные, как в море. Им угрожала опасность быть разбитыми о дома. Бенкендорф пробовал воду – она была соленая. Балтийское море без церемонии вошло в город. Так как Петербург лежит ниже уровня моря, то внезапный поворот ветра был причиною катастрофы. Затем Великий Князь сказал мне: «Несмотря на вашу молодость, вы прекрасно заметили смешные стороны гр. Милорадовича[197] – генерала Talon-rouge (Красный Каблук [фр.])». Действительно, он во всем подражал Государю, впрочем, и не он один; тогда это считалось признаком хорошего тона. Так, например, даже и неблизорукие люди носили лорнет и душились английским медом, потому что Государь любил эти духи. К., В., Т., все наши элегантные господа, подражали походке и манерам Государя. Пушкин вспомнил о моем брате Иосифе, как он во время наводнения привел в ужас одного из старых дядек Пажеского корпуса. Иосиф дурачился и острил, добрый старик Гюне сказал ему наконец:

– Молодой человек, в такую важную минуту у вас хватает духу смеяться и дурачиться? Стыдитесь! Какой вы сын отечества?!

– Я вестник Европы, – отвечал Иосиф[198].

Меня расспрашивали про аббата де Лош. Он преподавал физику у нас и в Смольном, а также математику у пажей, он даже и жил в Пажеском корпусе. Он был очень рассеян, и мальчики крали у него табакерку. Де Лош был очень образован и прекрасно преподавал. Г-жа Нагель учила у нас музыке. Александрина Эйлер была ее лучшей ученицей. Она нюхала испанский табак, как и г-жа Дидело, которая обучала танцам и нас, и смолянок. Она обращалась к нам с такими речами: «Mesdemoiselles, г-н Дидело (он был учителем танцев у пажей) – ученик великого Вестриса, бога танцев, и я тоже; пользуйтесь моими уроками, старайтесь быть достойными этой чести, тогда вы будете совершенны». Это, конечно, нас очень смешило.

Благодаря бедной Дидело смолянки и екатерининские институтки прославились умением делать красивые реверансы. Как мучилась над нами и над нашими ввернутыми внутрь ногами эта добрая Терпсихора![199]

* * *

Maman Брейткопф велела собрать нас всех в большой зале, чтобы прочесть нам письмо Императрицы-Матери[200], которая написала ей, что не приедет завтра в институт, так как получила очень тревожные известия о здоровье Государя. Он заболел в Таганроге. Императрица Елизавета писала, что он опасен, что у него сильная лихорадка и рожа. Императрица-Мать приказала передать нам, чтобы мы молились за него и за Россию. Мы пошли в нашу церковь, отец Наумов отслужил молебен св. Александру Невскому, у всех были печальные лица.

Мы с Stephanie и Alexandrine Эйлер плакали, во-первых, потому, что мы обожаем Императрицу-Мать, а во-вторых, потому, что Государь был добр к нам; я же еще потому, что он знал моих родителей и мою бабушку.

Когда мать и бабушка скончались, сама Императрица приехала объявить мне это; она присутствовала на панихиде, поставила меня рядом с собою и затем сказала мне: «Дитя мое, теперь я заменю вам и мать и бабушку». Она приказала мне быть у обедни, которую служил аббат де Лош в память герцога (Ришелье) и моего отца (он был католиком[201]).

Ото всего этого я плакала сегодня. Бедная Императрица-Maman! Мы с Stephanie молились и за Императрицу Елизавету, потому что мы раскаиваемся в наших словах, что у нее хмурое лицо.

Так как мой отчим живет в Таганроге[202], то я и попросила позволения написать ему; может быть, он пришлет мне хорошие вести.

После смерти моей матери и бабушки Императрица подарила мне прекрасную книгу; в ней на каждый день на утро и на вечер есть чтение. Императрица сказала мне, что она часто читает эту книгу, что в горе она действует утешительно[203].

* * *

Сегодня вечером в старший класс, в 1-е отделение, пришла начальница. Она была так бледна, что мы догадались, что случилось несчастье. Мы встали и закричали: «Государь скончался!» Maman Брейткопф залилась слезами. Через несколько минут весь институт был собран в церкви; все рыдали и молились! Потом maman Брейткопф говорила с нами. Мы все просили ее передать Императрице-Maman, что мы плачем вместе с нею, так как мы ее дети. Наши старые солдаты – инвалиды 12-го года, плакали горькими слезами[204].

Надо было ужинать, но никто не мог есть. Maman Брейткопф велела дать нам чаю, а маленьким горячего молока. Даже легли позже; все были очень поражены!

Maman Брейткопф была во Дворце. Она видела Императрицу-Мать и списала для нас письмо Императрицы Елизаветы; оно очень трогательно и начинается так: «Наш Ангел на небе, а я еще прозябаю на земле…»

Когда прах Его Величества прибудет из Таганрога, мы поедем поклониться ему. Я не могу привыкнуть к мысли, что он скончался. Как же это должно отозваться на его Матери и его Вдове.

Вчера, 14 декабря, произошли ужасные события. Бунт в гвардейских полках. Утром мы ждали учителей, но ни один из них не пришел. В полдень, перед обедом, одна из служанок сказала нам, что у швейцара говорили, что солдаты не хотели присягать Великому Князю Николаю Павловичу. Они присягнули Константину Павловичу, как только фельдъегерь приехал из Таганрога. Даже в церкви, в воскресенье, молились за Императора Константина и за Цесаревича Николая.

Я дежурила вчера у maman вместе с Stephanie и Alexandrine[205]. Так как я самая бойкая, то я спросила maman: «Правда ли это?» Она рассказала нам всю правду, но запретила рассказывать про это, чтобы не волновать классы. К вечеру все узналось. Приехал племянник maman Брейткопф; она была так добра, что оставила нас у себя, потому что мы очень беспокоились за Императрицу-Maman, за нашу Сильфиду, за нашу очаровательную принцессу Шарлотту, которая стала теперь нашей Императрицей. Я думаю, что Великий Князь Николай будет очень серьезным и внушительным Императором. Великий Князь Константин отказался от трона; он сказал о своих намерениях Матери и покойному Государю, но только по секрету, и для всех это было большим сюрпризом. Великий Князь Николай принял присягу вместе с гвардией, и в воскресенье молились в Императорской дворцовой церкви за упокой души Александра I и за Императора Константина. Войско взбунтовалось и отказалось присягать. Государь отправился к солдатам говорить с ними; он убеждал их. Он взял с собою маленького Великого Князя Александра, и тот очень спокойно был все время с отцом. Государь выказал много храбрости и величия души. Рядом с ним убит генерал Милорадович.

Когда, давно, мы смеялись над ним, когда мы видели Великого Князя Николая с Великой Княгиней – кто мог бы предвидеть, что случится вчера? Какой вчера был тяжелый день – хуже, чем наводнение! Ничего не знали, но уже в воздухе чувствовалось что-то!

Я все время думала о Людовике XVI, о Марии-Антуанетте[206], о моем отце, о герцоге де Ришелье и о сентябрьщиках. М-llе де Вальш сказала мне сегодня утром, что и она думала о том же самом. Аббат де Лош говорил ей, что сдержанность Государя предотвратила много несчастий.

Гроб с прахом Императора прибыл, и мы отправились в крепость. Maman Брейткопф ездила за приказаниями к Императрице-Maman, уезжавшей на встречу к Императрице Елизавете, которая при смерти. В одиннадцать часов за нами приехали придворные кареты. Мы были в наших цветных платьях, но без фартуков и в черных платках, черных перчатках и черных чулках, на голове у нас были черные креповые банты. В крепости мы застали секретарей Императрицы Новосильцева и Нелединского-Мелецкого, которые и приняли нас. Смолянки приехали в одно время с нами; были только старшие классы. Классные дамы и пепиньерки – в черном и в креповых чепцах. У начальниц и инспектрис были плёрезы, креповые мысы у чепцов и черные вуали[207]. Церковь обтянута черным, по стенам развешаны знамена. Катафалк из золотой парчи, подбитой горностаем, и ордена Его Величества на табуретах кругом гроба; гроб закрыт и покрыт золотой парчой. Несмотря на восковые свечи, было темно. Здесь находились дежурные, камергеры, генералы. Нас поставили вокруг гроба и дали по свечке. Когда мы вошли, меня поразило, что священник вместо псалмов читал Евангелие[208] и именно о воскрешении Лазаря. Stephanie это тоже очень поразило. Отслужили панихиду, и мы, приложившись к кресту, лежавшему на гробе, уехали. Пели так трогательно, что мы все рыдали. Придворные певчие превосходны, мы еще никогда не слыхали басов. Это так торжественно и величественно! Maman Брейткопф сказала нам, что для Императрицы Елизаветы смерть будет счастьем. Ее сердце разбито[209]. Начальницы отправятся на похороны; Императрица-Мать приказала в этот день отслужить обедни и в институтах[210].

(Я привожу эти заметки, которые не предназначались для публики, как и большинство мемуаров. Тогда было в моде писать дневники, которые хотя и не блещут слогом, но зато дают понятие о женском образовании того времени. Приезд эмигрантов, которые были очень хорошо приняты, развил изучение французского языка хорошего тона. Не пренебрегали и немецким языком. В XVIII веке был в моде также итальянский язык; его заменил со вступлением на престол Александра I английский язык. При дворе все няньки были англичанки. Но в Пажеском корпусе, в Смольном и в Екатерининском институтах учились и русскому языку, знали его, говорили и писали на классическом языке Жуковского и Пушкина. Императрица-Мать поручила Плетневу заботиться о процветании русского языка в институтах и развитии вкуса в отечественной литературе. Она покровительствовала Крылову, Карамзину и Жуковскому; последнему было поручено воспитание Наследника. Эта Вюртембергская принцесса, плохо говорившая по-русски, стала сердцем и душою русская, а ее belle-fille (невестка [фр.]), Императрица Александра Феодоровна, называла Жуковского «мой поэт». – О.С.)

Подробности о взятии Варшавы

Сегодня ночью приехал фельдъегерь и привез подробности о битве под Волей, битве кровопролитной и очень долгой. Взятие редута под Прагой стоило многих жертв. Приступ неизбежен, и город принужден будет сдаться. Сегодня вечером у Его Величества говорили о фельдмаршале Суворове, говорили о письме его к дочери после взятия Праги[211]. Государь ожидает теперь его внука. Так как Любинька (княгиня С.)[212] должна скоро разрешиться, то Государь приказал прислать Суворова курьером. Когда фельдъегерь отправился, еще дрались. Я получила весточку от моих братьев; они живы и здоровы. Иосиф все шутит, он говорит, что его лошадь убита под ним, что я должна ему купить другую, что лучший фейерверкер Аркадия убит тоже и что под Волей жарче, чем в Грохове и в Остроленке. Все это сказано с целью меня успокоить!

Император поехал на Пулковскую обсерваторию навстречу курьеру, которого он ждал с третьего дня; он издали увидал тройку и остановил свою коляску.

Суворов заметил его посреди дороги, соскочил с перекладной и крикнул: «Варшава сдалась!» Государь перекрестился, потом поцеловал Суворова, посадил в свою коляску и повез его к жене, раньше чем ехать во дворец.

Императрица велела позвать нас[213]; мы в это время обедали и побежали, даже без шляп, в Александровский дворец[214]. Я только успела приказать горничной передать приятную новость Пушкину. Во дворце все двери были отперты. Перед Государем лежали пакеты с депешами, и он собственноручно распределял письма. Все друг друга поздравляли. Во дворце была целая толпа. Я получила записку от Иосифа на лоскутке бумаги, без конверта. Он мне сообщает, что Аркадий отличился у Иерусалимских ворот. Он три часа простоял около них всего лишь с одним канониром. Он видел храбрую атаку гусар. Иосиф прибавляет: «Дело было горячее, но уже все кончено!»

Паскевич ранен в бок; Слепцов ворвался с гусарами в Иерусалимские ворота. Они проскакали город галопом, из окон стреляли, он был убит, а Гейсмар ранен. Мы потеряли шесть тысяч человек, дрались три дня, с 24 по 27 августа.

Суворов ехал шесть дней из Варшавы в Царское (он приехал 4 сентября). Его чуть не повесили поляки, когда он явился в город для переговоров. Город защищался с ожесточением. Гвардия отличилась. От полка фельдмаршала Суворова осталось всего 300 человек. Император назвал Суворова полковником этого полка.

Его Величество сказал: «Поляки очень храбры, но у них нет политического такта». Все их начальники спаслись: Лелевель, Высоцкий, Ромарино и другие. Суворовы ужинали во дворце. Любинька в восторге, что муж возвратился. Когда я пришла к себе переодеться, я нашла стихи Пушкина, он мне прислал их с импровизированным четырехстишием; а после вечера у Его Величества я застала у себя его самого. Он хотел знать подробности. Я рассказала ему, что город сдался безусловно. Завтра прибудет новый курьер. Я предупредила Пушкина, что при дворе будет молебен. Он обещал прийти непременно. Слава Богу, война кончилась и братья мои живы и здоровы!

Какое счастье, что война кончилась! Скольких жертв она стоила! Сколько смертей! Умер Дибич, скончался от холеры и Великий Князь Константин Павлович. Гауке[215] убит инсургентами, потому что не хотел изменить своей клятве. Дочь его будет помещена в Екатерининский институт, Императрица взяла на себя заботы о его дочери, а Государь о сыне. Бедная княгиня Ловиц[216] здесь. Их Величества очень хорошо к ней относятся; она прекрасная женщина. Я не думаю, чтобы она когда-нибудь была красива, но Цесаревич очень ее любил. Она искренно оплакивает его. Он был некрасив, но оригинален, и в нем, как говорят, было что-то привлекательное. Я мало видала его. Говорят, что он искренно желал счастья Польше. Пушкин сказал мне, что его соседка г-жа Ламберти уже раньше меня велела передать ему приятную новость. Оказывается, что ямщик, который вез Суворова, крича сообщал новость всем прохожим, когда приехал в Царское Село, и лакей графини Ламберти узнал все на улице. M-me Tolpege[217] решилась поднять занавески, чтобы отпраздновать взятие Варшавы[218]. Суворов рассказывал нам эпизоды из сражения при Воле. Старый генерал Гербель, высокий и худой, как Дон-Кихот, сделал превосходную атаку; он поскакал со своим полком, даже не обнажив сабли. Он держал в руках нагайку и бил ею свою лошадь; его засыпали пулями, но ни одна из них не убила его. Когда он вернулся, то, по словам Суворова, отряхивался, как вымокший пудель; его бесстрастное лицо придавало храбрости солдатам. Генерал Граббе также отличился, и молодой Герсдорф; впрочем, все исполнили свой долг. Ну! все кончено!

Сегодня утром был молебен, очень торжественный. Молились о падших на поле битвы. Эта молитва, среди всеобщей радости, произвела на меня огромное впечатление.

Выходя из церкви, Его Величество увидал Пушкина, позвал его и поблагодарил за стихи, которые он нашел превосходными. Сегодня вечером говорили о Варшаве. Суворов рассказал любопытную подробность. У сына графини St. Leu[219] были агенты в польском лагере; между прочим, думают, что одним из них был Ромарино. Говорят, она мечтает видеть его королем Польши. Государь улыбнулся: «То время, когда создавали королей, прошло, – сказал он, – графиня St. Leu забывает, что зять ее умер и что войны скорее развенчивают королей».

* * *

Чета Пушкиных каждый день гуляет вокруг озера, и Государь иногда с ними беседует. Императрица сказала о Nathalie: «Она похожа на героиню романа, она красива, и у нее детское лицо». Nathalie совсем ребенок, и Пушкин обожает и очень балует ее. Когда я каталась с ними по парку после утреннего чтения, Пушкин рассказывал нам про свое путешествие в Эрзерум. Он говорил нам о Грибоедове, гроб которого он встретил близ Карса. Он очень его жалеет. Вдове его нет и двадцати лет, она в полном отчаянии.

Пушкин полагает, что Раевский восстановил Паскевича против него, потому что когда ему однажды вздумалось пойти на аванпосты, то фельдмаршал его вежливо попросил уехать в Тифлис, после приезда в Эрзерум, куда Пушкин отправился посмотреть зачумленных и гарем. Nathalie сказала: «Раевский славный человек, я бы желала видеть его и поблагодарить». – «За что? – спросил Сверчок, – за то, что он тебе сохранил мужа? Ты можешь подождать лет десять, тогда как раз будет время». Они сделали визит графине Ламберти, чтобы поблагодарить ее за то, что она объявила им о взятии Варшавы; теперь она открыла свои занавески.

Литературный разговор об «ученых женщинах» у Карамзиных

Сегодня Пушкин принес мне стихи, которые он хочет передать на усмотрение Государя; мы с Alexandrine Эйлер в это время перечитывали «Ученых женщин». Вечером Пушкин спросил меня, что я думаю об этой комедии. Я ответила, что можно быть ученой и в то же время не быть педанткой и что мужчины могул быть такими же педантами, как и женщины; доказательством этого служит Профессор.

– Да, – сказал Пушкин, – вы правы, и для этой комедии скорее подошло бы заглавие «Женщины-педантки». Я даже думаю, что настоящие ученые и ученыя не могут быть педантами.

Я спросила почему.

– Потому что они знают достаточно, чтобы знать, что им еще очень многое неизвестно, – ответил он. – Педантизм в своем роде тщеславие.

Тургенев[220], всеведущий и всезнающий человек, подтвердил это. Он сказал, что, в сущности, нет ничего смешного в ученой женщине, если даже она и педантка; она была бы смешна, если бы в ней ничего не было, кроме педантизма; точно так же смешна pruderie (показная добродетель [фр.]), но не смешна стыдливость, которая принуждает женщину не обо всем говорить; pruderie – это карикатура на стыдливость, а все карикатуры смешны. Он сказал, что были великие ученые в Италии, в Испании, в Англии и они совсем не были смешны (например, Jane Grey) и что даже были женщины профессора философии, медицины, права, древних языков в Падуе, в Болонье, в Саламанке. Женщины при дворе Елизаветы были ученые; прежде женщинам преподавали греческий и латинский язык, богословие и философию. Впрочем, Филамента, Арманда и Белиза не ученые; они только ухаживают за двумя смешными педантами, которые очень забавны.

– Прежде женщины были ученые, – сказал Пушкин, – или по крайней мере были заняты вещами очень серьезными: философией, богословием, например, во Франции в ту эпоху, когда они были картезианками, янсенистками, молинистками. Даже светские женщины, например m-me de Севинье и ее дочь, в особенности же янсенистки Port Royal’a; m-me Ментенон также не была невеждой. Декарт и Лейбниц были в переписке с немецкими принцессами. Я совсем не держусь мнения, что женщина привлекательнее, когда она невежда, когда она только хозяйка, или нянька, или светская барыня, которая только одевается, раздевается и болтает.

– Тебе нравятся ученые женщины XVIII столетия? – спросил его Вяземский.

– Нет, они были педантки; да и вся эта эпоха меня не восхищает.

Полетика сказал, что тогда были ученые женщины в Англии и что там не смеялись над ними, потому что они были действительно ученые. Там смеялись только над синими чулками, которые лишь наполовину знали то, о чем рассуждали, настоящие же ученые были умны и не подавали повода к насмешкам.

Пушкин ответил ему:

– С умом можно быть ученым безнаказанно, можно даже говорить иногда вздор и не показаться смешным. Глупость и тщеславие – вот что губит и ученых и невежд. Нет ничего опаснее глупости и самомнения, как для себя, так и для других. Я вообще страшно боюсь дураков; глупость – это бездонная пропасть.

Серьезный и убежденный тон Пушкина рассмешил нас.

– Да, да, смейтесь, – сказал Пушкин, – глупость – c’est le pavé de l’ours (это улица медведей [фр.]).

M-me Карамзина спросила Тургенева, находит ли он m-me де Сталь педанткой.

– Нет, она часто возбуждалась, но не была педанткой. Мать ее была педанткой, по крайней мере – судя по тому, что мне о ней говорили Бонштеттен и другие друзья Неккеров – Моно, Кюршо и Мультон. В семействе Штрекэйзен-Мультон сохранилось еще много бумаг Жан-Жака Руссо, много писем и заметок. Общество Лозанны, Женевы, Цюриха, Берна, Фрибурга вообще немного педантично, но очень серьезно. Я также очень хорошо знал их ученых натуралистов, они суховаты, как и все кальвинисты, немного чопорны, но без претензии на остроумие. M-me де Сталь была скорее умница, чем ученая или педантка. Она была больше француженка, чем швейцарка. Но то, что она знала, – она знала хорошо и умела о том хорошо говорить. Она обладала даром слова, что составляет очень редкое явление в Швейцарии и, наоборот, очень обыкновенное во Франции. Но она не давала говорить другим, все сама говорила. Бенжамен Констан и Жубер рассказывали мне, что Камилл Жордан был единственным человеком, которому позволили говорить в этой гостиной, но он не был болтлив.

– Ей доставалась львиная часть, – сказал Пушкин, смеясь, – впрочем, это в порядке вещей – давать дорогу женщине…

– Надо отдать ей справедливость, – сказал Тургенев, – ее речи часто заслуживали внимания, особенно когда она была в кружке близких.

– Которых ей уже не приходилось завоевывать, – проворчал Вяземский.

– У всех женщин XVII и XVIII столетий были салоны, – заметил Пушкин, – владеть разговором – это и искусство и рабство; все знаменитые личности развивали в себе искусство писать письма и писали мемуары, эго очень полезно для историков. Было бы желательно, чтобы и у нас делали то же, хотя бы из-за чувства общественности. Просвещенное общество должно быть общительно и солидарно… В этом есть и еще одно преимущество: надо стеснять себя ради других, а тут, может быть, есть и доля человечности.

Полетика ответил ему:

– Вы правы, в Англии общество очень солидарно и англичане гораздо общительнее и вежливее, чем говорят о них. Я постоянно замечал, что в Англии с вами хоть и не будут очень вежливы с первого раза, – что очень банально, – зато никогда и не сделают невежливости; когда же вас узнают и оценят, то станут относиться и дружелюбно и любезно.

– Гораздо приятнее, если это явится после некоторого знакомства, чем с первого раза, – сказал Пушкин.

Полетика прибавил:

– Во Франции часто бывает противуположное; в светской вежливости нет ничего лестного, и в особенности если она остается только салонною, а не ведет к короткости и наконец к дружбе.

Пушкин опять заговорил об «Ученых женщинах».

– Между ними и обоими мужчинами нет никакой разницы, – сказал он. – Они смешны своим выискиванием слов, точно так же, как Триссотен и Вадиус; и я не вижу, при чем тут их пол? Он не делает их смешнее в этом случае.

Вяземский спросил:

– Что же ты из этого заключаешь?

– А то, что дурак и дура, педант и педантка, кокетка и фат стоят друг друга, что глупая и педантичная женщина не глупее и не педантичнее дурака и педанта. Тут дело не в том, женщина это или мужчина; здесь пол ни при чем. Кокетка все-таки лучше фата…

– Потому что она любезничает с тобой, – заметил Тургенев.

Все засмеялись, а Пушкин возразил:

– Или со мной, или с кем-нибудь другим… но, во всяком случае, кокетство прекрасного пола довольно лестно для некрасивого пола; женщины ищут нашего внимания.

– И это раздувает тщеславие, присущее сильному полу в такой же мере, как и слабому, – сказал ему Полетика, – это-то и создает фатов.

– Фат отличается от кокетки, – сказал Пушкин, – он думает, что нравится, а она хочет понравиться.

Вяземский опять проворчал:

– Когда женщины восхищаются твоими стихами, Пушкин, как ты думаешь, хотят они тебе нравиться?

– Да, иногда; другие же восхищаются в самом деле стихами, и это для меня еще приятнее, так как мои стихи – мои дети. И я больше всего люблю женщин, искренно любящих поэзию, мою возлюбленную, мою обожаемую, мою царицу. Такие женщины приводят меня в восторг, даже если они говорят, чго тот или другой стих у меня плох. Это – мои друзья. Мольер смеялся над «Ridicules», но в конце концов, если женщина пренебрегает хозяйством для того, чтобы ездить на балы и вечера, если она не занимается детьми, а всю жизнь проводит с портнихами, с модистками и с утра бегает по магазинам – в каком отношении будет она лучшей женой и матерью, чем та, которая не занимается своим домом и детьми и переводит Евклида или читает Гомера? Можно быть образованной, даже ученой и исполнять свои обязанности. А я думаю, что иметь возможность беседовать со своей женой – большое удовольствие. Жуковский рассказывал мне, что немки, за исключением таких, как Рахель Варнгаген и некоторые другие, – очень скучны; жены профессоров, ученых и писателей – просто ключницы. Мужчины разговаривают между собою, а они болтают и делают тартинки, не выпуская вязанья. Это почтенно, но смертельно скучно.

– Англичанки, – сказал Полетика, – часто занимаются политикой и бывают очень полезны своим партиям; они живо интересуются делами.

М-me Карамзина сказала:

– Каждая женщина должна, смотря по положению, сообразоваться со своими средствами. Для богатой женщины бесполезно ходить в кухню; достаточно только следить за хозяйством. Мать должна воспитывать детей, а учить должны специалисты этого дела. Надо наблюдать за кормилицами, за няньками, но делаться самой нянькой совершенно лишнее. Ведь женщина принадлежит также и мужу; забрасывать его для детей и смотреть на него как на пятое колесо в телеге – значит не исполнять своего долга. Во всяком случае, это зависит от средств, от положения, и если у женщины нет возможности дать хороших учителей детям, она должна быть сама настолько образованна, чтобы учить девочек и даже мальчиков до поступления их в учебное заведение. Муж говорил мне, что, когда он путешествовал по Англии, он видел многих англичанок, дочерей пасторов, которые знали латынь и даже греческий язык и могли преподавать эти два языка своим сыновьям. И это не делало их ни педантками, ни смешными. Вообще муж был поражен простотою англичан. Они всегда остаются сами собой, и если вы им отрекомендованы, то они даже гостеприимны.

– Да, – подтвердил Полетика, – но сначала они очень сдержанны. Они не бросаются на шею иностранцам, но, когда найдут их образованными, приличными и достойными, они допускают их в близкое знакомство и радушно и с большим вниманием, с тем дружелюбием, которое гораздо выше избитой, светской вежливости. Англичане очень постоянны в дружбе; это одно из их качеств.

– И в ненависти также, – сказал Пушкин. – Кажется, доктор Джонсон сказал, что он любит людей, умеющих ненавидеть.

Полетика улыбнулся.

– Jonson loved a good hater[221] (Джонсон любил людей, умеющих ненавидеть [англ.]), правда. В конце концов, это может быть доказательством того, что умеешь чувствовать сильно.

Madame Карамзина запротестовала:

– Сильно – да, но не по-христиански.

Пушкин возразил:

– Это возможно, но вы знаете, что Господь Бог отвергает теплых. Я тоже их не переношу. Теплая вода вызывает во мне тошноту.

Madame Карамзина покачала головой:

– Пушкин, будьте благоразумны! Не говорите парадоксов. Право, вы гораздо лучше, чем выставляете себя. Вы великодушны, а ненависть вовсе не великодушна.

Он поклонился:

– Спасибо за доброе мнение. Когда я ненавижу кого-нибудь, я облегчаю себе душу тем, что пишу эпиграмму, которую иногда тут же и разрываю, а иногда сохраняю до тех пор, пока моя ненависть успокоится. Когда я буду писать свое завещание, я оставлю те из моих эпиграмм, которые не будут еще сожжены, моим интимным врагам, которых, вероятно, наберется целый легион. Им же я завещаю и мои долги. Это будет моя месть!

– А что же вы завещаете вашим интимным друзьям? – спросила его Софи Карамзина, – мне, например?

– Вам – все английские романы, которых накопилась целая коллекция. Вы будете оплакивать меня заодно с героями. Одним камнем два удара, один носовой платок для ваших слез! Я завещаю друзьям память обо мне и обязанность – рассказать, что, в сущности, я не был ни безбожником, ни изувером, ни даже ярым республиканцем, хотя и согрешил в молодости несколькими злыми поэмами, вроде «Кинжала» и других. Я попрошу моих друзей рассказать обо мне, что я был добрый малый, что я умел любить тех, кого любил, и никогда не бил лежачих, – из верности к дружбе. Да это и не в русском характере, на это указывает народная пословица. Mademoiselle Софи, может быть, вы хотите также получить прядь моих кудрей? Скажите только слово, и я с удовольствием завещаю вам таковую!

– А кому достанутся твои стихотворения? – спросил Вяземский.

– Жуковскому, отцу-кормильцу моей юной Музы.

Тургенев воскликнул:

– Жуковскому! Да ты переживешь и его, и меня, и Вяземского. Ты еще юноша.

– Тридцати лет! Хороша юность! Впрочем, я имею предчувствие, что умру молодым. Я имел это предчувствие, когда мне не было еще двадцати лет.

Вяземский спросил:

– Почему? У тебя здоровье железное.

– Потому что любимцы богов умирают молодыми, – сказал Пушкин. – Должно быть, вот по этой причине!.. А между тем я люблю жизнь. Она хороша, она прекрасна. Да, жизнь прекрасна…

Софи Карамзина толкнула меня локтем и сказала тихонько:

– Посмотрите на его глаза. Как они вдруг вспыхивают вдохновением. Это удивительно, никогда еще я не видела у него таких чудных глаз; они вдруг изменились даже цветом. Вот настоящий герой для романа.

Вяземский услышал ее и проворчал:

– Ну, моя милая, вам повсюду мерещатся герои английских романов. Что же он – Пельгам, или Дорифорт, или сэр Чарльз Грандиссон?

Пушкин, обладающий очень тонким слухом, услышал и разразился хохотом:

– Я настоящий сэр Чарльз Грандиссон, а m-lle Софи – miss Герриэт Байрон.

Софи надулась, потому что miss Герриэт Байрон не принадлежит к числу ее героинь. Она пробормотала Вяземскому, что он несносен и дает скверные мысли Пушкину.

Екатерина Мещерская также рассердила ее, спросив у нее, не есть ли Пушкин Эжен Арам или Пауль Клиффорд. Пушкин заметил:

– Пауль Клиффорд – этот английский Стенька Разин, этот щеголь, джентльмен-мошенник, этот dandy!

– Это, скорее, Ванька Каин, – заметил Мятлев.

– Нет, – сказал Пушкин, – если уж говорится обо мне, так это, скорее, Стенька. Меня ведь изображают каким-то кромешником! А настоящий Разин был в своем роде щеголем: он носил красную шелковую рубаху и золотую серьгу, – так, по крайней мере, он описан в одной песне, которую я слышал на его родине, и он слыл за колдуна.

– Так что же, и вы колдун? – сказала ему Catherine. – С каких это пор?

– С тех пор, как ваша сестра открыла, что я сделан из того дерева, из которого фабрикуются герои романов. Они все колдуны, потому что околдовывают женщин.

Мещерский и Мятлев продолжали дразнить Софи вплоть до появления самовара и двух дипломатов. Она сердилась, а Пушкин забавлялся ее досадой. Остальная часть вечера не представляла интереса. Говорили только о разных сплетнях, о свадьбах. Вяземский, Тургенев, Полетика и Пушкин разговаривали между собою в углу, и я рано уехала. Жуковский блистал отсутствием. Он должен был работать и поручил мне сказать, что его не увидят. Я объявила это роковое известие, говоря, что Жуковский пишет эпическую поэму в ста песнях, в гекзаметрах русскую «Илиаду», на что Пушкин заметил:

– Надо надеяться, что она будет написана на древнеславянском и посвящена Шишкову и графу Хвостову[222]. Я очень искушаюсь написать поэму вроде «Энеиды» Котляревского[223], только на современный сюжет.

Вяземский сказал:

– Цензура охладит твой пыл.

– Если я насмешу моего главного цензора[224], она пройдет – моя «Энеида»: когда человек смеется, он уже обезоружен! Самое заглавие послужит программой для нее.

– А какое заглавие? – спросила Catherine.

– «Литература Гостиного Двора».

Вяземский сказал:

– Какого Гостиного Двора – петербургского или московского?

Пушкин ответил:

– Обоих. И Надеждин еще раз назовет меня нигилистом, но я переживу этот удар, и Фаддей[225], который будет моим героем, Скажет еще раз, что я арапчонок, подражающий Байрону!

* * *

Пушкин пришел с Гоголем и принес мне тетрадку стихотворений для Его Величества: мы опять говорили о литературе. Я спросила его: к чему дают ученикам, школьникам, произведения греческих и латинских авторов, если они часто неудобны для чтения?

Пушкин улыбнулся и сказал:

– Не все, Гомер вполне пристоен; точно так же и Гезиод, Эврипид, Софокл, Вергилий и Эсхил. Есть у древних комедии малопристойные, есть у них поэты вольные и циничные; но все же они неизмеримо менее развратны, чем некоторые французы; а под влиянием этих французов я и написал поэму, которая мутит мне сердце и рукопись которой я очень желал бы уничтожить: ее переписали, так как я не предназначал ее для публики. Мне попадались списки ее, которые я отбирал и жег. Эта поэма тяготит мою совесть. А мысль о создании этой вещи, о которой я не могу вспоминать без краски стыда, зародилась во мне при чтении гнусного произведения Вольтера о Жанне д’Арк… Впрочем, язычники смотрели на жизнь не с нашей точки зрения; жизнь материальная была у них даже обоготворена. Я скажу вам также, что у нас много разглагольствовали о древних и говорили много вздорного о них, об их добродетелях и пороках. Добродетели их могли быть только языческими; и по своим религиозным воззрениям они не могли понимать жизнь, смерть, любовь так, как понимаем их мы, если мы верны нашим религиозным догматам. Надо отдать справедливость писателям нынешнего столетия, они уже не писали таких вещей, как писатели, предшествовавшие революции. Руссо, на мой взгляд, писатель безнравственный; его хваленая чувствительность есть только флер, прикрывающий проповедь доктрин, не достойных одобрения. Он изображает своего героя и героиню добродетельными, тогда как они противоположны добродетели. Идеализировать запрещенные страсти безнравственно. Древние этого не делали, надо отдать им справедливость, а если и делали, то очень редко. В Риме больше писателей, которых нельзя дать в руки женщинам и школьникам, чем в Афинах; да и жизнь римлян была вполне безнравственна. Зараза шла у них сверху. Убивая в гражданах достоинство, убивали в них и нравственность. Тот же факт повторился и в Восточной Римской империи, интимная история которой, по свидетельству ее собственных летописцев, позорна. Падение Восточной Римской империи было вызвано и нравами, и ее политической системой. Были и в Риме и в Греции исключения, благородные исключения – их было даже много; но их нравственные воззрения не были христианскими. Я читал одного византийского летописца, монаха; его писания просто ужасны, а между тем он считал себя добрым христианином, потому что с мелочной добросовестностью исполнял предписания церкви, постился, ходил к обедне. В монастырях Востока и Запада гнездилось много пороков; вот почему многие отцы церкви так сурово восставали против женщин, видя свое полухристианское общество утонченным и развращенным и позже, на Западе, имея дело с грубыми, едва отесанными варварами. Отцы церкви преувеличивали аскетизм ввиду грубого материализма общества.

– А скажите, почему вы думаете, что «Тартюф», «Мизантроп», «Le festin de pierre» («Каменный гость» [фр.]) могут быть понятны только образованным читателям?

– В «Тартюфе» недостаточно начитанная публика увидит только памфлет на исполнение обрядностей, осмеянного ханжу. Тургенев говорит, что средняя буржуазия во Франции лишена всяких религиозных потребностей, не только верований; представители ее слишком низменны и прозаичны. После трагической эпопеи революции и империи поэзия стала чуждой для массы. Заслуга романтиков в том, что они стараются несколько восстановить идеалы. Характерно то, что Беранже – популярнейший поэт французов. Le Dieu des bonnes gens (Бог добрых людей [фр.]), добродушный дедушка в небесах, представляет выражение их идеи Бога…

Альцест – тот же Чацкий, хотя Грибоедову это ни на минуту не приходило в голову. Чацкий, как и Альцест, вполне честный, благородный и порядочный человек (un galant homme). Если бы оба они были дамскими угодниками (homme galant), Селимена и Софья оценили бы их. Селимена – тип так называемой grande coquette, которого не поймут маленькие мещанки, точно так же, как «Ученых женщин» не поймут люди, ничего не знающие об отеле Рамбулье. Все это типы салонов. Что касается Дон-Жуана в «Le festin de pierre», – это тип, принадлежащий великому веку, тип развратного прожигателя жизни и в то же время скептика и вольнодумца; а средняя публика увидит в нем обыкновенного женолюбца и гуляку. Дон-Жуан у испанцев совсем другой; он не атеист. Когда вы будете замужем, я сделаю для вас критический разбор всех Дон-Жуанов и женщин Дон-Жуанов; их довольно много…

Я вытаращила глаза. Пушкин рассмеялся:

– Да, да; их немало… «Скупой» Мольера – почти трагедия. Эта вещь будет понята, потому что любовь к деньгам – черта общечеловеческая и этот порок быстро разрастается, составляя везде язву общества. «Мнимого больного» можно назвать фарсом, все сцены которого, относящиеся к врачам, тонки и забавны. Мольер в этой пьесе намекает на прения современных ему врачей о медицинских открытиях, которые туго принимались и долго оспаривались во Франции. Открытое Гарвеем кровообращение некоторое время считалось нелепостью. Но сам по себе этот якобы фарс очень печален, так как мы видим в нем изображение ипохондрии, болезни далеко не мнимой, и о которой Вяземский мог бы сказать многое. Больной страдает, а публика смеется. «Мещанин во дворянстве» («Le bourgeois gentilhomme») тоже фарс; в этом желании героя сделаться дворянином, которое осмеял и Лафонтен, видны уже зачатки той эпидемии равенства, которая свирепствовала, столетие спустя, во Франции. Мольер был достаточно гениален для того, чтоб, отмечая хотя бы и смешные симптомы своего времени, предсказывать будущее. Над «Жеманницами» («Les précieuses ridicules»), очевидно, будет смеяться и средняя публика, не имеющая понятия об отеле Рамбулье, потому что обезьянничать с тех, кто выше нас, корчить из себя нечто и играть роль свойственно человеческой природе. Будут смеяться и над Пурсоньяком, над «Лекарем поневоле», над Сганарелем и Скапеном, над всем, что представляет общечеловеческие слабости; но глубокая сущность мысли Мольера, дух его останется недоступным средней публике. В «Школе женщин» есть трагический момент, вызывающий в публике смех…

– Где это? – спросила я.

– Когда Арнольф узнает, что эта девочка обманула его. Он страдает, бедный старик! Вы тоже смеетесь! В вашем возрасте не знают жалости! Над ним смеются, потому что он стар, дурен собой; но ведь у сердца нет морщин, и тем хуже для сердца!.. Я очень люблю «Les Plaideurs» («Сутяги» [фр.]). Расин, подобно грекам, с успехом надевал обе маски. Зеа говорил мне, что «Лжец» Корнеля почти перевод их знаменитого Аларкона; но когда он объяснил мне эту комедию, я убедился, что Корнель изменил ее смысл. Его лжец – тип лжеца и более отвлеченное лицо, чем лжец Аларкона, который исправляется. В «Сиде» испанцы говорят как гасконцы. По части стихов из всего, что написано Расином, мне наиболее нравятся «Федра» и «Аталия», то есть Федра и Жоад, а не «Сон Аталии» или рассказ Ферамена, которые вас заставляли учить наизусть в институте. В «Les Plaideurs» есть прелестные сцены, и я склонен думать, что с тех пор и суд и тяжущиеся остались все теми же. И теперь, как и тогда, дело идет о каплуне, а адвокат говорит о политике Аристотеля. Знаете ли, что говорит Тацит?

Я отвечала, что не знаю.

– Он говорит, что народ погиб, когда он попал в руки риторов и адвокатов! Он говорит также, что самый скверный образ правления всегда найдет риторов и адвокатов, чтобы восхвалять и отстаивать его. Нельзя не сказать, что древние обладали в большой мере умом и здравым смыслом.

Его серьезный вид заставил меня рассмеяться.

– Это вас забавляет, – сказал он, – но это правда. Их рассудочность, их здравый смысл были их природными свойствами; к тому же они не волновались, не суетились, как мы. Вяземский был прав, сказав:

И жить торопимся, и чувствовать спешим.

Я. Оттого-то вы и взяли эту строку эпиграфом к первой песне «Онегина»?

Он улыбнулся и сказал:

– Люблю поболтать с вами. Вы понимаете с полуслова, и мои монологи не вызывают у вас зевоты.

Я отвечала:

– Продолжайте ваш монолог.

Пушкин. Повинуюсь. Мы – умны; так, по крайней мере, говорят о нас. Но наше суждение часто бывает слабо. По-моему, явным признаком ограниченности служит то, что люди преклоняются перед своим временем и воображают, что ими сказано последнее слово по всем вопросам. Такое крайнее тщеславие мысли было великой слабостью XVIII века, который кичился тем, что знал больше естественных законов, чем предшествовавшие века, чем Средние века, эпоха Возрождения и XVII век. Но ведь и новыми открытиями и наукой энциклопедистов мы обязаны людям прошлого: Галилею, Копернику, Бэкону, Ньютону, Лейбницу, Декарту, Паскалю, – как произведением, которое называется «Essais» («Опыты» [фр.]), мы обязаны человеку критического ума, чуждого тщеславию, – Монтеню. Впрочем, я отношу Монтескье и даже Бэйля к XVII веку, наряду со Спинозой, Боссюэтом и Фенелоном. Хвастовство и тщеславие XVIII века замечательно. Несомненно, у них были свои ученые: Мопертюи, Ламетри, Фонтенель, д’Аламбер, д’Аржан, Вольта, Гальвани, которого называли танцмейстером лягушек, Кювье, Бюфон, Кабанис; но у всех этих людей были и такие предшественники между учеными и астрономами, как Бэкон, Декарт, Паскаль, Ньютон. Вольтер, Дидро, Кондорсе, Кондильяк, Гольбах, Рэйналь, Гельвеций зачастую только перефразировали англичан и итальянцев. Кстати, Жуковский говорил мне, что вы любите физику и ботанику и что вы очень сильны в естественных науках.

– Я обязана этим аббату де Лош; он так хорошо учил нас. Я любила его уроки. Но еще больше любила я уроки Плетнева, вообще уроки словесности.

– А историю?…

– Тогда я меньше интересовалась ею, потому что учителя были скучные педанты и преподавание было очень сухо.

– Странно. Никогда не подумал бы, что физика может интересовать вас. Я понимаю для вас историю, словесность, но не лейденскую банку, открытия Торичелли, Вольты, Линнея и классификацию растений. Как-то не вяжется представление о вас с представлением о Лапласе, Лавуазье, Вениамине Франклине, о весе атмосферного воздуха, о многочисленности миров и так далее.

– Как вы насмешливы! Но почему же это не может интересовать меня?

– Это вообще мало интересует женщин. Законы природы касаются их так мало.

– Это еще не объяснение. И не все женщины на один образец.

– Неоспоримая истина; и вы не очень-то обыкновенный образчик прекрасного пола. Но в большинстве случаев женщины интересуются историей и особенно словесностью.

– Вы можете объяснить почему?

– Потому что в истории есть герои и героини, – а в словесности то же и чувства. – Он улыбнулся и прибавил: – Я угадал верно и вижу это по вашим глазам и вашей насмешливой улыбке. Как преподавали вам словесность?

– Учитель-француз читал нам очень многое, даже переводы с испанского и итальянского. Он читал нам курс истории литературы этих трех стран. А немец преподавал нам свою литературу и английскую; он читал нам переводы с английского. Я училась по-английски у m-lle де Вальш, которая знала этот язык от своей матери-англичанки. В старшем классе она давала мне уроки по воскресеньям и четвергам, в часы приема родственников; и так как меня навещали очень редко, в Петербурге у меня были только дядя и тетка Лорер, то я и научилась английскому языку; но говорю на нем плохо. Позже я читала по-английски с Марьяной Скугель в Ревеле, у Карамзиных.

Пушкин отвесил мне поклон:

– Вот женщина, усердно изучающая словесность!

– Моим усердием я в значительной степени обязана моим учителям, особенно Плетневу; он с воодушевлением отдавался своему делу. Аббат де Лош тоже, и потом я так люблю цветы, что из-за них полюбила и ботанику.

– Какой ваш любимый цветок?

– Роза. Впрочем, я должна сказать, что дала бы все на свете за то, чтоб увидеть степь Украйны с ее весенними цветами: голубыми колокольчиками, нарциссами и васильками. Есть еще в Одессе маленький цветочек, что растет у моря; я помню его чудный запах; такие цветочки бывают белые и голубые.

Пушкин улыбнулся:

– Знаю. Он похож на гиацинт и пахнет земляникой и персиком[226]. Я видел его только на хуторах, близ Одессы… Вы говорите о васильках; их здесь так же много, как и ландышей.

– Ландыши здесь прелестны; но васильки ярче в Украйне; спросите Николая Васильевича[227], правду ли я говорю?

Гоголь подтвердил мои слова. Пришел Жуковский и сказал, что Государь повез наследника в Пажеский корпус, а он, пользуясь свободным временем, пришел ответить устно на мои вопросы, вместо того чтоб писать ко мне.

– Какие вопросы? – спросил Пушкин.

Жуковский. Она желала, чтоб я разъяснил ей то, что ты сказал о Гансе Саксе и о немецкой поэзии. Учитель словесности в институте говорил им о «Нибелунгах» и поэмах Вольфрама Эшенбаха. А ты сказал, что тевтонская поэзия начинается с Гансом Саксом и что миннезингеры были немецкими трубадурами.

Пушкин. Так ты читаешь ей дополнительный курс словесности? Ну читай свою лекцию.

Жуковский. Передаю тебе это право.

Пушкин. «Нибелунги» – произведение готов, скандинавов; это не тевтонская поэзия, не поэзия Германа и Туснельды[228]. Разница невелика между сагами, «Эддами» и «Песнью о Нибелунгах», которая только еще грубее скандинавских поэм. Вольфрам фон Эшенбах заимствовал у англосаксонских бардов и даже у валлийских бардов сказание о «Круглом столе». Трубадуры Прованса старше немецких миннезингеров; а что касается литературы французской и английской эпохи первых трубадуров, то они вполне тождественны и разнятся только национальными чертами. Варварство держалось очень прочно в Германии, которая цивилизовалась гораздо позже Италии, Испании, Франции и Англии. Миннезингеры и художники появились на юге и на востоке ее, в вольных городах. Север был варварской страной, точно такой же, как и северо-запад. Поэты, артисты, музыканты Германии той эпохи – швабы, франконцы. Север и запад ее остаются дикими и непросвещенными странами, где обитают первобытные коренные жители. Часть Поморья была славянской; славяне населяли Померанию, Силезию, Саксонию.

Жуковский. Венды и жители Лузации говорят славянскими наречиями. У них те же обычаи, те же боги, что и у славян. Германцы, тевтоны, кимвры, герулы – грубые воинственные племена, не изгладившие следов, которые славяне оставили в Германии. Брудершафт – не что иное, как наше славянское братство. Самое название Померании славянское; Поморье. Старград – тоже славянское название; отсюда и пришли новгородцы в VIII веке. С юга пришли другие славяне; существовал город Болгары, славянский город, разрушенный аварами, недалеко от Воронежа. Прочли ли вы книги Карамзина, которые я вам дал?

Я. Прочла два первых тома, которые меня заинтересовали. Я охотнее читаю теперь историю. В институте преподавание шло так плохо; нам сообщали только факты: древние века, эпоха Возрождения, Реформация, революция; об идеях этих эпох нам ничего не говорили.

Пушкин. Реформация и есть настоящая и истинная революция, а другая революция и должна была разразиться в такой форме, в какой она явилась во Франции, в стране, где раздавили гугенотов и сохранили их идеи. Так, Бэйль был кальвинистом, а под конец сделался социнианцем. Мне очень хочется написать «Очерки» на английский лад о различиях и оттенках, которые встречаются у гугенотов в связи с их национальными характерами и направлением философов, следовавших за Лютером и Кальвином. Во Франции их три категории: 1) ригористы, живущие в Désert; 2) великие политические люди, как Колиньи, Дюплесси-Морнэ, Сюлли и 3) придворные поэты Маргариты Валуа… Показать также, почему все это исчезло во Франции и в Италии (как религиозные формы), почему англичане достигли гражданской и религиозной свободы, а Пруссия сохранила абсолютизм более деспотический, чем неограниченное правление священной империи до Лютера. Фридрих Вильгельм и сын его великий Фриц сделали из Пруссии казарму. Кромвель был, без сомнения, неограниченно властен; но король голландский уже вынужден был подписать договор, ограничивающий его права. Veto не существует у Джона Буля, а между тем Генрих VIII и Елизавета были еще самодержавными монархами. Мария-Терезия менее самодержавна, чем Фридрих Великий.

Жуковский сказал ему:

– Напиши же эти очерки.

Пушкин. Невозможно: надо написать еще кое-что в рифмах; будем надеяться, что в моих рифмах будет смысл.

Потом он вынул часы и вскочил:

– Четыре часа, а я обедаю у Вяземских; Асмодей будет ворчать целый вечер!

И он убежал бегом. Жуковский сказал мне по его уходе:

– Вы хотели прочесть «Женитьбу Фигаро» ради оперы Моцарта; содержание ее неприлично. Дождитесь чепца матроны для того, чтобы прочесть его, потому что сюжет этот не годится для девушки[229].

Гоголь слушал молча, от времени до времени занося слышанное в карманную книжку. Жуковский сказал ему:

– Ты записываешь, что говорит Пушкин. И прекрасно делаешь. Попроси Александру Осиповну показать тебе ее заметки, потому что каждое слово Пушкина драгоценно. Когда ему было восемнадцать лет, он думал, как тридцатилетний человек; ум его созрел гораздо раньше, чем его характер. Это часто поражало нас с Вяземским, когда он был еще в лицее. Он думал о стольких предметах и так сведущ в иностранной словесности; прочел ты то, что он тебе советовал?

Гоголь, Я прочел «Essais» Монтеня, «Мысли» Паскаля, «Персидские письма» Монтескье, «Les Carastères» Ла-Брюйера, «Мысли» Вовенарга. Он указал мне и трагедии Расина и Корнеля, которые я должен прочесть. Еще я прочел басни Лафонтена. О Вольтере и энциклопедистах он сказал мне, что я могу не читать их, но советовал прочесть сказки Вольтера, так как он находит, что это лучшее из написанного им. Дал он мне прочесть «Дон-Кихота» по-французски и всего Мольера. Затем я прочел немецкие книги, что вы мне дали, и переводы Шекспира.

Жуковский. Это похвально. Читай только то, что есть лучшего в немецкой и английской литературе, так как ты должен писать. Что же ты думаешь о Фаусте, о Вильгельме Мейстере?

Гоголь. Я совершенно поражен гением Гёте. Шиллер, с которым я довольно хорошо знаком, кажется мне теперь совсем другим. Я начал читать гамбургскую драматургию и прочел Натана Мудрого. Я сделаю извлечения из этих книг.

Жуковский. Можешь оставить их себе… Не благодари, потому что у меня их несколько изданий. Шиллер – великий поэт, но Гёте и великий мыслитель. Пойдем обедать ко мне; у меня борщ и кулебяка. Поговорим о немецкой литературе. Я не приглашаю Колибри; они питаются медом и росой.

Я сказала на это:

– Я обедаю у Pachette. Она угощает нас с Alexandrine Эйлер и Машей Дальгейм. Будет уха, расстегаи и пуховая каша со сливками.

Жуковский. Это довольно плотно для Колибри.

После обеда Pachette рассказывала нам истории о привидениях, пока не пришли горничные сообщить, чтобы мы одевались на вечер Ее Величества. Были не одни только придворные, играли в petits jeus, что было скучно. Терпеть не могу этих игр, особенно с остряками, которые лезут из кожи вон, чтобы блеснуть остроумием.

Мы беседовали вчера о вопросах религиозных и философских. Александр Тургенев вернулся из Парижа и говорил нам о Ламеннэ. Пушкин называет Тургенева апостолом Бонштетена и Шатобриана в России. Иногда он несколько завирается, особенно после того, как повидается с парижскими светилами. Совершенно неожиданно он объявил нам:

– Я искал Бога везде! Искал Его в пустынях, в горах, на краю пропасти…

Пушкин от души расхохотался и сказал мне:

– Не верьте ему; ничего он не искал и ничего не нашел на краю пропасти. Он прочел сегодня страницу Шатобриана и позавтракал с Бонштетеном, который живет в Швейцарии.

Насмешливый тон Пушкина был так добродушен, что не было возможности рассердиться на него; и Тургенев, который любит его больше, чем кого бы то ни было, рассмеялся вместе с другими, говоря:

– Если б я и хотел рассердиться и поссориться с тобой, это невозможно. У тебя нет желчи даже тогда, когда ты жалишь своих друзей. А скажи-ка ты, где ты Его искал и где Его нашел?…[230]

– В моей совести, – отвечал Пушкин, – хотя я и приобрел репутацию неисправимого скептика и маловера за то, что написал скверную эротическую поэму, навеянную чтением Грессе, Пирона и Парни, который сводил с ума до меня и дядю моего Василия и Дмитриева, друга Вяземского, и даже Батюшкова, что совершенно непонятно, потому что если можно находить удовольствие в чтении древних писателей, наименее стыдливых, как Лукиан, Проперций, Петроний, Катулл, Тибулл, Овидий, Аристофан и тому подобных, это объясняется по крайней мере получаемым от них эстетическим наслаждением, которого не дают представители легкой музы во Франции. Они не более поэты, чем ты, Тургенев. Впрочем, Батюшков гораздо больше читал древних; это был поэт по существу, он и кончил жизнь как поэт. Есть что-то трагическое в его конце, который глубоко трогает меня. Торквато Тассо его лебединая песня, и сам он кончает жизнь, как его герой. После Жуковского, кормильца моей юной Музы, я больше всех обязан Батюшкову. Греческая антология Батюшкова научила меня очень многому и на скамьях лицея и позже. Ты хочешь знать, где я искал Бога? Кроме моей совести и природы, которая говорила мне о Нем, я искал его в книге, в которой нашел Пророка, во имя которого, кажется, можно бы и отпустить мне мои грехи. Но мои добрые друзья и мои знаменитые критики, забывая о том, что я сделал хорошего, помнят только о глупостях рифмоплетствовавшего мальчишки.

Я очень люблю Александра Тургенева, хоть он и любит рисоваться и заноситься, когда возвращается из Парижа к северным варварам, он, этот всеведущий и всезнающий человек. Он отвечал Пушкину:

– Помиримся, рифмоплет.

Пушкин засмеялся:

– Мы не воюем; это только фехтование; но признайся, что ты все еще немножко относишься ко мне как к растрепанному лицеисту. Это тебя старит, а меня не молодит. А затем расскажи-ка нам о том, что поделывают парижские умники?

Тургенев сообщил, что Шатобриан стареет, m-me де Сталь точно так же, на что Жуковский заметил, что оба они пережили такую трагическую эпопею, такой ураган, что талант их, несомненно, должен был созреть, тем более что они принимали участие в событиях. Пушкин находит, что проза Шатобриана стоит всех стихов молодых поэтов с 1815 года. У него есть проблески гения, которых Пушкин не находит у поэтов, хотя Виктор Гюго и обладает большим воображением; его сильная сторона – описания, он велик в изображении красок и картин. Ламартин кажется Пушкину скорее классиком, чем романтиком, стихи его прекрасны; прекрасна его душа; он вдумывается больше, чем Виктор Гюго, но все же ни одно из его произведений не свидетельствует о его гениальности. Это не Гёте и не Байрон. Ламартин ближе к Шиллеру. Между гением и большим талантом есть разница, которую трудно объяснить или определить, но которая чувствуется.

Тургенев сказал ему:

– Ты был высокого мнения о Шиллере.

Жуковский. Талант его необъятен: он чувствует, он вдумывается, подчас он бывает гениален. В своем «Колоколе» он достиг наибольшей высоты именно простотой этого произведения, описывающего человеческую жизнь и деятельность рабочих и художников; поэма эта одинаково нравится и ученым, и простым людям. Но все же он не Гёте и не Байрон.

* * *

Вчера вечером Императрица чувствовала себя очень усталой, – было отчего: мы провели четыре часа в Смольном, а ехать туда – целое путешествие[231]. Так как Кавос рекомендовал нового учителя пения, то надо было послушать пение, чтобы судить об успехах. У смолянок есть прекрасные голоса, особенно два контральто; они спели два дуэта Галуппи. На мещанской половине есть прекрасное сопрано, которое исполнило кантату Перголезе. Императрица обошла весь дом, прошла даже на вдовью половину, где пили чай, когда мы явились. Старухи были в восторге от посещения. Уходя, Ее Величество сказала, что пришлет им цибик хорошего, душистого чая. Мы посетили оба лазарета, привезли лакомства больным: винограду, апельсинов, варенья, вина, которое поручили одной из вдов, леденцов, «девичьей кожи», пастилы и придворных бисквитов. Каждый раз, как мы едем в институты, мы везем целый воз лакомств.

Третьего дня мы были в Екатерининском институте, а послезавтра поедем в Патриотический. Так как мы любим ездить в наш институт, то Императрица берет нас с собою, даже когда мы и не дежурные; прежде и Любинька ездила в Смольный. После замужества она свезла туда своего мужа, чтобы представить его начальнице. Суворову показали классы, где Любинька часто сидела без фартука, так как она была очень ленивая. Суворов заметил, что, когда он проходил, институтки шептались между собой; он попросил Любиньку узнать, о чем они говорили. Одна из них призналась: «Какое счастье, что он не похож на своего деда: он был так некрасив, мой дедушка служил под его начальством, и у него был его портрет – настоящее пугало». Суворова очень рассмешило, что его знаменитый дед был пугалом. Любинька была очень элегантна; она надела шаль и самую красивую шляпу с розовыми перьями[232]. Институтки кричали ей: «Очаровательная, божественная!» Суворов, конечно, сейчас же стал шутить; он поклонился воспитанницам и сказал: «Действительно, моя жена очаровательна». Институтки покраснели, а Суворов веселился от души.

Так как Ее Величество отпустила нас раньше десяти часов, то мы с Жуковским отправились к Карамзиным. Уже из столовой мы услыхали шумный говор в гостиной, а когда мы входили, Екатерина Андреевна говорила[233]:

– Ради Бога, потише! Мы, бедные невежды, тоже хотим послушать, а вы кричите все разом, нельзя разобрать ни слова!

– Они все охрипли, – обратилась ко мне Catherine.

Ее муж, всегда тихий, сказал:

– Только не я, я рта не раскрыл.

– Потому что я говорила за двоих, – ответила она.

– Не смею спорить, – сказал он.

Жуковский спросил о предмете их спора, и Мещерский сказал:

– Хомяков приехал из Москвы нарочно для того, чтобы проповедовать против реформ Петра Великого.

Раздался общий взрыв смеха.

Я для скорости записываю имя каждого собеседника.

Полетика[234]. Катерина Андреевна права, что призывает нас к порядку. Мы кричали точно глухие. Надо брать в пример Джона Буля: в парламенте все говорят по очереди и понимают друг друга.

Хомяков не любит Англию; он сказал ему:

– И в парламенте также горячатся…

Полетика. Иногда. Но они спорят и главным образом обсуждают. Только выборы, происходящие на площадях, шумны. В кандидатов бросают мертвых кошек, печеные яблоки, гнилые яйца; благородные избиратели выражают свои чувства галдением. Вечером после выборов – все хрипят и все пьяны; с утра уже все под хмельком.

Пушкин. Несмотря на эти незначительные явления – в самой системе есть практические преимущества. Англичане очень независимы и сделаются еще независимее, не прибегая к разрушению всего строя. Впрочем, эта система зародилась на их острове и создана для их характеров и их нравов.

Хомяков. А пьянство и кулаки тоже входят в систему и тоже полезны?

Полетика. Нет. Но они существуют не у них одних. У нас тоже есть и кулачные бои и кабаки. Всякий народ проявляет себя по-своему. Если же и благородные избиратели допускают подкуп, то это оттого, что большинство никогда не состоит из святых. Но у этого народа много здравого смысла и уважения к закону. Они не бегали, как французы, за призраком равенства, а французы, несмотря на революцию, гораздо менее свободны и независимы, чем они. Народ в массе везде невежествен и легко возбуждается. Но у англичан есть известное политическое воспитание в силу того, что они издавна принимают участие в делах. Они родятся с наклонностью к общественной жизни; у них гражданское чувство развито гораздо больше, чем где бы то ни было.

Вяземский. Матусевич[235] рассказывал мне как-то, что Питта обвинили в пьянстве.

Полетика. Это клевета. Он родился таким слабым, что его только и поддерживали портвейном – единственное вино, которое он пил. Последние годы жизни он стал пить больше, но его голова всегда была ясна. Я знал его. Он уже четырнадцати лет поступил в университет, двадцати пяти – был первым министром, двадцать лет управлял страной и умер сорока семи. Пьяница не мог бы сделать ничего подобного. Это был человек безусловной честности и великий гражданин.

Пушкин. Прекрасный образец патриота. Магенис[236] говорил мне, что он был совершенно равнодушен и к почестям и к деньгам. Это был настоящий государственный человек.

Вяземский. Матусевич рассказывал мне, что и Фокс и Шеридан очень много пили.

Полетика. Это правда. Фокс был игрок и человек очень распущенный. Ни в нем, ни в Шеридане, ни в Бёрке, который был так красноречив, не было правительственных способностей Вильяма Питта. Это исторический факт; Питт – самый замечательный человек своей эпохи, а в своих экономических идеях гораздо выше своего знаменитого отца, хотя лорд Чатам был тоже великим государственным человеком.

Вяземский. Люди, как Чатам и Питт, очень редки. Про них можно сказать, что одна сторона их красноречия заключалась в самом их характере.

Пушкин. А что вы думаете о знаменитом министре Болингброке?

Полетика. Это человек способный, мыслитель и писатель. Его обвинили в измене только потому, что он отправился во Францию повидать Стюартов. В этом обвинении много партийного пристрастия и религиозных причин: англичане признали королем голландца, который согласился царствовать с ограниченной властью, а у Болингброка были иные взгляды на королевскую власть. Тогда не существовало религиозной свободы, а Болингброк, при своем широком уме, допускал ее, он написал «Опыт религиозной философии». В Англии между политическими деятелями всегда были писатели. Кроме Бэкона были Шефтсбери и Болингброк, – это самые известные. Со времени Генриха VIII у англичан было много очень любопытных политических процессов и много замечательных голов было отрублено. Канцлера Кларендона обвинили в государственной измене, точно так же, как и Болингброка, и даже Мальборо был одно время под арестом. Питт – хотя и был тори, но был очень либерален. Его особенно интересовал экономический вопрос, а это главный вопрос в Англии.

Вяземский. Адам Смит и общественное богатство…

Полетика. Да, Адам Смит… Питт оставил ученика – Каннинга и другого, помоложе, – Роберта Пиля; у него взгляды государственного человека, как и у Каннинга, как и у Грея; но никогда им не быть ни Чатамами, ни Питтами.

Вяземский. Мне говорили, что Питт относился очень недоверчиво к Талейрану. Происходило ли это от патриотизма или торизма или из христианских взглядов, так как Талейран был расстриженным епископом?

Полетика. Питт никогда не уважал проныр и политические плутни; он сам был такой бескорыстный. В Лондоне говорили, что Талейрана можно было подкупить. Лорд Гренвилль также не доверял ему. Англичане не хотели подкупать этого эмиссара. В Англии дипломат ничего не добьется пронырством, ему необходимо заставить уважать себя, – тогда он будет иметь успех; необходимо быть прямым, тогда с ним будут считаться и почитать его, и это завоевывает англичан скорее всяких тонкостей и уловок.

Пока они говорили, я сосчитала всех, кто составлял парламент: здесь были еще: Крылов, Владимир Одоевский и Александр Тургенев. Я сказала Пушкину:

– Вас, как греческих мудрецов, – семеро.

– We are seven (нас семеро [англ.]), – ответил он, – пять арзамасцев, один меломан – потомок Рюрика[237] и один московский славянин – ваш поклонник, Дева-Роза[238]. Мы будем сейчас беседовать о всеобщей литературе.

Московский славянин сказал:

– Главным образом о нашей.

Пушкин. О нашей? А ты разве находишь, что у нас уже есть полная литература? Что ты называешь этим именем?

Хомяков. Ломоносова, Державина, Фон-Визина, Карамзина, Жуковского, Крылова, Батюшкова, Грибоедова… наконец – тебя…

Пушкин (смеясь). Очень благодарен! И меня также? Но это еще не составляет полной литературы. Я называю это другим именем: это горсточка писателей, в которых я признаю гений, талант… Ломоносов был даже научный гений, он – наш первый университет…

Хомяков прервал Пушкина:

– Это отлично сказано… Одобряю… Продолжай.

Пушкин. У прочих был талант. Грибоедов стал бы нашим Мольером, но его цель была гораздо возвышеннее, гораздо патриотичнее, чем у Мольера. Карамзин был творцом; он открыл нам смысл нашего прошлого. Ты знаешь мое мнение о Фон-Визине, о Крылове, о Рылееве, о Батюшкове, которого я так много учил наизусть, о Жуковском – моем учителе.

Жуковский что-то проворчал, а Александр Тургенев сказал:

– Он так скромен, что покраснел… Пушкин! пощади его скромность.

Все засмеялись, а Пушкин продолжал:

– «Горе от ума» бесподобно; смерть Грибоедова – несчастье для нашей литературы. Фон-Визин – русский Мольер, но он слишком мало написал, так же как Крылов, этот лентяй, который пишет по одной басне в год.

Соболевский. Крылов покраснел бы, если б не был в хорошей компании лентяя Фон-Визина.

Крылов. Вместо присутствующих будем лучше говорить о Батюшкове и о Рылееве.

Пушкин. Увы! Они умерли для русского Парнаса[239].

Наступило молчание. Жуковский прервал его:

– Пушкин прав.

Хомяков. В чем он прав, объясните.

Жуковский. Литература только тогда может назваться полной, когда в ней есть не только талантливые или гениальные поэты, но и романисты, и драматурги, лирики, философы, критики, ораторы, историки, проповедники. Я даже скажу, что в каждом роде литературы нужны кроме первостепенных писателей – второстепенные и третьестепенные. В полной литературе должны быть представлены все музы; все искусства составляют один цикл. Литература какого-нибудь народа подобна лесу, состоящему из высоких и низких деревьев, из кустарников, из растений, цветов и самых разнообразных мхов.

Catherine М. И даже грибов?

Жуковский. Даже и грибов, если они не ядовиты. Десяток деревьев – ель, дуб, береза, рябина, липа, или даже тридцать деревьев, – составляют только группу деревьев, рощицу среди равнины.

Пушкин. Прекрасно объяснено и определено. Мы, значит, букет, рощица среди степи, а не лес.

Catherine М. А между тем встречаются уже и ядовитые грибы: ваш враг Фаддей и его близкий друг.

Все рассмеялись. Хомяков опять заговорил:

– Пушкин, ты забыл почвенную литературу, литературу родной земли, славянскую, самую русскую – народную словесность.

Пушкин. «Дремучий бор»? Нет, я совсем не забыл ее. Но этот ствол, этот корень – только одно из разветвлений, только почва, на которой вырастает литература. Ты сам пишешь не как Боян, ты написал своего «Ермака» не слогом «Слова о полку Игореве» или «Мамаева побоища». Значит, эта литература не может составлять и не составляет всей литературы.

Хомяков. Однако в Греции…

Пушкин перебил его:

– В Греции были очень различные периоды, и после Гезиода и даже Гомера нельзя было сказать, что существует полная литература. Ты забываешь, что у греков было много муз. В Греции прежде всего танцевали и пели, потом появились рапсоды, как наши бояны и как барды. Это была почва, корень, ствол, на котором взросла литература. Они, может быть, писали меньше, это и отличает их от нас, современных людей. Мы иногда слишком литературны.

Хомяков. В каком смысле?

Пушкин. В том смысле, что мы только писатели, что мы живем вне всяких человеческих и общих интересов. Древние уже позже установили свои правила относительно красоты, искусства, красноречия, но я прошу тебя заметить, что от Гезиода до Гомера, до Сафо, до Теокрита, Пиндара, Анакреона, Эврипида, Софокла, Аристофана, Эсхила их литература развивалась постепенно, естественным ходом человеческого развития. И это была счастливая эпоха, когда именно мало занимались литературой, а просто жили – и жизнь создавала произведения, отражавшие ее. В то же время родились музы – все в один день вместе со своим регентом Аполлоном. Только они прежде всего стали плясать и петь, что народ везде делает и до сих пор. Они дали своим танцам и песням известный ритм, дали известный размер и тем стихам, которые они пели. Это явилось само собою. Они разнообразили этот размер и начали говорить стихи вместо того, чтобы их петь, и рифма родилась совершенно естественно из музыкальной мелодии. Рифма даже заменила музыку, как только начали декламировать стихи. Вот вам – греческая почва, священный лес греков. Он стал священным лесом для всех народов, для нас также, но деревья и растения видоизменяются сообразно с почвой и климатом. И у них почва была драгоценна только тем, что она произвела – только своим плодородием. Сама по себе почва – ничто, она может быть и каменистой Аравией и Аркадией.

Полетика. Этот Пушкин – какое-то чудо! Он поразителен. Он думает столько же, сколько поет и танцует.

Общий взрыв смеха над этим удивительным чудом. М-me Карамзина сказала Хомякову:

– Вы забываете, что Пушкин написал «Руслана и Людмилу» и еще несколько совершенно русских вещей.

Пушкин возразил:

– А он желает, чтобы я написал эпическую поэму без рифм в тридцати шести песнях, славянским слогом десятого века.

Когда смех замолк, заговорил Жуковский:

– Мы будем говорить о всеобщей литературе.

Полетика. И о древней также, об учителях.

Пушкин. Об их всемирном влиянии на современных писателей или, скорее, на весь мир со времени христианства, на весь мир, у которого есть постоянно развивающаяся литература.

Хомяков. На нас древние имели незначительное влияние.

Пушкин. Так ты думаешь, что византийцы, то есть греки и латиняне, ничего не дали России – если даже наша почвенная словесность и иная? Ты ошибаешься. К нам проникло множество языческих легенд. Во всех европейских государствах почвой были легенды – например легенды друидов у кельтов, и, точно так же, как и на Востоке, и в Греции, эта литература является сначала религиозной, а затем уже становится эпической. У скандинавов, у готов, у англосаксонцев, у славян, у иберийцев, у тевтонов – у всех них основа одна и та же, у всех этих народов были или барды, или скальды, или бояны. Эта-то общая почва вместе с религией и создала поэзию, как, например, в Греции.

Полетика. Вместе и с историческими событиями: из них вышла эпическая поэзия. Латиняне – это греки, этруски, финикияне, троянцы, смешанные с грубым народом Лациума. И даже у них Греция всегда господствовала.

Хомяков. Вы, значит, предполагаете, что все народы подражают?

Пушкин. Они заимствуют и сочетают, более или менее удачно, свою почву с почвой других народов.

Хомяков. Следовательно, ты отрицаешь нашу оригинальность.

Пушкин. Нисколько. Оригинальность лежит в родной почве и в приемах слияния ее с чужою почвою. Вот в чем настоящая оригинальность. Это как относительно христианства. Оно иудейского происхождения, так как заложено в Библии, без которой Новый Завет не имел бы исторической основы. Ты не можешь этого отрицать.

Полетика. Вот, Хомяков, вы и побеждены!

Хомяков. В нас больше евангельской братской любви, чем на Западе.

Пушкин. Может быть; я не мерил количество братской любви ни в России, ни на Западе, но знаю, что там явились основатели братских общин, которых у нас нет. А они были бы нам полезны.

А. Тургенев. Я думал, что будут говорить о литературе, а говорят о богословии.

Пушкин. Вернемся к музам!

А. Тургенев. Пушкин! Какая, по твоему мнению, разница между французскою литературою и английской?

Пушкин. Она бросается в глаза. Гуманизм сделал французов язычниками, и они взяли от древних их худшие недостатки – особенно от латинян, времен их упадка, и от некоторых греков. Непристойность средневековых людей была только в грубости, свойственной их эпохе, довольно варварской в смысле нравов; они были неприличны, как некоторые английские писатели, как неприличен Мольер. Но со времени Рабле, который в своей gauloiserie (вольной шутке [фр.]) доходит до последней степени неприличия, – французы усвоили себе такие приемы, которые попирают всякое приличие не только в словах, но и по существу. Англичане стали гуманистами гораздо раньше французов. Магенис говорил мне, что король саксов Альфред был поэтом и сам переводил и приказывал переводить произведения древних. Несмотря на это, английская литература осталась христианской. Одно время в ней появилось языческое направление, когда они – во времена Карла II – стали подражать французам. Но это продолжалось недолго. Магенис дал мне очень любопытную книгу Мильтона – его юношеское произведение, совершенно греческое, ибо он был великий гуманист.

Полетика. Я полагаю, что вы говорите о драме Комус, которую играли перед королем Карлом и Марией-Генриэттой.

Пушкин. Да. Я совсем не знал этой лирической драмы; Магенис объяснил мне, что нимфа Сабрина – это река Северн; эта драма – аллегория, очень интересная, потому что Мильтон тогда только что вышел из университета и не был ни пуританином, ни республиканцем. Этот «Комус», апофеоз чистоты, представляет памфлет против чувственности. Впрочем, и Спенсер написал одно прекрасное произведение, где героиня Уна, девственница, укрощающая льва, а ведь это было во времена, когда нравы не были очень чисты и строги.

А. Тургенев. Ты забываешь великий век во Франции.

Пушкин. Я не забываю ничего; я помню Расина и Корнеля, точно так же, как помню Port Royal, Фенелона, Боссюэта, Жана-Батиста Руссо и Малерба. Но ведь если есть Великий Кир, то есть и Скаррон, и сказки Лафонтена, и я даже нахожу, что грубость лучше, чем изящная непристойность. В XVIII веке становились все более и более язычниками; даже англичане, подражавшие французам и так восхищавшиеся ими, стали изящными язычниками; впрочем, их немного. Романисты, как Фильдинг и другие, иногда неприличны, но нисколько не развратны.

Жуковский. Греки также не стесняются в грубых выражениях.

Пушкин. В сатирическом театре. Но они не дошли до таких тонкостей, как латиняне; ведь развращенность под видом изящной утонченности является обыкновенно с упадком поэзии. Мифология наполнена очень двусмысленными вещами, и французы – хотя и христиане – взяли их от древних.

А. Тургенев. Не надо забывать и французских моралистов.

Пушкин. Они скорее стоики, чем христиане. И их книги нравственных изречений совершенно нехристианские; разве Ларошфуко, Шамфор и Ривароль христиане? У Вовенарга и Ла-Брюйера здравые взгляды, но заметьте: никто из них – за исключением проповедников – не упоминает о Боге в своих моральных трактатах. Это совершенная противоположность английским деистам, несмотря на то что у них были даже писатели-атеисты. Во Франции, после XVII века, религиозный элемент совершенно исчезает из произведений изящной словесности. Он появляется снова только с Шатобрианом, который ставит в заголовке книги слово «христианство»[240] – хотя он главным образом поражен эстетическими красотами католицизма и Ламартином, который в заглавии поэтического произведения употребляет слово «религиозные»[241]. Но во Франции не было Мильтона. Герои французских трагедий не христиане (кроме Полиевкта). Я не считаю язычниками ни Расина, ни Корнеля, но они вместе с некоторыми философами, прозаиками и ораторами составляют такое редкое явление в прошлом веке, что о них и говорить не стоит. Горации, самым своим жестоким патриотизмом, естественным образом – язычники и латиняне. Камилла умеет ненавидеть, как настоящая язычница. Впрочем, наши страсти всегда будут антихристианскими. Прощение явилось вместе с христианством именно потому, что оно так человечно.

М-mе Карамзина. Браво, Пушкин!

Пушкин. Merci. Кротость христианина совсем не такая, как у язычника, который прощал из великодушия, душевного благородства и величия, но никоим образом не из сострадания или доброты. Они не знали радости прощения и смирения, которые божественно-человечны.

М-те Карамзина. Еще раз браво!

Пушкин. Собственно говоря, Расин, Корнель, Паскаль, Боссюэт, Фенелон не составляют всего «великого столетия». Что же касается до XVII века, то если ты считаешь Жан-Жака религиозным на том основании, что он об этом говорит, то это доказывает только, что ты еще не понял, до чего он фальшив во всем.

А. Тургенев. В сущности, ты прав.

Полетика. Что вы думаете о «Полиевкте»?

Пушкин. Полина в диалоге, где они перебрасываются короткими фразами, говорит не только как язычница, но как женщина, которая любит своего мужа. Если в «Полиевкте» есть борьба любви человеческой с любовью божественной, то есть также и борьба мужчины с женщиной. Полиевкт любит Полину, но она влюблена в него. Этот оттенок очень хорошо очерчен Корнелем. Вообще Корнель блестящ в тех сценах, где каждый отстаивает себя; именно в «Горациях» есть подобная любопытная сцена, но она нисколько не трогает.

А. Тургенев. Почему это?

Пушкин. Ты мне задаешь тот же вопрос, что и Катенин: почему? Потому что страсть, которая трогает, не рассуждает, она красноречива отсутствием рассуждения и тем, что Паскаль назвал «доводами сердца».

Вяземский. Le coeur a des raisons, que la raison n’a pas (что доступно сердцу, не доступно разуму [фр.]).

Пушкин повернулся ко мне и сказал:

– Что вы делаете? Рисуете наши карикатуры?

Я. Я записываю ваши слова. Вы говорите по очереди, и всех вас слышно.

Пушкин опять расхохотался и сказал мне:

– Протокол литературного заседания. Вы позволите мне прочитать его?

Я ответила:

– Да; продолжайте.

Жуковский. Итак, по-твоему, английская литература, несмотря на гуманизм, осталась христианскою?

Пушкин. Да, с одной стороны, положительно. И их деисты не проникнуты язычеством. Ты согласен с этим?

Жуковский. Совершенно.

Полетика. Потому что они всегда читали Библию. Реформация не изменила этого.

Жуковский. Точно так же и в Германии.

А. Тургенев. А Италия?

Пушкин. Она впала в язычество, что и было причиной ее упадка в XVII и в особенности в XVIII столетии. Их великие, их настоящие поэты – христиане, и даже ни одна литература не дала в этом роде ничего, подобного Данте, Петрарке, Тассу, у которого выражена самая сущность христианского рыцарства. Ариосто не такой язычник, как говорят; у него, как и у Боккаччо, больше влияния почвенной литературы, эпической легенды, – любовной и даже народной, – чем греческого и латинского язычества. Впрочем, он писал классическим слогом. Боккаччо взял всего «Декамерона» из народных рассказов, перепутанных со старыми сказками. Он интересен, потому что в нем гораздо больше, чем у других, видны следы преданий и древних нравов христианской Италии. Его поэма скорее может быть названа романом.

А. Тургенев. Ты находишь его безнравственным?

Пушкин. Нисколько, потому что он рассказывает то, что было, но не превозносит эти нравы. У Ариосто так много иронии, что это делает его нравственным. Ирония – вещь здоровая; это не простое издевательство, зубоскальство, которое разрушает всякую нравственную идею. Боккаччо – сатирик, он насмехается, но ни в одном из романов не проповедует порока.

Вяземский. Однако ни одна мать не позволит своей дочери читать его.

А. Тургенев. Литература не предназначается для пансионерок.

Пушкин. Ты украл это у меня! Байрон говорил то же самое. Я нахожу Руссо, которым ты бредил, гораздо безнравственнее, а также и Вольтера, которым бредил мой дядя Василий.

Вяземский. Ты тоже читал его.

Пушкин. Жан-Жака – очень молодым, а позже никогда, потому что он для меня скучен. И Вольтера читал также в юности; он мне не наскучивает, но и не увлекает меня. У него больше слов, чем мыслей.

Полетика. Он многое взял у англичан.

Пушкин. Да, Чаадаев хотел мне вдолбить в голову Локка, я прочитал и сказал: это Вольтер, но более серьезный и на английский лад.

Жуковский. Пушкин назвал Вольтера сыном Момуса и Минервы, седовласым шалуном.

Пушкин. В лицее… Но теперь я не убежден, что скажу: сын Минервы. Это уже выродившаяся Минерва, это не та великая Минерва, украшенная разумом, вышедшая из головы царя неба, это не Паллада-Афина.

А. Тургенев. Откуда же она вышла?

Одоевский. Это сова, может быть?

Пушкин. Потому что она ночная птица? Она вышла из людского разума, который не всегда божествен.

Хомяков. Увы, увы!

Все засмеялись над его тоном.

Вяземский. Перейдем к немцам.

Пушкин. К Гёте. У него божественные и человеческие суждения.

Вяземский. Объясни мне, почему ты все еще восхищаешься Шенье? Я думал, что это у тебя пройдет.

Пушкин. Потому что он единственный настоящий грек у французов. Единственный, который чувствовал как грек. Если бы он жил дольше, то произвел бы революцию в поэзии.

Полетика. А вместо этого революция ему отрубила голову.

Пушкин. Да, и это было низко, так как эта голова должна была быть священной для патриотов. К тому же его смерть не обеспечивала свободы.

М-mе Карамзина. Так же как и смерть короля, королевы и m-me Elisabeth.

Пушкин. Они совершили тогда много безобразного и не сохранили свободы.

Жуковский. Ты очень хорошо сказал в твоей поэме о смерти Наполеона, что он задушил ее под лаврами.

Пушкин. А раньше ее утопили в крови, на которой не созидается свобода. Николай Михайлович превосходно судил о революции и знал ее ахиллесову пяту[242].

Крылов. Лучше Фон-Визина. Он отнесся к революции как историк и философ.

Пушкин. Фон-Визин прекрасно описал ее, а Карамзин судил критически. Кстати, Жуковский, я в восторге от Гейне, от его прозы и стихов, его немецкая проза читается так легко. Это настоящий грек.

Полетика. Современный?

Пушкин. Нет, он не Паликар, не гетерист, он афинянин. У него есть немецкая Wehmut (грусть, меланхолия [нем.]), а ее недоставало и грекам и Шенье; но по форме Гейне эллин. Он еврей, а у него часто проявляются христианские чувства.

Вяземский. Говорят, что он ни во что не верит?

Пушкин. Он не верит в Лютера, не верит в папу, но верит в Иегову и обожает Юпитера, Венеру, Аполлона и великого Пана.

Жуковский. Гейне не христианин, но он понял нравственную красоту христианства.

Вяземский. Шатобриан видел главным образом внешнюю красоту обрядов, символов, церемоний, но если величие этих обрядов удовлетворило художника настолько, что он в заглавии книги рядом со словом «гений» поставил слово «христианство» – для Франции это все-таки большой шаг вперед.

Пушкин. Шатобриан, за исключением «Ренэ», ни в чем меня не трогает; десять строк Данте стоят всей его книги…

А. Тургенев. Ты остался верным Мольеру?

Пушкин. Потому что он создал настоящую французскую сцену, которая существует и до сих пор. Классическая трагедия умерла, она уже не в наших нравах. Их классики жалкие пережитки Расина и Корнеля. Теперь они пишут драмы: «Кромвель», «Эрнани», исторические драмы «Генрих III» и «M-lle d’Ancre»: это не трагедии, а только драмы, а иногда и мелодрамы, иногда в красивых стихах. Во французской истории так много трагических моментов, а французы не сумели написать настоящей трагедии даже из таких захватывающих эпох, как революции и Реформация. Из Франциска I они сделали «веселящегося короля». Он представлял собой нечто большее.

Полемика. Они примешивают сюда политику, и выходят какие-то судебные речи, а не трагедии.

Пушкин. Совершенно верно. Драматург должен быть беспристрастным. Можно было бы сделать превосходную эпопею из эпохи революции и Наполеоновских войн.

Вяземский. Вольтер из Лиги сделал трагедию.

Пушкин. Посредственную, в ней только и есть, что несколько прекрасных стихов. Его Генрих IV не Беарнец, его Колиньи слаб, он не понял, что он был, в сущности, государственный человек, часто весьма осторожный. Его Карл IX кукла, а из сложного характера Генриха IV Вольтер ничего не сделал. Впрочем, он был неспособен понять ни его, ни Вильгельма Молчаливого. Он смотрел на них с условной точки зрения. Французы постоянно судят об исторических личностях с этой точки зрения. Вот почему они еще так плохо понимают Шекспира, даже новейшие его поклонники, романтики. Они находят Шекспира грубым и слишком естественным; им нужна скабрезность, одетая в модное, надушенное платье! Их предания требуют еще благородного жанра, и даже романтики, которые воображают, что порвали с условностью благородного жанра, имеют свое «grandiloquence» (высокопарность [англ.]), как говорят англичане. У них нет естественности, они только переменили формы и одеяния.

А. Тургенев. Напиши трагедию о Генрихе IV или о Вильгельме Молчаливом.

Пушкин. Ты с ума сходишь! Я не могу иметь тех исторических чувств, как француз или фламандец! Я написал Бориса и Полтаву, потому что прочувствовал исторически эти два факта.

Жуковский. Шекспир не ограничивался историей Англии.

Пушкин. Он умел чувствовать за все человечество и создал целое человечество! Это величайший творец живых существ после Бога. У меня нет этих таинственных, дивных, единственных, нечеловеческих дарований…

Два дипломата прервали разговор. Пушкин перечел мои записки, поправил две-три фразы, которые я переводила, когда они были сказаны по-русски[243] (потому что мои записки написаны все по-французски), и помог мне передать точнее некоторые мысли. Его французский язык удивляет дипломатов. Он уверяет, что это ужасный Вольтер научил его французскому языку, его прозе, его ясности; он говорит, что эта ясность одна из причин успеха Вольтера, что его бы не так много читали, если бы он обладал меньшею ясностью слога, и что Дидро читают гораздо больше других энциклопедистов тоже благодаря его слогу; Бэйль писал очень скверно, и его больше не читают. Пушкин восхищается слогом Монтескье, его чистотой и точностью.

Вчера вечером у Карамзиных Орест и Пилад болтали в углу, а я училась у них, записывая то, что они говорили. Они говорили о Лессинге, о Гёте, Шиллере, Клейсте, и Жук сказал:

– Лессинг – создатель немецкого театра – не сумел написать ни одной сценической вещи: ни в «Натане Мудром», ни в «Эмилии Галотти» нет ничего драматического; и «Эмилия Галотти» производит меньше эффекта, чем «Минна фон Барнгельм», «Kätchen von Heilbronn», «24 февраля», «Прародительница», «Разбойники», «Коварство и любовь». Клейст, Вернер, Юстинус Кернер, Грильпарцер, даже Кернер в «Црини» добились сценических эффектов: для этого нужно специальное дарование, и эти вещи вовсе не представляют собой особенно замечательных литературных произведений. «Разбойники» и драмы, в которых играют роль роковые обстоятельства, – самые настоящие мелодрамы, несмотря на то что «Разбойники» и «Коварство и любовь» написаны на определенную мысль, как «Эмилия Галотти» и «Натан».

Пушкин. Потому что тут нужно движение, борьба на сцене: вот элементы драмы. «Фиеско» в чтении мне показался очень сценичным.

Жуковский. «Фиеско» производит больше впечатления, чем трагедии, которые стоят выше его; впрочем, «Жанна д’Арк», «Мария Стюарт», «Вильгельм Телль», «Дон Карлос», «Лагерь Валенштейна» и «Смерть Валенштейна», даже «Турандот» – все очень сценичны, только «Мессинская невеста» и «Пикколомини» не сценичны, несмотря на Теклу и Макса. «Гетц» производит более впечатления, чем «Эгмонт», в котором есть прекрасная сцена горожан с Клэрхен; в ней так много движения! У Гёте не было сценического дарования Шиллера; Клавиго и даже Торквато Тассо со своими прекрасными стихами производят слабое впечатление. Только «Фауст» удивительно сценичен.

Пушкин. «Фауст» стоит совсем особо. Это последнее слово немецкой литературы, это особый мир, как «Божественная комедия», это – в изящной форме альфа и омега человеческой мысли со времен христианства; это целый мир, как произведения Шекспира.

Жук. Совершенно справедливо: Фауст производит такое же удивительное впечатление, как и «Гамлет», «Отелло», «Макбет», «Ричард III». Их так хорошо исполняют в Германии, перевод так хорош. Когда я видел «Фауста» в первый раз, Мефистофеля играл очень старый актер, который наводил ужас в этой роли, это было какое-то воплощение дьявола. В старике Грау и лицо, и голос, и жесты – все было таково, что становилось жутко. Он тогда только и играл одну эту роль, в остальные дни он сидел в Kneipe (пивной [нем.]), он пил больше, чем Шуберт, Гофман и Жан Поль.

Я. Как? Шуберт пил? и напивался допьяну?

Жук. Да, Ангельское Колибри, он пил рейнские вина, мозельвейн, неккар; вас скандализирует, что можно напиваться, когда сочиняешь «Серенаду» и «Ave Maria»? Тик, который сам ничего не пил, рассказывал мне, что Шуберт, когда сочинял, бывал всегда навеселе, как и Гофман; он писал прекрасную оперу «Ундина», ее иногда давали, так же как и отрывки из «Розамунды», которую Шуберт не кончил, это тоже chef d’oeuvre. Грау и Поль Рихтер пили главным образом пиво.

Пушкин, смеясь над моей удивленной миной, сказал мне:

– «Kater Murr», «Princessin Brambilla», «Loge № 3», «Fidei Commis» могли быть написаны в состоянии полуопьянения, между веселием и грустью, мечтательной дремотой и сном, и в «Siebenkàss’e», вероятно, принимало участие мюнхенское пиво и также знаменитое белое берлинское пиво.

Жук. Жан Поль пил больше всех, только не больше актера Грау, – этот был пьян каждый вечер. Тик мне сказал философическим тоном: пиво действует больше на ноги, чем на голову, но нет сомнения, что «Hundes Post» и «Launen» несколько отдают пивом.

Пушкин. Какое сильное впечатление производят со сцены обе «Ифигении». И в чтении они восхитительны. Это настоящие греческие драмы.

Жук. На сцене они превосходны, величественны, как все античное, и их прекрасно исполняют, особенно в Веймаре. Перед «Ифигенией в Тавриде» играют увертюру Глюка, а перед «Ифигенией в Авлиде» его же увертюру к «Альцесту».

Пушкин. Донья Соль! Вы любите эти две трагедии?

Я. Очень. Это первые трагедии, которые я прочла еще в институте, в последний год. С этих пор я стала более интересоваться античным миром; впрочем, уже Шиллер меня заставил полюбить греков, особенно своим «Элевзинским праздником», «Ивиком», «Кассандрой» и «Богами Греции».

Пушкин. Женщины, особенно в вашем возрасте, редко любят классиков; женщинам мало говорят о древних, и прекрасный пол не особенно чувствителен к суровой красоте античного искусства.

Я. Объясните почему.

Жуковский. Я скажу, что на женщин производят гораздо большее впечатление искренние движения сердца, чем героические подвиги, воспеваемые древними произведениями; вот почему женщина охотнее будет читать «Энеиду», чем Гомера, и это совершенно естественно.

Пушкин. Мудрый и проницательный Бычок превосходно объяснил.

Я. Ифигения заинтересовала меня, потому что ее героизм не суровый, она жертвует собою потому, что у нее больше сердца, чем мужества. Она соглашается, потому что любит.

Пушкин. Колибри объясняет мне так же хорошо, как и ее Sweet William. Теперь я просвещен.

Жуковский продолжал:

– Хотя Шиллер часто и является греком, но все-таки он архинемецкий поэт; было время, когда он был более грек, чем Гёте: в юные годы Гёте не был таким ярым греком.

Пушкин. У Шиллера более немецкого Gemüt (характера, души [нем.]), чем у Гёте, но он гораздо менее думал, чем Гёте. В массе его будут читать больше, это, наверное, как будут читать Уланда и Гейне, этого классика по совершенству формы; они взяли от немецкого языка все, что он мог дать; это последнее слово немецкой поэзии, как Гёте последнее слово мысли, соединенной с поэзией. Может быть, Гёте имел на Гейне наилучшее влияние в том, что касается его Lieder (песен, романсов [нем.]), которые соединяют классическое с народным. Это высшее и единственное в своем роде искусство. Я позже перечитал «Фулийского короля» и «Лорелею», эти два произведения – просто совершенство. Во французской деревне никогда не будут читать ни Шатобриана, ни Шенье, ни Альфреда де Виньи, ни Ламартина, ни Альфреда де Мюссе, а вся деревенская Германия читает «Колокол», это чисто немецкое и совершенно классическое произведение, точно так же, как «Германа и Доротею». Во Франции же, со времени Малерба, поэзия существует только для образованных людей.

Жуковский. Мне кажется, что и необразованные французы могут оценить когда-нибудь Корнеля, но Расина – едва ли: он недостаточно прост; его пьесы написаны для утонченной публики и для гуманистов.

Пушкин. Это совершенно верно. Но не нужно иметь утонченного вкуса, чтобы понять «Сида» и «Горациев».

Жуковский. Я говорил с Гёте об Италии; он сказал мне, что итальянцы родились классиками; они навсегда останутся греками, латинянами, этрусками, троянцами, даже сарацинами; они в такой степени являются продуктом бесчисленных колонизаций и самых разнообразных цивилизаций, что со времени провансальских и романских поэтов уже не поддаются никакому литературному влиянию. Но и эти поэты, в сущности, порождение того же античного прошлого. Итальянец родился художником; это в его крови, в его вкусах, итальянский язык такой же чудесный, как и греческий, и делается красивее латинского с тех пор, как они становятся в поэзии опять греко-латинянами.

Пушкин. Нехорошо, что в современном образовании пренебрегают итальянской литературой.

Жуковский. Я согласен с тобой. Но сам я нашел более полезным переводить англичан и немцев, особенно немцев. Очень хорошо делают, что читают англичан, английская литература, может быть, самая богатая относительно поэтов, она до сих пор гораздо богаче германской. Она почти единственная в том отношении, что в ней, как и в греческой, никогда не бывает перерыва; у них – у первых, после Италии, появились поэты-мыслители.

Пушкин. Италия так же, как Греция, составилась из таких различных элементов и цивилизаций, что со времени Данте она исполняла ту же роль, что Греция. В Греции идея прекрасного объединяла все, в Италии ее сменило христианство – идея добра. И все искусство страны вышло из этого соединения идеи добра с идеей прекрасного. Я как-то перечитал итальянских поэтов в хронологическом порядке; перечитал я и Шекспира. Полетика рассказывал мне, что некоторые из его пьес играются в праздник Рождества на фермах. Вот это слава! Если когда-нибудь крестьяне поймут моего «Бориса Годунова» – это тоже будет слава. Я буду знать, что сделал нечто хорошее, настоящее, понятное для всех.

Жуковский. Немецкие крестьянки отлично понимают некоторые пьесы; они даже ходят смотреть Фауста, вяжут в антрактах и очень хорошо оценивают то, что видят.

Пушкин. Это тоже слава!

Я спросила, что они думают об испанской литературе.

Пушкин. Она прекрасна и совершенно народна, у нее – чудесный театр, весь лирический, но совершенно реальный, то есть у них нет театрального диалога. Обри[244] рассказывал при мне, что они говорят con grandezza – это в их нравах, и это доказывает верность и естественность диалога. «Дон-Кихот» образец правдивости, а между тем мысль Сервантеса почти скрыта, она проявляется только в действиях обоих героев – Дон-Кихота и Санчо-Панса: это идеальное и реальное, дух и тело, идеалист и реалист. Я читал его по-французски и поражался каждой страницей, одна первая глава – целый chef d’oeuvre, и в последних какие превосходные места! Смерть гидальго, все, что он говорит, – это ложе смерти, когда даже грубые люди неясно сознают, что перестает биться великое сердце… Я обожаю этого Дон-Кихота…

Жуковский. Мне кажется, что французская литература меньше всех остальных может нравиться толпе, по крайней мере так было до сих пор. Я исключаю Александра Дюма и Беранже; Дюма – потому, что его пьесы настоящие мелодрамы, в них нет никакой исторической правды, это просто интересные похождения. Его заслуга в том, что он никогда не рисует порока в привлекательном виде; он не безнравствен. Его мушкетеры просто искатели приключений, кутилы, но они храбры и великодушны, легкомысленны, глуповаты, всегда влюблены, всегда с обнаженной шпагой. Это король Беарнец в миниатюре, такой, каким создала его во Франции народная фантазия. Но возможно, что люди в XVII, а еще более в XVI столетии были похожи на этих милых сумасбродов.

Пушкин. Отлично определено, это уже не Фоблаз. Герои Дюма хвастунишки, но в них нет ничего подлого, ничего низкого. Это противуположность мелочей, буржуазной жизни, серенькой и с низменными интересами. И они не приносят вреда толпе, которая читает про них… Беранже создан для народа, у которого существуют погребок, легкие чувства и застольная песня. Его стихотворения значительнее романсов и не так грубы и глупы, как застольные песни. Сентиментальность во вкусе Беранже, и даже его политические стихотворения созданы для людей, которые в свое время отличались особенной чувствительностью и имели множество военных похождений. Но поэзия Беранже не народная, не почвенная. Это поэзия мелкой буржуазии. Старые французские поэты были действительно дети земли, точно так же, как трубадуры и труверы. Это исчезло во Франции с появлением Малерба, хотя он и не виноват в этом. Я заметил, что гуманисты вначале оставались совершенно французами и главным образом галлами и только позже писатели порвали связь с почвой, особенно со времени кардинала Ришелье и его Мирамы, которую я отыскал в деревне и даже прочел.

Жуковский. Ты все читаешь.

Пушкин. Особенно в глуши Псковской губернии: у меня там не было книг, я умолял мне достать их и наконец был обречен читать Мираму.

Я. Продолжайте ваш курс французской литературы.

Пушкин. Это вас занимает? хорошо! У французов прежде был Lignon, затем пасторали великого века и пастушеские идиллии XVIII столетия. Все это только салонная литература. Подобные сюжеты можно рисовать на ширмах, на экранах, на веерах, на панно над дверями и, наконец, на потолках вместе с олимпийскими богами и апофеозом короля Солнца.

Я. Какая, по вашему мнению, разница между Вальтер Скоттом и Дюма?

Пушкин. Прежде всего – та же самая, которая существует между их двумя нациями. Но кроме того, Вальтер Скотт историк, он описал нравы и характер своей страны. Магенис давал мне двух шотландских поэтов и шотландский словарь; эти поэты Аллан Рамзай и Бёрнс; они очень оригинальны, а у Бёрнса есть и эпическое дарование. Это настоящая, почвенная и историческая поэзия. Lairds (помещики [англ.]) Вальтер Скотта оригинальны так же, как и его герои из народа; чувствуешь, что это почерпнуто прямо из народного характера, в них есть свой особенный, сухой юмор. В России мало переводят Вальтер Скотта и ему плохо подражают; у нас слишком много переводят д’Арленкура и m-me Коттэн и даже уже подражают им; это скоро создаст нам сентиментальные романы… Вальтер Скотт описывает любовь с точки зрения своего времени; в этом отношении он принадлежит еще прошлому веку, это не то, что Бульвер, его герои и героини главным образом влюбленные; но в других отношениях у него много пафоса – я не понимаю, почему французы дали комичное значение этому английскому слову, происходящему от слова патетический. Этого пафоса много в «Эдинбургской темнице», в характере Дженни Динз; сцена ее свидания с королем Иаковом очаровательна. Чувствуется, что Вальтер Скотт изучил характер этого короля: в «Вудстоке» же у него – настоящие пуритане.

Я. Императрица получила «Вудстока» и дала мне его прочитать.

Пушкин. Этот роман меня заинтересовал своими верными характерами… Я читал моего «Бориса» Арине, мне хотелось увидеть по ней, что в этой трагедии понравится народу. Она особенно оценила драматические сцены, а насчет народных высказала весьма ценные соображения.

Я. А! Скажите мне, что она вам говорила?

Пушкин. Она с иронией сказала мне: это настоящий народ, всегда готовый плакать, кричать, выть или бить, как только ему скажут стони или бей! Стоит только, чтобы один заорал!..

Я. Вы думаете, что народ во Франции способен оценить Мольера?

Пушкин. Ни «Мизантропа», ни «Тартюфа», ни «Дон-Жуана», даже и мелкие буржуа не поймут их. Вольтер тоже никогда не проникал в народ, так же как Скаррон, Мольер, Рабле. Через пятьдесят лет Вольтера не будут читать даже в высшей буржуазии. Но все эти люди оставили след своего ума в литературе, точно так же, как Монтень и Монтескье, у которого я нахожу часто более тонкого ума, чем у Вольтера; я подразумеваю «Персидские письма»; они нисколько не устарели. У французов писатели составляют особую касту, касту литераторов, особый мир – мир литературы, и романтики поступают в этом отношении точно так же, как их предшественники.

Одоевский. Однако же все они настоящие французы.

Пушкин. Согласен, но не все они галлы. Ум галла совершенно не то, что французский ум, точно так же, как Монтень, Рабле, Лафонтен не то, что Вольтер, Дидро и Бомарше. Когда, в XVIII веке, французский ум дошел до своего высшего расцвета, он начал вышучивать: а в этом нет ничего народного, так как народ никогда не вышучивает; Рабле не вышучивает, а шутит, его неприличные выражения не развратны, а только грубы, как и все народные шутки, в XVIII же столетии развращенность была утонченная. Она сделалась французским духом века Вольтера и даже духом тогдашнего остроумия. Никто так не вышучивал, как Вольтер, и он создал этот род литературы. В своих статьях о театре он преподнес превосходные советы, а в собственных пьесах он не соблюдает правил, предписанных им драматическим писателям.

Хомяков. Мы должны писать для народа.

Пушкин. Это так же трудно, как писать для детей или для юношей и не быть ни грубым, ни скучным. У народа есть своя литература, или трогательная, или грубая, часто сатирическая и даже юмористическая. То, что называется буржуазным романом и театром, не будет особенно полезным для народа, потому что хотя в произведениях этого рода и проявляется иногда идеализм, но все-таки в них ужасно много материализма. А между тем лучше давать народу идеалы, чем житейскую пошлость. У Мольера меня восхищает то, что он, кроме салонов, сумел так хорошо описать и современную буржуазию; его Хризалы и Жеронты существуют до сих нор, и притом они настоящие продукты почвы…

Одоевский. Объясните вашу фразу: французская литература не пошла дальше прихожей.

Пушкин. Это по поводу XVII и XVIII веков; я говорил про прихожую короля, так как литература не проникла в народные массы. В Англии Шекспира играют на фермах, в Италии «Иерусалим» поется на лагунах, в Германии поэзия началась с башмачника Ганса Сакса, я говорю о народной литературе. Они взяли старые поэмы от скандинавских готов, от норманнов, от провансальцев. Ганс Сакс – настоящий тевтон.

Хомяков. Ты считаешь народ материалистом?

Пушкин. Его материальная обстановка слишком тяжела и делает его материалистом, – это совершенно естественно. Впрочем, я думаю, что мы никогда не дадим ему ничего лучше Писания. Я убежден, что народ более всего склонен к религии, потому что инстинкт веры присущ каждому человеку. Это имеет свою очевидную причину: то, что человек чувствует, для него существует, и это и есть действительность. Веришь – чувством, надеешься – врожденной потребностью жить, любишь – сердцем. Вера, надежда и любовь – естественные чувства для человека, но они сверхъестественного порядка, точно так же, как и рассудок, совесть и память… хотя и животные имеют память или, скорее, чутье; но я говорю о памяти, которая устанавливает отношение между предметом и мыслью или чувством. Все это, безусловно, сверхъестественно: я хочу этим сказать, что все это стоит вне определенных и правильных законов материи и не зависит от нее, потому что материя подвергается этим законам, а сверхъестественное – нет. Человек очень непостоянен, изменчив, полон противоречий, но его нравственные условия постоянно управляются его волей, у него есть выбор действий. И он рожден с инстинктом сверхъестественного, которое находится в нем самом, – вот почему народ везде склонен к религии. Я хочу этим сказать, что он чувствует, что Бог существует, что Он есть высшее существо вселенной, одним словом, что Бог есть. Этот инстинкт существует и у диких народов. Мы слишком мало знаем о их происхождении; может быть, народы, которых мы считаем первобытными, просто выродившиеся и одичавшие, но это ничего не меняет в том, что я утверждаю…

Хомяков. Тебя обвиняли в атеизме, и мне хотелось бы знать, чему тебя учил твой англичанин, – ты брал у него уроки?

Пушкин. Я тогда написал одному из моих друзей, что беру уроки атеизма и что его положения представляют известную вероятность, но что они не утешительны. Письмо распечатали, и в полиции записали мое имя в числе атеистов. А я очень хорошо сделал, что брал эти уроки: я увидел, какие вероятности представляет атеизм, взвесил их, продумал и пришел к результату, что сумма этих вероятностей сводится к нулю, а нуль только тогда имеет реальное значение, когда перед ним стоит цифра. Этой-то цифры и недоставало моему профессору атеизма. Он давал мне читать Гоббса, который опротивел мне своим абсолютизмом, – безнравственным, как всякий абсолютизм, и неспособным дать какое-либо нравственное удовлетворение… Я прочел Локка и увидал, что это ум религиозный, но ограничивающий знание только ощущаемым, между тем как сам он сказал, что относительно веры Слово Божие (Библия) более всего наставляет нас в истине и что вопросы веры превосходят разум, но не противоречат ему. Юм написал естественную историю религии после своего «Опыта о человеческом разуме»; его-то доводы и убедили меня, что религия должна быть присуща человеку, одаренному умом, способностью мыслить, разумом, сознанием. И причина этого феномена, заключающегося в самом человеке, состоит в том, что он есть создание Духа Мудрости, Любви, словом – Бога. Вообще у англичан со времени Реформации заговорили о терпимости, о гражданском и религиозном освобождении и о вопросах нравственности столько же, сколько и о политических вопросах… И я в конце концов пришел к тому убеждению, что человек нашел Бога именно потому, что Он существует. Нельзя найти то, чего нет, даже в пластических формах – это мне внушило искусство. Возьмем фантастических и символических животных, составленных из нескольких животных. Если ты восстановишь рисунки летучих мышей и уродливых ящериц тропических стран, ты увидишь, откуда взяты драконы, химеры, дикие фантастические формы. Выдумать форму нельзя; ее надо взять из того, что существует. Нельзя выдумать и чувств, мыслей, идей, которые не прирождены нам вместе с тем таинственным инстинктом, который и отличает существо чувствующее и мыслящее от существ, только ощущающих. И эта действительность столь же реальна, как все, что мы можем трогать, видеть и испытывать. В народе есть врожденный инстинкт этой действительности, то есть религиозное чувство, которое народ даже и не анализирует. Он предпочитает религиозные книги, не рассуждая о их нравственном значении, они просто нравятся народу. И его вкус становится понятным, когда начинаешь читать Писание, потому что в нем находишь всю человеческую жизнь. Религия создала искусство и литературу, все, что было великого с самой глубокой древности; все находится в зависимости от этого религиозного чувства, присущего человеку так же, как и идея красоты вместе с идеей добра, которую мы находим даже в народных сказках, где злодеи всегда так отвратительны. У всякого дикаря есть представление о красоте, хотя и очень грубое, уродливое: и у него есть свои украшения, он хочет нравиться, это уже первобытная форма любви. Все это так же естественно, как верить, надеяться и любить… Без этого не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности. Англичане правы, что дают Библию детям.

Хомяков. В Библии есть вещи неприличные и бесполезные для детей; хорошая священная история гораздо лучше.

Пушкин. Какое заблуждение! Для чистых все чисто; невинное воображение ребенка никогда не загрязнится, потому что оно чисто. «Тысяча и одна ночь» никогда не развратила ни одного ребенка, а в ней много неприличного. Священные истории нелепы, от них отнята вся поэзия текста, это какая-то искусственная наивность. Поэзия Библии особенно доступна для чистого воображения; передавать этот удивительный текст пошлым современным языком – это кощунство даже относительно эстетики, вкуса и здравого смысла. Мои дети будут читать вместе со мною Библию в подлиннике.

Хомяков. По-славянски?

Пушкин. По-славянски; я сам их обучу ему. Сказки моей бабушки и Арины были скорее славянские, чем русские; наш народ понимает лучше славянский, чем русский, литературный язык. Ты не будешь оспаривать это, великий славянин?

Хомяков. Я тебе уж как-то напоминал о славянской поэзии.

Пушкин. Я знаю ее не хуже тебя и изучал ее так же, как и ты, а может быть, и больше. Только ты ошибаешься, утверждая, что поэзия и искусство должны ограничиться первыми шагами на том основании, что они народны. Я не могу перестать быть русским, не чувствовать как русский, но я должен заставить понимать себя всюду, потому что есть вещи общие для всех людей. Библия – еврейская книга, а между тем она всемирна; Книга Иова содержит всю жизнь человеческую; та книга неизвестного автора, которою зачитывался Байрон, переживет века, а местные песни никогда не могут быть вечны. Недостаточно иметь только местные чувства, есть мысли и чувства всеобщие и всемирные. И если мы ограничимся только своим, русским колоколом, мы ничего не сделаем для человеческой мысли и создадим только «приходскую» литературу.

Затем Пушкин повернулся ко мне, взял у меня бумагу, прочел ее, переменил одну или две фразы и сказал мне:

– Вы прирожденная стенографистка. Но довольно говорить о литературе, пойдемте ухаживать за «неистощимым», мне хочется подразнить m-lle Sophie: ее Пельгам не пришел сегодня вечером[245].

В столовой он сел рядом с Sophie и дразнил ее отсутствием Пельгама. Она сказала ему:

– Вы невыносимы…

Он продолжал:

– M-lle Sophie, правда, что вы сказали как-то: толцыте и отверзется, как говорится в песне?

Раздался безумный взрыв смеха; Софи проговорила:

– Я вам дам очень жидкого чаю и без сахару.

– Как это скверно; видно, что вы не читаете Евангелия; там сказано: «Пусть закат солнца не застанет тебя во гневе».

– Солнце уже давно зашло.

– И вы пользуетесь этим! Помиримтесь! У меня есть новый роман вашего милого Бульвера, вашего главного любимца после Вальтер Скотта. Я хотел его дать вам, да вы сердитесь.

Софи налила ему очень крепкого чаю, подала сахарницу и сказала ему:

– Берите все, я вас прощаю.

Неисправимый Сверчок ответил ей:

– В прощении есть сладость. Роман будет у вас завтра с восходом солнца, потому что оно во всяком случае должно взойти, хотя в Петербурге его видно и не очень часто.

Я встретила у Пушкиных приехавшего из Москвы Хомякова. Пушкин, как всегда задорный, грозил ему, что скажет мне какие-то ужасные, посвященные мне стихи. Я отвечала Пушкину, что, напротив, видела очень лестные мне стихи Хомякова. «Это другие; теперь он называет вас Иностранкой». И самым плачевным тоном Пушкин продекламировал восемь строк. Чтобы защититься от его нападений. Хомяков согласился дать мне эти стихи, но спросил, не оскорблена ли я ими. Несносный Сверчок напевал: «Зелен виноград… о, мой друг! В тебе говорит досада». Я уверила Хомякова в том, что нисколько не оскорблена его стихами.

– Имя у меня не русское, но сердце у меня русское.

Хомяков воскликнул:

– Скажите, малорусское.

Я ответила:

– Не отрекаюсь от этого. Надеюсь, что любовь к Малороссии не преступление в оскорблении России: Киев такая же Россия, как и Москва.

В заключение Пушкин сказал Хомякову:

– Разве ты не знаешь, что за Девой-Розой[246] всегда останется последнее слово. Ты забываешь, что она «придворных витязей гроза». Лучшее из всего, что тебе остается сделать, – это смиренно преподнести ей оба стихотворения.

Хомяков любезно исполнил это; я поблагодарила его, а чтобы наказать Искру за его поддразниванья, я заставила его прочесть нам то, что он написал в это утро.

* * *

На днях я попросила Пушкина дать мне стихотворения Андрея Шенье. Он принес мне том их, отметив те стихотворения, которые он находил наиболее оригинальными и наиболее удачными подражаниями греческим. Раньше из всего Шенье я знала только стихи: «A la Jeune Captive» («Молодая пленница» [фр.]) (m-lle de Coigny)[247]. Потом Пушкин меня спросил, почему я спрашивала его прошлый раз о том, находит ли он какое-нибудь сходство между Дюма и В. Скоттом, и сказал:

– Дюма драматический писатель, но он вовсе не поэт; он ведь не романист[248]. Я нахожу, что он прекрасно сделал, воспользовавшись прозой, а не стихами для своих так называемых исторических драм, полных подробностей, добытых из апокрифических мемуаров и легенд, особенно о Валуа.

Я ответила:

– Я слышала, что Дюма, Скотт, Виктор Гюго и Шекспир – романтики и походят друг на друга; я даже спорила об этом. Мне указывали, что на сцену поставили «La donna del lago» и «La dame blanche» («Дева озера» [ит.], «Белая женщина» [фр.]), что любой из романов Вальтер Скотта можно переделать в драму или оперу. Глинка говорил при мне, что «Айвенго» был бы прекрасным сюжетом для оперы. Я прочла две драмы Дюма, но не нашла в них ничего похожего на Вальтер Скотта. Сесиль Акорт[249] говорила мне, что и Скотт брал сюжеты для своих романов из истории якобитов, что рассказы о привидениях очень распространены в шотландских замках и даже в Великобритании и сплошь и рядом встречаются в семейных хрониках. Она говорит, что действительно история английских пэров и gentry (нетитулованного, мелкопоместного дворянства [англ.]) полна романических событий и всевозможных приключений. Но сомневаюсь, чтобы Дюма мог найти в истории Франции столько невероятных происшествий. У Вальтер Скотта ведь нет ничего несообразного. Находите ли вы что-нибудь общее между ним и между В. Гюго и Шекспиром?

– Решительно ничего, – отвечал Пушкин, – и если другой раз зайдет об этом речь, отстаивайте потверже свое мнение, если его будут оспаривать. Как-то привыкли сваливать всех романтиков в одну кучу. Во Франции считают главой романтизма Шекспира, в котором нет ничего романтического в смысле французского романтизма. В этом смысле и Скотт не романтик. Корнель – единственный француз, которого еще можно сравнивать с Шекспиром, и то только в «Сиде», в котором, впрочем, больше испанского. Скотт не гонится за тем, чтобы нагромоздить множество невероятных событий, как это делает в своих пяти актах Дюма, драматург, хорошо знающий сцену и искусный в придумывании сценических эффектов; а зрители снисходительны; они принимают несообразности, сложные и запутанные положения, которые Дюма мастерски распутывает, придавая им правдоподобие, и находят даже, кажется, удовольствие в выдумывании этой путаницы, вращающейся, по большей части, на любовной интриге. Большинство зрителей, не вдаваясь в картину самого произведения, жаждет только, чтоб их до конца держали в томительной неизвестности насчет развязки; по крайней мере, это доказывает успех Дюма. Скотт ничего не выдумывает; это наблюдатель, который описывает. Он хорошо изучил эпоху якобитов; ненависть шотландцев к Вильгельму Оранскому и королям ганноверским исторически верна, как и приводимые романистом подробности. Когда Лэрд Балмавипл пьет здоровье маленького джентльмена в бархатной шубке, знаете ли вы, что это значит?

– Знаю, Сесиль объяснила мне, что он разумеет крота, так как Вильгельм III умер вследствие падения с лошади, которая споткнулась, наступив на взрытую кротом землю. Она же объяснила мне и значение тоста, при котором каждый гость, подняв свой стакан вина, проносил его над стаканом с водой. Это означало: «Здоровье короля, который по другую сторону пролива, здоровье короля Иакова, находящегося во Франции».

– И это исторически верная подробность…

У Скотта действующими лицами являются не победители женских сердец, а якобиты, приверженцы изгнанных Стюартов. Думаю также, что Дюма не способен вывести на сцену old Mortality (Кладбищенский старик, герой одноименного романа Скотта, в русском этот роман имеет название «Пуритане». – Примеч. ред.) Домини Сампсона, Эди Окильтри, Калеба Бальдерстона; в его романах мы встречаем такое разнообразие типов и характеров. Майор Дальгети, например, очень оригинальный тип officier de fortune, ничуть не похожий на бретера à la Dumas или на искателя приключений, жаждущего вмешаться в какой-нибудь заговор, осложненный любовным приключением. Этот тон и характер хвастливых мушкетеров делает героев драм Дюма несколько однообразными; у них нет даже политических идей, а если они составляют заговоры, содержат шпионов, сами шпионят, то это только ради страсти к приключениям. Нам изображают в преувеличенно романическом духе XV и XVI века, и даже XVII, когда эти прекрасные господа составляли заговоры против Ришелье и Мазарини. Лига и Фронда заполонят весь театр, если это продолжится. Вальтер Скотт сделал одно характерное замечание: «Нет ничего более драматичного, чем действительность». Я того же мнения. И еще есть разница между действующими лицами Дюма и Скотта. Все герои Скотта одушевлены политической идеей; они действительно играли политическую роль. Гражданская война едва не охватила Англию; она продолжалась в Ирландии…

В «Роб Рое» достаточно романтических лиц, точно так же, как и в «Певериле дю Пике», в «Ретгаунтлете», где есть восхитительная пара квакеров, в «Гай-Маннеринге», в «Веверлее», и все эти лица разнообразны. Сколько типов в семье Осбальдистон – все сыновья! А Рашлей, что за тип! Диана Вернон и Флора Мак Ивор, две романтические особы, нисколько не похожие одна на другую, ни на Минну, Бренду, Розу Брадвардейн. К тому же, в противоположность драмам Дюма, любовная интрига не составляет центра и основы романов Вальтер Скотта. Но во Франции непременно требуют любовных приключений, хотя бы исторические данные и не представляли их. До сих пор и Виктор Гюго делал центром и основанием своих драм любовь (за исключением «Кромвеля»). Без Донны Соль не было бы и Эрнани. Он прибавил:

– Вы необходимы драме Виктора Гюго.

Я сказала:

– Вы не можете не подсмеяться надо мной, как и Вяземский. Что у меня общего с Донной Соль? Я никогда не была влюблена в какого-нибудь out-law[250]. Окрестил меня так Вяземский, которому понравился каламбур на Соль и соль для его юмористических стихов, в которых он говорит мне, что я же и Донна Перец, а должна быть Донной Мед[251].

Пушкин посмеялся моему ответу и продолжал:

– У романтиков нет юмора, их литературная манера исключает его, к тому же юмористом надо родиться; они могут писать иронически, сатирически, но собственно юмор есть свойство британца. Шекспир, Байрон, Скотт, Стерн блещут юмором, английским или шотландским. А Скотт создал лица, обладающие шотландским своеобразным юмором, отличающимся от английского большей сухостью. Тост Лэрда Балмавипла юмористичен, майор Дальгети тоже полон юмора. Словом, Скотт и Шекспир ничуть не похожи на В. Гюго и А. Дюма. Пари держу, что Моден их сравнивал? Отгадал я?

– Да; а по части романов он предпочитает «Поля и Виржини», «Новую Элоизу», «Коринну» – романам Скотта и классикам великого века, Вольтера Шекспиру, из которого он, впрочем, ничего и не читал, кроме «Отелло» в переводе Альфреда де Виньи.

– И таким образом судят о писателях, – сказал Пушкин, – в сущности, это утешительно, потому что можно сказать себе, что тебя будут критиковать, не читая. Это даже успокоительно!

И он засмеялся от всего сердца.

* * *

Пушкин зашел ко мне, чтоб читать свои стихи, и застал у меня Шамбо[252], принесшего мне записку от Императрицы. Возвращая ей «Вудстока», я, по рассеянности, послала ей второй том вместо первого. Наконец Шамбо отыскал этот первый том. Когда он ушел, Пушкин спросил меня: «Отчего это он говорит французским языком XVII века?» Я отвечала: «Он гугенот. Существует селение, у ворот Берлина, в котором приютились изгнанники после уничтожения Нантского эдикта, французский Бухгольц. Шамбо сказал мне, что там есть еще Мольеры, есть директор Ансильон, Ларошламберы и другие».

Говоря об уничтожении Нантского эдикта, Пушкин сказал мне: «Это изгнание людей благородного и возвышенного характера, суровых, мужественных, глубоко убежденных и даровитых ослабило Францию как сильное кровопускание. Между тем уже первые гугеноты принесли новую промышленность в Англию; они принесли много пользы Швейцарии и Голландии, а особенно Пруссии. Они были просвещеннее, чем масса населения Пруссии. Удалив этих людей из своей среды, Франция понесла большую потерю».

Каждый раз, что я поговорю с Пушкиным, я выношу из разговора прекрасное впечатление. Обо всем он передумал и размышлял о множестве предметов, о которых здесь не говорят. Он какой-то всеведущий, всезнающий, и у него оригинальный взгляд на историю. Я спросила его, что он поделывал в это время, так как уже несколько дней я его не видала; он вынул из кармана нарисованные им карикатуры. Изобразив пещеру Сплина, он поместил в ней Булгарина, Греча, Сенковского, Каченовского и всех педантов, конечно и Катона. Он объявил, что намерен написать русскую «Дунсиаду»[253]. М. одолжил ему сочинения Попа, которые приводят его в восхищение. Он говорит, что Поп был учителем Байрона и что Чайльд Гарольд (он зовет так Байрона) тоже восхищался Попом и думал о нем, когда писал своего «Дон-Жуана»; он привел мне выдержки оттуда. Затем он сказал, что намерен написать поэму вроде «Похищенного локона» Попа – «Похищенную русскую бороду». Он нарисовал еще вместо чайников и пивных кружек самовары и ковши, профили которых представляют очень похожие карикатуры на его частных и интимных врагов. В настоящее время Пушкин занят прозой Попа, а также прозой и Байрона.

Вчера Пушкин снова видел у Карамзиных Смирнова, воротившегося на этот раз из Лондона. Смирнов дипломат. Нессельроде очень его любит, Карамзина точно так же. Он поддразнивает Софи, как и Пушкин, и привез ей теперь целую груду английских романов. Смирнов должен был быть шафером Пушкина, но ему пришлось уехать в Лондон курьером. Он говорил Искре, что Натали напоминает ему мадонну Перуджино.

Пушкин завтракал у Смирнова, смотрел его картины, его коллекцию редкостей искусства, его библиотеку. Они много говорили о Байроне, об Англии и об Италии, в которой Смирнов прожил шесть лет. Он советует Пушкину предпринять путешествие по Европе и на Восток.

Искра сказал мне:

– Путешествие по Европе! О, как это меня соблазняет! Я готов строить безрассудные планы! Смирнов мне очень нравится; он вполне европеец, но сумел при этом остаться и вполне русским. Мать его была последней Бухвостовой[254], ведущей свой род от Леонтия Петра Великого. Мои родители знали ее; она умерла совсем молодой. Сын ее – тип англичанина или шведа; он и верхом ездит, как англичанин. Он был очень хорош с бедным Saint-Priest. Смирнов прекрасно говорит по-русски, хоть и был воспитан эмигрантами. Когда умер его отец, дядя отправил его, шестнадцатилетнего юношу, путешествовать в сопровождении его менторов-эмигрантов. Восемнадцати лет он, как и я, поступил в дипломатический корпус и прожил, счастливец, очень долго в Италии. Думаю, что он вам понравится, наш боярин-итальянец, наш русский милорд[255]. Я ответила:

– Отчего боярин, милорд, итальянец и русский – все зараз?

– Оттого что он говорит в совершенстве по-итальянски, что у него наружность англичанина и притом он хороший русский, потому что обожает, как я, Петра Великого и был бы таким же прекрасным представителем просвещения в боярской думе, как и ваш покорный слуга.

Приехал генерал-фельдмаршал[256]. Он остановился во дворце; его очень чествуют. Вчера он рассказывал Императрице интересные подробности, но он не красноречив. За ужином я сидела с ним рядом. Он сказал мне много любезностей о моих братьях, особенно о брате Аркадии, который получил саблю за храбрость. Пушкин просил меня передать фельдмаршалу, что он был бы очень рад его видеть и что он просит назначить ему свидание. Когда я сказала это фельдмаршалу, он улыбнулся и спросил:

– Так он простил мне мое преступление?

– Какое преступление?

– Когда он был при армии в Эрзеруме, он без надобности рисковал своей жизнью, – отвечал фельдмаршал, – и я попросил его удалиться. Он тогда взбесился на меня; а между тем, если б его там убили, мне, конечно, поставили бы это в вину.

Он прибавил, смеясь:

– Я думаю, что прав был я, а он виноват. Скажите ему, что каждый из нас должен делать свое дело. Я выигрываю сражения, а он воспевает их в бесподобных стихах. Надеюсь, что он не откажет дать мне их собрание?

Потом он спросил меня, встречала ли я Грибоедова, и долго говорил о нем. (Грибоедов – двоюродный брат его жены.) Он рассказывает, что бедная вдова Грибоедова безутешна. Я говорила с фельдмаршалом по-русски, он спросил, отчего я так хорошо владею русским языком, и прибавил: «Вообще ваши красавицы не блещут знанием своего языка»[257]. Мне было весело за ужином. Фельдмаршал оригинален. Он не красноречив; но он так не похож на всех других.

Пушкин будет очень доволен. Ему так хотелось видеть Паскевича; он сам отнесет ему свои стихотворения; он должен сделать это для скрепления мира. Паскевич сказал мне еще: «У нас, в России, было много поэтов-военных: Грибоедов, который отличался необычайной храбростью, Батюшков, партизан Денис Давыдов, Рылеев, Бестужев, Одоевский; все они умели и драться и писать стихи. Если я выпроводил Пушкина в Тифлис, то потому, что находил лишним даром подставлять его под пули, тем более что он был там не в качестве военного». Я передала тогда фельдмаршалу, что говорила Натали, и он просил меня сказать ей, что принимает на свой счет ее благодарность, предназначавшуюся Раевскому, что он охотно и от всего сердца принимает должную ему часть этой благодарности.

Сегодня вечером зашла речь о трактате Священного союза, и Его Величество рассказал интересные подробности. В 1814 году Штейн уже говорил в этом смысле! Государю и Каподистриа, которым это было по сердцу. В 1815 году баронесса Крюднер была в Париже, и тогда снова занялись этим предметом. Государь говорит, что в черновой договора, хранящейся в тайных архивах Зимнего дворца, вся его религиозная часть, вступление написаны рукой баронессы Крюднер, а остальное, часть политическая, написано Государем и Каподистриа, который делал свои замечания на полях страниц, написанных Государем, а Государь свои замечания на полях страниц, написанных графом. Впрочем, и черновая и текст с подписью почти тождественны. Государь прибавил: «В то время и в Берлине, и в Петербурге все были гетеристами; в Лондоне же и в Вене дипломатия была чужда этому влиянию и Талейран не был гетеристом».

* * *

Пушкин встретил у меня Жюли[258], и когда она уехала, разговор зашел о ее брате и о его стихотворениях. Пушкин находит их очень музыкальными, почти столь же музыкальными, как стихи Жуковского. Он продекламировал мне стихотворение, конец которого ему особенно нравится:

Он пел; у ног шумела Рона,

В ней месяц трепетал;

И на златых верхах Лиона

Луч солнца догорал…

Я заметила, что и меня восхищает мелодичность этих чудных стихов и что я выучила их к экзамену наизусть еще в институте за год до выпуска, так как Плетнев предоставлял нам самим выбирать для заучивания наизусть те стихотворения, которые нам нравились.

– Так это вы сами выбрали для выпускного экзамена «Фонтан любви, фонтан живой…»? – спросил Пушкин.

Я отвечала:

– Да, сама. Я люблю певучие стихи. Но в ваших стихах, кроме этого достоинства, есть еще и другие. Надеюсь, что это вам лестно?

Пушкин засмеялся. Он сказал, что находит Жюли оригинальной, и так как он очень проницателен, то прибавил:

– Она умна и должна быть очень прямого характера.

Я отвечала:

– Она безукоризненно пряма. За это-то я и люблю ее; на нее можно положиться.

Так как Пушкин восхищался тем, что он называет «льющимися» стихами, я рассказала ему, что вычитала в курсе английской литературы выражение, которое показалось мне оригинальным; «а liquid verse» («льющийся стих» [фр.]); это метко, потому что стих льется, как вода. Я прибавила: «Это поэтические слезы вашего „Фонтана любви“». Марианна Скугель давала мне курс литературы, и я списала оттуда для Пушкина следующие стихи:

Sighed the snow-drops: Who shall miss us,

When the happy air shall thrill

At thy presence, pale narcissus,

At thy gleam, o, daffodil[259].

Искра сейчас же записал эти стихи старого английского поэта, имени которого я не могу вспомнить, во всяком случае, второразрядного поэта. Пушкин сказал мне тогда: «Автор из тех поэтов, которых англичане называют poetas minores и у которых часто попадаются проблески вдохновения. Заметьте любовь англичан к цветам и к природе. И Шекспир и все их поэты так часто говорят о них. Они открыли и оценили прелесть цветов и самой простой природы гораздо раньше, чем французы, которые должны были ждать барвинка Жан-Жака Руссо, чтобы оценить эти полевые цветы»[260].

* * *

Пушкин пришел ко мне в очень дурном настроении. Ему хотелось продолжать литературную газету для бедной баронессы Дельвиг. Цензура была невыносима, и ему пришлось отказаться от своего намерения. Он не хочет говорить об этом с Государем, и – по-моему – напрасно. Но он находит неделикатным говорить с ним теперь, когда у того столько забот и хлопот после войны. Пушкин говорит, что бесполезно жаловаться на Цензора Катона и настаивать на мелочах; но что все-таки, в конце концов, он будет издавать журнал. Смерть Дельвига очень огорчила поэта; это большая для него потеря. Он рассказал мне о своем свидании с бедным Кюхельбекером, которого он застал на почтовой станции, когда его перевозили в Динабург. Он сказал: «При первом благоприятном случае буду просить Государя о снисхождении к нему. Ссылка в Якутск лучше этой тюрьмы и была бы уже милостью; я много о нем думаю». Пушкин был удивлен, когда я сказала ему, что видела Кюхельбекера у его тетки, m-me Брейткопф, в Екатерининском институте. Затем он говорил мне о Пущине, о Рылееве, о Бестужевых, об Одоевском и обещал дать мне стихи, написанные Одоевским и Рылеевым в крепости; священник и передал их Рылеевой. Бедный Арион[261] был очень опечален, хотя и спасся сам от крушения; в заключение он прочитал мне наизусть французские стихи об Арионе:

Jeune Arion, bannis la crainte.

Aborde aux rives de Corinthe;

Minerve aime ce doux rivage,

Périandre est digne de toi;

Est tes yeux y verront un sage

Assis sur te trône d’un roi[262].

Он прибавил: «Тот, кто говорил со мной в Москве как отец с сыном в 1826 году, и есть этот мудрец». Как он оригинален; после этих слов лицо его прояснилось, и он сказал: «Арион пристал к берегу Коринфа».

* * *

Пушкин говорил со мной о Паскале и сказал мне, что я еще слишком молода для того, чтоб читать его; но что через год или два он советует мне хорошенько познакомиться с его «Мыслями». Он сказал: «Это величайший мыслитель, которому не встречаем равного во Франции со времени Абеляра, и ее величайший гений во всех отношениях. Он проник в душу и в мысль человека, в ее глубины и ее соотношения с Невидимым. Он говорил, что человек не более как тростинка, слабейшая из тварей, которую жало скорпиона может убить. Только скорпион не знает, что он убивает, а человек знает, что его убивает. Человек – тростинка, но тростинка, которая мыслит. Паскаль говорит еще, что основа морали в правильном мышлении. Этим он говорит, что все заблуждения мысли в то же время и заблуждения совести, потому что тот, кто ложно мыслит, ложно и поступает и живет во лжи. Не читайте его „Provinciales“ („Провинциалок“ [фр.]); эта полемика интересна только как исторический факт, а в прошлом столетии превозносили и восхваляли не в меру эти обличения из ненависти к иезуитам»[263].

Большие прения между Плетневым и Жуковским по поводу псевдонима, который хочет взять Гоголь. Плетнев находит, что «Рудый Панько» звучит хорошо и что это вполне хохлацкое имя. А я нахожу, что и Гоголь-Яновский достаточно хохлацкое имя. Жуковский думает, что лучше ему выступить под псевдонимом, потому что автор молод, а наша критика возмутительно относится к начинающим и булгаринская клика будет извергать свой яд; лучше избежать того, что может обескуражить начинающего автора. К тому же и Пушкин издал свои повести под псевдонимом Белкина, а Гоголь не может претендовать на большее, чем Пушкин. Гоголь и сам так думает. Я сказала ему мое мнение: «Если будут восхищаться Рудым Панько, вы ведь будете знать, что восхищаются вами». Я нахожу, что Пушкин должен был бы подписаться под своими повестями; но его забавляло то, что его принимают за Белкина. Я спросила его, где он выкопал эту фамилию; он сказал, что знал ее в провинции, в Смоленской и в Калужской губерниях, где у Гончаровых есть имение. Следовательно, псевдоним этот – знак внимания к родине Натальи Николаевны? Наконец, порешили с псевдонимом Гоголя, и пан Рудый Панько выступит на днях у книгопродавцев Петербурга. Жуковский так любит прозвища, что окрестил уже и Гоголя «Гоголёк» за его маленький рост. Я не знаю никого и ничего лучше и добрее Жуковского, как он тревожится теперь по поводу Рудого Панько, как озабочен тем, что о нем скажут. Он подбадривает Гоголя. Пушкин толкует другое и говорит ему: «Если вас разбранят, тем лучше. Это докажет, что у вас есть будущность и что их беспокоит появление нового, многообещающего писателя».

Жуковский – воплощение бесконечной доброты. Искра сказал мне вчера о нем: «Он почти слишком добр. Во всей его обширной особе не найдется достаточно желчи, чтоб убить зловредную муху». Сам Пушкин добр, как все гениальные люди. Он заранее уже подготовляет статью в защиту Гоголя, и если на последнего слишком нападут, если Булгарин позволит себе что-нибудь, возражения Пушкина будут полны не только соли, но и перцу. Я видела Булгарина; мне показали это сокровище; у него препротивная физиономия. У Греча и Сенковского скучные лица педантов. Вот люди, с которыми нет охоты знакомиться. Троица скучнейших и неправдивых людей, всегда идущих кривыми и окольными путями. Sie sind Philister auch (они тоже филистеры [нем.]).

* * *

Пушкин нажил себе неприятностей «Анчаром». В конце концов все уладилось; но Катон невыносим. Император сам прочел corpus delicti (состав преступления [лат.]), который произвел на него сильное впечатление. Перед ужином он заговорил об этом со мною и сказал:

– То был раб, а у нас крепостные. Я прекрасно понял, что хотел выразить этим стихотворением Пушкин и о каком дереве он говорит. Большею частью люди ищут и желают свободы для себя и отказывают в ней другим. Пушкин не из таковых. Я его знаю: это воплощенная прямота, и он совершенно прав, говоря, что прежде всего мы должны возвратить русскому мужику его права, его свободу и его собственность. Я говорю мы, потому что я не могу совершить этого помимо владельцев этих крепостных; но это будет. – Потом он улыбнулся и сказал: – Если бы я один сделал это, сказали бы, что я – деспот. Уполномочиваю вас передать все это Пушкину, а также сказать ему, чтоб он прислал ко мне то, что хочет печатать. Я поручаю это вам; но прошу, чтоб по этому поводу не было лишних разговоров. Я ведь не могу сделаться единственным цензором всех пишущих; мне пришлось бы проводить всю жизнь за чтением рукописей.

Государь был очень в духе. Я поехала к Карамзиным, где застала Пушкина, который был в восторге от этого разговора. Я говорила с ним с глазу на глаз в углу гостиной, в стороне даже от Е.А. Карамзиной. Пушкин сказал мне нечто удивившее меня:

– Меня упрекают в том, что я предан Государю. Думаю, что я его знаю; и знаю, что он понимает все с полуслова. Меня каждый раз поражает его проницательность, его великодушие и искренность. После одной из неприятностей, причиненных мне Катоном, я встретил Государя в Летнем саду, и он сказал мне: «Продолжай излагать твои мысли в стихах и в прозе; тебе нет надобности золотить пилюли для меня, но надо делать это для публики. Я не могу позволить говорить всем то, что позволяю говорить тебе, потому что у тебя есть вкус и такт. Я убежден в том, что ты любишь и уважаешь меня; и это взаимно. Мы понимаем друг друга, а понимают люди только тех, кого любят».

Пушкин прибавил:

– Меня очень трогает его доверие; но я могу утратить его, если на меня будут клеветать.

Я поспешила уверить его в том, что Государь много раз говорил в моем присутствии, что Пушкин не только великий поэт и человек замечательного ума, но что это человек честный, искренний, правдивый и вполне порядочный. На Государя нелегко влиять. Пушкин вздохнул:

– Он наидоверчивейший из людей, потому что сам человек прямой; а это-то и страшно. Он верит в искренность людей, которые часто его обманывают. За исключением небольшой части общества, Россия менее просвещенна, чем ее Царь. Наши правители вынуждены насильно прививать нам просвещение; страна наша варварская; мы ходим в помочах. Придет время, когда надо будет стать на ноги; это будет трудно; да и никому это не давалось легко. Во всяком случае, Государь более русский человек, чем все наши другие правители, исключая Петра I; но все же он не настолько русский, как Петр. Я утверждаю, что Петр был архирусским человеком, несмотря на то что сбрил свою бороду и надел голландское платье. Хомяков заблуждается, говоря, что Петр думал как немец. Я спросил его на днях, из чего он заключает, что византийские идеи Московского царства более народны, чем идеи Петра? Хомяков поэтизирует наше прошлое; я сказал ему, что он романтик.

Пришел Жуковский, и мы позвали его, чтоб пересказать ему то, что Государь велел мне передать Сверчку. Наконец Софи Карамзина спросила нас:

– Что это: заговор или вы втроем исповедуетесь?

Пушкин ответил:

– Да. Я признаюсь в моих больших грехах, а Донна Соль – в своих маленьких. У нее их больше, но мои грехи тяжелее, и это восстанавляет равновесие. Мы позвали Жуковского, у которого нет никаких грехов, ни больших, ни малых, затем, чтоб он отпустил нам наши грехи.

Пушкин очень тронут доверием Государя, Жуковский также и просил меня хорошенько поблагодарить его. Споры Пушкина с Катоном беспокоят Жуковского, который любит своего Феникса, как сына. Когда я заметила это Пушкину, он сказал: «Как блудного сына».

* * *

(После женитьбы поэта он проводил лето в Царском. По утрам мать моя заходила к Пушкиным, и он читал ей вновь написанное им, говоря: «Почистим-ка мою поэзию!»)

Раз утром она застала его с томом Платона, и он сказал ей:

«…Почему он желал изгнать искусство из своей республики? Это нелогично, и я уверен, что это требование какого-нибудь иконокласта (sic)! Он говорит, что красота есть блеск истины; я прибавляю к этому, что красота должна быть и блеском добра. Я покажу вам заметку одного неоплатоника, – не помню его имени, – который говорит: „Красота, истина, симметрия есть выражение Верховного Существа“. Жуковский дал мне это определение. Но платоники не сумели осуществить прекрасного, которое и есть добро в действиях; они только мечтали об осуществлении его. Только христианство осуществило этот союз. Совершенная красота есть, чтобы выразиться одним словом, гармония, а что может быть светлее, что может быть величественнее гармонии? Жуковский прав, говоря, что красота ужасного есть богохульство[264] (sic)».

(Далее есть еще несколько строк Пушкина о Платоне.)

«Платон был великий мыслитель, но лучшее из написанного им он взял у Сократа. Я перечитал Аристотеля в старом французском переводе; конечно, он доказывает существование Бога рассудком – и с какой непоколебимой логикой! Необходимо изучать древних, чтобы быть вполне просвещенным; у нас недостаточно изучают классиков. Я перечел теперь всего Мильтона, англичанина Возрождения, пресвитерьянца и в то же время большого эллиниста. Но „Республика“ Платона меня не удовлетворяет; я нахожу даже, что „Утопия“ Мора предпочтительнее. Перечел я и „Похвалу глупости“. Эразм – одно из любопытнейших лиц Реформации; кто бы ожидал встретить в Роттердаме поклонника греческих муз. Теперь мы не получаем из Роттердама ничего, кроме селедок» (sic). Я отвечала: «А художники? Вы забываете, сколько их было там». – «Действительно, у них были великие художники, голландцы и фламандцы; но ведь Рембрандт не представитель школы эллинистов в искусстве; и я скажу, что „Похвала глупости“ в литературе совершенно противоречит художественным теориям голландцев. Это явление, которым следовало бы заняться. Надо бы сходить в Эрмитаж и пересмотреть Рембрандта и других голландцев и фламандцев. Эразм окончил дни свои в Базеле, кажется, в очень скучном городе. Он был другом Гольбейна, Мора, двух пап, двух кардиналов. Базель посещали желающие повидать его и подивиться его глубокой учености. Вы еще слишком молоды для того, чтобы читать его книгу; но позже она вас заинтересует. В ней много правды, много тонкой иронии. Я думаю только, что сердце его не было особенно широко; жизнь человечества интересовала его как зрелище. Это отличает его от Мора и других английских писателей, юмористов и сатириков. Однако у Эразма мы не встречаем пересмешек, как и у Монтеня и Рабле»[265].

* * *

Так как литература, которою угощает меня Пушкин, наводит смертную скуку на его жену, то после чтения я катаю ее в коляске, чтобы привести ее в хорошее расположение духа. Она такой ребенок, так не развита еще, что ее занимает то, что я рассказываю ей о своем институтском житье-бытье, о масленичных катаниях под балаганы в придворных каретах, о шалостях Т. и К., о моих проказах со Stephanie, о том, как мы поддразнивали m-me Нагель, которая, прожив тридцать пять лет в России, усвоила только три русских слова: карашо, чистый и пекеток, вместо кипяток.

Софи Карамзина уже рассказала Пушкиной о том, как в первый раз я была на придворном костюмированном бале en Folie (с причудами, сумасбродствами [фр.]) и как никто сначала не мог узнать меня в этом костюме. Пушкин попросил меня рассказать об этом его жене, а также занести рассказ этот в мои заметки для потомства, так как я пренебрегла этим в свое время. Не знаю, забавляют ли его эти пустяки, или он только делает вид, что это его забавляет, потому что это доставляет удовольствие Натали.

Nota bene. Спросить об этом Жуковского. Во всяком случае, я напишу об этом бале, данном четыре года тому назад. Никто не хотел быть la Folie du carnaval, потому что она должна была сымпровизировать речь. Тогда Императрица сказала мне: «Сделайте это для меня, Черненькая. Никто не будет знать, что это вы, кроме меня и Жуковского, который напишет нам шутовские стихи по-немецки и по-русски; вы их скажете и закончите французской импровизацией».

Я согласилась только под условием, что надену белокурый парик, который изменит мою наружность; тогда мне будет казаться, что это не я. Императрица, смеясь, разрешила мне это, и ее новый парижский куафёр Эме приготовил мне очень легкий белокурый парик, который настолько изменил меня, что я и сама себя не узнавала. Одевали меня у Ее Величества, которая велела нашить бриллианты на мой серебряный дурацкий колпак и на лиф. Я была в белом атласном платье с серебром и с серебряными бубенчиками. Я шла впереди всех, открывая шествие, окруженная паяцами и шутихами в голубых с серебром и малиновых с серебром костюмах. Они стали вокруг меня, а я – посредине круга перед Их Величествами.

Я прочитала стихи Жука русские и немецкие. (Он разорвал потом подлинник этого chef d’oeuvre’a.) Затем я заговорила по-французски, наговорила много вздору о Масленице, о ледяных горах, о качелях, о блинах, о том, что я первый раз вижу русскую Масленицу, воротясь из Парижа, где водят по улицам быка (le boeuf gras – жирный бык [фр.]), из Рима и Венеции, где кидают в кареты цветы и конфекты. Я, наконец, вошла в свою роль и кончила тем, что расхохоталась, видя ошеломленные физиономии особ, сидевших за Их Величествами. Государь, Великий Князь и Императрица-Мать узнали меня раньше других; потом узнала меня и Великая Княгиня Елена Павловна, а Моден закричал: «Bravo, Rosina amabile…»

Тут стали аплодировать, паяцы и шутихи протанцевали кадриль. Меня уговаривали остаться в светлом парике, но мне было слишком жарко, и я пошла к Императрице, где Эме освободил меня от моего парика и утвердил колпак на моих собственных волосах. Государь узнал меня, потому что Императрица-Мать сказала ему: «Это моя Россет. У нее такой чистый французский выговор». Впрочем, и остальные находили то же. Меня спрашивали: кто сочинил стихи? Я назвала автора и прибавила, что французская речь моего собственного сочинения. На это Государь сказал: «Я почти ничего из нее не понял. Вы говорили так скоро». Я отвечала: «Я и сама немного из нее поняла. Я говорила слова без толку, и мне казалось, что это не я говорила. Без парика я никогда не решилась бы на это».

Это замечание остановило внимание Пушкина, который стал расспрашивать меня о моем ощущении и сказал, что весьма возможно, что актеры испытывают то же самое. Закостюмировавшись, они чувствуют себя другими.

Натали пожелала знать подробности и об остальных костюмах, особенно о туалетах красавиц. Княгиня Юсупова была Прекрасной Ночью, кн. Annette Щербатова – Ночной Красавицей, Любинька Ярцева – Авророй, Софи Урусова – Утренней Звездой, Alexandrine Эйлер – Вечером. Были четыре времени года, кадриль Ундин, Сильфид, Саламандр и Гномов, четыре стихии и тому подобное. Я должна была подробно описать ей костюм Ночи, ее бриллианты, ее полумесяц и звезды и Ночную Красавицу, всю в белом с серебряными лилиями и каплями росы, блистающими на тюле, Аврору – в розовом, осыпанную розовыми листьями, и Вечер в голубом платье, затканном серебром, и Софи Урусову, в белом, с бриллиантовой звездой в волосах, с распущенными белокурыми локонами…

Пушкин так добр. Он всегда благодарит меня, когда я займу и позабавлю его жену. Ужасно жаль, что она так необразованна; из всех его стихотворений она ценит только те, которые посвящены ей: впрочем, он прочел ей повести Белкина, и она не зевала. Теперь Пушкин дает ей читать Вальтер Скотта по-французски, так как она не знает английского языка. Он говорил ей, что Скотт – историк, потому что он изображает идеи лиц известной эпохи и не искажает исторических событий; только участие, которое его действующие лица принимают в этих событиях, может быть вымышлено (а Магенис говорил ему, что и романтическая часть его сочинений построена на действительных фактах и что встречаются невероятные приключения в частной жизни англичан, пэров и gentry, сохраняющиеся в семейных документах).

Nathalie так наивна, что восхитилась драмой А. Дюма, которую читала, и мне посоветовала непременно прочитать, говоря, что это интересно, гораздо лучше «Сида» Корнеля, которого Пушкин ей прочитал.

* * *

Шел дождь, и мне нельзя было покатать Пушкиных после чтения. Сверчок показал мне свои проекты драм; он много написал в Болдине, где его задержала холера; Натали была в Москве со своей матерью[266], и он очень тревожился, раза четыре порывался к ним ехать, но карантины были так строги, что ему пришлось вернуться в Болдино. Он прочел мне «Пир во время чумы»; там есть очень драматичная сцена; песенка Мэри трогательна, и мне очень понравилась. Монолог Скупого рыцаря – chef d’oeuvre по оригинальности. Скупой Пушкина и философ, и трагичен, даже грандиозен. Перечитал он мне «Моцарта и Сальери». Он предполагал написать на этот сюжет целую драму, но потом бросил ее для «Каменного гостя». Фикельмон посоветовал ему прочесть испанского «Дон-Жуана». Но что особенно пленило меня, кроме «Моцарта» и «Скупого рыцаря», это сцена из «Русалки», это будет вполне русская драма. Сцена помешанного отца превосходна. И это действительно народно. Пушкин рассказал мне, что царевна Софья написала либретто для оперы «Русалка». Он видел портрет ее, сделанный в Голландии, с подписью «Самодержица России». Пушкин смеялся над этим, говоря: «Какая самозванка! Она так же занимает меня, как и Марина Мнишек. Две честолюбицы с легкими нравами, одна русская, другая – полька; это два типа».

Жуковский принес мне своего «Царя Берендея», а Пушкин «Царя Салтана»; и то и другое очень удачно. Пушкин читал мне сказки в прозе, которые рассказывала ему его няня Арина; он переложил их в прелестные стихи, чисто народные; особенно хороша сказка о «Золотой рыбке»; она безукоризненна. «Наташа» менее нравится мне, но и она народна, и это рассказала ему Арина. Затем он прочел мне «Исповедь Наливайки» Рылеева, чтоб потешить мой патриотизм малороссиянки; но стихи показались мне грубыми; сомневаюсь в их исторической верности. Кажется, Пушкин восхищается ими по дружбе к Рылееву. Вчера он поднес мне «Повести Белкина». Что за фантазия не подписываться своим именем? Зачем эта таинственность? Я в восторге от его прозы, в восхищении от его слога. Вечером Императрица спросила меня о том, что я делала в течение дня, и я рассказала ей о «Повестях Белкина». Когда Государь пришел к чаю, она сказала ему: «Пушкин написал повести в прозе». Государь взял их у меня, говоря: «Надо и мне познакомиться с прозой моего поэта».

Пушкин прочел мне песнь о Стеньке Разине, которую сообщила ему Арина, и две другие, слышанные им в Екатеринославе в ранней молодости. Он рассказал мне, что удальцы волжской вольницы останавливали мимо идущие суда криком: «Сарынь на кичку!» Они убивали только оказывающих сопротивление, грабили товары, срезали паруса, отбирали весла и исчезали. Искра прибавил: «Это славянское vogue la galère (была не была [фр.])!» Смирнов, который очень долго жил в Италии, рассказывал, что итальянские разбойники, останавливая путешественников для грабежа, также кричат: «Faccia a terr!» («Лицом вниз!» [ит.]). У него есть песнь о Стеньке Разине в тюрьме. По-видимому, Стенька слыл колдуном, и главными чарами его было то, что он рисовал на стене своей тюрьмы парусную лодку и затем уплывал на этом магическом судне. Самая оригинальная из песен о Стеньке та, в которой он топит свою татарскую царевну и приносит ее в жертву своей матушке-Волге. Есть песня и о сыне этого разбойника. Пушкин хочет переложить все это в стихи; в настоящее время он очень заинтересован Стенькой Разиным; у него пристрастие к этому удальцу.

Пушкин, говоря о Данте, сказал, что поэма его божественна. Читая ее, он понял, что прекрасному надлежит быть величественным. Он брал с собой «Божественную комедию» в Эрзерум и читал ее часто у себя в палатке, освещенной огарком, вставленным в бутылку. Он говорил, что в то время чтение это производило на него совсем особенное успокоительное впечатление. Зрелище войны возбуждало его, голова его горела, а величие Данте, который сам был одно время солдатом, успокаивало его пылающую голову.

Пушкин сделал одно из своих оригинальных замечаний:

– Мне хотелось бы встретить на том свете Данте, Шекспира, Паскаля, Эсхила и Байрона; и Гёте, если я его переживу…

Жуковский проворчал:

– Ты с ума сошел! Гёте – старик и близится к смерти, а у тебя еще едва на губах молоко обсохло.

Пушкин рассмеялся:

– Вот нашел грудного младенца!.. Что ж, и молодые умирают! Даже твой любезный Шиллер сказал, что любимцы богов умирают молодыми. В среде художников и поэтов очень многие умерли в ранней молодости; многие из них были убиты. Шелли утонул, Грибоедова убили, Генрих VIII приговорил поэта к смертной казни, революция приговорила к смерти двух других, Рылеев повешен; один английский поэт погиб совсем молодым во Фландрии. А скольких еще из них спровадила к Плутону естественная смерть, без насилия…

– Ты, кажется, ведешь список поэтам и художникам, умершим в молодости?

– Ну, так что же?

Я сказала:

– И вы желаете увеличить этот список собственной особой?

– О нет! Я хочу жить. Жизнь мне не в тягость; но я много думаю о смерти. Это великая тайна, да и полезно подумывать о ней.

Он говорил потом о Шиллере, восхищаясь его стремлениями, его характером, его любовью к прекрасному и справедливому, всем, что он говорит о целях драматического искусства. Это нравственно и справедливо. Потом он сказал, что Данте и Шекспир – два гиганта, создавшие целое человечество. Перебрав несколько лиц из «Божественной комедии», он закончил словами: «Ад и земля близки в этой части поэмы, потому что все пытки ада представляют земные физические страдания; только Франческа, ее друг и Уголино страдают более нравственно, чем физически, потому что это существа, которые любили. Уголино жесток, но сердце его, его отцовское сердце истекает кровью. Я не знаю ничего более патетического, чем его рассказ. Это что-то чудесное. При этом Данте не поэтизирует его: этот трагический отец грызет череп своего врага, человека, месть которого убила голодом его бедных юношей».

Жуковский обещал дать мне немецкий перевод Данте и объяснить мне то, что я не пойму; мне надо прочесть еще исторические комментарии, чтоб знать, на что намекает Данте. Жук так добр! Чуть найдется у него свободная минута, он приходит ко мне и жертвует своим временем, чтоб руководить моим чтением. Пушкин говорил мне, что Жуковский лучше всех в России понимает Гёте и что «Фауст» есть полное выражение германского гения. В «Фаусте» больше идей, мыслей, философии, чем во всех немецких философах, не исключая Лейбница, Канта, Лессинга, Гердера и прочих. Это философия жизни. А Жук заключил: «Des lebendigen Lebens» («Живой жизни» [нем.]) (sic).

Жуковский говорил нам также о Мильтоне, которого он находит необыкновенно высоким в некоторых частях «Потерянного рая». Он восхищался Попом, его сочинением о человеке и критическими очерками. Наши арзамасцы тоже писали в стихах свои критические статьи.

Они говорили с восхищением об Ариосто, о его блестящей иронии, о некоторых частях «Освобожденного Иерусалима», особенно о смерти Клоринды. Пушкин назвал Metastasio «L’homme des librettis»[267] («Свободный человек» [фр.]).

* * *

A. Тургенев рассказывал Catherine Мещерской о писателях jeune France и об их прениях с классиками, которых они называют vieille France (молодой Франции… старой Франции [фр.]). Он сказал, что у немцев Готшеда называли ein alter Zopf (пережиток прошлого [нем.]), потому что он носил парик, как Людовик XIV, а Виланд прослыл немецким Вольтером за свое остроумие. Я заметила, что остроумие не очень-то легкое.

– Легкость есть специальное свойство нации, сказавшей: «Glissez, mortels, n’appuyez pas» («Скользите, смертные, не углубляйтесь»), – отвечал мне Вяземский. – Немецкое остроумие – это то же, что немецкая кухня. Я раз съел сладкий пирог на берегах Эльбы и чувствовал его тяжесть целую неделю, – тогда как я отлично перевариваю меренги. Немецкое остроумие напоминает героя Державина, от которого «горы трещат».

Только что вошедший Пушкин сказал:

– Провидение даровало немцам Гёте и Шиллера; а к тому времени, когда Гёте состарился, еще и другого поэта-лирика, с острым умом и юмором, – Генриха Гейне. Правда, последний – еврей. В нем есть кое-что общее с Альфредом Мюссе, который тоже лирик и тоже остроумен, но у него нет юмора. Эти сыны Аполлона оба обладают талантом – просто выражать простые вещи. Нельзя представить себе, как это трудно, хотя и кажется, что быть простым очень просто. Все те, которые обладают этим даром, – поэты с будущностью, особенно если это свойство проявляется в ранней молодости, потому что вообще молодые поэты редко бывают просты.

Жуковский заметил, что это зависит также и от воспитания, от литературных взглядов, от народного и личного характера поэта. Недаром говорили: Sancta simplicitas (Святая простота [лат.]).

Тургенев сказал, что у Мюссе тон Байрона, на что Пушкин заметил:

– Это легко перенимается, многие поэты усвоили его, но Мюссе уже оригинален.

– Классики постоянно ссылаются на Буало, – сказал Тургенев, – в защиту своей литературной манеры, строго выдержанной, витиеватой и риторической.

– Однако Буало сказал, что он называет un chat un chat et Rollet – un fripon… (кота – котом, а Ролле – мошенником [фр.]).

– Браво, Пушкин, вы находчивы; и какая у вас память!

– Память у меня хуже, чем вы думаете, – отвечал Пушкин Catherine Мещерской. – Я не мог бы продекламировать вам наизусть ни рассказа Ферамена, ни сна Аталии, ни «Генриады» и тирад из Вольтера. Отстаивая строго выдержанную манеру псевдоклассиков, обыкновенно указывают на образцы древних классиков, которые, однако, позволяли себе большие вольности и называли вещи своими именами без всякой стыдливости. Это объясняется благородною простотою их нравов во времена Гомера, когда царские дочери ходили сами полоскать свое белье, а богини, в своих ссорах, говорили языком скотниц. Так как разница между их нравами и нашими слишком велика, то, конечно, нет смысла слепо и во всем подражать их театру. Это несомненно.

– А ты ведь очистил наш театр от грубых типов наших старых трагедий, – сказал ему Вяземский, – и заставил народ говорить прозой в «Борисе Годунове». Твоими заслугами у нас создалась вполне народная трагедия.

– У меня был высокий образец перед глазами – Шекспир, и я им воспользовался. Впрочем, я нахожу прекрасными народные сцены и у Шиллера и Гёте. Но что поразило меня у Шекспира, это то, что герои его совсем не декламируют перед суфлерской будкой, становясь в трагические позы.

– Это тем лучше, – прибавил Вяземский, – что ведь никто и не становится в позу, оставаясь наедине с собой; позы приберегают для зрителей.

– Вероятно, господин де Виньи смутил классиков, употребив в «Отелло» слово «платок». Он должен был бы заменить его словом «шарф», которое более приличествует сцене. Я заметил, что в «Отелло» стоит mouchoir (платок [фр.]).

– Да, – отвечал мне Пушкин, – нашли, что шарф, вышитый Дездемоной, был бы поэтичнее, чем фуляровый носовой платок мавра; упоминание о нем оскорбило тонкий вкус классиков.

Я спросила:

– А были ли, например, носовые платки у гордого Ипполита?

Это заставило их рассмеяться, а Вяземский отвечал мне:

– Могу удовлетворить ваше женское любопытство. У него не было ни платков, ни карманов. Он должен был сморкаться в уголок своей мантии или еще проще делать это так, как повсеместно делает это простой народ.

– А между тем в классических трагедиях часто плачут, – заметила я.

– Плачут даже в «Les Plaideurs». Маленькие собачки проливают слезы: monsieur, voyes nos larmes… (месье, посмотрите на наши слезы [фр.]).

– Замолчите, Вяземский, – сказала ему Е.А. Карамзина.

Он засмеялся и проворчал:

– Я не забываю о присутствии дам.

Пушкин был весел; жена его совершенно здорова; он доволен, счастлив, гордится тем, что он отец семейства, и объявил нам, что уже подумывает о воспитании своих детей.

Catherine Мещерская забавляется, заставляя Тургенева рассказывать себе сцены, которые происходят при постановке драм романтиков. Писатели jeune France растрепаны, носят длинные волосы и вообще отличаются костюмом и наружностью от писателей vieille France, которые бреются и носят парики, чтобы скрыть разрушительное действие времени, не пощадившего их почтенные головы. Пушкину очень хотелось бы присутствовать при этих представлениях, и он жалел о том, что был лишен этого удовольствия.

– Тут уместно было бы сказать: Pends toi, brave Grillon; on a lutté et tu n’y fus pas! (Иди вешайся, бравый Грийон; когда мы сражались, тебя с нами не было! [фр.])

– Сейчас видно, что вы только что из Парижа, – сказала Catherine Мещерская Тургеневу, со свойственной ей насмешливостью. – У вас память точно хрестоматия.

Я прибавила:

– Недаром это человек всеведущий и всезнающий.

Он отвечал:

– Вы злы, Колибри. Впрочем, я слышал от одного знакомого естествоиспытателя, что колибри – злая птичка, разрывающая в клочки самые чудные цветы, если она не найдет в них росы или меду.

– Давно ли ты стал цветком? – смеясь, спросил его Жуковский.

Пушкин говорил потом, что французы удивительный народ, обладающий одним замечательным свойством.

– Каким? – спросила Catherine Мещерская.

– Способностью хоронить свое прошлое. Много ли времени прошло с тех пор, как в стране разыгралась самая ужасная историческая трагедия, сопровождавшаяся гомерическими войнами; в течение четверти века кровь Франции лилась рекой. С 1789 до 1815-го, в течение двадцати шести лет, французы пережили крушение прежнего порядка, империю, вторжения иностранцев, две Реставрации и беспримерную, почти фантастическую эпопею Ста дней. Наполеон мог явиться, действовать, заставить людей поклоняться и повиноваться себе только во Франции. Нигде в другом месте тип этот не был бы возможен. Его и ненавидели, и боялись, и презирали, и обожали, и прославляли, и оплакивали, предали и покинули и несли с триумфом из Фрежюса в Париж после поражений 1812, 1813, 1814 годов.

– И человек этот даже не француз, – сказал Тургенев. – Он корсиканец. Род Бонапарте генуэзского происхождения; сам Наполеон довольно долго подписывался: Буонапарте. Надо слышать, как говорят о нем его почитатели. У него был дар очаровывать людей. Он умел действовать на человеческое воображение; в этом тайна его обаяния. Ему поклонялись до фанатизма или его ненавидели. Середины не было. Генрих Бэйль, например, говоря о нем, становился лириком и эпиком в одно и то же время. Наполеон – его бог, единственный бог, в которого Бэйль удостоивает верить. О другом Боге с ним нечего и говорить: это фанатик атеизма.

– Между атеистами есть много фанатиков, – сказал Жуковский. – Это известная вещь.

А Пушкин прибавил очень насмешливым тоном:

– Я часто задаюсь вопросом, чего они кипятятся, говоря о Боге. Они яростно воюют против Него и в то же время не верят в Него. Мне кажется, что они теряют даром силы, направляя свои удары против того, что, по их же мнению, вовсе не существует.

Жуковский засмеялся:

– В сущности, ты прав: их злоба против Бога смешна; глупо уже то, что они так много говорят о предмете, существование которого они отрицают. Но ты не кончил того, что хотел сказать о французах.

– Я хотел сказать, что этот народ замечателен своей способностью пережить, забыть, начать новую жизнь. Так, французы предпринимают литературный переворот почти на другой день после Ватерлоо, с 1820 до 1830 года они делают новый политический переворот, вводят более совершенную форму парламентского режима, с королем-буржуа, не говоря уже о министрах-буржуа, ведь это само третье сословие на троне! У них является множество писателей и поэтов, они переворачивают вверх дном все правила своего драматического искусства и встречают новую литературу с тем же странным увлечением, с каким они относились к «Правам человека» и к победам Бонапарта. Вся эта молодая литература только и думает теперь о перевороте, произведенном ею на сцене, перед суфлерской будкой. Любимые сюжеты их испанские и английские, так как к ним можно примешивать политические намеки, не имеющие значения для современной Франции с ее вознесенным на высоту правления третьим сословием. Из истории Франции они вдохновляются XVI веком, который привлекает их более, нежели короли Бурбоны. А между тем можно бы написать интересную серию драм из французской истории, начиная с Генриха IV и до Людовика XVI.

– Время Людовика XVI слишком близко к нам, – заметил Мещерский.

Пушкин продолжал:

– Шекспир, однако, при Елизавете написал «Генриха VIII» и даже имел смелость выгодно осветить характер Екатерины Арагонской, жертвы отца и матери правящей королевы. Это был очень независимый человек. При этом надо вспомнить, что знаменитая королева-девственница была очень деспотична, не менее, чем ее знаменитый отец. Даже Мария Тюдор была менее деспотична при всем ее ханжестве и узкости, хотя ее благородный супруг часто давал ей советы.

Тургенев дал нам прочесть драму де Виньи «La Maréchale d’Ancre»[268]. Он говорит, что она очень эффектна на сцене и имела огромный успех. Я спросила его, действительно ли драма эта верна исторически, и Тургенев отвечал на это, что в ней есть подробности исторически верные, но что трудно доказать, что Кончини действительно подкупил Равальяка, так как документы процесса Равальяка исчезли из архивов. Марию Медичи обвиняют в том, что и она принимала участие в убийстве Генриха IV; говорили, что великая тайна недоверия Людовика XIII к матери объясняется именно этим обстоятельством. Самый факт, что документы этого дела исчезли, дает повод думать, что Кончини действительно был руководителем убийства и что сама королева тут не без греха. Анна Австрийская тоже интриговала против своего мужа заодно с Гастоном Орлеанским. Кончини внушал ненависть и страх. Это был человек хитрый, жадный, наглый, которому убийство было нипочем, тип итальянского авантюриста XV или XVI столетия – с его двуличностью, животной грубостью и ловкостью. Происхождения он темного… Элеонора Галигай была обвинена в колдовстве за употребление чар. В то время существовал знаменитый суд, называвшийся Chambre ardente (Пылающая комната [фр.]), который судил колдунов. Такие судилища существовали повсюду. Еще при Людовике XIV в провинции колдуны сжигались; Бренвилье, Ла-Вуазен, Chevalier de la Croix обвинялись кроме отравлений и в волшебстве. В Шотландии довольно долго сжигали колдунов еще в прошлом столетии, в Германии точно так же. В Англии был суд, называвшийся Star-chamber, для разбирательства преступлений политических, религиозных и преступлений по обвинению в чародействе, колдовстве, ереси, что часто смешивалось и считалось за одно и то же. У нас тоже были подобные процессы, и если бы везде их опубликовали, они дали бы материал для таких ужасных трагедий, от которых у зрителей волоса становились бы от ужаса дыбом.

– Валуа годятся для драмы, – сказал Пушкин, – как и Гизы и Генрих IV. К тому же романтики не очень-то гонятся за исторической верностью. Виктор Гюго хочет произвести переворот в французской прозе и стихах. Он очень впечатлителен; свет, тени, краски вдохновляют его. Он слишком любит метафоры, антитезы, звучность. Это просвечивает в его лирической поэзии, он придумывает эффекты звуков, и его лирическая поэзия похожа на оду. Если бы Рубенс или Герард далле Нотти писали стихи, они писали бы их как Гюго.

– У него большой талант к живописи, – сказал Тургенев.

– В самом деле? – воскликнул Пушкин. – Серьезный, настоящий талант?

– Говорят, и говорят, что он даже долго колебался в выборе между живописью и литературой.

– Отчего вы думаете, что он писал бы картины вроде Рубенса и Герарда далле Нотти или что они писали бы стихи, похожие на его стихи? – спросила Sophie Карамзина.

– Потому что это та же манера, ослепительная и в то же время мрачная, в которой есть что-то неистовое. Все, что он создает, он создает в образах, в картинах; он очень декоративен и живописен, но он гораздо меньше мыслит, чем видит (sic).

– Это довольно верно, – согласился Жуковский, – как мыслители и Ламартин и Альфред де Виньи до сих пор стоят выше его.

Пушкин продолжал:

– Я думаю, что Виктор Гюго мог бы написать блестящую эпопею, более поэтическую, чем «Генриада». Он должен мастерски описывать сражения, убийства, революции. Ему следовало бы написать эпопею великой революции и Наполеона. Он не так корректен и уравновешен, как Вольтер, и не носит парика, подобно фернейскому оракулу, во всей особе которого не было ни на грош поэзии и ничего героического, эпического, когда он воспевал своего героя:

…qui régna sur la France

Et par droit de conquête et par droit de naissance.

(…который правил Францией

И по праву завоевания, и по праву рождения [фр.].)

Он обернулся ко мне:

– Вам, верно, задавали в институте учить наизусть эту тираду из «Генриады»?

– Да, – отвечала я, – и я всегда терпеть не могла «Генриады». Скучнее ее я ничего не знаю. Но продолжайте то, что вы хотели сказать о Вольтере.

Пушкин продолжал свой монолог:

– Сражения в описании Вольтера напоминают мне военные картины в Зимнем дворце; это какие-то маневры, а не сражения. Один раз, когда я рассматривал эти картины вместе с Василием Перовским, князь Петр[269], проходивший мимо, остановился и сказал нам: «Не правда ли, как сейчас видно, что господа художники никогда не наблюдали ни кавалерийской атаки, ни опрокинутого каре, ни атаки батареи? Впрочем, в пылу сражения не видишь самого сражения; видишь только ближайшие к себе предметы, а пороховой дым застилает все остальное. Начальники частей еще могут видеть что-нибудь, потому что они не всегда бывают в самой схватке». Когда он отошел, Василий Перовский сказал мне: «Он говорит правду. Пороховой дым, достигающий сражающихся, еще увеличивает ужас и возбуждение войны. Слышишь только шум, грохот и пальбу орудий, бряцанье оружия, храп и ржанье лошадей, звуки картечи, выстрелов, а тех, кто сражается, за всем этим и не видно. Это бывает прекрасно».

Я сказала, что это чудовищная красота. И Государь, и Великий Князь говорили мне, что вид поля сражения, по окончании сражения, производит отталкивающее впечатление. Государь говорит, что он считает войну жестокой, чудовищной необходимостью и что он питает к ней отвращение. Жуковский того же мнения.

– Это ужасная необходимость, – сказал Пушкин, – но она дает повод к высоким подвигам, подвигам храбрости, самоотвержения, патриотизма. В эти страшные часы в этих подвигах проявляется чувство долга. Я был свидетелем этого, когда был в Эрзеруме с Паскевичем. Наши солдаты, наши молодые офицеры, перемена в их настроении до и после дела, производили на меня сильное впечатление. Конечно, я видал битвы только издали, но не могу сказать, до чего трогали меня лица солдат, идущих на бой и возвращающихся оттуда, а также погребение. Ни хвастовства, ни фразёрства нет в наших войсках.

Вяземский проворчал:

– А ты совался на аванпосты? Паскевич прекрасно поступил, выпроводив тебя в Тифлис.

Я спросила:

– Как вы находите описание Варфоломеевской ночи в «Генриаде»?

– Я нахожу, что эта часть недостаточно передает ее ужасы; это самая холодная и витиеватая часть «Генриады». Смерть Колиньи, например. И с какой стати вводится тут молодой Телиньи? «Teligny, dont l’amour mérita sa fille…»[270] L’amour или la bravoure, la vertu… («Телиньи, чья любовь достойна его дочери…»… Любовь, храбрость, доблесть… [фр.]) Я не помню этого стиха, но это неважная подробность, потому что молодой Телиньи попал сюда только для рифмы.

Я сказала:

– Пусть это будет l’amour…

– Но ведь вдова молодого Телиньи не осталась неутешной; она вышла потом за принца Оранского, – сказал Тургенев.

И Ламартин и Альфред де Виньи – ройялисты. Де Виньи был в ранней молодости военным, но несколько лет тому назад он вышел в отставку. Пушкин находит, что у Ламартина прекрасный талант, чуткая любовь к природе и религиозно настроенный ум. Он вдумывается и размышляет более, чем Виктор Гюго. У него много сдержанности в этом отношении, он почти классик, но без недостатков классиков эпохи Вольтера. Он спиритуалист и, вероятно, поклонник Расина, с которым у него есть сходство. Я поинтересовалась узнать, в чем он видит сходство между ними.

– В том, что как у того, так и у другого все приходит изнутри, а не извне (sic). Этим Ламартин отличается от Гюго, который всегда описывает свое впечатление. А Расин и Ламартин передают свое чувство. Это очень заметно в описаниях Ламартина, для которого не нужно грандиозного, поражающего вида, чтобы вызвать вдохновение. У Расина было глубокое религиозное чувство. Чуть встретишь у него упоминание о природе – и сейчас же мысль его возносится к ее Творцу.

Я пожелала узнать его мнение об «Элоа», которую Жуковский посоветовал мне не читать, находя меня слишком молодой для этого. И так как я всегда следую его советам, я подожду.

Тургенев спросил Жука:

– Ты находишь что-нибудь безнравственное в «Элоа»?

– Софизмы всегда безнравственны.

– Где же софизм в «Элоа»?

– Я присоединяюсь к мнению Жуковского, – сказал Пушкин. – Эта поэма прекрасна. В ней есть высокие лирические достоинства, но она проводит ложную идею. Этот Ангел, рожденный из слезы Христа, очень поэтическая мысль – есть Ангел сострадания. Шекспир сказал гораздо раньше, чем Виньи: «Pity is a kin to love» («Жалость сродни любви»). Это, безусловно, верно. Чтобы пожалеть, надо любить; мы возбуждаем жалость в тех, кто нас любит, потому что любовь держится самопожертвованием, готовностью пожертвовать собою для других. Наш народ, у которого есть столько глубоких слов, часто употребляет слово жалеть в смысле любить. Но Элоа приносит свою чистоту и невинность в жертву Люциферу. Как же не назвать софизмом мысль, что падение может быть одним из следствий сострадания? Любовь может смягчать горести жизни, но сказать, что Люцифер может утешить своей любовью – софизм. Тем более что Бог есть любовь. Элоа не спасает Люцифера своей жертвой; она только губит себя. Альфред де Виньи должен быть разочарованным человеком, если он думает, что жалость, сострадание могут привести к падению чистое, любящее существо; это печальная мысль. Он противоречит себе, так как сама Элоа родилась из слезы Христа, плакавшего о Лазаре. И говорить, что Люцифер, падший по своей гордости и притом себялюбец, как все гордецы, стремящиеся властвовать, может утешить своей любовью Ангела, – нелогично. Он очень красноречив и тонко умен; падение Элоа доставляет ему торжество; но он не любит и не может уже любить; падение ее дает ему только удовлетворение. А между тем автор дал ему черты любящего существа, исполненного сострадания к человечеству, сообщает ему нечто идеальное и интересное. Что, Виньи верующий или нет?

Тургенев отвечал:

– Он спиритуалист.

Пушкин продолжал:

– Такой же, как деисты, которые не любят Бога даже тогда, когда верят в него, и не признают того, что один Бог есть принцип всякой любви. Какая огромная разница между этим романтическим Люцифером и Люцифером Байрона. Последний более библейский Сатана, чем Сатана самого Мильтона. Между всеми поэтическими изображениями Сатаны нет равного байроновскому. Ибо Байрон заставляет его сказать Каину: «Если ты не Его (Бога), – ты мой». А Каин сообщает Сатане, что Тирза, жена его, своей преданностью облегчает ему тяжесть жизни. Этим ясно говорится, что Богом, а отнюдь не Сатаной вложено в наши души чувство любви. Здесь нет софизма во взгляде на жалость и любовь. У Байрона было положительное религиозное чувство, хоть его и обвиняли в атеизме, не читая его. А меня поразили строки «Дон-Жуана», в которых он говорит о Сократе и Христе: они могут принадлежать только христианину. Между ним и Шелли та разница, что Байрон никогда не смешивал Христа с христианами, ни Бога с деспотами.

– Как тебе кажется? – обратился Жуковский к Вяземскому. – Он недурно изучил обоих друзей-англичан. И какое у него критическое чутье.

Пушкин сказал затем, что он считает «Моисея» Альфреда де Виньи выше, чем «Элоа», потому, может быть, что самая личность Моисея всегда поражала и привлекала его. Он находит Моисея замечательным героем для поэмы. Ни одно из библейских лиц не достигает его величия, ни патриархи, ни Самуил, ни Давид, ни Соломон; даже пророки менее величественны, чем Моисей, царящий над всей историей народа израильского и возвышающийся над всеми людьми. Брюллов подарил Пушкину эстамп, изображающий Моисея Микельанджело. Пушкин очень желал бы видеть самую статую. Он всегда представлял себе Моисея с таким сверхчеловеческим лицом. Он прибавил: «Моисей – титан, величественный в совершенно другом роде, чем греческий Прометей и Прометей Шелли. Он не восстает против Вечного, он творит Его волю, он участвует в делах Божественного промысла, начиная с неопалимой купины до Синая, где он видит Бога лицом к лицу. И умирает он на горе Нево, один перед лицом Всевышнего. Только в Боге может найти успокоение этот великий служитель Божий. Никогда и нигде Моисей не говорит о своих личных чувствах. Замечательное лицо для поэмы! Иов, на мой взгляд, воплощает в себе человечество: он все время говорит о себе, как и мы грешные: он нам ближе. Альфред де Виньи прекрасно понял то чувство одиночества, которое должен был испытывать Моисей среди людей, так мало понимавших его. Говорят, что Альфред де Виньи женат на англичанке, он счастлив в своей семейной жизни. Но у него очень замкнутый характер. Он меланхоличен, сдержан, его находят высокомерным. Он говорил кому-то, что люди платят черной неблагодарностью поэтам, открывающим им идеалы. Говорил он это по поводу Андрея Шенье и его смерти. Кажется, он собирается написать драму на эту тему. Он говорил, что в лице Андрея Шенье отрубили голову единственному поэту того времени и что понадобилась рука женщины для того, чтобы избавить Францию от Марата. Я думаю, что и Шарлотта Корде могла бы вдохновить его для прекрасной драмы».

Пушкин сказал:

– Я бы усомнился, что он почитатель Шенье; в их лиризме есть нечто сходное.

Я сказала ему:

– Надо бы послать ему ваше стихотворение на смерть А. Шенье. Тургенев переведет их ему.

Пушкин улыбнулся и спросил меня, успела ли я дочитать «Сен-Марса» до живых картин. Он раскритиковал этот роман, находя, что Ришелье был великим человеком, а не таким, каков он в изображении А. де Виньи, что Людовик XIII вовсе не походил на Царя-Пономаря. Он знал, чего он желал и что делал, разрешая кардиналу свободу действий, особенно в отношении Марии Медичи.

– Сен-Марс является у Виньи героем романа; в действительности же m-eur le Grand был довольно ограниченным честолюбцем и не был тем, что называется un grand amoureux (пылкий любовник [фр.]). Анна Австрийская, у которой был свой Ришелье – Мазарини, воспитанник великого кардинала, обладала политическими способностями. Эта испанка тоже знала, чего хотела, и А. де Виньи недостаточно изучил ее. Так называемый Серый Кардинал (Eminence Grise) является в изображении Виньи, быть может, слишком легендарным. Не думаю, чтобы люди, подобные Ришелье, могли нуждаться в лицах этого типа. Все, что относится к Урбану Грандье и процессу урсулинок, показалось мне очень романическим. И ничем ведь не доказана святость этого Грандье, хоть его и сожгли. Но в то время верили в колдунов и жгли их, считая это единственным средством для того, чтоб помешать их вредным чарам. Де Ту кажется мне лицом, наиболее удавшимся Альфреду де Виньи; и это такой благородный характер. Я нахожу, что во всяком произведении, где дело идет о лицах исторических, следует «nothing-extenuate, nor set down ought in malice» («ничему не дòлжно искать оправдания или описывать со злым умыслом» [англ.]). Это мое правило: ни клеветать на исторические лица, ни возвеличивать их; иначе можно исказить их настоящий характер. Лессинг особенно настаивает на сохранении верности исторических характеров, допуская в то же время, что автор может приноравливать исторические факты к требованиям сцены.

Затем Пушкин спросил меня, доставило ли мне удовольствие чтение «Сен-Марса». Была ли я тронута положением Марии Гонзаго, когда изображала ее?[271]

Я сказала:

– Да, я была очень тронута, но в самую патетическую минуту Моден нашел нужным воскликнуть: «Bravo, Rosina amabile!» («Браво, любезная Розина!» [фр.]) К счастью, при этом опустили занавес, и зрители остались при том впечатлении, что я в отчаянии от того, что m-r le Grand провел скверную четверть часа и что я должна сделаться королевой Полыни.

Пушкин сказал, что «Сен-Марс» страдает недостатком, общим всем произведениям романтической школы. Виктор Гюго, например, всегда прямо становится на сторону того или другого исторического лица, что вредит исторической верности сюжета, взятого из действительной жизни. Жуковский заметил, что этот прием свойствен романтикам-французам, хотя они и воображают, что следуют приемам Шекспира. По его мнению, и Корнель, и Расин беспристрастнее романтиков, несмотря на то что у них на первом плане изображение известных типов и страстей, а не характеров. Он прибавил, что для изображения исторических лиц обыкновенно пользуются готовыми, ходячими легендами, не углубляясь в изучение архивов, в которых хранится такой богатый материал. Гёте и Шиллер написали «Эгмонта» и «Дон-Карлоса» с известной предвзятой мыслью.

Пушкин ответил на это:

– Дон-Карлос!.. Был ли он в действительности жертвой? Один испанец из посольства говорил мне, что это был ничтожный и нимало не интересный человек, которым пользовались для составления заговоров. В истории много таинственных неразъясненных фактов: например Иоанна Безумная. Ее отец и ее сын, вместо того чтобы лечить ее, эту бедную сумасшедшую, держали ее в тюрьме; нам это кажется просто чудовищным. Сколько ненависти в королевских домах! Один англичанин говорил мне, что Георг II и его жена без всякой причины ненавидели своего старшего сына, принца Валлийского, отца Георга III. Испанец говорил мне также, что Эгмонт был ревностным католиком: он ненавидел Альбу, они были соперниками, но он жалел народ, обремененный налогами. Последнее и побудило его к решительным действиям; религиозный вопрос не играл тут никакой роли. Гёте заставляет местами Эгмонта говорить тоном защитника гугенотов; но, в сущности, дело шло вовсе не об обедне или проповеди, тем более что Фландрия и осталась католической, строго католической страной; да и все Gueux (нищие) не были реформатами.

Тургенев сказал:

– Прозвище Gueux, принятое ими, и должно было обозначать людей, разоренных налогами и обнищавших.

Пушкин продолжал:

– Кроме нашего самозванца, в истории есть еще много таинственных неразгаданных личностей: Дон-Себастьян Португальский, воскресший из мертвых; у англичан был Перкин Варбск… Но что меня всегда особенно интриговало и занимало, это – отречение Карла V. Что побудило его отправиться заводить часы и забавляться комедией своего погребения в монастыре Св. Юста? Это всегда меня интересовало.

Я спросила, чем он объяснил себе поступок Карла V, и он ответил мне, что ему кажется возможным, чтобы Карл чувствовал, что Реформация в Германии еще страшнее для Священной Римской империи и еще более грозит ей смертью, чем панство. Карл V, обладая политическим гением, предвидел это. К тому же он видел возрастание своей соседки Франции, которая далеко не была приведена к покорности ни победой при Павии, ни пленением Франциска I, ни тем обстоятельством, что кроме части Лотарингии испанцы завладели еще одной французской провинцией. Сама Испания не была еще достаточно объединена, а ему, как главе государства, нужно было жить то в Мадриде, то в Аугсбурге поочередно. Колонии обогатили Испанию, Лепант прославил испанский и генуэзский флот императора; но все это напрягало все силы самой Испании, которые ей приходилось тратить и в Европе и в новых колониях, при ее владычестве над Средиземным морем и Атлантическим океаном. Был, следовательно, период, когда, подобно Наполеону, Карл V был властелином Италии, Фландрии и Сицилии, кроме империи.

Пушкин прибавил:

– Я считаю его большим философом. Легко может статься, что власть и победы утомили его. Он сказал себе, что победа может изменить, и предпочел монашеское одеяние и тонсуру короне и императорской мантии. Я нахожу, что гораздо лучше отречься от престола в апогее славы, чем отправиться управлять островом Эльба и затем умереть на острове Св. Елены. В сущности, после такого необыкновенного могущества только и остается удалиться для размышлений в одиночестве, если человек устал управлять толпами, которые часто судят вкривь и вкось своих правителей, потому что они не всегда понимают их, по крайней мере те цели, которые они преследуют. Их часто обвиняют в личном честолюбии, а между тем их честолюбие, может быть, более высокой пробы, чем мысль о величии страны. Я не оправдываю политических преступлений, ибо ничто не может их оправдать, тем более что никакое величие не может быть и прочным, если оно есть результат преступлений.

– Как ты становишься философичен! – сказал ему Тургенев, который любит подсмеиваться.

Пушкин в таких случаях не остается в долгу, хотя он такой добрый малый, что шутки его не царапают его друзей. Он ответил:

– К старости все делаются философами.

Я сказала Тургеневу:

– Не перебивайте, пожалуйста. Меня очень интересует то, что он говорит, и ваши шутки некстати.

Он поклонился мне:

– Преклоняюсь пред прославленной польской королевой, рожденной Марией Гонзаго, преклоняюсь и повинуюсь: буду молчать, а Пушкин будет продолжать свой монолог.

Пушкин продолжал:

– Однако Карл V не доверял и Англии, потому что он сказал: война со всеми, но мир с Англией.

– Ты думаешь, что он предвидел Армаду? – спросил, смеясь, Тургенев.

– Нет, но он предвидел, что сын его уже не будет императором и не будет даже способен быть в одно и то же время королем Испании и императором. Его сын совсем не походил на него. Быть может, он был даже более испанец, чем его отец. А Дон-Карлос очень напоминает мне Алексея. Он не более походит на Филиппа, чем царевич на Петра Великого. Мне, по крайней мере, так кажется, и я прошу в этом прощения у Шиллера. Впрочем, Шиллер и не делает из него героя; поэтому-то он и должен был создать другого героя – маркиза Позу. Впрочем, Филипп его хорош, по-моему, он лучше, чем Филипп у Альфиери.

Пушкин спросил меня, какие исторические личности меня наиболее интересуют, и я отвечала, что все те, в которых есть нечто живописное, поэтическое, героическое: Дюгеклен, Баярд, Гастон де Фуа, Ричард Львиное Сердце, Черный Принц, Людовик Святой, Генрих IV, Дон-Жуан Австрийский, Манфред и Конрадин, Эгмонт и Горн, Карл I, Мария Стюарт, Густав Ваза.

Пушкин отвечал мне:

– Словом, все легендарные герои. Современники, сложившие о них легенды, видели их такими в своем воображении; хотя почти во всех этих легендах есть и доля истины. У нас таким поэтическим легендарным героем является Скопин-Шуйский. Это несомненно – все эти лица были не совсем такими, какими создало их воображение их современников. Но когда желают воспользоваться ими для трагедии, драмы, исторического романа, надо тщательно изучать их характеры, не пренебрегая и архивами. Я думаю, что историки часто прикрашивают, или, наоборот, умаляют героев истории, порицая одних ради возвеличения других и извращая их характеры. Это бросается в глаза, чуть зайдет дело о Карле I и Кромвеле или об Елизавете и Марии Стюарт; много разукрасили историю Екатерины и Марии Медичи, Анны Австрийской, Ришелье и Мазарини, Франциска I, всех Валуа, Гизов, Жанны Д’Альбре, обеих королев Маргарит, Густава Адольфа и Христины Шведской. Особенно заметно это со времени Реформации, с тех пор, как появились историки-католики и историки-протестанты, создающие легенды и освещающие факты соответственно своим взглядам. А между тем обязанность историка прежде всего быть беспристрастным, хотя знаменитый Вальполь и высказал, что для того, чтоб сделаться историком, человеку нужно: усердие, предрассудки и пристрастие. Он сказал также, что вся история есть только ложь. Это справедливо относительно некоторых историков, но первое положение, на мой взгляд, парадокс.

– А ты все больше и больше увлекаешься историей, – сказал ему Тургенев. – А вы, Донья Соль, – любите ли вы историю?

– Очень, и обязана этим Пушкину, который указывает мне, что читать. Теперь, по его совету, я читаю Карамзина.

– А разве вы не любили истории?

– Гораздо менее, потому что мои оба учителя истории в институте были очень скучными педантами.

– Педантами? В чем же проявлялся их педантизм? – спросил Тургенев.

– Они были помешаны на хронологии; а мне очень трудно давалось заучивание цифр. What’s in a date? (Что мне даты? [англ.]) Становится ли какое-нибудь важное событие более значительным оттого, что знаешь, в каком году оно произошло? Это, в конце концов, только второстепенная подробность. Для спасения моей жизни я не сумела бы сказать вам, в котором году происходило сражение при Лепанто, но я знаю, что тогда впервые турки были разбиты и флот их почти уничтожен; это была их Армада. И это имеет значение. А год сражения ничего не прибавит к моему представлению о Дон-Жуане, который больше всего интересует меня во всем этом. По совету Жуковского, я прочла историю Тридцатилетней войны и «Der Abfall der Niederlände» («Отделение Нидерландов» [нем.]), a затем перечитала «Эгмонта» и «Дон-Карлоса». Мои преподаватели были скучны еще тем, что останавливались на бесполезных подробностях. Надо было знать на память всех супруг королей французских, испанских, английских и шотландских, всех императриц[272], мельчайшие подробности о борьбе Ольговичей и Мономаховичей; к чему это? Я думаю, что совершенно достаточно помнить имена женщин, действительно игравших какую-нибудь роль в истории, и князей, которые чем-нибудь прославились. А такую манеру преподавания истории я нахожу сухой и педантичной, вот почему большинство воспитанниц терпеть не могли уроков истории и географии, так как и тут с нас требовали знание названий ничтожных рек и городов, вместо того чтоб знакомить нас с историей городов и значением рек, игравших роль в истории.

– Все это совершенно верно; но тем не менее есть даты, которые имеют большое значение. Вам читали, как я вижу, педагогический курс истории, каковы все курсы, предназначающиеся для молодых девушек. В сущности, истории можно научиться только позднее – через чтение серьезных историков, и надо много читать для того, чтоб составить себе определенные мнения о событиях. Пушкин прав, говоря, что часто эти господа бывают пристрастны, увлекаясь идеей или доктриной, тогда как истина может находиться в середине между двумя крайними теориями. С тех пор как я поработал в архивах, я узнал гораздо больше, чем знал из книг. Аббат Верто, в прошлом столетии, объявил без церемонии, что его «осада» выдумана.

– Какая осада? – спросила я.

– Осада Вердюна. Ему указали на множество погрешностей, потому что он не воспользовался архивами; ему сказали, что они к его услугам, а он отклонил это предложение, говоря: «Inutile mon siège est fait» («Бесполезно, моя осада завершена» [фр.]).

Пушкин прибавил:

– Достойная подруга Гораса Вальполя[273] произнесла известную фразу: «Тем хуже для события» («Tant pis pour les faits»). Мне кажется, что романтики немножко руководятся этой же доктриной; у них уже есть талантливый историк, который кажется мне одаренным очень живым воображением; но он не свободен ни от предрассудков, ни от пристрастия: Виктор Гюго совсем неверен программе своего предисловия к «Кромвелю». Мне кажется, что его испанцы, испанцы «Эрнани», далеко не так верны исторически, как думают. «Сид» Корнеля гораздо более испанская пьеса. В «Эрнани» есть превосходные стихи, но какой огромный монолог, а у его Карла V совсем не те идеи, какие у него были в молодости, да и позже, я думаю. А сцена с гробницей – производит она эффект?

Тургенев сказал, что она вызывает неистовые аплодисменты. Он спросил:

– Чему аплодируют: стихам или идеям?

– И тому и другому, – отвечал Тургенев, – и сцена портретов вызывает такие же аплодисменты.

– Довольно любопытное явление в стране, где восторжествовало среднее сословие и где их предшественникам перерезали горло, – воскликнул Пушкин, – ведь вся эта тирада, между прочим, превосходная, сводится к чему? К noblesse oblige (обязательной доблести [фр.]). Это олигархическая сцена, потому что старый испанец заключает ее словами: «Saluez Sirel», что, другими словами, значит: «У нас, гидальго, столько же благородной крови в жилах, сколько и у вашего величества, и мы вам не поддадимся». И несмотря на торжество бессмертных принципов, во Франции аплодируют сцене, в которой лучшая роль принадлежит тем, кто отстаивает привилегии дворянства.

– В Париже аплодируют всякому протесту, – сказал Тургенев. – Это известное дело; у них это в воздухе.

– В таком случае, – сказал Пушкин, – следовало бы вывести Карла I после Кромвеля и протесты Кавалеров после протеста Круглоголовых. Это было бы справедливо. Кромвель был замечательным солдатом и замечательным деспотом; это не подлежит сомнению. Виктор Гюго совсем не понял его. У Кромвеля были религиозные убеждения, довольно узкие, но по преимуществу это был человек политики. Иногда он мистик, но прежде всего это практик. Сообщники и единомышленники его были фанатиками, за немногими исключениями в лице Мильтона, Джона Гэмпдена и Вана, впоследствии обезглавленного по распоряжению Карла II. Один англичанин говорил мне, что потомки Вана пэры, тогда как сам он был республиканцем, подобно Гэмпдену; кажется, он был против казни короля и многих последующих мер Кромвеля. Из этого я заключаю, что Ван и Гэмпден были либеральнее, чем лорд-протектор, и что Карл II был не прав, когда казнил Вана, желавшего сохранить жизнь Карла I. В высшей степени интересна эта история английской революции, начинающаяся и заключающаяся междоусобной войной. Мой англичанин говорил мне, что бывали случаи, когда сын принадлежал к одному войску, а отец к другому и они шли драться друг против друга за короля или за Кромвеля. Я, не стесняясь, спросил его, к чему им было призывать такую посредственность, как Карл II, и он отвечал мне: «В Англии боялись пуританского абсолютизма. У нас не любят абсолютизма, кто бы ни был его представителем: короли ли, лорды-протекторы, плебс, все равно; абсолютизм всегда одинаково ненавистен нам; мы слишком независимы, как тори, так и виги; это у нас в крови. Карл II был ничтожный король, сделанный королем и потому, что мы любим монархию. Затем мы прогнали его брата и сейчас же избрали себе другого короля; но мы ограничили его власть биллем (bill of rights). Наша реставрация, как и наша революция, ничем не походит на то, что было у французов; во-первых, потому, что у нас это была междоусобная война и, во-вторых, потому, что переворот совершали во имя Библии, тогда как французы делали свою революцию не во имя религиозной идеи. Кромвель не нападал на пэров: но заполнил нижнюю палату своими солдатами, которые были избраны нацией. Все это ничем не похоже на 1780 и 1793 годы».

* * *

У Карамзиных опять говорили о романтиках. С возвращения Тургенева мы всецело предаемся французской литературе. Всеведущий и всезнающий человек привез с собой поэмы, драмы, романы, все новинки, и каждый курьер привозит ему все, что только появляется в Париже. Пушкин сказал, что в конце концов романтическая школа выродится в известную моду и в кружковщину, а всякая мода и всякая кружковщина ему ненавистны. Кажется, уже существуют подражания Дюма, и Пушкин говорил, что подражания эти будут плохими мелодрамами. У Дюма есть сценический талант; он умеет придать жизненность и правдивость самым неправдоподобным положениям; это особенное дарование; он умеет писать для сцены, а подражатели его будут давать du faux Dumas; их комбинации будут лишены всякого правдоподобия, и у них не будет его воображения. Пушкин сказал еще, что последователи великих поэтов стремятся обыкновенно подражать их стиху, их тону; они слишком заняты формой, между тем как в поэзии форма, не содержащая мыслей и чувств, есть не что иное, как упражнение парнасцев. Мы видели это на парнасцах эпохи Ронсара. Он прибавил: «Можно подражать стихам такого гиганта, как Гёте, или стихам такого гиганта, как Байрон; но дело в том, чтобы думать и чувствовать так, как думали и чувствовали они. Было много поэтов, писавших терцеты, подобно Данте, и таких, которые подражали сонетам Петрарки, но их старания не шли дальше подражания стиху». Один из секретарей английского посольства одолжил Пушкину сочинения Шелли, сообщив ему, что друг Байрона писал очень быстро; можно было подумать, что он спешил, предчувствуя кончину. Пушкина привела в восхищение маленькая вещица Шелли, озаглавленная «Озимандия», в которой он выразил в немногих строках целое учение о славе и могуществе восточных деспотов и которая могла бы служить сюжетом для превосходной картины: пустыня колоссальная, изувеченная голова, полузарытые в песок ноги и надпись:

Я, Озимандия, царь царей!..

Пушкин прибавил в заключение: «И это все, что осталось от этого деспота Востока; впрочем, все они были на глиняных ногах, – об этом упоминается и в Библии». Он сказал, что предпочитает мелкие произведения Шелли большим, за исключением, впрочем, «Не тронь меня», стихи которого просто совершенство, и «Адонаиса». Он сказал мне: «Прочтите только это – вы любите цветы – и „Не тронь меня“ вам понравится точно так же, как и „Адонаис“. Это совсем греческая вещь». Но Пушкин предпочитает и большие и маленькие произведения Байрона произведениям Шелли, у которого он не находит достаточно страсти и жизни; это поэт с замечательным воображением, поэт-мечтатель, особенно в описаниях; но как мыслитель он не достигает высоты Байрона и Гёте; он часто писал в состоянии экстаза, недостаточно сосредоточивал свою мысль; он разрабатывал один сюжет, кроме обожания природы. Англичанин говорил Пушкину, что Шелли преклонялся перед Байроном и признавал в нем гения. Шелли был очень кроток, очень добр; это было чистое любящее сердце, что несколько противоречит возмущенным строкам «Освобожденного Прометея». Пушкин находит, что в «Прометее» и в «Восстании Ислама» есть длинноты и довольно утомительные повторения. Когда Шелли писал «Королеву Маб», он был очень молод и был атеистом и радикалом. Радикализм молодого поэта был, впрочем, вполне отвлеченного характера. Его идеи о любви заимствованы у Платона – они очень возвышенны, но не выражают действительно существующего человечества с его страстями; он создал опоэтизированное человечество, которое он провидел в будущем, в ином мире. Он не понимал того, что страдание есть Божие определение, что оно возвышает и очищает; он видел в нем неумолимый рок, постановление безжалостного и деспотического существа. Я спросила:

– Королева Маб, это фея воображения Ромео и Джульетты?

– Да, Донья Соль, но совсем другая; в этой «Королеве Маб» я нашел, к великому моему удивлению, одну фразу из «Руин» Вольнея, и когда я сказал об этом моему англичанину, он засмеялся и отвечал: «Он только что прочел „Руины“, и Вольней произвел на него сильное впечатление; у него преимущественно Шелли и научился атеизму. Но позже он снова сделался спиритуалистом, а атеизм был только юношеской фазой развития». В «Восстании Ислама» он описал женщину весьма идеальную, но вполне символическую; в этом произведении есть превосходное и страшное описание чумы и голода, представляющее контраст с нежностью некоторых песен; часть эта очень хороша. «Аластор» гораздо ниже «Манфреда», «Прометей» написан с хорами и диалогами, действующие лица символичны; есть там земля, фурии, сады природы. Но нельзя читать Шелли так долго и непрерывно, как можно читать Байрона, – его повторения на одну и ту же тему монотонны.

Я спросила:

– Прометей Шелли, есть ли это Прометей греков?

– Да; он взял его у Эсхила, которого он читал столько же, как и Софокла. Но Шелли сделал из него Мессию, спасителя человечества, которое он избавит, восстав против Юпитера, под именем которого он разумел Бога. Я не признаю, чтобы возмущение против Бога могло освободить нас от наших жизненных зол; это софизм, это архилживо, возмущение против Бога только ожесточает людей. Шелли сомневался в Провидении, он смешивает Бога с политическим деспотизмом, между тем как это две вещи, не имеющие ничего общего: тирания отнюдь не основана на воле Бога, любви и справедливости. Во всяком случае, когда Прометей принимает свое страдание, казнь за свою непокорность и отказывается покориться Юпитеру из любви к человечеству, воображая, что он будет победителем в борьбе с Провидением, – он делает это, бросая вызов Богу; а это софизм, потому что страдание, принимаемое с непокорным духом, никого не освобождает. Это все равно что сказать, что Бог, – который есть любовь, – терзает человечество для того, чтоб наслаждаться его страданиями. Все это совершенно ложно. Данте, Шекспир, Мильтон, Гёте, Байрон никогда не проповедовали такого чудовищного софизма. На мой взгляд, мысль Шелли не достигла еще окончательной зрелости; он очень метафизичен, но в его идеях несколько различных философий, которые подчас противоречат тому бесконечному обожанию красот природы, которое было его единой религией; но он не видел в ней любви Создателя, которого он изображал врагом, давящим свое мыслящее творение. Впрочем, один англичанин говорил мне, – и это поклонник его поэзии, – что Шелли писал своего «Прометея» слишком спешно, в период сильного нравственного смятения и меланхолии; под конец он даже подвергся галлюцинациям. У него были минуты ужаса, чувство страха доходило до припадков безумия; он раз страшно напугал в Женеве свою жену и Байрона: он казался обезумевшим от ужаса перед чем-то невидимым. Жуковский тоже слышал об этом от одного англичанина в Веймаре, а также что в самые последние недели своей жизни Шелли был преследуем видениями и ночью он даже вскакивал, чтобы следовать за призраком, в котором он узнавал себя, своего двойника. Жуковскому рассказывали, что Шелли употреблял много опиума и даже гашиша; он страдал желудочными расстройствами и думал найти в этом облегчение, но оно только усилило его болезнь. Он почти ничего не ел, а его вегетарианский режим причинил ему много вреда; под конец он не мог пить другой воды, кроме воды Пизы; он был всегда очень подвижен и очень деятелен со времени своего брака с дочерью Годвина, которого упрекают в том, что он научил Шелли употреблению опиума, которое и его довело до сумасшествия. Шелли постоянно путешествовал; он не мог долго оставаться на одном месте. Англичанин прибавлял: «Кто знает? Может быть, он умер вовремя для своей славы; после „Адонаиса“ ему уже немного оставалось сказать». В Лондоне было целое общество употребителей опиума – Кольридж, Мотюрен, Годвин, Лэмб и де Кинсе, который, вероятно, имел особую организацию, не поддающуюся действию наркотика; Кольридж почувствовал, что сходит с ума, и вовремя отстал. Трое остальных умерли сумасшедшими. Байрон тоже попробовал прибегнуть к опиуму из-за своей больной ноги, но очень скоро его бросил; из всего этого общества Байрон был самым здоровым умом и величайшим мыслителем и гением – таково мнение Гёте о Байроне.

Разговор этот заинтересовал меня, и я попросила разъяснений насчет опиума и арабского гашиша; употребление опиума особенно распространено у китайцев[274].

Пушкин сказал, что стихи, которые производят впечатление на душу, на сердце и ум, запечатлеваются в памяти, действуя сразу на все наши способности, таковы стихи Данте, Гёте, Шекспира, Байрона и в гораздо слабейшей степени стихи больших произведений Шелли. Такое действие стихов Пушкин считает свидетельством их абсолютного совершенства. Он думает, что у Шелли был по преимуществу талант драматического писателя, и находит «Беатриче Ченчи» самой прекрасной из английских трагедий после «Гамлета», «Макбета», «Лира», «Антония и Клеопатры» и даже превосходящей достоинствами «Смерть Цезаря» и «Отелло». Он считает эту вещь шедевром Шелли, а трагический и жестокий элемент некоторых ее сцен не ниже классического греческого; видно, что Шелли постоянно читал Софокла, Эврипида и Эсхила.

Он прибавил:

– Я прочел три раза монолог Беатриче; ее мачеха, Лукреция, почти не говорит, так что все это монолог, даже когда она обращается к убийцам; и я сейчас же запомнил его наизусть. От него встают на голове дыбом волоса. Я очень желал бы видеть портрет этой девушки; говорят, он так хорош; лицо ее так чисто, так кротко. Но она убила своего отца, это несомненно. Она ни от чего не отреклась, она ни в чем не созналась; это сильная и гордая душа римлянки, с восхитительными моментами, в которые она является только бедным отчаявшимся ребенком. Мой англичанин говорил мне, что Шелли прочел в одной из римских хроник весь процесс этих Ченчи. Это была страшная эпоха.

Я спросила:

– За что она убила своего отца?

Пушкин ответил:

– Когда вы будете замужем, я расскажу вам сюжет этой трагедии. Он слишком ужасен; никогда я не взялся бы за него. Старый Ченчи представляет нечто сатанинское, отвратительное. В последней сцене есть замечательно правдивое место, которое одновременно трогает и приводит в трепет, когда за Беатриче приходят, чтоб вести ее с Лукрецией на эшафот, она испытывает отчаянный страх, который высказывает почти с ребяческой простотой. Признаюсь, что, когда я читал эту сцену в первый раз, слезы выступили у меня на глаза, а мне не так-то легко расчувствоваться; такую сильную жалость вызывает ее молодость и ее невинность, несмотря на ее преступление. Потом она успокаивается, она дает своей мачехе поднять себе волосы, целует ее и смиренно поворачивается к пришедшим за нею, говоря, что она готова. Последнее слово ее замечательно: «Да, хорошо, очень хорошо». Слова эти кажутся загадочными. Что хорошо? Ее пытка или то, что она все время отрекалась? Или то, что она сделала, то, в чем она не созналась, но от чего и не отреклась? Шелли поступил бы лучше, если б писал трагедии такого рода, вместо того чтобы заниматься «Прометеем»; может быть, он сделался бы вторым Шекспиром.

Он сказал затем, что сюжет этот тягостнее, чем греческий сюжет «Мирры» Альфиери, и что он предпочитает «Медею», что это единственная трагедия Альфиери, которая его трогает, несмотря на красоту и достоинство стихов других его трагедий; он находит их холодными и риторическими, за исключением, впрочем, «Мирры».

– Но прекрасные стихи не составляют еще прекрасной трагедии. Не стихи сделали Шекспира великим. – Он снова вернулся к Ченчи и сказал: – Нужен был огромный талант Шелли для того, чтобы сделать эту ужасную трагедию такой патетической, и при этом в ней нет ничего сентиментального, ничего романтического, видно, что это факт из действительной жизни. Вальтер-Скотт недаром говорил, что нет ничего более драматичного, чем жизнь. Да, в Шелли были задатки второго Шекспира; он был его большим поклонником; англичанин говорил мне, что он особенно восторгался «Бурей».

Тургенев говорил затем, что у Виктора Гюго невероятное воображение, но что он недостаточно сосредоточивается. Пушкин улыбнулся:

– Ты думаешь, что вместо Пегаса он может умчаться на Гипногрифе, это возможно. Ему следовало бы читать Корнеля, потому что он пародирует Шекспира. Во всяком случае, он, подобно Вольтеру, изменяет своей собственной теории драматического искусства. Предисловие к «Кромвелю»[275] кажется мне противоречием самой трагедии, впрочем, это не трагедии, это драмы. Шекспир писал и трагедии, и драмы, и комедии, и без всякого предисловия. Чтобы преподать какую-нибудь драматическую теорию, надо показать ее на сцене, это логичнее, чем возвещать: «Я сделаю то-то». Помнишь ли, Тургенев, что проповедовал Вольтер относительно драматического искусства?

– Как же, помню. – И он привел длинную фразу, которая не показалась мне достаточно интересной для того, чтобы ее записывать.

– Ты находишь, что «Меропа» и «Магомет» следуют этой теории? Или «Заира»? У Вольтера есть слова, бьющие на эффект: «L’amitié, d’un grand homme est un bienfait des dieux… Zaïre, vous pleurez!..» («Дружба с великим человеком – это милость богов… Заира, вы плачете!» [фр.]). Впрочем, и в действительности нечто подобное было сказано Людовику XIV: «Sire, vous m’aimez, vous pleurez, vous êtes roi et je pars…» («Сир, вы любите меня, вы плачете, вы – король, и я ухожу…» [фр.]). Смысл почти тот же. Но надо признаться, что этот турок (Орозман) выражается, как француз XVIII столетия. Расин гораздо естественнее, по крайней мере, греки его не исключительно французы и француженки великого века. Надо отдать и ему, и Корнелю эту справедливость; никогда придворная дама Анны Австрийской не проклинала бы в тех же выражениях, как Корнель.

Я заговорила о «Скупом рыцаре», которого Пушкин читал мне. Я нахожу этого скупого лицом трагедии по всему, что он говорит о золоте, о совести, которая вызывает мертвых из их гробов. В этом скупом есть что-то дьявольское, когда он говорит о своем могуществе.

Пушкин ответил мне:

– Золото есть дар Сатаны людям, потому что любовь к золоту была источником большего количества преступлений, чем всякая другая страсть. Маммон был самый низкий и презренный из демонов. Он ниже Вельзевула, Велиала, Молоха, Астарота, Вельфегора, Ахитофела, всех слуг Люцифера. Но последний опаснее всех, потому что, по сказанию, один он прекрасен. Он соблазнительнее и, следовательно, тоньше всех.

Александр Тургенев, слушавший его, спросил:

– С каких это пор ты занялся изучением этой чертовщины? Намерен ты прочесть Донье Соль курс демонологии?

Все рассмеялись, а Пушкин ответил:

– Она читала «Сен-Марса», а в главе о бесноватых есть полный список этих господ; но Люцифер не чета им, и поэтому ему трудно противустоять, что и доказала Элоа, соблазненная его красотой и его софизмами. Опасность этого демона заключается в двух вещах – в том, что он овладевает нами посредством софизмов мысли и софизмов сердца.

Я спросила, почему Пушкин заставляет своего Мефистофеля говорить, что ему необходимо постоянно быть в действии, так что, когда Фауст хочет его прогнать, он должен дать ему какое-нибудь дело.

Вяземский отвечал мне:

– Потому что Лукавый очень деятелен, что бы ни говорили о том, что лень есть мать пороков. Может быть, это и справедливо относительно людей, но относительно Сатаны совершенно напротив. Если б Сатана оставался в бездействии, то и не было бы Сатаны. Хотите знать почему?

Я сказала:

– Хочу знать почему.

Пушкин улыбнулся:

– Потому что зло вообще очень деятельно; таков же, следовательно, и Дух Зла. Зло есть покатый склон, а вы знаете, как легко скользить по покатому склону, сохраняя при этом иллюзию, что находишься в покое. Главное в том, чтоб не допустить себя скользить, чтоб бороться с этою склонностью, вместо того чтобы делать обратное. – Помолчав, он прибавил: – Человек есть постоянно деятельное и действующее существо; стремление делать, творить что-нибудь – это божественное свойство. Ангелы обладали этим свойством, и падший Люцифер сохранил его. Но человек властен в выборе между добром и злом; Люцифер не может уже творить доброго, он связан необходимостью, вынуждающей его делать злое, в этом часть его наказания. Он не может уже подняться из пропастей тьмы кромешной; народ наш называет преступников кромешниками; в сущности, они сыны тьмы, темного ада; какой у нас чудный язык! Гордость Люцифера должна страдать от этого ограничения областью злого, я так думаю, по крайней мере, – и оттого он и ненавидит чистых духов, других ангелов. Особенно он ненавидит человечество, одаренное властью выбора между добром и злом. Он искушает человека из ненависти к этому смертному, который тем не менее может подняться к свету, из ненависти к существу, могущему умереть от ничтожнейшей причины и которое все же свободнее его, его, который был ангелом, денницей. Так я объясняю себе Злого Духа-искусителя. И Байрон, усердно читавший Библию, так же понимал его; его Сатана грандиознее Сатаны Мильтона; он и ближе к библейскому, по моему мнению.

Тургенев сказал ему:

– Я вижу, что у тебя самые правоверные воззрения насчет Лукавого?

Пушкин возразил очень живо:

– А кто же тебе сказал, что я неправоверный? Но суть не в этом. Суть в нашей душе, в нашей совести и в обаянии зла. Это обаяние было бы необъяснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью. Я верю Библии во всем, что касается Сатаны; в стихах о Падшем Духе, прекрасном и коварном, заключается великая философская истина. Безобразие никого не искусило, и нас оно не очаровывает. В легендах Злой Дух всегда пользуется личиной красоты, когда искушает святых и монахов, мужчин или женщин.

Жуковский прибавил:

– Я видел в Германии старую картину, на которой змей был изображен с прекрасным человеческим лицом и крылышками, как у херувима, голубыми крылышками за ушами.

Тогда я сказала:

– Но в Средние века дьявола всегда изображали в ужасном, отвратительном виде.

– Они были не правы, переряживая его сатиром, – отвечал мне Пушкин, – надо было запугать людей, потому что, если б он был прекрасен, его не боялись и не остерегались бы. Тем не менее и его уродливость не мешала колдуньям поклоняться ему, – что тоже свидетельствует о развращенности человечества, которое подчас преклоняется пред всевозможными уродливостями, возводя их в красоты, особенно нравственные уродливости. Обожали ведь даже Марата.

* * *

Говорили на днях о Сперанском, не в гостиной, потому что Е.А. Карамзина сохраняет о нем добрую память за то, что с ним был хорош ее муж, который, впрочем, не разделял его идей. Пушкин назвал графа Сперанского поповичем, превратившимся в лютеранского пастора. А Полетика сказал на это:

– Это законник, начавший свое поприще семинаристом. Семинарист был напичкан идеями протестантов, а законник – идеями мартинистов, и это отозвалось на его своде законов.

Полетика сказал, что Чаадаев, этот Брут-Перикл, превращается во французского эмигранта, на что Пушкин заметил:

– Он честный и порядочный человек, и я его очень люблю. Но это Алкивиад, находящий счастье в удовлетворении своего честолюбия. Быть может, это еще счастье, что честолюбие может ублаготворить сорокалетнего человека. Можно позавидовать ему.

Полетика сказал:

– У Чаадаева есть что-то удовлетворенное даже в лице.

Пушкин отвечал:

– Вид у него самодовольный, но, в сущности, он не таков; только он видит в Москве такое множество лиц менее образованных и менее начитанных, чем он сам, что это дает ему тон учителя, так как он знает в сто раз больше, чем те, кого он постоянно видит. В этом отношении он немножко Чацкий, он путешествовал в то время, как другие не двигались с места; он путешествовал больше других и в области книг. Уж, конечно, не «Телескоп», не «Телеграф» и не «Московские обозрения» могут служить ему литературным развлечением. У него есть несколько друзей, и когда Тургенев бывает в Москве, он доволен. Желал бы я знать, чего ради он водворился на берегах Москвы и Яузы.

Полетика отвечал:

– Быть первым в деревне вместо того, чтобы быть вторым в Риме, не это ли причина? В Петербурге он не был бы единственным салонным оратором. В Москве во все времена существовал свой патентованный оратор…

* * *

…Пушкин, как и Байрон, очень любит Книгу Иова и восхищался раз славянским текстом (действительно прекрасным) в присутствии одной дамы, которую это коробило и которая сказала ему:

– Вы говорите о слоге. Признаюсь, я нахожу это недостойным православного. Не это важно в Писании, и, по-моему, кощунство сметь (sic) говорить о слоге.

Поэт Глинка, мистический поэт, которого Пушкин прозвал справедливым Аристидом, видя, что Пушкин улыбнулся, вмешался в разговор.

– Вы находите это кощунственным, – сказал он, – не вижу – почему? Вы точно кальвинисты, у которых и церкви не красивы. Вы предпочли бы, чтоб книги Священного Писания были дурно написаны? Когда автор их вдохновенный человек, как Моисей, неизвестный автор Книги Иова, Давид, Соломон, Пророки, Евангелисты, Апостол Павел, – можно сказать, что они красноречивы. Люди со вкусом могут признавать это и искать в них вдохновенья. Разве не поэма первые главы Луки?[276] Спросите-ка поэта, что он об этом думает.

– Действительно, – отвечал Пушкин, – есть поэмы без рифм, и есть много стихов без поэзии[277].

* * *

Вчера вечером у Карамзиных велся очень интересный исторический спор. Как всегда, спорящие очень горячились. Спорили: Полетика, Блудов, Одоевский, Вяземский, Пушкин, Хомяков, Дашков, Титов, Шевырев, приехавший с Кошелевым из Москвы. Говорили об истории России. Пушкин отозвался с большой похвалой об обоих Владимирах, об Ярославе, о св. Александре Невском; потом стали говорить о трех Царях, о мудром Иване III. Пушкин сказал:

– Он был страшнее своего внука. Женщины падали в обморок при виде его; и при этом он был под башмаком у своей гречанки.

Мятлев, который не может обойтись без шутки, прибавил:

– Никто не герой для своей жены.

Хомяков стал оплакивать новгородское вече, а Пушкин объявил, что уничтожение его было роковым и неизбежным явлением, что Россию нужно было объединить во что бы то ни стало; конечно, это объединение было достигнуто грубым насилием и деспотическими мерами, но ведь времена были варварские. Затем стали обсуждать развод Василия III, и Полетика сказал:

– В первый раз брак правителя рассматривался здесь как государственный вопрос обеспечения прямого престолонаследия.

Хомяков заметил:

– Уже Иван III вступил в брак по политическому расчету.

Одоевский сказал, что прекрасная литвинка, Елена Глинская, была женщина с замыслами, но что она дурно воспитала своего сына и что Иван IV обнаружил преждевременное развитие, совершив государственный переворот четырнадцати лет. Хомяков очень критиковал его правление, на что Шевырев заметил, что положение его было трудное и эпоха была ужасная.

Пушкин сказал:

– Я желал бы вывести его в трагедии. Что за любопытный характер! Причудливый, ипохондрик, набожный, даже верующий, но пуще всего боящийся дьявола и ада, умный, проницательный, понимающий развращенность нравов своего времени, сознающий дикость своей варварской страны, до фанатизма убежденный в своем праве, подпадающий, как чарам, влиянию Годунова, страстный, развратный, внезапно делающийся аскетом, покинутый изменившим ему Курбским, другом, который давно понял его, но под конец не мог не оставить его, – странная душа, исполненная противоречий! Он начинает с Сильвестра и Адашева. Он любит свою жену, теряет ее. За ней следуют пять других и фаворитка низкого разбора, во время связи с которой он не смеет входить в церковь. Он убивает, топит, пытает людей, молится об упокоении своих жертв и доходит до того, что убивает епископа и собственного сына. Что за тип! Шекспир сделал бы chef d’ouevre из этого характера, из этого человека, в котором восточный деспотизм достиг гиперболических размеров, дошел до какого-то бреда.

Дашков сказал:

– Вы смотрите на него с литературной точки зрения.

Пушкин улыбнулся:

– Историк должен быть философом и критиком, но должен обладать в некоторой мере и воображением. Вообще, у них бывают предрассудки. Карамзину ставят в упрек то, что он дал двух Иванов: Ивана VIII тома и Ивана IX тома; но ведь в нем и было два совершенно различных человека. Иван Сильвестра и Адашева не Иван Малюты Скуратова и Басманова. Конечно, в нем были уже дурные задатки, но самовластие, варварство эпохи, обстоятельства развили в нем то, что Адашев и оба епископа, без сомнения, искоренили и исправили бы в нем.

Блудов спросил:

– Отчего вы написали Бориса, а не Ивана IV?

– Оттого что тот был мне яснее. Это личность весьма интересная. К тому же тема давала мне два типа: выскочки и авантюриста; да и Марина очаровала и соблазнила меня.

Полетика заметил:

– Интересно, что сделал бы с Россией Дмитрий, если б ему удалось удержаться на царстве?

Вяземский сказал:

– Петр Великий тогда не существовал бы, может быть.

– Как царь, да, – возразил Титов, – но он был бы первым министром.

Все засмеялись, а Пушкин спросил:

– Вы думаете, что Дмитрий раньше Петра сбрил бы нам бороды?

– Бритва не составляет еще всей цивилизации, – заметил Титов.

– Количество потребляемого в стране мыла служит мерилом ее цивилизации, – сказал Полетика.

Пушкин вернулся к Петру Великому:

– Он должен был родиться царем, потому что судьба России должна была совершиться. Я верю в отмеченных и предназначенных людей.

Хомяков стал нападать на Петра, и мнения разделились. Вяземский, Полетика, Дашков и Блудов были за Петра. Остальные относились с неодобрением к некоторым из его мер. Хомяков критиковал все. Поднялся перекрестный огонь фраз, слов, так что в конце концов невозможно было понять что-нибудь.

Дашков говорил:

– Он учредил апелляционный суд.

Хомяков возражал:

– Он судил по личному произволу.

Вяземский кричал:

– Он дал нам новый язык для новых понятий.

– И не все из них были полезны, – говорил Титов, – многие были даже пагубны.

– В этом уж виноваты те, которые перенимали глупости, вместо того чтобы усваивать полезное, – говорил Полетика.

Е.А. Карамзина попросила их успокоиться, говоря:

– Мы тоже хотим слушать; это какая-то ссора, а не спор.

Они притихли, и Пушкин сказал:

– Во всяком случае, один Петр понял то, что нужно было России в ту эпоху. Он подумал о ее будущем и о политической роли, которую она призвана сыграть в истории.

Хомяков отвечал:

– Ты приписываешь ему мысли, которых у него не было.

– Какие же?… Надеюсь, что все его деяния свидетельствуют о мыслях, которыми он руководствовался. – И он прибавил с иронией: – Ты назовешь мне, может быть, тех из его предков, у которых были гениальные идеи? Я готов воздать должное великим князьям, особенно двум Владимирам, Ярославу и Александру Невскому, моему патрону, – но остальные!.. Они собирались прогнать татар; это было необходимо и вынужденно; это бросается в глаза. Они затевали торговлю с иностранными державами, но в которую из этих идеальных эпох пожелал бы ты жить? При Дмитрии Донском, при Шемяке, Иване Калите, Василии Темном, при Иване III, Василии III, Иване IV? Чье же царствование ты предпочел бы?…

Мятлев возвысил голос:

– Я знаю, что он предпочел бы эпоху новгородского веча. Он оплакивает колокол и посадника. Они были прелестны в Новгороде и во Пскове; они звали поляков и шведов на Москву, если не грызлись между собою.

– Это делалось везде, – сказал Хомяков, – на Западе тоже.

– Да, но там никто и не оплакивает этих блаженных времен, – возразил Полетика.

Хомяков воскликнул:

– Петр только ломал; он разрушил все наше прошлое, хорошее вместе с дурным.

– Разрушают только то, что само по себе колеблется.

Хомяков повторил:

– Он разрушил все, что было хорошего…

Пушкин перебил его:

– Хорошее? В чем ты его видишь? Я вижу еще хорошее в таких князьях, как Владимир, который окрестил нас, как Ярослав, который дал нам законы, как Владимир Мономах, пытавшийся привить нам просвещение, как Александр Невский с его чудесным девизом. Я отдаю справедливость трем объединителям России, даже и Годунову (несмотря на то что он навязал нам рабовладельчество), но согласись, что и при них всех мы оставались варварами.

Хомяков отвечал:

– Ты говоришь, что Иван IV был деспотом, что Иван III ужасен, и я соглашаюсь с этим; но ведь и Петр Великий пролил много крови, и Петр был деспотом.

Пушкин ответил:

– Совершенно верно, но он не был своенравен, не был тираном, а главное, не был лицемером. Сознаюсь, что он был немного горяч и быстр, уступаю тебе еще и то, что он был великим и гениальным революционером, но он и созидал. Иван III объединял Россию, как и Василий III; у Ивана IV были свои часы просветления, и он кое-что сделал для России, он взял Казань. Но он разорил, опустошил страну. Когда он умер, в России оставалось только три человека, – так как Курбский перешел на сторону польского короля, – Иван Шуйский, неподкупный человек и солдат, единственный из свойственников царя, которого тот не посмел убить. Роман Захарьин-Юрьев, уже старый, и Борис Годунов, который, надо сказать правду, все же поднял утраченное значение России. Согласись с тем, что если ты сам что-нибудь знаешь, то ты обязан этим Петру Великому.

Хомяков сказал на это:

– Он задавил национальную гордость, национальное чувство.

– Какое это? – спросил Пушкин. – Ты не убедишь меня в том, что Петр не был патриотом. Я нахожу его голландское платье матроса не менее русским, чем восточные костюмы и азиатские привычки Ивана IV или чем византийский этикет старой Москвы. Я, по крайней мере, не вижу в них ничего русского, ничего славянского. К тому же не мы одни – славяне. Я повторяю: Петр был революционером. Все Романовы ломали что-нибудь. Первый из них уничтожил свой Уговор[278]; второй, миролюбивый Алексей, изгнал своего любимого патриарха, нанеся этим удар духовенству; третий, неосмысленный глупец, с слабой волей, вместе с своей дорогой сестрицей Софьей фактически уничтожил боярскую думу, которая, впрочем, немногого и стоила и сама разрушалась; да и немного от нее оставили Иван IV и Борис Годунов. Четвертый Романов сбрил нам бороды и послал нас в школу, и он был совершенно прав, строго взыскивая с тех, кто предпочитал бить баклуши.

Последовал всеобщий взрыв смеха, а Хомяков сказал:

– Он убил своего сына, заточил в монастырь свою жену и женился на маркитантке.

Пушкин отвечал на это:

– Сын его изменил России; это был негодяй. Жена его тоже была негодной женщиной, предавшей своего любовника Глебова, а маркитантка спасла при Пруте русскую армию, и ей мы обязаны окончанием Петербургской академии. Я не говорю, что она безупречна, но утверждаю, что Алексей и Дуня Лопухина не стоили Екатерины Скавронской.

Доложили о французском министре, и разговор был прерван к крайнему моему сожалению.

* * *

(Я нашла в записках чрезвычайно оригинальный разговор, не лишенный интереса как человеческий документ, говорящий о поэте и моей матери, а равно и о характере их дружеских отношений. Я несколько колебалась его печатать, но, по зрелом размышлении, мне кажется, что разговор этот очень характерен. Им объясняются даже отношения, полные дружбы и безусловного доверия, между моими родителями и Гоголем после 1837 года: для них Гоголь был тем, кто вместе с Жуковским более всех любил и понимал Пушкина как поэта и как человека. Тот, кто не есть человек прежде всего, никогда не будет истинным мыслителем; он не знает людей, не знает самого себя, живет искусственной жизнью и, преследуемый мыслями о явлениях жизни, не изучает самой жизни. Пушкин был прежде всего человек. Он любил свою жену, своих детей, он обладал великими качествами: он был честный гражданин, патриот без шовинизма, он имел свой взгляд на государство, установившиеся убеждения, основанные на фактах русской истории, он любил народ, при всем этом в душе его звучала религиозная струна. Литература была его жизнью. Благодаря его дивному дару, он мог способствовать пробуждению своей родины, распространять в обществе идеи, имеющие общечеловеческое значение. Прекрасное было в его руках средством для достижения добра. Прекрасное не было его единственным божеством, но оно казалось ему высшим проявлением божественного порядка, отражением безусловной мудрости… Мне казалось, что для характеристики Пушкина как человека беседа с ним моей матери в то время, когда она вступала в новую жизнь, имеет некоторое документальное значение, и я печатаю се, вместе с другою беседою, совершенно иною но характеру. Из нее видно, как умели смеяться в этом кружке, в котором только Вяземский, Жуковский, А. Тургенев, Крылов и Виельгорский были единственными уже зрелыми людьми, людьми времени Александра I.)

* * *

Визит Пушкина, торжественно возвещенный заранее. Он приехал поздравить меня; с обычной своей оригинальностью, входя, он сказал:

– Я приехал от Смирнова, вашего жениха, вас поздравляли при дворе, надеюсь, что я поздравляю вас первым из непридворных друзей, так как я говорил вам о Смирнове ранее других и был его поверенным вместе с г-жой Карамзиной. Так как я женат, я не могу быть вашим шафером и слишком молод, чтобы быть посаженым отцом, которым, конечно, будет Государь; но я рассчитываю, что буду приглашен на свадьбу в качестве поверенного Смирнова и друга его невесты.

Я отвечала, что он рожден приглашенным. После этого он мне сказал:

– Я одобряю ваше решение и пророчу вам, что муж ваш уподобится генералу Татьяны, он будет очень вами гордиться.

Я возразила:

– С некоторой разницей, однако, так как Татьяна не любила своего генерала, она любила Онегина, который пренебрег ею.

Пушкин рассмеялся и отвечал:

– Это исторически верно, но теперь я должен вам признаться: когда Смирнов приехал из Лондона, я говорил ему о вас и сказал, что он найдет в Петербурге южные очи, каких он не видал в Италии.

Я прервала Пушкина, сказав ему:

– С каких пор вы говорите мне комплименты, что это за новая фантазия?

Он отвечал:

– Это не комплимент, это истина, и я ее уже высказал в стихах, равно как и Хомяков; вот влюблен-то в вас был человек! Но слушайте до конца. Я сказал Смирнову, что, по моему мнению, вы Татьяна.

Я спросила: в чем я похожа на Татьяну?

Он продолжал свою речь:

– В сущности, вы не любите ни света, ни двора, вы предпочитаете жизнь домашнюю, она более соответствует вашим вкусам. Меня крайне поразила одна вещь: когда вы видели Гоголя в первый раз, вы были совсем взволнованы, говоря о вашем детстве, о жизни, до такой степени не похожей на ту, которой вы живете, и я сказал себе, что вы сумели бы быть счастливой даже в деревне, только вам потребовалось бы несколько умных людей для беседы с вами и множество книг. Вы умнее Татьяны, но вы всегда предпочитаете качества сердца качествам ума, я вас много изучал, но со вчерашнего дня я вас хорошо знаю. Я знаю также всех тех, кому вы отказали, это были так называемые выдающиеся партии: С. Ж., И. В., И. М., А. Д., С. П., кн. О. и много других хороших партий. М-mе Карамзина мне часто об этом говорила, она вас очень любит и очень любит Смирнова, она знала его родителей. Я вас очень уважаю за то, что вы отказывали очень блестящим женихам, потому что вы не имели к ним симпатии и слишком прямодушны, чтобы лгать. Вообще люди женятся так легкомысленно, забывая, что это на всю жизнь. Поверьте мне, я не разыгрываю проповедника, я на это не имею никакого права. Но, в качестве друга и с глазу на глаз, я позволяю себе высказать вам это, со всею искренностью и откровенностью. Я уважаю Смирнова, это джентльмен, у него много сердца и деликатности, и я очень доволен вашим решением. Оно заставило себя ждать, он был в отчаянии, а я ему говорил, что великое счастье напасть на женщину, которая выходит замуж не для того, чтобы чем-нибудь кончить, но чтобы начать жизнь вдвоем.

Я была очень тронута всем, что Пушкин мне сказал, я благодарила его за его всегда верную дружбу и сказала ему:

– Смирнов вас так любит, он мне говорил, что он никого так не любил в своей жизни; он очень сожалел о Сен-При, он был с ним очень дружен, его трагическая смерть его страшно огорчила, но к вам он питает особые чувства, у него к вам какая-то нежность. Он также гордится вами из патриотизма.

Мне показалось, что Пушкин был этим доволен. Затем он мне сказал:

– Вы по-прежнему будете вести свои заметки, обещайте мне это, и когда мы состаримся, мы перечтем их вместе[279].

Я обещала. После этого он мне сказал:

– Я буду нескромен: почему вы отказали моему другу Жуковскому, будьте откровенны, к тому же он сам мне говорил об этом, он рассказал мне, что вы не пожелали выйти за него замуж, и я даже видел ваше письмо, оно было очень мило.

Я была несколько смущена, но наконец сказала:

– Раз Sweet William выбрал вас своим поверенным…

Пушкин прервал меня:

– Он и многие другие известные вам.

Я продолжала:

– Что ж, это совершенная правда, у меня была такая сильная, братская дружба к Жуковскому, что мне было бы невозможно выйти за него замуж; я думаю, что это лучшая из причин, постарайтесь понять меня, мне кажется, что понять это так легко!

Пушкин ответил мне:

– Причина отличная и крайне важная. Вы знаете, что дружбу зовут: любовь без крыльев. Не следует из этого выводить, что всякая любовь должна улететь, но она реет над землей! Любовь еще может превратиться в дружбу, но дружба не превращается в любовь, по крайней мере таково мое мнение. Любовь – симпатия особого рода и часто без видимой причины. Дружба вызвана причиной, которую можно анализировать. Жуковский говорил мне, что со времени вашего отказа вы стали еще большими друзьями, это делает честь вам обоим. Он вам совершенно предан, у него небесная душа, у этого Жуковского.

Тогда и я сказала:

– Да, хрустальная душа, он гораздо лучше меня.

Пушкин воскликнул:

– А я-то, вы обо мне и забыли! Всякий раз, как мне придет дурная мысль, я вспоминаю о нем и спрашиваю себя: что сказал бы Жуковский? И это возвращает меня на прямой путь.

Я дала свой первый обед близким друзьям, – они же и друзья моего мужа, а потому мы пригласили: Жуковского, Пушкина без жены, роды которой слишком близки, чтобы она могла выезжать вечером, Вяземского без княгини, которая нездорова, Виельгорского, Плетнева, Софи Карамзину, Одоевских, мужа и жену. Мои братья приехали вечером, так же как и Андрей Карамзин. Так как это был мой первый обед, мужчины явились в белых галстуках. Жуковский объявил, что следует воздать надлежащие почести матроне! Софи Карамзина была декольтирована, княгиня Чернозем[280] также, я была в полунарядном туалете, так как надела чепчик, и мой муж смеялся надо мной. Это был прелестный парижский чепчик от Бодран, мне его подарила Императрица. Когда Вяземский увидел меня в чепчике (он приехал с Пушкиным), он расхохотался и объявил мне, что теперь я настоящая римская матрона, что он убежден, что Корнелия, мать Гракхов, носила точно такие же чепцы; к концу вечера я сняла его, мне было слишком жарко. Соболевский, который приехал очень поздно, с обеда, поднял чепчик, который я хотела бросить на стол, и сказал мне:

– Если вам когда-нибудь вздумается перебрасывать чепцы через мельницу[281], мы все будем налицо, чтобы подхватить их.

Словом, они меня страшно дразнили из-за моих чепцов. За столом Пушкин сосчитал гостей, нас было 10, и сказал:

– Не менее числа граций, не более числа муз, таков идеал обеда, а нас 10.

Я возразила:

– Что ж, вы будете Аполлоном, что и составит 10, без Аполлона нет Олимпа.

Мне наговорили комплиментов за мою находчивость. Виельгорский, который очень-таки любит поесть, наговорил комплиментов Николаю насчет его Карема[282]. Руссле[283] превзошел самого себя для Виельгорского, так как Гиббон[284] сказал ему, что граф Михаил умеет оценить обед, тогда как Государь совсем в этом толку не знает, что очень огорчает Гиббона. Я отлично помню, как бедный Станислав Потоцкий объяснял Его Величеству разницу между тонким и хорошим обедом и Государь наконец спросил: «Мой обед хороший или тонкий?» Потоцкий отвечал: «Всегда хороший, Государь, но не всегда тонкий». Государь объявил: «Я совсем не понимаю этих оттенков между хорошим и тонким». Тогда Потоцкий объяснил: «Пожарские котлеты блюдо хорошее, котлеты à l’aurore блюдо тонкое». Государь засмеялся и ответил: «Как бы то ни было, все те же крылышки цыпленка. Я отказываюсь это постигнуть». За Потоцким все же осталось последнее слово, так как он заметил: «Люди едят или обедают, хороший обед съедают, тонкий обед смакуют, Государь!»

Итак, Виельгорский смаковал наш первый обед. Жуковский также любит хороший обед, но в особенности обед русский, остальные относятся к этому так же равнодушно, как мой муж; что до меня, я ем хорошо, так как не живу воздухом, не изображаю из себя героиню романа, я уважаю галушки и кулебяку, что приводит в восторг Гоголя и Жуковского. Мы просмеялись и проболтали весь вечер, мне было так весело давать обед друзьям. Гоголь не мог приехать, он заболел. Следующий обед наш будет для Крылова и Жуковского. Гоголь будет приглашен, у нас будут только русские и малороссийские блюда, так как у моего мужа есть и русский повар, очень хороший; Вяземский и Виельгорский сами назвались. Асмодей сказал мне: «Для этого обеда придется надеть кокошник, так как он будет русский».

Мятлев приехал вечером, он также будет на обеде à la russe. Мы порешили давать маленькие обеды друзьям раз в неделю и принимать вечером близких знакомых или отправляться всем обществом кончать вечер у Карамзиных. Пушкин прочел нам стихи «Онегина», но еще не решился печатать их целиком; великий диспут между ним, Жуковским, Вяземским и Плетневым. Спросили моего мнения, я сказала, что надо все печатать и кончать «Онегина». Пушкин спросил меня: «Так вы хотите, чтобы Татьяна была счастлива? Когда Август Лафонтен писал свои романы, то к концу их жена всегда приходила к нему и говорила: сделай их счастливыми, милый Август!» Плетнев моего мнения, надо продолжать «Онегина». Но у Пушкина в голове его романы и его «Пугачев», и он только и думает, что о своей прозе. Он влюбился в западных славян, эту страсть внушает ему Хомяков. Я не нахожу, чтобы их поэзия была так восхитительна, в этих песнях есть однообразие. В этих поэтах южных славян не особенно много мыслей. В поэмах Сида более поэзии. Пушкин перевел мне стихи Мицкевича слово в слово и почти стихами, – как ему все легко! Когда он исправляет свои стихи, то говорит, что подчищает свою поэзию. У него нет и тени литературного тщеславия. Это такое очарование.

Вчерашний вечер я провела у Императрицы; Государь спросил меня, часто ли я видаю Пушкина и пишет ли он, так как уже несколько времени он ничего не отдавал мне для передачи Его Величеству. Я отвечала, что Пушкин боится быть нескромным. Государь поручил мне передать ему, что он раз навсегда разрешает ему передавать мне все, что он пишет и желает печатать, ранее доставления гр. Бенкендорфу, и два раза повторил мне:

– Не забудьте; это более чем разрешение, я этого хочу.

Я была в восторге и сказала ему:

– Пушкин будет очень счастлив, Государь. Он говорил мне, что Ваше Величество набросали на полях его рукописи превосходные мысли и критические замечания, в особенности на «Бориса Годунова».

Государь разговаривал со мной, ходя по малахитовой гостиной, и сказал:

– Расскажите-ка мне, какие замечания?

Я рассказала ему, что Пушкин мне указывал в заметках на «Бориса», «Нулина», «Онегина» и пр. и пр., а затем спросила Государя: какие части «Бориса» нравятся ему всего более? Он ответил мне:

– Сцена, где Борис дает советы сыну, советы отца-государя, сцена монаха Пимена и сцена в саду между Мариной и Дмитрием.

Он спросил меня, какую поэму Пушкина я предпочитаю; я сказала:

– «Пророка» из мелких вещей и «Полтаву» из крупных.

Он попросил меня прочесть «Пророка», что я и сделала, а затем он сказал:

– Я забыл это стихотворение, оно дивно-прекрасно, это настоящий Пророк.

Я сказала ему, что Пушкин почерпнул его в Книге пророка Исаии, дополнив собственными мыслями библейский текст, и что он постоянно читает Библию по-славянски. Государь воскликнул:

– Как он нрав, какая там поэзия, не говоря уже ни о чем другом; Псалмы, Пророки, Книга Иова, Евангелие – все это такая поэзия, до которой далеко величайшим поэтам. Я также очень люблю Деяния Апостолов; что же касается до Апокалипсиса, то признаюсь вам, что я в нем не особенно много понимаю, но это также высокопоэтично: помните ли вы этот текст: «И бысть в небе безмолвие велие».

Государь оживился, предмет разговора его занимал, затем он заговорил со мной о «Полтаве», сказав:

– Я с вами согласен, это шедевр, и вы знаете, что Петр Великий – мой герой! Стихи «Полтавы» дивные, это так же грандиозно, как «Илиада». Я остался очень доволен переводом Гнедича, теперь следовало бы перевести «Одиссею», советую вам читать Гомера.

После ужина Его Величество сказал мне:

– Не забудьте передать Пушкину, что я жду стихов, и передайте ему мой привет.

Сегодня утром я была у Пушкиных, их не было дома, и я пригласила их обедать с Жуковским. Я рассказала обо всем, что произошло вчера между Его Величеством и мною; Жуковский бранил Пушкина за лень, мой муж бранил его за то, что он слишком скромен, а я объявила ему, что он обязан опорожнить свои портфели. Он поехал домой и привез строфы из «Всадника», из «Родословной» и прелестные стихотворения, – все это перечеркнутое и украшенное рисунками; он обещал мне переписать все, что он хочет дать прочесть Государю, и более не «поставлять светильника своего под спудом». Мне кажется, что разговор мой с Его Величеством доставил Пушкину большое удовольствие.

* * *

Вчера я провела вечер у Императрицы, были только Сесиль (Фредерикс), Великий Князь Михаил и Виельгорский. Государь, очень утомленный своим путешествием, пришел поздно, к чаю, с Орловым и стал описывать свою поездку.

Он говорил:

– Орлов все время спит, он прислоняется к моему плечу, а он не легонький.

Орлов защищался и наконец объявил:

– Не понимаю, как вы делаете, Государь; вы совсем не спите и не кушаете, я не железный, как вы.

Государь смеялся и отвечал:

– Ты лентяй и силен, как бык, но не представляйся слабеньким, чтобы разжалобить дам. Если б ты сопровождал Петра Великого, ты совершал бы еще более неудобные путешествия; теперь по крайней мере кое-где имеется шоссе и моя коляска на рессорах.

Кажется, что коляска сломалась, а та, которая ехала сзади, потеряла ось. Государь прошел пять верст, его наконец нагнала тройка, и они сделали двадцать верст на перекладной, летели во весь дух. Орлов говорит, что они с трудом могли усидеть в телеге, дороги были размыты; результат тот, что наконец начинают строить шоссе. Засим Государь сказал:

– Говорят, что я слишком много путешествую, но это единственный способ узнать страну. Петр Великий только и делал, что путешествовал, и он знал Россию лучше нас; если б я мог, я путешествовал бы шесть месяцев в году, не возвещая заранее о своем прибытии, конечно.

Возвратясь домой, я застала неожиданное зрелище: мой муж и Пушкин сидели на бильярде с братом Клементием, пили чай и хохотали, как сумасшедшие, а Иосиф, взгромоздившись на стул, поставленный на бильярд, рассказывал им разные штуки, какие они проделывали в полку. Я была поражена[285]. Они тотчас поспешили спуститься на пол и начали меня расспрашивать о том, что говорилось во дворце. Я передала содержание разговора, и мой муж обрадовался, так как новое шоссе пройдет близ одного из его имений, куда он ездит на охоту.

* * *

Большой бал при дворе. Я была утомлена, и мне было скучно. Я встретила Пушкина, который также скучал, и предложила ему пройтись по всем залам; он согласился. В круглой гостиной мы встретили Государя, который спросил меня, почему я не танцую. Я отвечала, что устала, так много было балов, и что мне скучно. Он улыбнулся и сказал:

– Мне также скука смертная, но скоро пост, балов не будет.

Он спросил Пушкина, видел ли он новый балет «Бронзовый конь», и прибавил:

– Я очень рад, что ты озаглавил свою поэму Медный всадник, это такое русское заглавие и так идет Петру Великому. То, что Александра Осиповна мне показывала, по твоему порученью, дивно хорошо. Полагаю, что ты не окончил своей поэмы?

– Нет еще, Государь, – отвечал Пушкин, – я в настоящую минуту очень занят.

Тогда Государь заговорил с ним об архивах, о дневнике Петра Великого, о Гордоне, о записках Голикова и сказал:

– Мне говорили, что Голиков не всегда правдив; относительно Полтавы Феофан Прокопович правдивее других. Каково твое мнение о Феофане?

Пушкин отвечал:

– Ум, даже критический, много знаний для того времени, в какое он жил, но нравы, Государь, прямо de corps de garde (гауптвахта [фр.]). Он сделал несколько полезных вещей, например завещал книги академии, но из всех, тогда живших, это лицо мне наиболее антипатичное, несмотря на его хвалебную речь перед гробом Петра Великого.

Государь положил ему руку на плечо и сказал:

– Ты совершенно прав. Феофан, быть может, единственный человек, в котором Петр Великий ошибся, это была умная каналья, и я полагаю, что он не верил ни во что, ни в Бога, ни в черта; таково было мнение Могилы и Яворского, поищи-ка в архивах, там есть письма о нем.

После этого Государь ушел, а Пушкин сказал мне:

– Это я запишу, так как довольно оригинально говорить о Феофане на бале. Занесите и вы это в свои заметки.

Затем мы пошли в арабскую комнату[286], так как Пушкин хотел видеть негров, и он сказал мне:

– Сравните меня, похож ли я на них?

Возвращаясь, мы встретили в помпеевской галерее моего мужа и Мятлева и направились в зимний сад, где оставались до ужина. Мятлев читал нам стихи из madame Курдюковой[287], ее посещение короля Жерома. Nathalie (Пушкина) много танцевала и веселилась, она любит танцы и была особенно красива в этот вечер.

* * *

Вчера у меня был неожиданный гость: Пушкин. Я воображала, что он уехал, а он отложил свой отъезд и явился позвать нас обедать; Николай дал знать Вяземскому, брат Клементий также пришел. Вечером заехал граф Фикельмон[288], перед тем как ехать к Нессельроде, и разговор его так занял, что он остался у нас. Он большой поклонник Пушкина и говорил нам:

– Кроме гения, великого ума, он обладает тем редким качеством, которое называется критическим суждением.

Пушкин говорил нам о Петре Великом, он погружен в разбор архивов, которые ему открыты по приказанию Его Величества, и сказал:

– Погибель государей, всегда и везде, – в тех, которые окружают их, это деревья, из-за которых не видно леса, туристы, которые мешают любоваться видом. Не всегда даже были опасны фавориты и фаворитки, а опасна рутина дворов, все те же люди «les mêmes entours» («то же окружение» [фр.]), как говорили в XVII столетии, никаких мыслей извне, никакого умственного движения. Ничего не знают о стране, в которой теряется столько живых сил, нравственных и материальных. Петр Великий именно никогда не подчинялся своей камарилье.

Фикельмон заметил ему:

– Генрих IV имел эту способность и вполне достойных друзей.

Пушкин продолжал:

– Что за двор был у Елизаветы Английской! какой кружок: Верулам (Бэкон), Рашлей, Сесиль и даже фавориты, Лейчестер и Эссекс и – что за лауреат – Шекспир! И наша Елисавета имела также двор из личностей выдающихся и полезных, в особенности Шувалов, так как кроме государственных людей и талантливых генералов необходимы воспитатели народа. Она словно продолжала дело своего отца, и это – великая Императрица, хотя ее умаляют, чтоб возвеличить Екатерину.

Вяземский сказал ему:

– Это камень в мой огород.

Все рассмеялись, и Пушкин продолжал:

– У Екатерины был нюх, она нашла людей; я думаю, что и большая ее слабость, Потемкин, был в свое время полезен, во всяком случае мы ему обязаны Тавридой.

Я сказала ему, что заметила, что Государь не любит воспоминаний о бабке. Пушкин мне ответил:

– Да, я это заметил, когда мы однажды об этом говорили, воспоминание о ее слабостях его возмущает, его нравственное чувство оскорблено, это естественно для внука, но он отдает справедливость ее дарованиям и всему, что она сделала доброго и великого. Я полагаю, что он прав, утверждая, что философы, друзья Екатерины часто проповедовали ей ложные идеи, но у нее был верный взгляд на Руссо. Я был удивлен, до какой степени Государь уже изучил архивы трех царствований: Петра I и обеих Императриц, он мне даже указал на различные документы. Его бабка вела переписку со своими послами, министрами и наместниками, как Петр I, и я позволил себе сказать Его Величеству, что это очень полезно.

Затем я рассказала Пушкину, что Государь мне говорил несколько времени тому назад. Он гуляет пешком по вечерам и проходил мимо Большого театра; было очень холодно, кучера грелись на площади вокруг костров и разговаривали. Государь их послушал и потом говорил: «Они мерзли и очень здраво рассуждали. Я нахожу жестоким держать их целый вечер, можно было бы отправлять их домой, между 8 и 12». Он прибавил: «Только тогда буду я счастлив, когда народ этот освободится от крепостной зависимости». Я отвечала ему: «Да услышит вас Бог, Государь, я ненавижу крепостное право».

На это мой муж и Пушкин сказали:

– Аминь.

На что Фикельмон сказал:

– Если б Государь уничтожил крепостное право почерком пера, начали бы кричать об абсолютизме, мера должна быть подготовлена, но она сложна, и это будет крупный экономический и аграрный переворот, народ еще так отстал.

Пушкин прервал его:

– Это было мнение Карамзина, но я его не разделяю. Государь гуляет по утрам и разговаривает с простым народом, часто эти люди даже не знают его, это крестьяне, приходящие на заработки в город, и он мне сказал, что здравый смысл и ум этих рабочих его поражают; этим путем он многое узнал про страну. Петр I нашел полезных людей в кузницах и на распутьях Москвы. Когда французский король заперся в Версале, он отделился от страны и от самой столицы своей, что было большой и опасной ошибкой, так как тогда ничего не слышно, а также не видно из окон дворца: стекла слишком толсты.

Все засмеялись, так как Пушкин среди серьезной беседы должен непременно сказать что-нибудь смешное. Затем он продолжал:

– Когда крестьянин более не будет под опекой, он разовьется; уверяю вас, что, если будут ждать, чтоб он был вполне цивилизован, его никогда не освободят, а страну все более и более будет развращать крепостничество – анахронизм.

Мой муж и Вяземский были его мнения, Пушкин продолжал:

– Вообще следует признать, что у государей плохие слуги и что делается все, чтобы скрыть от них истину. Я не за парламентаризм в России, а скорей за генеральные штаты, от времени до времени, но все преобразования должны ожидать освобождения крестьян – это пока единственная важная реформа, остальные придут после, в силу вещей.

Мой муж заметил ему, что главное назначение английского парламентаризма в настоящее время – контролировать министров и что английская аристократия одна имеет raison d’être (врожденный интеллект [фр.]), что она истинно послужила родине и совершила все преобразования. Он был в Лондоне, когда был внесен реформ-билль, и дух партий был так силен, что виг ни за что не женился бы на дочери тория, но он думает, что мало-помалу заносчивость эта уменьшится. Он говорит, что нищета там ужасающая, особенно в больших городах; Государь был тоже ею поражен. Потом я рассказала, что Государь говорил при мне об Англии и сказал: «Если б я не был Императором Всероссийским, я бы хотел родиться английским лордом; это прекрасное положение». Потом он прибавил: «Но я слишком люблю свою страну, я все же предпочел бы быть русским, даже русским крестьянином». На что я взяла смелость сказать ему: «Только не крепостным, Государь, вы забываете эту подробность». Он улыбнулся и сказал: «Нет, не крепостным, но однодворцем».

Мой муж показал Пушкину табакерку с портретом Императрицы Екатерины и рассказал ему, по какому поводу она ее пожаловала его отцу. Он был ротмистром в кавалергардах, командир полка послал его получать лошадей; по его возвращении Императрица пригласила его ужинать и заставила его рассказать себе все, что он видел, расспрашивала его о своем конском заводе, говорила о тех, которые находятся на юге, входила во все подробности и сказала ему наконец: «Вы мне кажетесь очень сведущим, я желала бы купить лошадей в Венгрии и Англии, надо ввести различные породы в России. Я слышала, что во Франции имеются прекрасные упряжные лошади, более сильные, чем мекленбургские. Я думаю, что это было бы очень полезно помещикам и крестьянам, особенно ввиду наших дурных дорог»[289]. Мой свекор ответил ей, что он имеет намерение жениться, так как проездом через Москву он встретил молодую девушку, m-lle Бухвостову, в которую влюбился, и что он надеется, что предложение его будет принято. Императрица воскликнула: «Да разве вам нужно более трех месяцев на ваше ухаживание? женитесь, и вы могли бы уехать потом, ваша молодая жена будет, может быть, рада видеть чужие края; кстати, я знаю ее родителей, она племянница князя Вяземского; говорят, что она очень хорошенькая и талантливая». Тотчас она вручила ему табакерку со своим портретом для его будущей невесты, говоря: «Надеюсь крестить вашего первого ребенка». Через неделю с Екатериной случился удар, от которого она умерла, и мой свекор, после похорон, имел горячий разговор с Павлом I, который терпеть не мог кавалергардский полк, и в то время многие офицеры вышли в отставку, потому что давали преимущество гатчинцам. Мой свекор тоже вышел в отставку, женился, поехал путешествовать и возвратился в Россию лишь после смерти Павла. Пушкин воскликнул:

– С гатчинцами было покончено, Император, едва вступив на престол, освободил их от гатчинского капрала Аракчеева.

* * *

Бал в Аничковом, очень маленький; были Пушкины, Nathalie была очень хороша, после своих родов она пополнела, ее плечи и талия великолепны, и она бела, как лебедь, она затмила Л.Б. и А. К.; я была очень рада, так как это доставляет удовольствие Сверчку. Императрица мне сказала:

– Она прекрасно себя держит: просто и спокойно.

Я повторила эти слова Пушкину и пригласила его танцевать со мной мазурку, чтоб болтать; он танцует хуже, чем когда-либо. Во время мазурки Государь пришел разговаривать с нами и спросил у него, правда ли, что он написал стихи на Булгарина. Пушкин ответил:

– Да, Государь, и если вам угодно будет разрешить мне их прочесть, Ваше Величество убедитесь, что они предназначались не для печати, они появились без моего разрешения, впрочем, это не впервой.

Государь заставил его два раза прочесть стихи и сказал ему:

– Эпиграмма меткая.

Затем он спросил меня, читаю ли я произведения Булгарина, я отвечала:

– Нет, Государь, я как Чацкий: глупостей не чтец, а пуще образцовых.

– И я так же, я не могу терять времени, – ответил Государь, – стихи Пушкина остроумны, ему их не простят. – И он прибавил: – Не нападай на них слишком, они этого не стоят, пришли мне что-нибудь новенькое, Александра Осиповна прочтет мне твои стихи, не забудь этого.

После этого разговора множество лиц любезничало с Пушкиным и Nathalie. Его хотели поссорить с Его Величеством, рассказав Государю, что Сверчок дал напечатать эпиграмму на Булгарина.

* * *

Я дала обед, который был очень удачен: Пушкины, Фикельмоны, Лиза[290], де Барант, Софи Карамзина, Вяземский, Михаил Виельгорский, вечером приехало еще несколько человек. Никогда я не видала Пушкина таким блестящим, даже Фикельмон, который его хорошо знает, был ослеплен, они говорили обо всем, наэлектризовали нас, все мы были остроумны. Де Барант благодарил меня за приглашение и сказал, что это самый очаровательный вечер, какой он провел в Петербурге. Он очень наблюдателен, так как сказал мне:

– Не остроумные слова я слышал, а мысли тонкие и глубокие.

Вяземский сказал ему:

– Это то, что англичане называют humour.

Жуковский, которого задержали во дворце, приехал только вечером, довольно поздно. Барант поражен свободой, с какой в Петербурге говорят обо всем, он, вероятно, воображал, что мы немы как рыбы; он сказал Николаю:

– Вы очень независимы в Петербурге, независимее, чем в Париже.

Николай ответил ему:

– Может быть, но мы преданы монархическому принципу и с 1825 года в заговорах не участвовали. В XVIII веке были дворцовые революции, а заговор 25-го года был пронунциаметно, первый и последний, но так как страна никогда не принимала никакого участия, то принцип остался в России неприкосновенным.

С тех пор как Наследник вырос, Жуковский стал гораздо менее свободен по вечерам, он не мог у нас обедать, и я очень об этом сожалею, так как он охотно беседует с Барантом, который был очень удивлен, узнав, что воспитанием Наследника руководит поэт; в Париже об этом ничего не знали. Когда Барант мне это сказал, я отвечала:

– Это странно, так как г. Ла-Фероне знал Жуковского и они беседовали вместе, даже Ла-Фероне признал его русским Фенелоном.

Тогда де Барант спросил:

– Говорили ли они о воспитании? (Он очень занимался воспитанием своих сыновей.)

Я отвечала:

– Может быть, я знаю, что они говорили при мне у г-жи Карамзиной о сочинении Шатобриана «Дух христианства», о религиозной поэзии по поводу Расина и Жана-Батиста Руссо, а Жуковский говорил тогда о Мильтоне, но за разговором я не следила, в записки свои его не внесла, впрочем, я тогда была очень молода.

Когда Барант сюда приехал, только очень немногие прочли историю герцогов Бургондских и, чтоб говорить с ним о его книге, отправились ее требовать у Белизара, который рассказал об этом Пушкину. Государь сказал Жуковскому, что Наследнику следовало бы прочесть это сочинение, и при этом случае поручил ему выбор всех книг на иностранных языках, вместо того чтобы предоставлять его профессорам, сказав ему, что они для этого не компетентны, что его дело решать эти вопросы. Всегда крайне деликатный, Жуковский возвестил им решение Его Величества с разными предосторожностями, боясь их оскорбить, но они прекрасно поняли, что их роль лишь педагогическая.

Вяземский рассказал нам подлинный и очень забавный анекдот. Один полковник ухаживал за барышней, которая очень его поощряла; это был человек умный и крайне приличный, но серьезный, который и на брак смотрел очень серьезно, отнюдь не будучи сентиментальным и восторженным. Наконец он решается, предлагает ей сердце и просит ее руки, она отказывает; пораженный, он говорит ей: «Мне казалось, что моя привязанность и преданность вас тронули за этот год, что я за вами ухаживаю, – значит, вам что-нибудь во мне не понравилось, в чем я провинился?» Она ему в ответ: «У вас нет чувства, вы не умеете любить; когда любят женщину, бросаются к ее ногам, говорят ей, что застрелятся, если она не даст своего согласия, наконец, дают ей доказательства любви». Он ответил ей: «Я предлагал вам свою привязанность и преданность, предлагал вам истинное, серьезное счастье. Но я вижу, что вы хотите романов, чего-то романического, это вы найдете на Невском, у Белизара, он продает романы. Загляните также к Смирдину или Исакову, у них имеются романы Марлинского и Зинаиды Г.».

Барант много смеялся и сказал:

– Эта особа должна читать г-жу Коттэн, д’Арленкура, она, вероятно, прочла и Ипсибоэ[291].

Я заметила, что эта сентиментальная барышня – Софья Павловна и что полковнику, чтобы ее тронуть, следовало бы играть на флейте. Де Барант спросил, кто такая Софья Павловна, и Пушкин рассказал ему сюжет «Горя от ума», цитировал ему остроты по-французски, объяснил пьесу, и Барант наконец сказал:

– М-r Пушкин, переведите-ка эту комедию на французский язык, вы бы это так прекрасно сделали, в нескольких словах вы показали мне всю комедию, она, должно быть, истинный шедевр.

Вяземский улыбнулся:

– Вы полагаете, что ее оценили бы во Франции? Там еще так мало знают Россию.

На что Барант отвечал:

– Слишком мало, и об этом стоит пожалеть, о ней судят по сочинениям, а равно по тайным и скабрезным запискам прошлого столетия.

– А также по Жан-Жаку Руссо и по Мирабо, – ввернул Пушкин, – и даже по Герберштейну.

Раздался смех, и Барант продолжал:

– Мы не слишком склонны восхищаться всем, что не есть французское, а так как д’Арленкур, Мармье и m-me de Сталь путешествовали по Швеции и m-me de Сталь написала свою «Десять лет изгнания», мы продолжаем придерживаться их впечатлений относительно северных стран, в этом наша вина. Без книги m-me de Сталь О Германии мы немного бы знали и о немецкой литературе. Английский язык ввел в моду Байрон, так как Шекспир и Мильтон еще не пользуются большой известностью; целая история вышла, когда Альфред де Виньи перевел «Отелло», диалог нашли слишком грубым, даже носовой платок.

Пушкин ответил ему:

– Это был платок, но в оригинале не упоминается, чтоб в него сморкались.

Понятно, все засмеялись над тем, как он это сказал, он продолжал:

– Много лет пройдет, прежде чем нас станут переводить на французский язык; англичане и немцы уже перевели несколько произведений прошлого столетия. А между тем Франция заимствовала свой театр у Испании и даже у Италии XVII века, но в вопросах литературных во Франции много вопросов политических, так как вас там считают либералом и даже республиканцем, если вы романтик, и консерватором, если вы классик, если вы принадлежите не к юной, а к старой Франции.

Тогда Барант спросил у него, что он думает о некоторых французских критиках и в особенности о Жюль Жанен. Пушкин очень откровенно высказал свое мнение и в заключение сказал:

– Жюль Жанен – журналист в том смысле, что он пишет по фельетону всякую неделю, это публицист, что, быть может, вредит критике или, по меньшей мере, критику; он должен во что бы то ни стало написать свою статейку, а ни ум, ни вдохновение не получаются по востребованию. Фельетонист в конце концов истощается. Я допускаю, чтобы в стране, где пишут обо всем, тотчас составляли отчеты о театральных пьесах, но этого недостаточно, и для романов, для поэм должно отдавать предпочтение журналам. Газетная статья всегда будет легкой, останется наброском и быстро истощит талант критика, если он этим ограничит свою деятельность. Можно судить о виденном драматическом произведении по волненью, какое оно вызвало, по удовольствию, какое оно доставило, но эта критика крайне поверхностная. Хорошую пьесу, трагедию, драму, высокую комедию следует читать, перечитывать, изучать почти хладнокровно, тогда на нее можно написать основательную критику, без иллюзий, связанных со сценой, с игрой актеров. Игра актеров может спасти посредственную пьесу и действовать на самого утонченного критика, как хороший певец может составить славу оперы. Наши актеры и актрисы много способствовали славе французского театра.

Барант с ним согласился и сказал:

– Журналы действительно настоящая арена критики, но если ими злоупотреблять, то кончим тем, что приучим публику ничего не читать, кроме журналов, брать из книг только то немногое, что даст журнал, да и журналы также политические органы. Журналистика в настоящее время находится в руках писателей, но настанет время, когда она будет главным образом в руках публицистов, журналистов: это будет ежедневная хроника, и в ней не обрести много мыслей. У англичан журнал и пресса – вещи более серьезные, чем у нас, так как этот серьезный народ относится ко всему с необычайной серьезностью. Его находят скучным, я нахожу, что изучать его крайне интересно, но узнать очень трудно, так как характер его до такой степени не похож на наш, его еще труднее разгадать, чем характер немца.

Лиза спросила его:

– Как вы находите, нас, русских, трудно узнать?

Барант ответил ей любезностью:

– То, что я вижу, меня очаровало, и я охотно верю, что я знаю русский характер таким, каков он есть. – Потом он обратился к Пушкину, сказав: – Я еще не могу высказать своего мнения относительно народного характера, для этого надо долго жить в стране, хорошо знать ее историю, ее литературу и видеть что-нибудь, кроме салонов и дворцов.

Пушкин отвечал:

– Тем более что салоны иначе воспитаны, чем народная масса. Но с точки зрения чувства между массой и людьми цивилизованными нет той громадной разницы, которая существует с точки зрения идей. Это неоспоримо.

– Я принимаю это к сведению, – сказал Барант.

Воспоминания о Жуковском и Пушкине[292]

‹…› Если вам угодно получить несколько подробностей о Жуковском, сообщаю вам их, как умею. Не ждите ни слога, ни порядка в изложении.

Василия Андреевича я увидела в первый раз в 1826 году в Екатерининском институте, при выпуске нашего 9-го класса. Императрица Мария Феодоровна делала наши экзамены с торжественностью, в своем присутствии и до публичного экзамена. На этот публичный экзамен собрались митрополиты (на нашем был еще Сестренцевич), академики и литераторы. Учителем словесности был П.А. Плетнев, друг Пушкина, любимец Императрицы Марии Феодоровны, человек вполне достойный ее внимания и особой благосклонности. Экзамен, благодаря его трудам, мы сдали очень хорошо. Тут прочитаны были стихи Нелединскому и Жуковскому, их сочинения. Императрица Мария Феодоровна оказывала обоим аттенцию и во все время экзамена или словами, или взглядами спрашивала их одобрения. После экзамена подан был завтрак (dejeuner à la fourchette), и так как это было на Масленице, то оба поэта преусердно занялись блинами. Этот завтрак привозился придворными кухмистерами, и блины точно пекли на славу во дворце. Нас всех поразили добрые, задумчивые глаза Жуковского. Если б поэзия не поставила его уже на пьедестал, по наружности можно было взять его просто за добряка. Добряк он и был, но при этом сколько было глубины и возвышенности в нем. Оттого его положение в придворной стихии было самое трудное. Только в отношениях к царской фамилии ему было всегда хорошо.

Он их любил с горячностью, а Императрицу Александру Феодоровну с каким-то энтузиазмом, и был он им всем предан душевно. Ему, так сказать, надобно было влезть в душу людей, с которыми он жил, чтобы быть любезным, непринужденным, одним словом, самим собою.

Хотя он был как дитя при дворе, однако очень хорошо понимал, что есть вокруг него интриги, но пачкаться в них он не хотел, да и не умел. В 1826 году двор провел Великий пост в Царском Селе, также и часть лета. Потом все отправились на коронацию в Москву, и я Жуковского не помню. Лето 1828 года двор опять был в Царском Селе. Фрейлины помещались в большом дворце, а Жуковский в Александровском, при своем царственном питомце, и опять я с ним не сблизилась и даже мало его встречала. В 1828 же году Императрица Александра Феодоровна уезжала в Одессу, а Наследник и все меньшие дети остались под присмотром своей бабушки в Павловске.

Где был Жуковский, не помню. Только у обеденного стола Императрицы Марии Феодоровны (который совершался с некоторою торжественностью и на который всегда приглашались все те, которые только в придворном словаре значились особами) я его никогда не видела.

По возвращении Государя из Турции и Государыни из Одессы двор поселился в Зимнем дворце. Мария Феодоровна скончалась, город был в трауре; все было тихо, и я, познакомившись с семейством Карамзиных, начала встречать у них Жуковского и с ним сблизилась. Стихи его на кончину Императрицы были напечатаны и читались всеми теми, которые понимали по-русски. Жуковский жил тогда, как и до конца своего пребывания при дворе, в Шепелевском дворце (теперь Эрмитаж). Там, как известно, бывали у него литературно-дружеские вечера. С утра на этой лестнице толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Однажды он мне показывал свою записную книгу: в один год он роздал 18 000 рублей (ассигнациями), что составляло большую половину его средств.

Он говорил мне: «Я во дворце всем надоел моими просьбами и это понимаю, потому что и без меня много раздают Великие Князья, Великие Княгини и, в особенности, Императрица; одного Александра Николаевича Голицына я не боюсь просить: этот даже радуется, когда его придешь просить; зато я в Царском всякое утро к нему таскаюсь». Один раз, после путешествия нынешнего Государя, Жуковский явился ко мне с портфелем и говорит: «Посмотрите, какую шутку я выдумал! Я так надоел просьбами, что они, лишь как увидят меня, просто махают руками. Надобно 3000 рублей ассигнациями, чтобы выкупить крепостного живописца у барина. Злодей, узнавши, что я интересуюсь его человеком, заломил вишь какую сумму. Вот что я придумал: всю историю представил в рисунках. Сидят Юлия Федоровна Баранова и Великая Княгиня Мария Николаевна, я рассказываю историю. Все говорят: „Это ужасно! Ах, бедный! Его надобно высвободить“». Картина вторая: я показываю рисунки, восхищаются: «C’est charmant, quel talent!» («Как прекрасно, какой талант!» [фр.]). Картин этих было несколько, и, разместив всех, приложив своих денег, он собрал с царской фамилии деньги и послал их в Оренбург, где томился художник у невежды барина, который не ценил его живописи.

Жуковский любил рассказывать про свою жизнь в деревне в Белевском уезде, про дурака Варлашку, который не умел обходиться с мужскою одеждою и ходил в фланелевой юбке; как Варлашка, уходя спать на чердак, с лестницы всякий вечер кричал «боюсь» и прочий вздор. Не знаю, всем ли известны пером нарисованные виды этой деревни, в которой он жил в молодости: необыкновенная прелесть в них! Они были после литографированы, и вся коллекция у меня. Один знаток – англичанин – мне говорил, что в этих линиях слышится необыкновенный художественный талант.

Шутки Жуковского были детские и всегда повторялись; он ими сам очень тешился. Одну зиму он назначил обедать у меня по средам и приезжал в сюртуке; но один раз случилось, что другие (например, дипломаты) были во фраках: и ему и нам становилось неловко. На следующую среду он пришел в сюртуке, за ним человек нес развернутый фрак. «Вот я приехал во фраке, а теперь, братец Григорий, – сказал он человеку, – уложи его хорошенько». Эта шутка повторялась раза три, наконец и ему и мне надоела, но Жуковский говорил, что в передней она всегда имела большой успех, и очень этим восхищался. Этого Григория он очень полюбил, когда я ему сказала, что он играет очень дурно на дрянной скрипке. «Как же это так, на дурной скрипке? Надобно бы ему дать хорошую».

При совершенном неуменье наживаться, он хорошо распоряжался своими маленькими доходами и вел свои счеты с немецкою аккуратностью. Вообще в его чисто русской натуре было много германизма, мечтательности и того, что называют Gemütlichkeit (добродушие [нем.]). Он любил расходиться, разболтаться и шутить в маленьком кружке знакомых самым невинным, почти детским манером. Комнаты его, в третьем этаже Шепелевского дворца, были просто, но хорошо убраны. «Только, – говорил он, – жаль, что мы так живем высоко, мы чердашничаем». У него были развешаны картины и любимый его ландшафт работы Фридриха – еврейское кладбище в лунную ночь, которое не имеет особенного достоинства, но которым он восхищался. Как живопись, так и музыку он понимал в высшем значении; но любил также эти искусства по какой-нибудь ассоциации воспоминания. Так, однажды он мне писал: «Буду у вас обедать, а после обеда пусть m-lle Klebeck мне споет:

Land meiner sеligsten Gefühle,

Land meiner Jugend»

и пр.

(Страна моих святых чувств,

Страна моей молодости [нем.].)

Не забудьте, что тут рядом сядет «Воспоминание».

Тот, которому так дорого было воспоминание, у которого память сердца так была сильна, мог написать эти прелестные

О милый гость, святое прежде.

Зачем в мою теснишься грудь!

Могу ль сказать живи надежде,

Скажу ль тому, что было: будь?

Лунная ночь, с ее таинственностью и чарами, приводила его в восторг. Отношения его к старым товарищам, к друзьям молодости никогда не изменялись. Не раз он подвергался неудовольствию Государя за свою непоколебимую верность некоторым из них. Обыкновенно он шел прямо к Императрице, с ней объяснялся и приходил в восторге сообщить, что «эта душа все понимает». «У Государя, – говорил он, – первое чувство всегда прекрасно, потом его стараются со всех сторон испортить; однако, погорячившись, он принимает правду». Такой-то натуре пришлось провести столько лет в коридорах Зимнего дворца!

Но он был чист и светел душою и в этой атмосфере, ничего не утратив, ни таланта, ни душевных сокровищ. Эти сокровища, так щедро Богом дарованные, сбереженные в полной чистоте и святости, сделали его высшим духовным человеком, каким он был в последние годы своей жизни. Письмо Базарова о его кончине свидетельствует об этом.

До 1829 года я не сближалась с Василием Андреевичем. В наш фрейлинский коридор ходили всякие люди просить помощи и подавать прошения, вероятно, полагая, что мы богаты и могущественны. Но ни того ни другого, в сущности, не было. Однажды забрался ко мне серб, князь Божулич-Надин. Его дочь была со мною в институте; он желал возвратиться на родину и был в совершенной нищете. Таких денег у нас не было, и я решилась попросить Жуковского прийти ко мне и рассказала ему историю бедного серба.

Так как вы хотели иметь шуточные его письма, то вот вам его ответ:

«Милостивая государыня Александра Иосифовна!

Имею честь препроводить к вашему превосходительству сто рублей государственными ассигнациями на счет того путешествующего сербского мужа, о котором с таким трогательным красноречием, при сиянии звездообразных очей своих, вы соблаговолили мне проповедывать во время сладко-сердечного моего пребывания в тесном жилище вашего превосходительства. Сие денежное пособие, извлеченное мною из собственного моего портфеля, будет мною собрано с их Императорских Высочеств; но для сего нужно мне иметь подробное описание той странствующей особы, о коей так благодетельно вы заботитесь, милостивая государыня. Итак, соблаговолите отложить вашу лень, столь усыпляющую ваше превосходительство, и миниатюрною ручкою вашею начертите несколько письменных каракулек, в коих означьте имя и обстоятельства оного сербского мужа, привлекшего на себя вашу благотворительность.

Примите уверение в истинном благопочитании, с коим лично имею честь пресмыкаться у ног ваших. Бык».

Тотчас по присылке денег и письма он сам явился и говорит: «А каково я написал, ведь вышло хорошо!» – «Как можно тратить время на такой вздор!» – «О, ведь я мастер писать такие штуки!» Сто рублей были его, потом он собрал еще, и серба мы снарядили в путь на родину. С этой поры у нас начались частые дружеские отношения и постоянные шутки, такие же детские и наивные, как письмо.

Вот еще и другое:

«Милостивая государыня Александра Иосифовна!

Начну письмо мое необходимым объяснением, почему я отступил от общепринятого обычая касательно письменного изложения вашего почтенного имени. Мне показалось, милостивая государыня, что вас приличнее называть Иосифовною, нежели Осиповною, и сие основывается на моих глубоких познаниях библейской истории. В Ветхом Завете, если не ошибаюсь, упоминают о некотором Иосифе Прекрасном, сыне известного патриарха Иакова (он был продан своими злыми братьями). Вы, милостивая государыня, будучи весьма прекрасною девицею, имеете неотъемлемое право на то, чтобы родитель ваш именовался Иосифом Прекрасным, а не просто Осипом, слово несколько шероховатое, неприличное красоте и слишком напоминающее об осиплости, известном и весьма неприятном недуге человеческого горла.

Кончив сие краткое предисловие, обращаюсь к тому, что вооружило гусиным пером мою руку для начертания нескольких строк к вам, милостивая государыня, строк, коим, признательно сказать, я завидую, ибо они обратят на себя ваши звездно-сверкающие очи и, может быть, сподобятся произвести вашу зевоту, которая хотя и покривит прелестные уста ваши, но все не отнимет у них природной их прелести: ибо они останутся прелестными и тогда, когда вы, милостивая государыня, соблаговолите растянуть их на пол-аршина в минуту зевоты или надуть их, как добрую шпанскую муху, в минуту гнева. Чтобы кончить и выразить в двух словах все, что теперь у меня на сердце, скажу просто и искренно: все ли вы в добром здоровьи и будете ли дома после семи часов?

С глубочайшим почтением и таковою же преданностью честь имею быть, милостивая государыня, покорнейший слуга Бык-Жуковский».

Часть лета 1830 года мы провели в Петергофе, а потом в Царском Селе до сентября. Тут уже мы часто видались с Жуковским; но в 1831 году в Царском мы видались ежедневно. Пушкин с молодой женой поселился в доме Китаева, на Колпинской улице. Жуковский жил в Александровском дворце, а фрейлины помещались в Большом дворце. Тут они оба взяли привычку приходить ко мне по вечерам, то есть перед собранием у Императрицы, назначенным к 9 часам. Днем Жуковский занимался с Великим Князем или работал у себя. Пушкин писал, именно свои сказки, с увлечением; так как я ничего не делала, то и заходила в дом Китаева. Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лед и банка с кружовниковым вареньем, его любимым (он привык в Кишиневе к дульчецам). Волоса его обыкновенно еще были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и прибирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьезно спрашивал нашего мнения. Он восхищался заглавием одной: «Поп – толоконный лоб и служитель его Балда». «Это так дома можно, – говорил он, – а ведь цензура не пропустит!» Он говорил часто: «Ваша критика, мои милые, лучше всех; вы просто говорите: этот стих не хорош, мне не нравится». Вечером, в 5 или 6 часов, он с женой ходил гулять вокруг озера, или я заезжала в дрожках за его женой; иногда и он садился на перекладинку верхом, тогда был необыкновенно весел и забавен. У него была неистощимая mobilité de l’ésprit (подвижность ума [фр.]). В 7 часов Жуковский с Пушкиным заходили ко мне; если случалось, что меня дома нет, я их заставала в комфортабельной беседе с моими девушками. «Марья Савельевна у вас аристократка, а Саша, друг мой, из Архангельска, чистая демократка. Никого ни в грош не ставит». Они заливались смехом, когда она Пушкину говорила: «Да что же мне, что вы стихи пишете – дело самое пустое! Вот Василий Андреевич гораздо почетнее вас». – «А вот за то, Саша, я тебе напишу стихи, что ты так умно рассуждаешь». И точно, он ей раз принес стихи, в которых говорилось, что

Архангельская Саша

Живет у другой Саши.

Стихи были довольно длинны и пропали у нее. В это время оба, Жуковский и Пушкин, предполагали издание сочинений Жуковского с виньетками. Пушкин рисовал карандашом на клочках бумаги, и у меня сохранился один рисунок, также и арабская головка его руки. Жуковский очень любил вальс Вебера и всегда просил меня сыграть его; раз я рассердилась, не хотела играть, он обиделся и потом написал мне опять галиматью. Вечером Пушкин очень ею любовался и говорил, что сам граф Хвостов не мог бы лучше написать. Очень часто речь шла о сем великом муже, который тогда написал стихи на Монплезир:

Все знают, что на лире

Жуковский пел о Монплезире

И у гофмаршала просил

Себе светелочки просторной,

Веселой, милой, нехолодной и пр.

Они тоже восхищались и другими его стихами по случаю концерта, где пели Лисянская и Пашков:

Лисянская и Пашков там

Мешают странствовать ушам.

«Вот видишь, – говорил ему Пушкин, – до этого ты уж никак не дойдешь в своих галиматьях». – «Чем же моя хуже», – отвечал Жуковский и начал читать:

Милостивая государыня Александра Иосифовна!

Честь имею препроводить с моим человеком

Федором к вашему превосходительству данную вами

Книгу мне для прочтения, записки французской известной

Вам герцогини Абрантес. Признаться, прекрасная книжка!

Дело, однако, идет не об этом. Эту прекрасную книжку

Я спешу возвратить вам по двум причинам: во-первых,

Я уж ее прочитал; во-вторых, столь несчастно навлекши

Гнев на себя ваш своим неприступным вчера повеленьем,

Я не дерзаю более думать, что было возможно

Мне, греховоднику, ваши удерживать книги. Прошу вас

Именем дружбы прислать мне, сделать

Милость мне, недостойному псу, и сказать мне, прошла ли

Ваша холера и что мне, собаке, свиной образине.

Надобно делать, чтоб грех свой проклятый загладить и снова

Милость вашу к себе заслужить? О царь мой небесный!

Я на все решиться готов! Прикажете ль, кожу

Дам содрать с своего благородного тела, чтоб сшить вам

Дюжину теплых калошей, дабы, гуляя по травке,

Ножек своих замочить не могли вы? Прикажете ль, уши

Дам отрезать себе, чтобы, в летнее время, хлопушкой

Вам усердно служа, колотили они дерзновенных

Мух, досаждающих вам неотступной своею любовью

К вашему смуглому личику. Должно, однако, признаться:

Если я виноват, то не правы и вы. Согласитесь

Сами, было ль за что вам вчера всколыхаться, подобно

Бурному Черному морю? И сколько

Слов оскорбительных с ваших

Уст, размалеванных богом любви, смертоносной картечью

Прямо на сердце мое налетело! И очи ваши, как русские пушки,

Страшно палили, и я, как мятежный поляк, был из вашей

Мне благосклонной обители выгнан! Скажите ж.

Долго ль изгнанье продлится? Мне сон привиделся чудный.

Мне показалось, будто сам дьявол, чтоб черт его побрал!

В лапы меня ухватил…

Пользуюсь случаем сим, чтоб опять изъявить перед вами

Чувства глубокой, сердечной преданности, с коей пребуду

Вечно вашим покорным слугою.

Василий Жуковский.

У него тогда был камердинер Федор (который жил прежде у Александра Ивановича Тургенева) и вовсе не смотрел за его вещами, так что у него всегда были разорванные платки носовые, и он не только не сердился на него, но всегда шутил над своими платками. Он всегда очень любил и уважал фрейлину Вильдермет, бывшую гувернантку Императрицы Александры Федоровны, через которую он часто выпрашивал деньги и разные милости своим protégés, которых у него была всегда куча. М-lle Вильдермет была точно так же не сведуща в придворных хитростях, как и он; она часто мне говорила: «Joukofisky fait souvent des bévues; il est naif, comme un enfant» («Жуковский часто попадает впросак. Он наивен, как ребенок» [фр.]), – и Жуковский точно таким же образом отзывался об ней. На вечера, на которые мы ежедневно приглашались, Жуковского, не знаю почему, Императрица не звала, хотя очень его любила. Однажды он ко мне пришел и сказал: «Вот какая оказия, всех туда зовут, а меня никогда; ну, как вы думаете: рассердиться мне на это и поговорить с Государыней? Мне уж многие намекали». – «Ведь вам не очень хочется на эти вечера?» – «Нет». – «Разве это точно вас огорчает?» – «Нет, видите, ведь это, однако, странно, что Юрьевича зовут, а меня нет». – «Ведь вы не сумеете рассердиться, и все у вас выйдет не так, как надобно, и скучно вам будет на этих вечерах; так вы уж лучше не затевайте ничего». – «И то правда, я и сам это думал, оно мне и спокойнее и свободнее». Тем и кончилась эта консультация.

Когда взяли Варшаву, приехал Суворов с известиями; мы обедали все вместе за общим фрейлинским столом. Из Александровского прибежал лакей и объявил радостную и страшную весть. У всех были родные и знакомые; у меня два брата на штурме Воли. Мы все бросились в Александровский дворец, как были, без шляп и зонтиков, и, проходя мимо Китаева дома, я не подумала объявить об этом Пушкину. Что было во дворце, в самом кабинете Императрицы, я не берусь описывать. Государь сам сидел у ее стола, разбирал письма, писанные наскоро, иные незапечатанные, раздавал их по рукам и отсылал по назначению. Графиня Ламберт, которая жила в доме Олениной против Пушкина и всегда дичилась его, узнавши, что Варшава взята, уведомила его об этом тогда так нетерпеливо ожидаемом происшествии. Когда Пушкин напечатал свои известные стихи на Польшу, он прислал мне экземпляр и написал карандашом: «La comtesse Lambert m’ayant annoncée la première prise de Varsovie, il est juste, qu’elle reçoive le premier exemplaire, le second est pour vous» («Графиня Ламберт возвестила мне первая о взятии Варшавы: надо, чтобы она получила первый экземпляр. Второй для вас» [фр.]).

От вас узнал я плен Варшавы.

Вы были вестницею славы

И вдохновеньем для меня.

«Quand j’aurais trouvé les deux autres vers, je vous les enverrai» («Когда я найду две другие строчки, пришлю их вам» [фр.]).

Писем от Пушкина я никогда не получала. Когда разговорились о Шатобриане, помню, он говорил: «De tout ce qu’il a écrit il n’y a qu’une chose qui m’aye plu; voulez vous que je vous l’écris dans votre album? Si je pouvais croire encore au bonheur, je le chercherais dans le monotonie des habitudes de la vie» («Из всего, что он написал, мне понравилось одно. Хотите, чтобы я его написал вам в альбом? Если бы я мог еще верить в счастье, я бы искал его в единообразии житейских привычек» [фр.]).

B 1832 году Александр Сергеевич приходил всякий день почти ко мне, также и в день рождения моего принес мне альбом и сказал: «Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои записки», – и на первом листе написал стихи: «В тревоге пестрой и бесплодной» и пр. Почерк у него был великолепный, чрезвычайно четкий и твердый. Князь П.А. Вяземский, Жуковский, Александр Ив. Тургенев, сенатор Петр Ив. Полетика часто у нас обедали. «Пугачевский бунт», в рукописи, был слушаем после такого обеда. За столом говорили, спорили; кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. Когда все после кофия уселись слушать чтение, то сказали Тургеневу: «Смотри, если ты заснешь, то не храпеть». Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что никогда не спит: и предмет и автор «Бунта», конечно, ручаются за его внимание. Не прошло и десяти минут, как наш Тургенев захрапел на всю комнату. Все рассмеялись, он очнулся и начал делать замечания как ни в чем не бывало. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжал чтение, а Тургенев преспокойно проспал до конца.

Вы желаете знать мое понятие о Жуковском, т. е. нечто вроде portrait littéraire et historique (литературного и исторического портрета [фр.]). Я никогда ничего не писала, кроме писем, и мне трудно теперь писать. Однако вот мое мнение. Жуковский был в полном значении слова добродетельный человек, чистоты душевной совершенно детской, кроткий, щедрый до расточительности, доверчивый до крайности, потому что не понимал, чтобы кто был умышленно зол. Он как-то знал, что есть зло en gros, но не видал его en detail (в общем… в деталях [фр.]), когда и случалось ему столкнуться с чем-нибудь дурным. Теорией религии он начал заниматься после женитьбы; до тех пор вся его религия была практическое христианство, которое ему даровано Богом. Он втуне приял и втуне давал: и деньги, и протекцию, и дружбу, и любовь. Те, которые имели счастье его знать коротко, могут отнести к нему его же слова:

О милых спутниках

и т. д.

Разговор его был простой, часто наивно-ребячески шуточный, и всегда примешивалось какое-нибудь размышление, исполненное чувства, причем его большие черные глаза становились необыкновенно выразительны и глубоки.

4 Ниже издательство публикует тексты из книги Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М.: Наука, 1989 (Серия «Литературные памятники»).

Воспоминания о Н.В. Гоголе

Париж, 25/13 сентября 1877 г.

Каким образом, где именно и в какое время я познакомилась с Николаем Васильевичем Гоголем, совершенно не помню. Это должно показаться странным, потому что встреча с замечательным человеком обыкновенно нам памятна, у меня же память прекрасная. Когда я однажды спросила Гоголя: «Где мы с вами познакомились?» – он отвечал: «Неужели вы не помните? вот прекрасно! так я же вам не скажу. Это значит, что мы были всегда знакомы». Сколько раз я пробовала выспросить его о нашем знакомстве, он всегда отвечал: «Не скажу, мы всегда были знакомы». В 1837 году я проводила зиму в Париже, Rue du Mont Blanc, 21, на дворе, то есть entre cour et jardin (между двором и садом [фр.]), но Гоголь называл этот hôtel трущобой. Он приехал с лицейским товарищем Данилевским, был у меня раза три, и я уже обходилась с ним дружески, но как с человеком, которого ни в грош не ставят. Опять странность, потому что я читала с восторгом «Вечера на хуторе близ Диканьки». Они так живо переносили меня в нашу великолепную Малороссию. Оставив восьми лет этот чудный край, я с необыкновенным удовольствием прислушивалась ко всему, что его напоминало, а «Вечера на хуторе» так ею и дышат. С ним в это время я обыкновенно заводила разговор о высоком камыше, о бурьяне, белых журавлях с красным носиком, которые при захождении солнца прилетают на знакомые хаты, крытые старновкой, о том, как гонит плечистый хохол с чубом лошадей в поле и какая пыль поднимается их копытами. Потом заводилась речь о галушках, варениках, пампушках, коржиках, вспоминали хохлацкие песни:

Грицько, не ходи на вечорницы,

Там уси дивки чаровницы,

или:

На бережку у ставочка…

Или любимая его песня «Цвыли лози при дорози»:

Ходыв козак по улицы

В свитлой белой кошуленцы…

Он вообще не был говорлив и более любил слушать мою болтовню. Вообще он был охотник заглянуть в чужую душу. Я полагаю, что это был секрет, который создал его бессмертные типы в «Мертвых душах». В каждом из нас сидит Ноздрев, Манилов, Собакевич и прочие фигуры его романа. О Париже мало было речи, он уже тогда не любил его. Он, однако, посещал театры с Данилевским, потому что рассказывал мне, как входят в оперу à la queue (по очереди [фр.]) и как торгуют правом на хвост, со свойственной ему способностью замечать то, что другим не кажется ни замечательным, ни смешным. Раз говорили о разных комфортах в путешествии, и он сказал мне, что на этот счет всего хуже в Португалии и еще хуже в Испании, и советовал мне туда не соваться с моими привычками. «Вы как это знаете, Николай Васильевич?» – спросила я его. «Да я там был, пробрался из Испании, где также очень гадко в трактирах, все едят с прогорклым прованским маслом. Раз слуга подал мне котлету, совсем холодную. Я попросил его подогреть ее. Он преспокойно пощупал рукой и сказал, что она должна быть так. Чтобы не спорить, я спросил шоколаду, который оказался очень хорошим, и ушел». – «Неправда, Николай Васильевич, вы там не были, там все дерутся, гверильясы, все в смутах, и все, которые оттуда приезжают, много рассказывают, а вы ровно ничего». На все это он очень хладнокровно отвечал: «Вы привыкли, чтобы вам все рассказывали и занимали публику, чтобы с первого раза человек все запечатлел, что знает, что пережил, даже то, что у него на душе». Я осталась при своем, что он не был в Испании, и у нас осталось это русской шуткой (Жуковский говорил, что русская шутка только тем и хороша, что повторяется). В Испании он точно был и, кажется, там познакомился с Боткиным. Он оставался недолго, ни климат, ни природа, ни картины не могли произвести особенного впечатления. Испанская школа для него с болонскою, как в отношении красок, так и рисунка, была противна. Он называл болонскую школу пекарской. Понятно, что такой художник, как Гоголь, раз взглянувши на Рафаэля в Риме, не мог слишком увлекаться другими живописцами. Его приводил в восторг сжатый строгий рисунок Рафаэля, он не любил Перуджино из Ранционгли. Один Джан Bellini нравился своей божественной наивностью. Но все это не может сравниться с нашими византийцами, у которых краска ничего, а все в выражении и чувстве. Вообще у него была некоторая сдержка в оценке произведений художников. Надобно было, чтобы все струны его души признали вещь за прекрасную, чтобы он ее признал гармоническою. «Стройность, гармония во всем, вот что прекрасно», – говорил он. Лето того же 37-го года я провела в Бадене, и Николай Васильевич приехал. Он не лечился, но пил по утрам холодную воду в Лихтентальской аллее. Мы встречались всякое утро. Он ходил, или, вернее, бродил по лугу зигзагами. Часто он был так задумчив, что я не могла дозваться его, и не хотел гулять со мной, прибирая самые нелепые причины. Он был во всю жизнь мастер на нелепые причины.

В июле месяце он неожиданно предложил собраться вечерком и объявил, что пишет роман под названием «Мертвых душ». Андрей Карамзин, граф Лев Соллогуб, Валериан Платонов собрались на нашу дачу. День простоял знойный, мы уселись, и Гоголь вынул из кармана тетрадку в четвертку и начал первую главу своей бессмертной поэмы. Между тем гром гремел, разразилась одна из самых сильных гроз, какую я запомню. Дождь лил ливмя, с гор потекли потоки. Смиренная Мур, по которой куры ходили посуху, бесилась и рвалась из берегов. Мы были в восторге. Однако Гоголь не кончил второй главы и просил Карамзина довести его до Грабена, где он жил. Дождь начал утихать, и они отправились. После Карамзин сказал, что Николай Васильевич боялся идти один, что на Грабене большие собаки, и он их боится, и не взял своей палки. На Грабене же не оказалось собак, а просто гроза действовала на его слабые нервы. На другой день я его просила прочесть далее, но он решительно отказал и даже просил не просить. Мы уехали осенью из Баден-Бадена, и Гоголь с другими русскими провожали нас до Карлсруэ, где Гоголь ночевал с моим мужем и был болен, страдал желудком и бессонницей. О первой и страшной болезни он не любил говорить. Его спас приезд Боткина, который усадил его полумертвого в дилижанс, и в Глогнице он после двух месяцев, в течение которых он ровно ничего не ел, выпил чашку бульона. Ехали день и ночь, и в Венеции Гоголь был почти здоров, сидел на Пиацетте и грелся итальянским солнцем, не палящим, а ласкающим.

В 1838 году я была в России, потеряла Гоголя из виду и не переписывалась с ним. В 1841 году он явился ко мне в весьма хорошем расположении духа, но о «Мертвых душах» не было и помину. Я узнала, что он был в коротких сношениях с Виельгорскими. Они часто собирались там обедать, и Жуковский называл это «макаронными утехами на бульоне». Николай Васильевич готовил макароны, как у Лепри в Риме: «Масло и пармезан, вот что нужно». В этом же году я получила от него очень длинное письмо, все исполненное слез, почти вопль, в котором жалуется на московскую цензуру. К письму была приложена просьба в форме письма к Государю, в которой он напоминал, что он милостиво оказал ему протекцию на «Ревизора» и велел дирекции заплатить ему четыре тысячи рублей ассигнациями. Я решилась посоветоваться с Михаилом Юрьевичем Виельгорским, он горячо принялся за дело и все устроил с помощью князя Дундукова, который был товарищем министра просвещения графа Уварова. Ни мое письмо, ни письмо Гоголя к Государю не нашлись, они или остались у Виельгорского, или были отосланы автору. «Мертвые души» вышли в свет toto quale (полностью [ит.]), без глупых поправок и вычеркивания цензоров. Весной 42-го года Гоголь приехал в Петербург и остановился у Плетнева. Приходил довольно часто и уже совсем на дружеской ноге. Он тогда сблизился с моим братом Аркадием, изъявил желание прочесть нам отрывки уже отпечатанных «Мертвых душ». У Вяземского он читал разговор двух дам. Никто так не читал, как Гоголь, и свои и чужие произведения. Мы смеялись неумолкаемо. В нем был залог великого актера. Мы смеялись, не подозревая, что смех вызван у него плачем души любящей и скорбящей, которая выбрала орудием своим смех. А отчего душа так или иначе выражает свои чувства, известно одному Богу. Высокий христианин в душе, Гоголь чувствовал, что образец наш – Христос Спаситель – даже не улыбался, а плакал и вздыхал. Потому легко представить, что произошло в его душе, когда он увидел, что Чичиков, Манилов, Собакевич и Ноздрев возбуждают лишь смех или отвращение. «Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всяк полюбит», – задумал он уже тогда. Перед ним уже летали образы почище, поидеальнее. Уленька, Чагранова, Никита, генерал-губернатор, помещик Вороново-Дряново, Платонов, который влюбился в портрет петербургской львицы Чаграновой. Все это в первую пору своей авторской жизни он почувствовал, но до страдальчества оно дошло позже, когда создалась его школа, т. е. реалистическая литература. Его жалобы и стоны вырвались из груди в его «Переписке с друзьями». Эту переписку никто не понял. Она подняла гвалт на всю Русь, потому что Гоголь не был открыт, никто не знает, писал он мне, что «перегорело в моей душе», оно известно только Богу.

В июле месяце я оставалась в Петербурге, и Гоголь предложил прочесть мне новую комедию «Женитьба». После обеда Вяземский, Плетнев, Аркадий, Тютчев – мы сидели в гостиной, и он начал читать в рукописи. Смех был постоянный: Подколесин, сваха, капитан Жевакин, Яичница – все, начиная с фамилий, возбуждали смех. Швейцару приказано было не принимать. Он пропустил князя Михаила Александровича Голицына как короткого знакомого. Тот взошел. К счастию, Гоголь не обратил внимания, продолжал читать и после чтения пошел в кабинет мужа и крепко уснул на диване и проснулся на вечере, потому что у мужа собрались играть в ералаш и преферанс. Он зашел ко мне и сказал: «Там занимаются делом до восьми часов утра, но там ангел-хранитель в синем мундире под сладким лицом генерала Дубельта, следовательно, до драки не дойдет». Голицын не находил слов, чтобы благодарить меня за приятные минуты, которые он провел у меня: «Я читал с восторгом „Мертвые души“ и всегда желал видеть их автора. Подобных минут я не проводил в этом пошлом Петербурге».

Осенью я поехала с братом Аркадием в Италию и остановилась во Флоренции. Неожиданно получила письмо от Гоголя, который писал: «Точно ли вы во Флоренции? Приезжайте скорее в Рим, вы увидите, как будете самой себе благодарны». В генваре брат мой опередил меня в Рим для приискания квартиры. Мы потянулись в собственных экипажах с веттурино. Переночевавши в Romiglione, мы были празднично расположены, погода была великолепная, солнечная и tiède (мягкая [фр.]). Я опустила все окна, выглядывая то в одно окно, то в другое. Наконец мы поравнялись с гробницей Нерона, vetturino (кучер [ит.]) мне крикнул: «Ессо San Pietro, a la destra!» («Вон Святой Петр справа!» [ит.]).

На одну минуту явился купол Св. Петра в сизом тумане. Я начала помышлять о квартире, о помещении детей и еде. Начинало вечереть, мы проехали по знаменитому Ponto Мальво и въехали после пятидневного похода через Porta del Popolo. У чиновника заплатили по десяти франков в догану и потянулись на Корсо, где еще тянулись кареты и коляски римских принчипе и маркизов. В догане мне передали письмо брата, который извещал, что надобно ехать на форо Траяно в palazetto Валентини. Первый этаж был освещен. На лестницу выбежал Николай Васильевич с протянутыми руками и лицом, исполненным радости. «Все готово, – сказал он, – обед вас ожидает. Квартиру эту я нашел, воздух будет хорош. Corso под рукой, а что всего лучше, вы близки от Колизея, форо Боарио». Немного поговоривши, он отправился домой с обещанием прийти на другой день. В самом деле он пришел, спросил бумажку и карандаш и начал писать: «Куда следует понаведываться А.О. и с чего начать». Были во многих местах и кончали Петром. Он взял бумажку с собой и написал: «Петром осталась А.О. довольна». Таким образом он нас возил целую неделю и направлял всегда так, что все кончалось Петром. «Это так следует. На Петра никогда не наглядишься, хотя фасад у него комодом». При входе в Петра Гоголь подкалывал свой сюртук, и эта метаморфоза преобразовывала его во фрак, потому что кустоду приказано было требовать церемонный фрак из уважения к апостолам, папе и Микель-Анджело. Когда мы осмотрели Рим en gros (в общем [фр.]), он стал реже являться ко мне.

У нас был комический слуга Александр, который утром рано находил необходимым сообщать мне все приключения его утра. «Но rincontrato signor Gogol, credo che venir a vedere si, perche passer sulla Piazza del Apostoli» («Я встретил синьора Гоголя, думаю, что он идет сюда, так как шел по Пьяцца дель Апостоли» [ит.]) или говорил, что встретил «il generale» Перовского. Перовского кучера, лакеи и в лавках купцы все звали «il signor generale» («синьор генерал» [ит.]). Он подъехал к таможне и встретил кн. Зинаиду Волконскую. В Неаполе их высадили в догане. Княгиня Волконская дала таможенным чиновникам несколько байок, а Перовский десять франков. Вдруг он видит, что таможенный люд строится в шеренгу, и думал, что они обиделись. Напротив, они с уважением поклонились и сказали: «Signor generale, l’administrazia della Dogana voi ringrazia sur tante bontà que generosità e della avara una principessa a dato solamente quclehe baiochi» («Синьор генерал, администрация таможни благодарит вас за такую доброту и щедрость, а скупая княгиня дала только несколько байок» [ит.]). Перовский провел однажды целый год в Неаполе, с восхищением рассказывал мне о Сорренто, Пестуме и Капри. Я и без того хотела туда ехать.

Мы выехали рано весной на Понтийские болота, в которых купаются великолепные буйволы и кормятся желтыми цветами четимеры. Другая дорога гориста, идет на Арильяну и параллельна с болотами. Мы завтракали в Terracino, некогда притоне brigante (разбойников [ит.]), потом остановились в Mala di Gaeta, в одном из прелестнейших уголков света. В Капуе встретили прокаженного и остановились в гостинице на Chiaja. Итальянцы делали Corso, и два часа были так скучны, что меня одолели. Меня остановила меньшая дочь моя Надя, как ни старалась я ее будить, она крепко заснула и в Неаполе спала без просыпу. Перовский мне сказал, что она заразилась понтийской лихорадкой, и побежал за аллопатом доктором Романья. Он меня успокоил, и через три дня она была совсем здорова, и мы поехали в Сорренто и остановились в прекрасной гостинице на берегу моря. Против нас стоял остров Капри, который обливали синие волны моря. С восхождением солнца я уже сидела у растворенного окна. Женщины чудной красоты в живописных костюмах несли на голове огромные кувшины или амфоры, полные воды. В Пестум я не попала и вернулась на Кайо. Из Неаполя я поехала на крошечном пароходе французской компании. Уже в порту лодка сильно качалась, мальчишки пели и плясали салтареллу. Днем поднялся сильный ветер, кареты привязывали постоянно. Ночью разразилась буря, которая заливала пароход. Капитан Arnoud и рулевой были привязаны, по пароходу рыскал кельнер с лоханками и стаканами, подходил к каюте, где я лежала с Олей, которую беспрестанно покрывала. Она спала крепким сном, Соня и Надя лежали с няней внизу в каюте. Соня заснула над лоханкой, а няня говорила: «Охота вам была запрудить море русскими телами»; призывала всех святых, приговаривая: «Кто по морю не плавал, еще Богу не молился». По лестнице меня вел полковник папских войск Затер. Он сопровождал мою знакомую, графиню Пурталес. Кельнер меня успокаивал странным образом: «J’ai vu périr „Pallad“ et „La Semiramide“ près de Marseille et me voilà cependant». «Et comme sauve t’on les naufragés?» – «Pardieu, on les attache sur une planche et puis, nos amis, faites que vous pourrez, mangez que vous pouvez et puis mourrez de faim sur un rocher» («Я видел гибель „Паллады“ и „Семирамиды“ у Марселя, и, однако, я цел». – «А как спасают потерпевших крушение?» – «Черт возьми, их привязывают к доске, а потом, друзья мои, делайте, что хотите, ешьте, что можете, или умирайте с голоду на скале» [фр.]). К утру ветер стал утихать, и мы вошли с трудом в миниатюрный порт Чивита-Веккиа. Нас бросили в лодки, и, наконец, мы ступили на благословенную твердую землю. М-llе Овербек уже рвало кровью. Я послала за доктором и на другой день долго хлопотала об лошадях, чтобы засветло приехать в Рим. В Остии, описанной так прекрасно Плинием Меньшим, мы обедали. От древнего великолепия остался кругленький пруд, в котором гармонично квакали лягушки. Я, как Анна Иоанновна царица, люблю кваканье этих зеленых зверей. Известно, что она развела их в любимом своем загородном доме и по вечерам садилась с Бироном, чтобы вдвоем наслаждаться этим концертом. Начинало вечереть, где-то на пригорке лошади стали: ни тпру ни ну. Курьер мне сказал: «Нечего делать, я отпрягу ваших лошадей, и кучер останется с вами». – «Вот те на!» Няня, моя девушка и Надя, мы сидели час. Вдруг является кавалер в круглой шляпе, плаще и подъезжает к нам шагом. Словом, совершенный brigante. Я уже готовилась сказать ему: «Prende tutte, ma lasciate noi viverc» («Возьмите все, но пощадите нас» [ит.]), но он учтиво поклонился и сказал: «Non avete paura» («Не бойтесь» [ит.]). К полночи мы были y Porta del Borgo, vicina al Vaticano (Порта дель Борго рядом с Ватиканом [ит.]). Тут осмотрели пантакарты и велели ехать в догану. Там оставили наши экипажи на дворе, и эти бестии продержали нас более часа, несмотря на то что содрали по две скуди с экипажа. Наконец мы приехали на Piazza del Popolo в два часа ночи и подъехали в гостиницу m-me Milici, где нас ожидал чай и жареная курица. После улеглись с намерением встать рано утром, чтобы засветло ехать во Флоренцию.

Дорога между Римом и Флоренцией была небезопасна, и курьер предложил мне взять двоих провожатых с заряженными ружьями и пистолетами. Утром он объявил, что распорядился насчет жандармов, но что нам нельзя достать лошадей до часу, потому что граф Браницкий едет в девяти экипажах, и все в четыре лошади. Нечего было делать, мы поехали проститься с Петром и с Дашковыми, которые еще запоздали в Риме. В час мы тронулись и приехали поздно в Радикафали. Это перевал в Тоскану, где кончаются опасности. Радикафальская станция на самой вершине горы, оттуда вид на юг и на север прекрасный, но пустынный и угрюмый. Дети проголодались, но тут ничего не могли достать. Я спросила девку, нет ли купить молока. «Ma dove, – отвечала мне нечесаная, грязная девка, – câpre sono nella montagna» («но откуда… козы в горах» [ит.]). Дети заснули, и в час мы были в Сиене в узкой улице и темной гостинице. Спросили обедать и сели за стол, Соня против меня и m-lle Овербек завязывала ее салфетку. Я ей сказала: «Заприте дверь». Она вернулась, и лицо ее изменилось. После скверного обеда all’uso di Francia (на французский лад [ит.]), прилаживания итальянских слуг к их подлейшему обеду мы поспешили в соборную церковь академии, украшенную историческими картинами Пинтуриккио, смотрели, как юноши играли в Palle (мяч [ит.]), и пришли домой в три часа. Нянька Нади меня встретила с тревожным лицом и сказала, что ребенок играл с мячиком, ударил себя в глаз, что она мыла глаз, но Надя все повторяла: «Не могу открыть дазок». Я приказала курьеру заказать лошадей в восемь часов, позвать доктора и пошла в свою спальню. Моя девушка предложила мне лечь на одну из высоких итальянских кроватей, а я легла на свою походную, зажгла свечу и читала Евангелие, как вдруг что-то мелькнуло передо мной. Я думала, что это обман зрения или бабочка, а может быть, летучая мышь, которая забралась под занавески, и взглянула на зеркало и там увидела как будто движущуюся тень. Вскочила с кровати, пошла в детскую комнату и просила m-lle Овербек перенести мою кровать в их комнату. Заснула очень крепко. Доктор уже осмотрел глаз, сказал, что она тронула нерв своих век и что я могу спокойно ехать в Ливорно. На половине дороги m-lle Овербек сказала мне: «Я нашла способ открыть этот глаз». Подали холодной воды, старшие сестры вымыли лицо и руки, а Наде сказали, что ей не велел доктор мыться холодной водой. Тут пошли капризы, даже колотушки. Ей долго отказывали, но, наконец, позволили, и она с радостью объявила: «И я открыла дазок». Ровно в три часа приехали в Ливорно, где детей занимали колодники, которые летом работали в порте в желтых и красных куртках с страшными словами на спине homicida, parricida (убийца, отцеубийца [ит.]) и проч. Перовский пришел, и тогда я спросила m-lle Овербек, что нам явилось в Сиене. «Я видела почти прозрачную фигуру, которая склоняла голову на правую сторону», а m-lle Овербек сказала: «А я так встретила его глаза. Они были впалы и горели каким-то дьяволическим взором, полным насмешки». Конечно, Перовский смеялся и говорил, что это бабьи сказки. Детям мы ничего не сказали. В Бадене приехала belle-soeur (невестка [фр.]) m-lle Овербек, и мы говорили о сиенском случае. Оля вбежала, мы замолчали, а она сказала: «I know about what you speak. About what, yes, I know: it is about Sienna» («Я знаю, о чем вы говорите. Да, я знаю о чем: о Сиене» [англ.]). Значит, ребенок понимал все наше беспокойство.

Мы совершили тогда самое странное путешествие. Перовский советовал не делать крюков в Италии, а ехать просто по протоптанным дорогам, где можно не умирать с голода без лошадей. Я хотела du pittoresque (живописного [фр.]) и поехала на Buchetto, где местоположение восхитительно. Мы ехали шагом, впрягая иногда волов. Эти два четвероногие не ссорились с лошадьми и дружно шли на гору и с горы. В Buchetto не нашлось трех яиц, и нам сказали, что в лесу есть bruchiate (каштаны [ит.]). Мы сели под деревом и ели сырые каштаны. Наконец, на одной станции добыли кусок сыру и хлеб, поделились и приехали в Пиаченцу, где женщины носят странную прическу, заплетают косу в девять плеток, ставят их короной и прикалывают длинными серебряными булавками. Они чешутся по субботам; легко себе представить, что гнездится в их черных волосах. Тут тоже запаслись сыром и хлебом и к вечеру приехали в Парму, где знаменитый Corregio писал своих ангелов. После Рафаэля это все de la petite bière (пустяки [фр.]), замечателен только его белый колорит. В Парме доживала свой век герцогиня Пармская, которая была гораздо счастливее со своим вторым мужем, графом Нейпперг, чем с великим страдальцем острова Св. Елены. Она каталась в коляске с огромным зеленым веером, как и прочие дамы. Это единственный город, где господствует веер. Потом мы поехали в Германию, по Splügen, как легчайший переезд. Дорога была опасна и вместе безопасна. Via Mala была построена Наполеоном. Под горой мы ночевали. В Шплюгене всего один дом с двумя рамами и натопленный зелеными изразцовыми печами. Via Mala почти доходит до Вагуца, где мы ночевали и прозябли порядком. А потом мало-помалу горы уступили место холмам, покрытым прекрасным лесом.

В Бадене мы поселились в знакомом доме старухи Дурхгольц, взяли кухарку, одним словом, зажили домком. Я поехала к Жуковским в Эмс, разминулась с Гоголем, и он приехал в Баден. Он из Греффенберга туда приехал, не заезжая к Жуковскому. Он писал мне: «Каша без масла не совсем хорошо лезет в горло, но Баден без вас просто невозможен. Я нахожу одно утешение. Надежда Николаевна вышла ко мне вся завитая. Мы бросились друг к другу в объятия, крепко поцеловались, но она вспомнила, что не все совершила, и, взяв мою руку, сказала: „Николай Васильевич, поцелуйте ручку!“, так что со временем она будет хоча и не кокетка, но модница и щеголиха». Она была прелестный ребенок, все говорила, как попугай, после старших сестер. В Риме она восхищала Перовского. Повторяла всем, как Перовский меня любит и Август тоже. Перовский говорил: «Она всех умнее. Вы все ездите смотреть развалины, колонны и ворота всяких римских подлецов. Она даже из окна любуется Траянской колонной по-своему и считает кошек». Она не могла произносить «кошки» и говорила «тоськи». За обедом ей подали шпинат с гвоздичным орехом, она при Перовском сказала: «Надежда Станна, я не могу кушать спинат с олёхами и помпот тоже с олёхами». Она в Риме начала у Гоголя просить «вучку». Он закрывал ее какой-нибудь книжкой, она сердилась: «Я не хочу читать, а пожалуйте вучку». – «Зачем вы меня принимаете за священника?» Кончалось это все брыканьем ее кривых ног, слезами, и нянька ее уносила из гостиной. Один раз она меня очень рассмешила, сказав мне: «Мама, помнишь, как ты очень обижала нас между Римом и Флоренцией?» Я рассмеялась. Она рассердилась и сказала: «Тебе смешно, а ведь это очень больно». Она любила рассказывать всякий вздор очень серьезно своей няне. Когда мы ехали из Фонтенбло в Париж, она мне сказала: «Хочешь, я тебе расскажу про нови короля?» Я ей отвечала: «Ну, нет, я тебе расскажу про этого короля».

Никто не знал Рим так хорошо, как Гоголь. Не было итальянского историка или хроники, которую он не прочел. Все, что относится до исторического развития, искусства, даже современности итальянской, все было ему известно, как-то особенно обрисовался для него весь быт этой страны, которая тревожила и его молодое воображение. Он ее нежно любил. В ней его душе яснее виделась Россия, в которой описывал грустных героев 1-го тома, и отечество озарялось для него радужно и утешительно. Он сам мне говорил, что в Риме, в одном Риме он мог глядеть прямо в глаза всему грустному и безотрадному и не испытывать тоски и томления. Изредка тревожили его старые знакомые: нервы, но в мою бытность я постоянно видела его бодрым и оживленным. И точно, в Риме есть что-то примиряющее человека с человечеством. Слава языческого мира погребена там великолепно, на ее развалинах воздвигся Рим христианский, который сначала облекся в смирение в лице грустных и молчаливых отшельников катакомбов, но впоследствии веков заразился гордостию своих предков и начал спогребаться с Древним Римом. Развалина материальная, развалина духовная – вот что был Рим в 40-х годах, но над ним все то же голубое небо, то же яркое солнце, та же синяя ночь с миллионами звезд, тот же благорастворенный воздух, не тревожный, как в Неаполе, а, напротив, успокаивающий и убаюкивающий. Истинные красоты природы не примиряют ли нас с человечеством? Останемся благодарны Провидению, которое позволяет каждому принести плод во время свое, и, гуляя по развалинам, убеждаешься без скорби и горести, что народы, царства, как и всякая личность, преходящи. Рим всегда казался каким-то всемирным музеумом, в котором каждый камень гласит об историческом, назидательном событии, но уже не имеет никакого значения в настоящем, и вот почему в Риме не грустно, а отрадно. Николаю Васильевичу Рим, как художнику, говорил особенным языком. Это сильно чувствуется в его отрывке «Рим». St.-Beuve встретил его на пароходе, когда после смерти Иосифа Виельгорского они ехали в Марсель навстречу бедной матери. St.-Beuve говорил, что ни один путешественник не делал таких точных и вместе оригинальных наблюдений. Особенно поразили его знания Гоголя о трастевериянах и собрании нескольких песен, почти никому не известных (позже я узнала от Грегоровиуса, что есть античная напечатанная литература римлян). Едва ли сами жители города знают, что трастеверияне никогда не сливались с ними, что у них свой язык, или patois (просторечие [фр.]). Заметив, что Гоголь так хорошо знал то, что относилось к языческой древности, я его мучила, чтобы узнать поболее. Он мне советовал читать Тацита. Я все его спрашивала, что такое история; карты, планы, Nybby, Canina, Peronezi лежали на нашем столе, все беспрестанно перечитывалось. Мне хотелось перенестись в эту историческую даль. Что таилось в этом Нероне? И я часто к нему приставала.

Однажды, гуляя в Колизее, я ему сказала; «А как вы думаете, где сидел Нерон? Вы должны это знать. И как он сюда являлся: пеший, или в колеснице, или на носилках?» Гоголь рассердился и сказал: «Да вы зачем пристаете ко мне с этим подлецом? Вы, кажется, воображаете, что я жил в то время, воображаете, что я хорошо знаю историю, – совсем нет. Историю еще никто не писал так, чтобы живо обрисовался народ или личности. Вот один Муратори понял, как описать народ, у одного его слышится связь, весь быт народа и его связь с землею, на которой он живет». Потом он продолжал разговор об истории и советовал читать Cantu «Историю республики» и прибавил: «Histoire universelle» Боссюэта превосходна, но написана только с духовной стороны, в ней не видна свобода человека, которому Создатель предоставил действовать хорошо или дурно. Он был римский католик. Guizot хорошо написал «Histoire des révolutions», но то слишком феодально, а то с революционной точки зрения. Надобно бы найти середину и написать ярче, рельефнее. Я всегда думал написать географию. В этой предполагаемой географии можно было бы видеть, как писать историю. Но об этом после, друг мой, я заврался по привычке передавать вам все мои бредни. Между прочим, я скажу вам, что мерзавец Нерон являлся в Колизей в свою ложу в золотом венке, в красной хламиде и золоченых сандалиях. Он был высокого роста, очень красив и талантлив, пел и аккомпанировал себе на лире. Вы видели его статую в Ватикане, она изваяна с натуры. Но не часто и не долго он говорил. Обыкновенно шел один поодаль от нас, поднимал камушки, срывал травки или размахивал руками, попадал на кусты, на деревья, ложился навзничь и говорил: «Забудем все, посмотрите на это небо!» – и долго задумчиво, но как-то вяло глазел на этот голубой свод, безоблачный и ласкающий.

Одним утром он явился в праздничном костюме, с праздничным лицом. «Я хочу сделать вам сюрприз, мы сегодня пойдем в купол Петра». У него была серая шляпа, светло-голубой жилет и малиновые панталоны, точно малина со сливками. Мы рассмеялись. «Что вы смеетесь? Ведь на Пасху, Рождество я всегда так хожу и пью после постов кофий с густыми сливками. Это так следует». Я ему сказала: «А перчатки?» – «Перчатки, – отвечал он, – я прежде им верил и покупал их на Пиацца Мадама, но давно разочаровался на этот счет и с ними простился». Ну, мы дошли наконец до самого купола, где читали надписи. Видели, что Лазарь Якимович Лазарев удостоил бессмертный купол своим посещением, прочли надпись Государя Николая Павловича: «Я здесь молился о дорогой России» – и вернулись очень усталые домой. Гоголь сказал нам, что карниз Петра так широк, что четвероместная карета могла свободно ехать по нем. «Вообразите, какую штуку мы удрали с Жуковским, обошли весь карниз. Теперь у меня пот выступает, когда я вспомню наше пешее похождение, вот какой подлец я сделался. Аркадий Осипович, не угодно ли вам пройтись?» – «Нет, я попробовал на Александровской колонне и закаялся навеки». Мы посетили San Clemente, где он нас поставил в углу, велел закрыть глаза и потом сказал: «Посмотрите». Перед нами предстала знаменитая статуя Моисея, Микель-Анджело. Борода почти до ног и рога на голове. Точно он прожил века и глядел в нескончаемое будущее. Потом видела Scala sancta, народ набожно, молча, поднимался, затем перед нами таинственная личность этого избранника Божия, создателя закона, до малейших подробностей указывающего человеку чисто-начисто как нравственные, так и материальные признаки, который за непослушание лишился радости перейти через Иордан и видеть землю обетованную. В Латеране мы осмотрели гробницы пап и принсипе. Сколько нехристианской гордости в эпитафиях! С паперти по правую сторону возвышалась скромная церковь San Giovanni in Jerusalemo, перед ней простиралось зеленое поле, по левую Pietro nelle Catones. Ходили на Monte Testaccio и осмотрели погорелые останки этой древней и великолепной церкви San Paulo Fuori le Mura. J. Robert написал сцену этого бедствия: два монаха с выражением ужаса проходят среди падающих камней и бревен. На Monte Testaccio под рукой San Paulo Fuori le Mura составляют настоящую гору битых посуд, в которых жгли трупы рабов. Патрициев сжигали, но их пепел хранился в колумбариях с надписью каждого. Эти колумбарии и теперь посещаются любопытными. Мы были в одном из них и видели урны, в которых сохранялись эти бренные останки. Даже под носом без стыда унесли урну и лампадку. Мы посетили Santo Onufrio, где похоронен Тассо, но кипариса уже не стало. Гоголь говорил, что вид оттуда с террасы прекрасный, и были ясно видны пять таких дерев. Это только détail (частности [фр.]), но для художника все идет в дело. Ездили часто в Villa Madama, где прелестная «Галатея» Рафаэля и история Психеи. Сама Villa строена по плану Рафаэля. И он, подобно Микель-Анджело, соединил все искусства. Купидоны «Галатеи» точно живые летают над широкой бездной, кто со стрелой, кто с луком. Гоголь говорил: «Этот итальянец так даровит, что ему все удается». В Сикстинской капелле мы с ним любовались картиной Страшного суда. Одного грешника тянуло то к небу, то в ад. Видны были усилия испытания. Вверху улыбались ему ангелы, а внизу встречали его чертенята со скрежетанием зубов. «Тут история тайн души, – говорил Гоголь. – Всякий из нас раз сто на дню то подлец, то ангел». После поездок мы заходили в San Agostino и восхищались сибиллами Рафаэля и рядом с церковью покупали макароны, масло и пармезан. Гоголь сам варил макароны, на это у Лепри всего пять минут берет, и это блюдо съедалось с удовольствием. В Риме трудно было достать хорошее мясо, и телятина считалась какой-то délicatesse. Австрийский посол дал мне обед, и графиня Шпеер мне сказала: «Il a fait de grands frais pour vous; nous aurons du veau rôti et de la salade» («Он очень потратился на вас; у нас будет жареная телятина и салат» [фр.]). Мне кажется, что было лучше, чем теперешнее довольствие. Мы с ним, Перовским и Ханыковым были в Тиволи, любовались кипарисами Траяновых времен, остатками храмов с каскадами, которые падали в маленькое озеро, на котором плавали белые цветы, называемые drum, и cicerone сказал мне: «Vede, Signora, tutti nascie». – «Credevo che sono fiori del Papa». – «No, Signora, fiori del Papa si chiamano parce parcini» («Посмотрите, синьора, все нарождаются». – «Думаю, что это папские цветы». – «Нет, синьора, папские цветы назваются parce parcini» [ит.]). В Риме все или del Papa, или all’uso di Francia. Одно, кажется, варенье у Spielman’a называется dolce del Papa (папское сладское [ит.]). У Шпильмана делали для англичан muffins ét toaster bread (горячую сдобу и поджареный хлеб [англ.]). Великая Княгиня Мария Николаевна с герцогом Лейхтенбергским жили у нашего посланника Потемкина. Он был женат на англичанке. Она была красивая, статная, как заводский конь, но не имела ни малейшего понятия об общежитии, беспрестанно манкировала Великую Княгиню, а нас, русских, ни в грош не ставила. Но мы, помимо ее, знакомились и делали себе положение в свете. Тогда была княгиня Белосельская в Риме и задавала ужасный тон. Великая Княгиня ее никогда не звала на вечера. Мои дети всякий день играли со старшей ее дочерью, потому что Марусю еще носили на руках. Адина не была хороша, но была преострый и милый ребенок. Она умерла в Петербурге на четвертом году. Вечером мы играли у Великой Княгини в вист и преферанс: герцог, Матвей Юрьевич Виельгорский и я. Всякий вечер проводил там герцог Фридрих Саксен-Руссентальский. Он был свеж и хорош.

Гоголь оставил Рим с Языковым прежде меня. Из Неаполя я поехала, как выше сказано, в Баден-Баден, это первое отечество русских в Германии. Гоголь очутился там и писал мне комическое письмо вышеприведенное. Там была тогда Великая Княгиня Елена Павловна, Великий Князь, Свистуновы, Толстая с мужем, Васенька Шереметев, красавец m-r Lee с графиней Гацфельд, которую я знала в Берлине, но по причине ее скандальной жизни ее уже никто не принимал. Николай Киселев жил рядом с нами в rez de chaussée (нижнем этаже [фр.]), над ним Платонов, напротив них Клеопатра Трубецкая с графом Беарном, которого мы звали Бубновым Валетом. В картах он называется Hector de Béarn, comte de Galiard. Он имел право на этот титул и носил его в самом деле. Гоголь задумал читать мне «Илиаду», которая мне страшно надоедала, что он и сообщил Жуковскому. «Последний в записочке из Эмса написал мне: „Правда ли, что вы даже на „Илиаду“ топаете ногами?“ Гоголь обедал у меня и говорил: „Я ходил в „Hôtel d’Angleterre“, где лучший стол, но мне надоели немцы, которые с грациями поедают всякую жвачку кримскильдам“».

Великая Княгиня Елена Павловна вздумала выдать свою старшую дочь Марью Михайловну за будущего герцога Баденского. Отказано было Брауншвейгскому и другим. Все представлялись ей. Я спросила Николая Васильевича: «Когда же вы подколете ваш сюртук и пойдете к ней?» – «Нет, пусть прежде представится Балинский, а потом уже я, и какая у него аристократическая физиономия». Балинский был мой курьер, родом из Курляндии. Однажды в 2 часа пришли меня звать к обеду к ней. Я наскоро оделась и поехала в наемном дилижансе на дачу Герца, где она жила. В гостиной я заметила тревогу в ее штате, и бедная княгиня Львова мне объявила, что герцогиня Баденская будет обедать и мне места нет. «А где, сударыня, прикажете мне искать обед? У меня уже все отобедали». Тут пришел Великий Князь, я ему сказала: «Прошу объявить Великой Княгине, что я остаюсь за обедом вашей супруги, которая только и знает, как бы русских топтать в грязь» – и преспокойно осталась в приемной. Дверь отворилась, и она вошла с герцогиней. У Аленки лицо покривилось, а герцогиня, протянув мне руку, сказала: «C’est mal d’oublier ses amis» («Нехорошо забывать своих друзей» [фр.]), посадила меня возле себя; лицо Великой Княгини прояснилось, она уже видела меня своей помощницей и свахой. Эта свадьба не состоялась по двум причинам. Красивый юноша, вкусивший слишком рано жизнь в развратной Вене, окончил жизнь размягчением мозга. Его приезд праздновался с торжеством. В Бадене выстроили ворота, украшенные зеленью и красивым миткалем, и везде надпись: «Свобода в конституции». Великий Князь сказал: «Il n’y a pas de constitution sans liberté» («Не бывает конституции без свободы» [фр.]).

Герцог уже жил особняком от жены. Он дал праздник Великой Княгине, и мы были приглашены. Там была, однако, фрейлина герцогини в коротеньком черном платье, толстые ляжки ее так и вертелись с толстым камергером, а волосы, причесанные à l’enfant (по-детски [фр.]), разлетались во все стороны. Вдруг замолчала музыка, и все рассмеялись, потому что толстый камергер и его дама нашли нужным довертеться до своего места без музыки. Первый камердинер подошел с подносом, на котором стоял одинокий бокал, и пошел неспешным шагом к Великой Княгине. Герцог и Гугорт, видимо, были в восхищении от своей выдумки. Это все происходило в Егергаузе. Лев Нарышкин мне сказал: «Дураки, хвалятся, что это все им принадлежит; у меня на Волге гораздо более земли, но она лежит даром. Рубль с десятины, все-таки пятьдесят тысяч десятин дают пятьдесят тысяч рублей». Думали уважить Великого Князя и запретили Мицкевичу ехать в Баден, что рассердило Великого Князя. Он мне сказал: «Что мне за нужда, что Мицкевич будет в Бадене, не съест же он меня!» Гоголь к нему поехал в Карлсруэ. Вернувшись, он мне сказал, что Мицкевич постарел, вспоминает свое пребывание в Петербурге с чувством благодарности к Пушкину, Вяземскому и всей литературной братии. Он приехал в Баден, где нашел Александра Ивановича Тургенева. Этот смехотвор чуть не утонул в Муре и выкупал мой чай, присланный Жучком: «Примите его от Гоголя в знак дружбы и уважения вашего Быка, Бычка, Васеньки Жуковского».

Гоголь меня все расспрашивал о русских и знакомых мне французах. Иногда ходил в «Hôtel d’Angleterre» обедать и потом таскался на террасе и на рулетке. Со свойственной способностью все замечать, он узнал княгиню Бетюн. «Ну, – сказал он мне, – я узнал из вашего описания княгиню Бетюн, и это просто Бетюнище. Она спрашивала каждого блюда два раза и выпила досуха две бутылки кислого рейнского». С террасы он принес целый короб новостей: кто прячется за кустами, кто амурится без зазрения совести, кто проиграл, кто выиграл, и «гаже всех ведут себя наши соотечественники и соотечественницы, исключая вас, князя и княгини Мещерской». Тогда случился веревкинский скандал, который кончился страшным репримандом. Баденская официя порицала герцогиню за ее связь с жидом Герцом. Веревкин заступился, замахнулся на Голера, даже на Зама, и условились драться на дуэли из пистолетов. Весь Баден смутился точно как от нравственного землетрясения. Дуэль происходила в Раштоне на шпагах. Увы, оба дуэлянта лишились жизни. Веревкин наповал, а офицер баденский мучился три дня и умер как христианин. Монго Столыпин, друг бедного Веревкина, был его секундантом и привез его тело в крытой коляске. Все бродили по аллеям и видели этот крытый экипаж, который был отослан с поручением, что все гостиницы условились не принимать это несчастное тело. Более всех кричал и размахивал руками граф Гурьев. Выписали священника из Стутгардта, его похоронили по обряду нашей церкви. Мы все, кроме Гурьева, присутствовали при этих похоронах. Оплакивали эту кончину и завалили эту бедную, теперь забытую, могилу цветами. По несчастью, Александр Трубецкой много тут сплетничал, все могло устроиться. Он вызвал пощечину Веревкина, и после этого дуэль сделалась необходимой. Великого Князя это происшествие очень огорчило, и он уехал в Киссинген с князем Ильей Андреевичем Долгоруким и полковником Философовым. Толстой его опередил для заготовления приличного помещения. В Киссингене он получил письмо от Гендрикова, который сообщал, что милая жена Пашенька умерла. Я тотчас ему написала, зная, что эта смерть была большим огорчением для его любящего сердца. Он отвечал, что ожидал моего сочувствия и был уверен, что, зная Пашу, я оценила его потерю. Великая Княгиня не могла терпеть меня, потому что догадывалась, что он поверял мне тайны своего сердца.

Гоголь уехал во Франкфурт. В Кобленце с ним был странный случай. Вечером он выставил сапоги, потому что рано утром пароход выходил в 6 часов. Проснувшись, Гоголь слышит, что все кричат: «Sie haben es gemacht» («Вы это сделали» [нем.]), высовывается, решается высунуть свой длинный нос. Тут все немцы хором закричали: «Er, er hat es gemacht» («Он, он это сделал» [нем.]). Вот что случилось. Один господин сунул ногу в сапог, и, о ужас, сапог до половины был полон золотой размазней, он закричал. Один за другим все любопытные высунули свои носы, и он всех огулом обвинил в неожиданной катастрофе. На пароходе вместо дружеских отношений все друг на друга косились.

В Страсбурге я должна была проститься с Балинским. Уже в Бадене, когда производилось привязывание кофров и ящиков, я заметила, что Балинский вовсе не сведущ в этом искусстве, отправилась в «Hôtel d’Angleterre», и мне очень рекомендовали Charles, немца. Балинский, всегда смиренный, принял с достоинством и объявил мне, что идет за полицией. Полиция пришла и произвела все согласно достоинству de la grande nation (великой нации [фр.]). Балинскому приказано было возвратить мне 50 франков, я хотела ему оставить эти деньги, но он с чувством истинного достоинства unsern Baltischen provinzen (наших балтийских губерний [нем.]) их не принял; то я вручила их полиции для раздачи бедным, предложила полицейским 10 франков за производство procès-verbal (протокола [фр.]), но они отвечали, что французская полиция не унижает себя неправильными доходами. Балинскому было сделано внушение быть осторожнее и учтивее. Он уселся в дилижанс, а мы в своих экипажах отправились в Ниццу и поселились на зиму у Croix de marbre (Мраморного креста [фр.]) в доме Masclet. Масклет давно жил в России, и русские охотно у него останавливались. Виельгорские жили в доме Paradis, и Гоголь у них жил. Утром он всегда гулял с Михаилом Михайловичем и Анной Михайловной, обедал то у них, то у меня. «Насчет десерта вы не беспокойтесь, – говорил он, – я распоряжусь» – и приносил фрукты в сахаре. Кухарка пела во все горло; «M-r Gogo, m-r Flogo, des raviols, des raviols et de la salade du Père Français» («Г. Гого, г. Флого, редиски, редиски и французский салат» [фр.]). После обеда Николай Васильевич вытаскивал тетрадку и читал отрывки из Отцов Церкви. Он особенно любил Григория Нисского и высказался следующими словами: «Искусство он понял, но разум искусства не понял».

Он написал мне 9 псалмов, и я должна была ему повторять урок так безошибочно, чтобы не запинаться. «Нет, нет, дурно, – говорил он иногда, – вас следует наказать в угол». Эти псалмы писаны хорошим почерком, и я их берегу с его письмами, как сокровища. Он нам читал в Ницце у старухи графини Соллогуб «Тараса Бульбу».

Не раз вздыхал он о бедной Софье Михайловне и говорил: «Ничто не может быть ужаснее, как когда чувство встречается с черствым бесчувствием». Сцены между Софьей Михайловной и старой графиней были самые комические. Однажды она ей выговаривала, что у нее шляпы дурны. Софья очень хорошо отвечала, что у нее денег нет и она еще должна за эту шляпку marchande de mode (модистке [фр.]). «Экая беда, – ответ был, – tu ne retienne pas la salaire de l’ouvrier» («А ты не задерживай заработок работника» [фр.]). Владимир Александрович то и дело, что таскался в Меран волочиться за Duchesse d’Istrie, которая была еще очень хороша и весьма свободного обращения. Бедная Софья Михайловна все терпела молча, читала Библию и занималась детьми. Раз она мне сказала: «On dit que l’amour est aveugle; ce n’est pas vrai, mais il est indulgent et pardonne tout en voyant tout, en devinant tout» («Говорят, любовь слепа; это неправда: она снисходительна и все прощает, все видя и обо всем догадываясь» [фр.]).

Из Ниццы все потащились на север, я говела в Париже, Гоголь в Дармштадте. Мы съехались во Франкфурте. Он жил в Саксенгаузене y Жуковского, a я в «Hôtel de Russie», на Цейле. Несчастный сумасшедший Викулин в «Hôtel de Rome». Жуковский посещал Викулина всякий день, платил в гостинице и приставил к нему человека. Викулин пил, чтобы заглушить приступы своей болезни, и тем еще более раздражил свои нервы. После визита в «Hôtel de Rome» Жуковский приходил ко мне и рассказывал все старые, мне известные анекдоты. В особенности он любил происшествие Jean Paul Richter у герцога Кобургского. «Знаем, знаем», – говорили мы. Гоголь грозил ему пальцем и говорил: «А что скажет Елисавета Евграфовна, когда я скажу, какие гадости вы рассказываете?» Жену Жуковского приводило в негодование, когда он врал этот вздор.

Я разбирала свои вещи и нашла, что мой portefeuille, capo d’ôpera (портфель, образцовое произведение [фр.]) английского магазина, был слишком велик, и, купив себе новый, маленький, у жида на Цейле, предложила Гоголю получить мой в наследство. «Вы пишете, а в нем помещается две дести бумаги, чернильница, перья, маленький туалетный прибор и место для ваших капиталов». «Ну, все-таки посмотрим этот пресловутый portefeuille». Рассмотрев с большим вниманием, он мне сказал: «Да это просто подлец, куда мне с ним возиться». Я сказала: «Ну, так я кельнеру его подарю, а он его продаст этому же жиду, а тот всунет русскому втридорога». – «Ну нет! Кельнеру грешно дарить товар английского искусства, а вы лучше подарите его в верные руки и дайте Жуковскому: он охотник на всякую дрянь». Я так и сделала, и Жуковский унес его с благодарностью. Гоголь говорил мне: «У меня чемодан набит, и я даже намереваюсь вам сделать подарок». Тут пошли догадки. Я спросила: «Не лампа ли?» – «Вот еще что! Стану я таскать с собой лампу. Нет, мой сюрприз будет почище» – и принес мне единственную акварель Иванова. Сцена из римской жизни. Купец показывает невесте и ее матери запястье и коралловые украшения. Плотный купец в долгополом гороховом сюртуке, сзади даже отгадывается выражение его лица. Невеста опустила руки и смотрит смиренно, трастеверянин длинного роста, он выглядит глуповато, он в ботфортах с накинутым черным плащом. Писано широкой кистью и élégamment (изящно [фр.]). Кажется, он не накладывал краски для эффекту. Я подарила эту акварель Великой Княгине Марии Николаевне, она очень обрадовалась и сказала: «Это будет мой подарок Саше. У Государя есть альбом с произведениями лучших акварелистов, но эта всех лучше, и ему, главное, будет приятно, что это русская акварель». Я очень рада, что так распорядилась. У меня могла ее украсть моя дочь Ольга Николаевна: она все забирает, бережет, после не отдает. У нее ведь альбом со стихами Пушкина, Вяземского, Плетнева, графини Ростопчиной и Лермонтова. Меня в Калуге очень рассердил священник Петр Степанович, уроженец владимирский, который мне сказал: «Вас в Калуге боятся, потому что Лермонтов вам писал: „Но, молча, вы глядите строго“» и т. д.

Из Франкфурта Гоголь поехал в Москву, а за ним и я поехала в Питер, и началась наша переписка. Летом я жила в городе, потому что у детей была скарлатина. Петр Петрович приехал погостить у нас и все рассматривал с своим камердинером Павлом, которого он звал Панькой. Человек был честный и прекрасный и умер скоропостижно, что огорчило старика несказанно. Он отвез его тело в Москву, похоронил его у самой церкви в Картунове, отпустил его семейство на волю, дал им землю, деньги, чтобы завестись домиком, и подарил им две коровы и лошадь. Они были сторожами церкви и гробницы любимого старшего сына. Чтобы развлечь дядю, мы приглашали Вяземского, Виельгорских и Баско обедать. У нас жила немка мамзель Кайзер, настоящая ворона с вечно раскрытым ртом. Баско уселся возле нее, и она сделалась жертвой его шуток. Подали апельсины, она уже начала чистить свой, как он очутился на люстре. После обеда мы повели его в детскую, где он делал ventriloque (чревовещание [фр.]): в нем то сыпался сор, то валились камни. Петр Петрович – большое дитя, и дети очень забавлялись. Баско в самом деле был самый искусный штукарь. Театр всегда был полон, когда он делал представления, они были разнообразны и всегда новы. Наш курьер Портиччи знал, как он это все творит. Баско взял его в Одессе и с ним доехал в Петербург. On ne sait pas comme il faisait, mais en Pologne il parlait Polonais comme ventriloque (Не знали, как он это делал, но в Польше он говорил по-польски как чревовещатель [фр.]). Прежде Баско при Императоре Павле был в Петропавловской крепости, раз он остановил все часы во дворце. Часовщик, как ни возился, не мог их завести без его помощи.

В 1815 году был ventriloque. Император Александр Павлович позвал его, и после обеда он делал разные штуки, командовал войску голосом Императора. Государь имел привычку отдыхать час в своей спальне. Рядом со спальней была столовая. Волконский приказал тафельдекеру (от нем. Tafeldecker – лакей при столовой) оставить уборку и ушел к себе. Но Государь услыхал страшный шум, встал и удивился, что никого нет, а шум продолжается. Тогда вышел из передней штукарь и сказал ему женским голосом: «Je vous demande pardon, Sire, pour cette mauvaise plaisanterie» («Прошу прощения, Государь, за эту дурную шутку» [фр.]).

Императору хотелось видеть все и всех в Париже, и он посетил известную гадальщицу Lenormand. Она раскладывала карты, но говорила в сомнамбулическом сне, который вызывала теплой ванной. Она ему сказала, что конец его царства будет очень грустный, что он умрет на юге России, что новое царство его брата начнется смутами, что его царствование будет длинное, славное, но потом смешала карты и сказала: «Et à présent je ne vois que du feu, des flammes et du sang et la mort. Il sera suivi d’un régné très doux, plain, de liberté» («А теперь я вижу только огонь, пламя, кровь и смерть. За ним последует царствование мягкое, ровное и свободное» [фр.]).

У Государя был карандаш, подаренный ему Лафатером. Этот карандаш был в красном футляре, и Государь никогда им не писал. Лафатер занимался какой-то философской тезой и все не мог вывести заключения, когда к нему вошел почтенный старец, дал ему карандаш и сказал: «Вот тебе сентенция: она в Евангелии от Иоанна». Не знаю, где этот карандаш. Это мне рассказывал Михаил Юрьевич Виельгорский. Удивительный человек был этот милый граф. Его библиотека была наполнена разных книг и разных документов, он прочитал всю эту литературу в 20 000 томов, был масон петербургской ложи с другом своим Сергеем Степановичем Ланским. Император был генералом du grand Orient (Ложи Великого Востока [фр.]). Правила этих лож совершенно схожи с иерусалимскими. Виельгорский мне говорил: «On a très bien fait de les fermer: c’est un très puissant moyen pour tenir les masses dans leur devoir, mais c’est une epée à deux tronchants» («Очень хорошо сделали, что их закрыли; это очень мощное средство для удержания масс в повиновении, но это палка о двух концах» [фр.]). Гоголю были равно ненавистны Ленорманы и масоны.

Зимой 40-го года Гоголь провел месяц или два в Петербурге. Жил у Плетнева в университете, где он преподавал историю, два или три раза очень увлекательно читал, потом, как брат, посвятил себя Елизаветинскому институту, где воспитывались его две сестры на казенный счет. Жуковский его посещал с разными сладкими утешениями. Гоголь обедал у меня с Крыловым, Вяземским, Плетневым и Тютчевым. Для Крылова всегда готовились борщ с уткой, салат, подливка с пшенной кашей или щи и кулебяка, жареный поросенок или под хреном. Разговор был оживленный, раз говорили о щедрости к нищим. Крылов утверждал, что подаяние вовсе не есть знак сострадания, а просто дело эгоизма. Жуковский противоречил: «Нет, брат, ты что ни говори, а я остаюсь на своем. Помню, как я раз так из лености не мог ничего есть в Английском клубе, даже поросенка под хреном».

Императрица всегда желала познакомиться с Иваном Андреевичем, и Жуковский повел его в полной форме библиотекаря Императорской библиотеки в белых штанах и шелковых чулках. Они вошли в приемную. Дежурный камердинер уже доложил об них, как вдруг Крылов с ужасом сказал, что он пустил в штаны. Белые шелковые чулки окрасились желтыми ручьями. Жуковский повел его на черный дворик для окончания несвоевременной экспедиции: «Ты, брат, вчера за ужином, верно, нажрался всякой дряни». Он повел его в свою квартиру в Шепелевский дворец, там его вымыли, кое-как одели и повезли его домой. Плетнев мне рассказывал, что Крылов всегда в грязном халате лежал на диване, а над ним висела картина, которая покосилась, и он всегда рассчитывал, когда она на него упадет. Весьма немногие знают, что Крылов страстно любил музыку, сам играл в квартетах Гайдна, Моцарта и Бетховена, но особенно любил квартеты Боккерини. Он играл на первой скрыпке. Тогда давали концерты в Певческой школе. В первом ряду сидели – граф Нессельроде, который от восторга все поправлял свои очки и мигал соседу князю Лариону Васильевичу Васильчикову, потом сидел генерал Шуберт, искусный скрыпач и математик. Все математики любят музыку. Это весьма естественно, потому что музыка есть созвучие цифр. Во втором ряду сидела я и Карл Брюллов. Когда раз пели великолепный «Тебе Бога хвалим», который кончается троекратным повторением «Аминь», Брюллов встал и сказал мне: «Посмотрите, ажно пот выступил на лбу». Вот какая тайная связь между искусствами! Когда четыре брата Миллер приехали в Петербург, восхищению не было конца. Они дали восемь концертов в Певческой капелле, играли самые трудные квартеты Бетховена. Никогда не били такт, а только смотрели друг на друга и всегда играли в tempo (в такте [фр.]). Казалось, что был один колоссальный смычок. После обедни в большой церкви в Зимнем дворце, где пели певчие, начиналось пение. Я ездила на эти концерты. Это был праздник наших ушей. Ларион Васильевич Васильчиков говорил: «Важные, чудесные квартеты Бетховена, а я все-таки более люблю скромные квартеты старичка Боккерини. Помнишь, Иван Андреевич, как мы с тобой дули их до поздней ночи?» Гоголь очень любил, но только духовную музыку и ходил к певчим. Певчих набирают со времен Разумовского в Украйне и с восьмилетнего возраста, голоса этих малюток трогательны, и в два года учения они уже готовы петь Бортнянского и Сарти. Сарти приехал при Императрице Елизавете Алексеевне, его «Вкусите и видите» восхитительно. Придворным хором дирижировал Львов, после него его сын, который сочинял херувимские и прочие канты самые нелепые, он сторговался с Синодом, велел их разучивать по всей России, что дало ему 10 000 дохода. Митрополит Филарет горячо жаловался, что испортили наше церковное пение. Теперь это пение под управлением Бахметьева совсем испортилось, и охотники ездят к графу Шереметеву, где Ласунский (?) сделал много перемен.

Шереметев ничего не щадит для церкви. Князь Одоевский говорил тоже, что Глинки «Господи, помилуй» всегда кончается с accord parfait (заключительным аккордом [фр.]), как будто обедня кончилась. Это повторение accord parfait очень томительно. Одоевский открыл ключ к древней церковной музыке и ввел ее в домашней церкви графини Протасовой. Я была на этой обедне, которая прекрасна. В соборе Успения в Москве поют киевским постепенным напевом. У ранней обедни священники и дьяконы выходят в середину церкви, становятся пред амвоном, у каждого клочок бумаги, на котором крюки. Особенно хороша «Херувимская». Я сообщила это Государю, который хотел непременно побывать у Успения. Я лечилась холодной водой и всякое утро с Каролиной Ивановной ходила в церковь, согревшись скорым шагом после закутывания в мокрые простыни, и становилась у гробницы святителя Ионы. Он, кажется, был из древнего рода дворян Скрыпицыных; Филипп Иона тоже похоронен в Успенском соборе. Святитель Алексей из рода Колычевых тоже покоится в Чудовом монастыре, на его гробницу клала Императрица Мария Феодоровна царского младенца, ныне царствующего Императора Александра.

Но вернемся à nos moutons (к прежнему разговору [фр.]), то есть к Гоголю. Он жил у Жуковского во Франкфурте, был болен и тяготился расходами, которые ему причинял. Жуковскому он был нужен, потому что отлично знал греческий язык, помогал ему в «Илиаде». Василий Андреевич просил меня сказать Великой Княгине Марии Николаевне, чтобы она передала эту просьбу Государю. Она родила преждевременно, забывала мою просьбу и сказала: «Parlez vous-même à l’Empereur» («Скажите сами Императору» [фр.]). На вечере я сказала Государыне, что собираюсь просить Государя, она мне отвечала: «I1 vient ici pour se reposer, et vous savez qu’il n’aime qu’on lui parle affaires; s’il est de bonne humeur, je vous ferai signe et vous pourrez laisser votre demande» («Он приходит сюда, чтобы отдохнуть, и вы знаете, как он не любит, когда с ним говорят о делах; если он в добром настроении, я сделаю вам знак и вы сможете отдать свою просьбу» [фр.]). Он пришел в хорошем расположении и сказал: «„Journal des Débats“ печатает des sottises. C’est une preuve que j’ai bien agi» («… глупости. Это доказывает, что я поступил правильно» [фр.]). Я ему сообщила поручение Жуковского, он отвечал: «Вы знаете, что пенсии назначаются капитальным трудам, а я не знаю, удостаивается ли повесть „Тарантас“. Я заметила, что „Тарантас“ – сочинение Соллогуба, а „Мертвые души“ – большой роман. „Ну, так я его прочту, потому что позабыл „Ревизора“ и „Разъезд““».

В воскресенье на обычном вечере Орлов напустился на меня и грубым, громким голосом сказал мне: «Как вы смели беспокоить Государя и с каких пор вы – русский меценат?» Я отвечала: «С тех пор как Императрица мне мигнет, чтобы я адресовалась к Императору, и с тех пор как я читала произведения Гоголя, которых вы не знаете, потому что вы грубый неуч и книг не читаете, кроме гнусных сплетен ваших голубых штанов». За словами я не ходила в карман. Государь обхватил меня рукой и сказал Орлову: «Я один виноват, потому что не сказал тебе, Алеша, что Гоголю следует пенсия». За ужином Орлов заговаривал со мной, но тщетно. Мы остались с ним навсегда в разладе. Я послала за Плетневым, мы сочинили письмо к Уварову и запросили шесть тысяч рублей ассигнациями. Плетнев говорил, что всегда дают половину, у нас уж такой обычай. Между тем мы отписали Гоголю и требовали, чтобы, отложивши лень, он послал Уварову благодарственную писулю, когда получит желаемую пенсию. Я после узнала, что он писал и Государю. Получивши тысячу серебром, то есть три тысячи пятьсот рублей, он поехал в Иерусалим. Что он чувствовал у гробницы Спасителя, осталось тайной для всех. Знаю, что он мне не советовал ехать в Палестину, потому что комфортов совсем нет.

Он поселился у графа Александра Петровича Толстого в доме Татищева на Никитской. Под весну я была очень больна и лечилась у Иноземцова холодной водой. Гоголь мне советовал бросить это лечение: «Мы с Аркадием Осиповичем поплатились за это лечение». Он мне писал из Греффенберга: «Хотите ли вы знать, как Аркадий Осипович лечится в Греффенберге? В пять часов утра его будят, тотчас обливают холодной, как только можно, водой, завертывают его в мокрые простыни и приказывают ему потеть. Но он не слушается, тираны доктора его раскутывают, когда он совсем посинеет и кричит благим матом, после чего его сажают бригадиршей в холодную воду, и он с отмороженной бригадиршей бежит в рубашке и кальсонах в лес.

Дамы, все с отмороженными же бригадиршами, гуляют в лесу в длинных мантилиях, так что приличия соблюдаются строго. Из леса все бегут домой, где поедают множество булок и запивают синим снятым молоком. Сливки идут доктору в кофий или сбиваются в масло. Обед самый гадкий, суп, разварная корова и черносливный компот. Насладившись два месяца такой жизнью, мы простились с гидропатией навеки. Говорят, что Юлий Кесарь никогда бы не покорил Галлию, если бы не купался в холодной воде. Все эти новые способы лечения очень стары. За них принимаются, когда испорченность нравов доводит до нервных болезней. Заключение: Александра Осиповна Смирнова никогда не должна лечить свои нервы холодной водой. Это заключение вы должны написать на лбу, как Эзра в хранительнице».

Граф Александр Петрович был у меня в гостинице «Дрезден», как вошел Хомяков. Они разговорились о политике, религии и, наконец, об освобождении крестьян. Когда граф уехал, Хомяков мне сказал: «Я вам обязан этим приглашением; до свиданья в пять часов у Толстых». Гоголь пришел ко мне утром и был очень встревожен. «Что с вами, Николай Васильевич?» – «Надежда Николаевна Шереметева умерла, вы знаете, как мы с ней и с Фон-Визиным жили душа в душу? Последние два года на нее нашло искушение: она боялась смерти. Сегодня она приехала, как всегда, на своих дрожках и спросила, дома ли я. Поехала куда-то, опять заехала в дом Татищева, не нашла меня и сказала людям: „Скажите Николаю Васильевичу, что я приехала с ним проститься“, поехала домой и душу отдала Богу, который отвратил предсмертные страдания. Ее смерть оставляет большой пробел в моей жизни».

У Толстого был прекрасный русский стол, обедали мы с братом Клементием, Хомяков, Гоголь и хозяин. Хомяков болтал без умолку, был в ударе и смешил нас всех, перебрасываясь с Клементием Осиповичем самыми неожиданными выходками. После обеда подали чай и кофий, который графиня сама разливала и потом уснула. День был жаркий. Граф и Хомяков все говорили об освобождении крестьян, а Гоголь, Лева и Клема ходили со мной по колоннаде и все жаловались на нестерпимую жару. Клема сказал: «Совсем это не жара, а потому что говорят все об одном, спросите Леву, как душно в губернском правлении, все это оттого, что все пишут об одном». Клема был тогда в раздраженном положении, впрочем, как и всегда. Он шел с Левой по Кузнецкому мосту в контору дилижансов. Лева ему заметил, что у него поношенный сюртук. «Это ничего, – сказал Клема, – в дилижансе он покажется новым и модным, ведь там ездит всякая дрянь, а в Петербурге я проберусь домой и закажу новое платье, пущусь в свет, буду играть в карты с рябчиком Голицыным». – «А на какие деньги?» – спросил Лева. «На Смирновские, у него все можно взять. Бьюсь об заклад, что с его письменного стола унесу храм Пестума, статую гладиатора, и он не заметит, лишь оставить ему десть бумаги, чернила и перья. Ведь он готовится в губернаторы, а известно, что эти дураки только и делают, что пишут, пишут „по материи“. Лева, ты читал годовые отчеты губернаторов, такая чепуха, что Бог прости, а бедный Государь по ночам их читает и карандашом делает отметки. Я никогда не буду губернатором, какой черт меня принудит сидеть в губернском правлении с Симановичем, Григорьевым и прочей дрянью. Гораздо лучше остаться навеки майором. Этот чин, как и бригадирский, совсем исчез на Руси. Этот пробел следует заполнить и занять у немцев какое-нибудь длинное слово. Я знал в Дрездене Frau Stüttern, Hoffräthin, очень милую wichtige Dame (советницу… очень важную даму [нем.]). У немцев все смешно, но в Дрездене смешнее, чем где-либо».

Клема поселился с Николаем Скалоном и Аркадией. К ним часто ходил князь Иван Сергеевич Гагарин, и в городе толковали о неурядице в доме Пушкина. Гагарин вышел от них в смущении и сказал: «Гаже анонимных писем ничего не может быть». Он уже получил свое, написанное незнакомым почерком. Вслед за ним братья, Скалой, Карамзины, Вяземский, Жуковский, Виельгорский, даже Государь получили эти злополучные письма. Кого подозревать? Все единогласно обвиняли банкаля Долгорукова, он один способен на подобную гадость. Его последняя пакостная история с почтенным стариком Левенштерном закрыла ему вход во все дома. Оказалось, что они были точно написаны им, и этот мерзавец обвинял князя Ивана Гагарина. Уверяли даже, что он от этого сделался иезуитом. После несчастной дуэли с французским авантюристом Дантесом последовала страдальческая смерть Пушкина. Государь, один Государь показал истинное горе и участие. При его постели дежурили постоянно Жуковский, Вяземский, Скалон и мои братья. Даже Ося приехал из Стрельны. Они несли его гроб в Конюшенную церковь. Похороны посетили все послы иностранных дворов. Граф Фикельмон дал первый толчок этому движению. Народу было большое множество. Гоголь неутешно оплакивал эту смерть. Россия почувствовала, что замолкла ее лира. Громовое известие дошло до меня в ложе Китти Тюфякиной на первом представлении «Гугенотов». Николай Киселев мне сообщил, он был очень дружен с Пушкиным и был видимо огорчен. «Наши немцы одни совершенно не принимают никакого участия в русском горе». Но он ошибся. Когда Медем был послан министром при австрийском императоре, княгиня Меттерних позвала его обедать и сказала, что будет Геккерен, друг Дантеса. Медем отвечал: «Madame, chaisissez entre la Hollande et la Russie» («Мадам, выбирайте между Голландией и Россией» [фр.]), никогда не встречал Геккерена и говорил: «Се mécréant ne devait pas vivre, il a vexé les droits de la nature. La Hollande devrait rougir d’avoir un pareil représentant» («Этот нечестивец не должен был жить, он оскорбил законы природы. Голландии должно быть стыдно, что ее представляет такой человек» [фр.]). Этот подлец жил и умер в совершенном одиночестве в Голландии. Он был сродни со всей аристократией, но ни одна душа не почтила погребальную процессию, даже Дантес не поехал к своему папеньке, и его похоронили как собаку.

Зимой мужа моего назначили губернатором в Калугу. Он вывез всю нашу мебель, закупил много посуды, люстры и аплике на сто человек и отправился в Калугу. Я переехала на квартиру Карамзиных на зимние месяцы, получила от Гоголя письмо, в котором он просит не смущаться предстоящей новой жизнью. «Вы можете сделать много добра, в моих советах не будет недостатка, замечайте сначала все, но будьте, по словам апостола Якова, медлены глаголати. Утешайте себя возможностью делать плодотворное добро». Приезд мой в Калугу был новой эрой в моей жизни. Я никогда не была в русской губернии. Сама природа была другая. Из Москвы все время едешь в гору по лесным дачам и болотам. Детей с m-lle Овербек послали вперед, они ночевали у помещика Чирикова, где их приняли с почетом, и они забавлялись. Я выехала с братом Львом Арнольди. Он один был в двухместной карете, а повар Сильвио сидел сзади под канатом и смотрел с удивлением на шоколадную размазню, которая называлась большая дорога. Я ехала сзади в четвероместном рыдване с княжной Цициановой, моей девушкой Ленхен и с Аннушкой, фактотумом княжны. Мы ночевали у уездного предводителя, которого не посадили, а заставили стоять у притолоки, не подозревая, что он не только персона, но даже особа. Мы пошли в монастырь к обедне, но опоздали, помолились и получили благословение служившего отца Антония. Он нам показывал ядра, сложенные в груду за стенами, все стены были испещрены ядрами французской артиллерии, которая была разбита в прах. Я вспомнила стихи Мятлева:

Хотите ли вы знать,

Как m-r Наполеон выгнал вон,

И как встретили мы друга.

Comme за la ville Калуга.

M-r Napoléon le vieux chemin убрал,

Из пушка паф, паф etc.

Предводитель предложил мне ехать вперед и прокладывать нам дорогу, потому что Афанасьевские луга небезопасны. Княжна смеялась и говорила: «Ma parole d’honneur, il ne quitte la boue» («Честное слово, он не пропускает своих чаевых» [фр.]). К вечеру мы дотащились до половины дороги и ночевали на сене и каретных подушках. Лева растянулся в дормезе, а Ольга в передней. Утром рано поехали и в 2 часа въехали по Московской улице в столичный град Калужского воеводства, в котором в полном значении этого слова воевал Смирнов. Калуга до приезда Екатерины была воеводством, последний воевода был Телятьев.

Екатерина устроила генерал-губернаторство, назначила Кречетникова и создала новую епархию. Первым епископом был Евлампий, болезненный, прямой человек и очень святой жизни. Его замечательный портрет украшает гостиную преосвященного Николая, теперешнего епископа. Волоса черные как смоль, лицо строгое, совершенно монашеское. Старичок Никитич, который всегда служил на больших банкетах, мне рассказывал любопытные вещи о тогдашней жизни. Митрополит Платон спросил у Евлампия, что он думает о христа-ради юродивом Лаврентии, по нем служат панихиды и молебны и делаются чудеса. «А как вы думаете, не пора ли его вынуть из-под спуда?» – «Не знаю, как вам угодно». – «Мы было думали, что явление его мощей привлечет богомольцев и оживит торговлю, но лучше повременить, неравно Лаврентий законфузится, в этих делах лучше все предоставить мудрости Божией». Лаврентий и до сих пор под спудом, но его образ висит в каждом калужском доме. Мы потащились по Московской улице, когда нас встретила карета Николая Михайловича, лежащая на боку, и лакей Алексей был погружен в рассуждение о случившемся реприманде. Мы подъехали к губернаторскому дому красивой наружности. Дети выбежали мне навстречу, и Владимир Яковлевич Ханыков приглашен был к обеду. Я села за клавикорды, и княжна мне сказала: «Понимаю, это уж с горя». К обеду был приглашен мой провожатый, исправник. Я тотчас по приезде спросила Николая Михайловича: «Я полагаю, что довольно, если я заплачу ему пятьдесят руб.». Он так и ахнул: «Ведь это дворянин и служит бесплатно по выбору всего уездного дворянства». На другой день Николай Михайлович посвятил меня в компликацию служебной иерархии, я не подозревала, что огромная Россия поддерживается такими тузами, как председателями гражданской, уголовной, казенной палат, что есть такое судилище, как губернское правление, что есть совестный судья, пробирмейстер, врачебная управа, которая отличается во время рекрутского набора и набивает себе карманы. Мелкопоместные дворяне тоже украшают своим присутствием город Калугу и селятся на Московской улице. Эта улица составляет род Faubourg St. Germain. На следующий день мне дали лист и послали меня делать визиты по иерархическому порядку. Первый визит, конечно, был к архиерею, преосвященному Николаю. Я поехала с матушкой, которая не выходила. Мне казалось, что везде меня подвозили к заднему крыльцу. Эти визиты нагнали на меня скуку и тоску. Я все это описала Гоголю, и он остался очень доволен моими сведениями.

Весной он выехал из Москвы с Левой и Клемой. Последний на одной станции потерял тарантас, который пропал без вести. А Гоголь и Лева остановились в Малом Ярославце менять лошадей. Городничий спросил брата: «Кто этот господин, ваш попутчик?» – «Это Гоголь». – «Как Гоголь, тот самый, который написал „Ревизора“»? – «Да». – «Ну, так, пожалуйста, представьте меня ему».

Мы уже перебрались в загородный дом и назначили помещение Гоголю в домике, где жил Нелединский. Он был очень доволен устройством комнаты и говорил: «Вид прекрасный, под ногами прозрачная речка, а затем этот великолепный бор». Ему служил Афанасий, который тотчас потрафил свою должность. Гоголь вставал в пять часов, пил кофий в восемь, запивал его холодной водой. Это служило для него лекарством. К нам он являлся в два часа. В воскресенье он пил кофий с нами и приходил в полном параде, в светло-желтых нанковых панталонах, светло-голубом жилете с золотыми пуговицами и в темном синем фраке с большими золотыми пуговицами и в белой пуховой шляпе. Он купил эту шляпу в рядах, куда сопровождал его Лева, старую шляпу он оставил в лавке. Все рядовые один за другим пробовали эту шляпу, нашли, что его голова была более других, потому что он писал такие умные книги, и решили поставить ее под стеклянным колпаком на верхней полке счастливца, у которого великий писатель купил шляпу. Я, чаю, она и теперь стоит на этом месте. Из рядов они пошли в книжную лавку, где нашли тридцать томов, в том числе и его сочинения, в мусака-переплете. Наш переплетчик все переплетал очень дурно в этот цвет. Если он приходил, люди докладывали, что пришел «мусака». Гоголь, где бы ни был в России и за границей, заходил в книжную лавку и перелистывал каталог. «Это, – говорил он, – самый верный пробный камень умственного развития города. Где в Германии две и три тысячи книг, в России в губернских городах тридцать или много сто книг». В Москве он всякий день ходил к Ферапонтову на Никольской. Там он встречал коротенького и плотного человека, по выбору книг и по произношению он догадался, что перед ним Михаил Семенович Щепкин, ударил его по плечу и сказал: «Гей чи живы, чи здоровы, уси родичи гарбузовы». Это оригинальное знакомство кончилось дружбой самой тесной. Я часто ездила с ним в Лаврентьевскую рощу, он вытаскивал тетрадку и записывал виды. Скромный архиерейский дом осеняла Лаврентьевская роща, и в самом деле пейзаж был великолепный. «So rueful and calm» («Так грустен и спокоен» [англ.]). Перед моим отъездом он мне дал записку, кого отыскать в Москве. Я познакомилась через Александра Ивановича Тургенева с Екатериной Ал. Свербеевой. Хомякова я прежде знала, и он писал ко мне стихи: «От роз ее название» и etc., etc. С Константином Аксаковым произошла комическая сцена. Он пришел в десять часов утра в зипуне на красную кумачовую рубашку, подпоясанный пестрым кушаком, с ермолкой в руке. Перекрестился, и я тотчас ему сказала: «Что это за костюм?!» Обиженным тоном он ответил: «Сударыня, вы в костюме, а я хожу в русском платье». Вечером мы были собраны у Хомякова: Шевырев, Погодин, Аксаковы и князь Дмитрий Хилков. Разговор был литературный, решили, что лучшие прозаисты духовные писатели, хорошо знакомые со славянским языком; перешли к поэтам, все сошлись, что выше, вдохновеннее Пушкин, но князь Хилков сказал, что не всегда. Аксаков вскочил, вспылил и цитировал несколько пьес, все невпопад. Когда он прочел «Пророк» и его «Ответ митрополиту Филарету», Хомяков сказал: «Вот это так поэзия. Кто же, по-вашему, поэт?» – «Царь Давид и все пророки, особенно Исаия». – «Так после этого с вами нельзя спорить». – «Да я вас и не просил», – отвечал очень хладнокровно князь Дмитрий. Все расхохотались, а Аксаков уселся и что-то бормотал про себя.

В конце лета Гоголь предложил нам собраться в два часа у меня. Граф Алексей Толстой сослан был за какой-то пиджак в Калугу с сенатором Давыдовым для ревизии нашей губернии. Он прочел нам первую главу второго тома «Мертвых душ», всякий день в два часа. Тентетников, Вороново-Дряново, Костанжогло, Петух, какой-то помещик, у которого было все на министерскую ногу, в чем он убивал драгоценное время для посева, жнитвы и косьбы, и все писал об агрикультуре. Чичиков уже ездил с Платоновым, который от нечего делать присоединился к этому труженику и вовсе не понимал, что значила покупка мертвых душ. Наконец, приезд в деревню Чаграновых, где Платонов влюбился в портрет во весь рост этой петербургской львицы. Обед управляющего из студентов с высшими потребностями. Стол был покрыт: хрусталь, серебро, фарфор саксонский. Бедный студент запил и тут высказал то, что тайно подрывало его энергию и жизнь. Сцена так была трагически жива, что дух занимало. Все были в восторге. Когда он читал главу о Костанжогло, я ему сказала: «Дайте хоть кошелек жене его, пусть она шали вяжет». – «А, – сказал он, – вы заметили, что он обо всем заботится, но о главном не заботится». Гоголь уехал в Москву, где через Ивана Васильевича Киреевского узнал, что в Оптиной пустыни, в скиту, живет знаменитый отшельник и молчальник. Он к нему неоднократно ездил, его так помучил своей нерешенностью, что старец грозил ему отказать его принимать. Мне осталось неизвестным, каких советов он просил у него. В то же время у графа Толстого он познакомился с ржевским священником Матвеем Александровичем и был с ним в частой переписке. Матвей Александрович был точно замечательный человек. Кротость и смирение его были ни с чем не сравнимы. Он езжал в Петербург, где живал у Татьяны Борисовны Потемкиной; на все философски-религиозные разговоры он отвечал только одной коротенькой фразой: «Как я рад, что Бог всего выше». С Гоголем они молились всегда на коленях и часто прибегали к исповеди и причастию. После долгого мясоеда настала Страстная неделя. Нащокин и Щепкин позвали Гоголя на блины в пятницу в трактир Бубнова. Когда они за ним пришли, он наотрез отказался. Щепкин начал кощунствовать. Он его взял за ушко: «Ты когда-нибудь будешь за эти слова раскаиваться, смотри, чтобы не было поздно». После этого настали предсмертные. Матвей Александрович приехал из Ржева, и с ним он соборовался в присутствии Толстых. Граф и графиня и Нащокин плакали навзрыд; потом стал исповедоваться и в последний раз вкусил хлеба жизни вечной в земле преходящей. Призваны были доктора: Овер, Иноземцев. Ежеминутно знакомые и незнакомые приходили за известиями. Всем известны последние слова этой кроткой души: «Оставьте меня, мне хорошо» – и его рисунок, который никто не понимает. Он скончался через три дня тихо и сжег главы второго тома.

Согласно с его желанием Толстые хотели сделать скромные похороны, но весь университет поднялся и требовал настоятельно, чтобы его отпели в университетской церкви, оттуда студенты несли его на руках в Данилов монастырь. За гробом тянулись попарно его друзья в слезах и похоронили его на монастырском кладбище при огромном стечении народа. Погодин выбрал надпись из пророчества Исаии: «Горьким смехом моим посмеюся». Я посетила эту могилу. На черной плите золотыми буквами гравирована надпись и далее год его смерти. С ним рядом лежат Хомяков, Языков и молодой Валуев, юноша двадцати двух лет, уже успевший оставить потомству замечательные слова в журнале «Беседа». Еще до Масленой Гоголь мне написал твердой рукой записку. Я была больна. Он писал: «Не смущайтесь, вы воскреснете от болезни, повторяйте слова вашего друга майора Филонова, который, как вы мне сказали, повторял неустанно: „Христос воскресе, Христос воскресе“. Прощайте, добрый друг, Христос с вами и ныне, и присно, и во веки веков да будет». Графиня Толстая вместо письма написала мне: «Смерть оставила нас сиротами, одно утешение повторять слова Ефрема Сирина». У меня это письмо сохранилось, но теперь оно не под рукой у меня, я его найду и сообщу вам. Переписка с ним вся в порядке и сохранности, из нее сделал выписки Кулиш с моего соизволения, а напечатал, не спросясь меня. На Гоголя имел большое влияние протоиерей Павловский, почтенный и добрейший священник, когда Гоголь жил у Репниных в Одессе. Плетнев сообщил Жуковскому эту неожиданную горесть. Выписываю его письмо малоизвестное и, вероятно, почти всеми забытое. Вот оно: «Баден. 17/5 марта 1852 года. Любезнейший Петр Александрович, какою вестью вы меня оглушили, и как она для меня была неожиданна. Весьма недавно я получил письмо от Гоголя и сбирался ему отвечать и хотел дать ему отчет в моей теперешней стихотворной работе, т. е. хотел поговорить с ним подробней о моем „Жиде“, которого содержание ему было известно, который пришелся бы ему особенно по сердцу, и занимаясь которым я особенно думал о Гоголе… и вот уже его нет! Я жалею о нем несказанно, собственно для себя. Я потерял в нем одного из самых симпатетических участников моей поэтической жизни и чувствую свое сиротство в этом отношении. Теперь мой литературный мир ограничивается четырьмя лицами: двумя мужского пола и двумя женского: к первой половине принадлежите вы и Вяземский, к последней – старушка Елагина и Зонтаг. Какое пустое место оставил в этом маленьком мире мой добрый Гоголь! Жалею об нем еще для его начатых и недоконченных работ. Для нашей литературы – он потеря незаменимая. Но жалеть ли о нем для него? Его болезненная жизнь была и нравственным мучением. Настоящее его призвание было монашеское. Я уверен, что ежели бы он не начал свои „Мертвые души“, которых окончание лежало на его совести и все ему не давалось, то он давно бы был монахом и был бы успокоен совершенно, вступив в эту атмосферу, в которой душа его дышала бы свободно и легко. Его творчество, по особенному свойству его гения, в котором глубокая меланхолия соединилась с резкой иронией, было в противоречии с его монашеским призванием и ссорило его с самим собой. По крайней мере, так это мне кажется из тех обстоятельств, предшествовавших его смерти, которые вы мне сообщили. Гоголь, стоящий четыре дня на коленях не вставая, окруженный образами, (говорящий) тем просто, которые о нем заботились: „Оставьте меня, мне хорошо“, – как это трогательно! Нет, я не вижу суеверия. Это набожность человека, который с покорностью держится установлений православной церкви. Что возмутило эту страждущую душу в последние минуты, я не знаю, но он молился, чтобы успокоить себя, как молились многие святые отцы нашей церкви, и, конечно, в эти минуты ему было хорошо, как он сам говорил. Путь, которым он вышел из жизни, был самый успокоительный и утешительный для души его. „Оставьте меня, мне хорошо“. Так никому по себе не известно, что хорошо другому по свойству, и эта молитва на коленях четыре дня уже есть нечто вселяющее глубокое благоговение, так бы он умер, если бы, послушавшись своего естественного призвания, провел жизнь в монашеской келье. Где он жил в последнее время в Москве? Верно ли, что у графа? Если так, то бумаги в добрых руках, и ничто не пропадет. Надобно нам, его друзьям, позаботиться о издании его сочинений полном, красивом, по подписке в пользу его семейства: у него мать и две сестры живы. Если публиковать по подписке, то она может быть богатая. Позаботимся об этом. Если я был бы в России, то бы дело разом закипело. Между тем от себя напишу Толстому. А вас прошу сообщить как можно более подробностей о его последних минутах. Ваш Жуковский».

Маркевич мне говорил, что во время похорон с трудом он пробирался в толпе, полиция была вся на ногах, жандармы с озабоченными лицами рыскали во все стороны, как будто в ожидании народного восстания. Он нарочно спросил у жандарма: «Кого хоронят?» А тот громовым голосом отвечал: «Генерала Гоголя». Это уже чисто русская оценка заслуг отечеству.

Тургенев в Петербурге напечатал самую нелепую статейку, чтобы почтить человека, которого он уважал и любил, зная его лично. Государю эту статью представили как манифест партии «пиджаков и общинного начала», его засадили прямо в сиби-рочку. Алексей Толстой посредством ныне царствующего Государя добился до его избавления и двухнедельного страдания слышать, как секла благородная российская полиция пьяных мужиков и баб, забывая, что и она причастна тому же греху. Ему велено было жить в орловской деревне и не писать. В этом уединении он написал свои лучшие повести: «Гамлет Щигровского уезда», исполненную трагического интереса «Муму» и «Постоялый двор», которые через два или три года были напечатаны. Его chef d’oeuvre «Бежин луг», где так живо чувство русской природы. Не раз в Спасском я сидела по вечерам у окна в светлую ночь и подслушивала то, что французы называют les bruits du silence (звуки тишины [фр.]), видела подпасков, стерегущих лошадей. Тургенев был у Гоголя в Москве, тот принял его радушно, протянул руку, как товарищу, и сказал ему: «У вас есть талант, не забывайте, что талант есть дар Божий и приносит десять талантов за то, что Создатель вам дал даром. Мы обнищали в нашей литературе, обогатите ее. Главное – не спешите печатать, обдумывайте хорошо. Пусть скорее создастся повесть в вашей голове, и тогда возьмитесь за перо, марайте и не смущайтесь. Пушкин беспощадно марал свою поэзию, его рукописей теперь никто не поймет, так они перемараны». Николай Васильевич сердился, когда ему говорили, что «Бежин луг» и «La petite Fadette» схожи. Он вообще не любил Georges Санда. Когда мы были в Тиволи, Ханыков вечером читал вслух «Lettres d’un voyageur», Гоголь, видимо расстроенный, ушел. На другой день я его спросила, зачем он ушел. Он отвечал: «А вы разве любите, когда играют фальшиво на скрипке? У этой женщины нет искры правды, даже нет чутья истины. Она может только нравиться французам». В 48-м году печатался роман Достоевского «Макар Девушкин», который огорчил покойника. «А у него есть большой талант, жаль, что его перо пишет без остановки, но без руководства. Макар Девушкин оставляет в душе невыносимое чувство безотрадной грусти». Скончался Гоголь, литература облеклась в траур. Один Лермонтов пел стройно на свой лад, за что был наказан и отослан на Кавказ. Скоро и Хомяков закрыл свои глаза.

Почтенный наш священник Попов писал мне из Лондона: «Странная судьба наших поэтов-философов и философов-поэтов, они как будто не уживаются на нашей земле и отлетают на крыльях голубиных в лучшую страну. С Пушкиным мы лишились великого поэта, с Гоголем – великого писателя».

Теперь следует вас просить некоторые вставки. В бытность свою в Калуге он читал с восторгом Палласа, восхищался его познаниями в геологии и ботанике. «С ним я точно проехался по России от Питера до Крыма. Потом возьмусь за Галлена». Вторая вставка. Когда он приехал с Максимовичем в Калугу, от Москвы до Калуги они останавливали тарантас и собирали цветы и завалили экипаж ими. В Калуге остались три дня, сушили травы и наклеили их как следует. Они останавливались по дороге ночевать только в монастырях до Киева, где Максимович уже был профессором. В Киеве Николай Васильевич говел, оставался недолго и поехал на лето в Васильевку, где с нетерпением ожидали его мать и сестры. Он сеял и сажал деревья и кусты и выучил сестер, как это делать. Привез им как руководителя книгу Храповицкого о сельском хозяйстве, которую считал истинным сокровищем.

А теперь прощайте. Иди же, моя рукопись, на суд публики и назидай новое поколение, уклонившееся с прямой дороги. Слава бессмертного христианина, точно как смерть первых христиан-мучеников, не должна пропадать даром. Теперь вопрос, где печатать эту меморию и как назвать ее. Я думаю, что как ни пакостен Бартенев, надобно поддержать его «Архив» ради того, что он первый собрал много историко-анекдотических сокровищ. Выручка в пользу славянской братии. Это будет моя первая лепта, вторая будет вся из золотых испанских ‹нрзб.›.

Мои мемуары пишутся, я уж добралась во дворец. Иезуит Гaгарин мне советовал писать как попало, без систематического порядка, главный недостаток, что я запамятовала числа и года важных моментов для хроники русской. Итак, печатайте «Записки» новейшей девицы Дуровой.

De par Dieu à la voilà pour la France – вскричал Joinville. С ним и я повторяю: De par Dieu à la voilà pour la Russie (с Богом во Францию… с Богом в Россию [фр.]).

Париж, 2 октября 1877 г.

Не забудьте нашу ссору в Калуге, когда вы воротились и порицали «Переписку с друзьями»; слова Хомякова к вам: «Поздравляю вас с первым впечатлением». Меня ночью Лева катал в санях; мои ругательства на вас как шишки на бедного Макара, при всех, и Клушин, этот смехотворный болтун, удивлялся придворному языку.

Передайте Анне мой дружеский поклон и скажите ей, что Марья Александровна наконец победила английскую публику. Королева от нее без души, и весь двор ею оживляется. После Гоголя примусь за Самарина и его огромную переписку. Прощайте, все ваши письма у меня целы.

Остаюсь душевно преданная А. Смирнова.

И вас буду выводить на свежую воду.

3-я вставка: Гоголь часто вспоминал свое детство в Васильевке. Описывал хаты с палисадником, перед которыми росли деревья, украшенные богатыми черными сливами и черешнями. Он особенно был счастлив в самые жаркие июльские дни. Пяти лет он лежал на густой траве, заложив руки под голову и задрав ноги. «Солнце палило. Тишина была как-то торжественна, я будто слышал стук времени, уходящего в вечность. Кошка жалобно мяукала, мне стало нудно (по-малороссийски нудно, что по-русски грустно), я встал и с ней распорядился, взял ее за хвост и спустил ее в колодезь, что подле речки. Начали искать бедную кошку, я признался, что ее утопил, плакал, раскаивался и упрекал себя, что лишил Божью тварь наслаждений этой жизни». Это делал он в пять лет. Какая глубина чувства! Их домашним доктором был Трохимовский. Он по-своему лечил давно, до Греффенберга, холодной водой, вся процедура происходила у реки на солнце, не было ни завертывания в мокрые простыни, ни душа, раздражающих спинной мозг. Лекарства его составлялись из трав, которые росли в его околотке. «Бог, – говорил доктор, – так щедр и милосерден, что дает человеку на его потребу и в свое время, что ему нужно на пищу и на его здоровье».

У Гоголя точно была тетка и двоюродный брат, который бил мух хлопушками. Ссора Ивана Никифоровича с соседом тоже взята с натуры. Вот, кажется, все пробелы. Нет, таки еще не кончено. Когда дело шло о воспоминаниях малороссийских, у него было все картинно. Вот как после блюд и песен он рассказывал захождение солнца: «Солнце при закате, плечистый хохол с чупруном на макушке летит во весь опор без седла на степной лошади, за ним бежит хромоногий пес, оглядываясь назад, как будто боится, чтобы не отстала кобыла, жеребец или жеребенок. Журавли их провожают и на розовом небе летят в чинном порядке и кажутся красивыми платочками». (Вы помните, что в «Тарасе Бульбе» он не забыл эту деталь.) Весь рассказ еще живее и картиннее. Не вычеркивайте побочных подробностей о других лицах. Мне кажется, что вводные лица, как в комедии, пополняют общее впечатление; не надо, чтобы записки были монотонны.

Прощайте, скажите Анне, что в Англии наконец поняли нашу Великую Княгиню. Королева от нее без ума, и в Виндзор она одна имеет право приезжать, когда хочет. Дети ее прелесть как хороши, и Бог знает, может, Анне придется их воспитывать; и вы начнете новую жизнь, вы будете учить русскому языку и давать уроки православия. Нет сомнения, что Англия опять окунется в паутину Римской церкви, а герцог, конечно, предпочтет нашу драгоценную церковь. Все это в будущем, но мне так чудится.

Душевно преданная А. С.

Еще заметить, что Гоголь давал своим героям настоящие имена, а не вздорные и бессмысленные, как в наших водевилях: Ленский, Онегин и пр. Он всегда читал в «Инвалиде» статью о приезжающих и отъезжающих. Это он научил Пушкина и Мятлева вычитывать в «Инвалиде» имена, когда они писали «Поминки». У них уже была накропана довольно длинная рацея:

Михаил Михайловича Сперанского

И арзамасского почт-директора Ермоланского,

Апраксина Степана,

большого болвана,

И князя Вяземского Петра,

Почти пьяного с утра.

Они долго искали рифму для Юсупова. Мятлев вбежал рано утром с восторгом: «Нашел, нашел!

Князя Бориса Юсупова

И полковника Арапупова».

Император Николай Павлович велел переменить неприличные фамилии. Между прочими полковник Зас выдал свою дочь за рижского гарнизонного офицера Ранцева. Он говорил, что его фамилия древнее и потому Ранцев должен изменить фамилию на Зас-Ранцев. Этот Ранцев был выходец из земли Мекленбургской, истый оботрит. Он поставил ему на вид, что он пришел в Россию с Петром III, и его фамилия знатнее. Однако он согласился на это прилагательное. Вся гарниза смеялась. Но Государь n’entendait pas de retrogression (не зная движения назад [фр.]), просто велел Ранцеву зваться Ранцев-Зас. Свекр поморщился, но должен был покориться мудрой воле своего Императора. Гоголь восхищался этим рассказом и говорил: «Я так постараюсь поднести это публике, известить их, что „Инвалид“ в фельетоне заключает интересные сведения». Мы в Калуге с Левой ежедневно читали эту интересную газету и вычитали раз, что прапорщик Штанов приехал из Москвы в Калугу, через три дня узнали, что он поехал в Орел, из Орла он объехал наш город и поехал прямо в Москву. Из Москвы в дилижансе в столичный город Санкт-Петербург. Так было напечатано слово в слово в фельетоне «Инвалида». Оттуда прямо в Москву, а из Москвы в Калугу, а из Калуги в Орел. Мы рассчитали, что прапорщик Штанов провел на большой дороге отпускные двадцать один день. «А зачем он делал эти крюки, это неизвестно и осталось государственной тайной». Это заключение принадлежит Николаю Васильевичу и делает честь его прозорливости. Штанову так и следует рыскать по России.

Приложение

Стихи русских поэтов, посвященные А.О. Смирновой-Россет

А.С. Пушкин

Ее глаза

Она мила – скажу меж нами

Придворных витязей гроза,

И можно с южными звездами

Сравнить, особенно стихами,

Ее черкесские глаза.

Она владеет ими смело,

Они горят огня живей;

Но, сам признайся, то ли дело

Глаза Олениной моей!

Какой задумчивый в них гений,

И сколько детской простоты,

И сколько томных выражений,

И сколько неги и мечты!..

Потупит их с улыбкой Леля —

В них скромных граций торжество;

Поднимет – ангел Рафаэля

Так созерцает божество.

1828

* * *

Полюбуйтесь же вы, дети,

Как в сердечной простоте

Длинный Фирс играет в эти,

Те, те, те и те, те, те.

Черноокая Россети

В самовластной красоте

Все сердца пленила эти,

Те, те, те и те, те, те.

О, какие же здесь сети

Рок нам ставит в темноте:

Рифмы, деньги, дамы эти,

Те, те, те и те, те, те.

1830

Из записки к А.О. Россет

От вас узнал я плен Варшавы.

…

Вы были вестницею славы

И вдохновеньем для меня.

1831

‹В альбом›

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный

И правды пламень благородный

И как дитя была добра;

Смеялась над толпою вздорной,

Судила здраво и светло,

И шутки злости самой черной

Писала прямо набело.

1832

‹Из «Альбома Онегина»›

6.

Вечор сказала мне R. С.:

Давно желала я вас видеть.

Зачем? – мне говорили все,

Что я вас буду ненавидеть.

За что? – за резкий разговор,

За легкомысленное мненье

О всем; за колкое презренье

Ко всем; однако ж это вздор.

Вы надо мной смеяться властны,

Но вы совсем не так опасны,

И знали ль вы до сей поры.

Что просто – очень вы добры?

9.

Вчера у В. оставя пир,

R. С. летела как зефир.

Не внемля жалобам и пеням,

А мы по лаковым ступеням

Летели шумною толпой

За одалиской молодой.

Последний звук последней речи

Я от нее поймать успел,

Я черным соболем одел

Ее блистающие плечи.

На кудри милой головы

Я шаль зеленую накинул.

Я пред Венерою Невы

Толпу влюбленную раздвинул.

П.А. Вяземский

Черные очи

Южные звезды! Черные очи!

Неба чужого огни!

Вас ли встречают взоры мои

На небе хладном бледной полночи?

Юга созвездье! Сердца зенит!

Сердце, любуяся вами.

Южною негой, южными снами

Бьется, томится, кипит.

Тайным восторгом сердце объято,

В вашем сгорая огне;

Звуков Петрарки, песней Торквато

Ищешь в немой глубине.

Тщетны порывы! Глухи напевы!

В сердце нет песней, увы!

Южные очи северной девы,

Нежных и страстных, как вы!

1828

К А.О. Россети

И молча бы легко вы умницей прослыли,

Дар слова, острота – все это роскошь в вас:

В глаза посмотришь вам и разглядишь как раз,

Что с неба звезды вы схватили.

1830

К А.О. Россети

Красою смуглого румянца.

Смотрите, как она южна;

Она желтее померанца,

Живее ласточки она.

1831

А.С. Хомяков

Иностранка

Вокруг нее очарованье,

Вся роскошь Юга дышит в ней,

От роз ей прелесть и названье,

От звезд полудня блеск очей.

Прикован к ней волшебной силой,

Поэт восторженный глядит;

Но никогда он деве милой

Своей любви не посвятит.

Пусть ей понятны сердца звуки,

Высокой думы красота.

Поэтов радости и муки,

Поэтов чистая мечта;

Пусть в ней душа, как пламень ясный.

Как дым молитвенных кадил;

Пусть ангел светлый и прекрасный

Ее с рожденья осенил, —

Но ей чужда моя Россия,

Отчизны дикая краса;

И ей милей страны другие,

Другие лучше небеса.

Пою ей песнь родного края;

Она не внемлет, не глядит.

При ней скажу я: «Русь святая» —

И сердце в ней не задрожит.

И тщетно луч живого света

Из черных падает очей, —

Ей гордая душа поэта

Не посвятит любви своей.

1832

Ей же

О Дева-Роза, для чего

Мне грудь волнуешь ты

Порывной бурею страстей,

Желанья и мечты?

Спусти на свой блестящий взор

Ресницы длинной тень!

Твои глаза огнем горят,

Томят как летний день.

Нет: взор открой. Отрадней мне

От зноя изнывать.

Чем знать, что в небе солнце есть,

И солнца не видать.

1832

К А.О. Р‹оссет›

Она лукаво улыбалась,

В очах живой огонь пылал,

Головка милая склонялась;

И я глядел, и я мечтал!

И чудная владела греза

Моей встревоженной душой;

И думал я: «О дева-роза,

Печален, жалок жребий твой!

За душною стеной теплицы

Тебе чужда краса лугов.

Роса ночей, лучи денницы

И ласки вольных ветерков.

В твоей пустыне, полной шума

Людских волнений и забот,

Скажи, кому знакома дума

И мыслей творческий полет?

Кто вольный, гордый и высокий,

Твоей плененный красотой,

С душою девы одинокой

Сольется пламенной душой?

Святыне чувства ты не веришь.

Ты как безбожник перед ней,

Улыбкой, взором лицемеришь

И томной нежностью речей.

Ты будишь пылкие желанья,

Души безумные мечты;

Но холодна, без состраданья

Словам любви внимаешь ты.

Играй же с слабыми сердцами!

Но знай; питомец ясных дум

Тебя минет, сверкнув очами,

Безмолвен, мрачен и угрюм».

1832

В.А. Жуковский

‹А.О. Россет-Смирновой›

Милостивая государыня Александра Иосифовна!

Честь имею препроводить с моим человеком

Федором к вашему превосходительству данную вами

Книгу мне для прочтенья, записки французской известной

Вам герцогини Абрантес. Признаться, прекрасная книжка!

Дело, однако, идет не об этом. Эту прекрасную книжку

Я спешу возвратить вам по двум причинам: во-первых,

Я уж ее прочитал; во-вторых, столь несчастно навлекши

Гнев на себя ваш своим непристойным вчера поведеньем,

Я не дерзаю более думать, чтоб было возможно

Мне, греховоднику, ваши удерживать книги. Прошу вас,

Именем дружбы, прислать мне, сделать

Милость мне, недостойному псу, и сказать мне, прошла ли

Ваша холера и что мне, собаке, свиной образине,

Надобно сделать, чтоб грех свой проклятый загладить и снова

Милость вашу к себе заслужить? О царь мой небесный!

Я на все решиться готов! Прикажете ль – кожу

Дам содрать с своего благородного тeлa, чтоб сшить вам

Дюжину теплых калошей, дабы, гуляя по травке.

Ножек своих замочить не могли вы? Прикажете ль – уши

Дам отрезать себе, чтоб, в летнее время хлопушкой

Вам усердно служа, колотили они дерзновенных

Мух, досаждающих вам, недоступной, своею любовью

К вашему смуглому личику? Должно, однако, признаться:

Если я виноват, то не правы и вы. Согласитесь

Сами, было ль за что вам вчера всколыхаться, подобно

Бурному Черному морю? И сколько слов оскорбительных с ваших

Уст, размалеванных богом любви, смертоносной картечью

Прямо на сердце мое налетело! И очи ваши, как русские пушки,

Страшно палили, и я, как мятежный поляк, был из вашей,

Мне благосклонной доныне, обители выгнан! Скажите ж,

Долго ль изгнанье продлится?… Мне сон привиделся чудный!

Мне показалось, будто сам дьявол (чтоб черт его побрал!)

В лапы меня ухватил, да и в рот, да и начал, как репу,

Грызть и жевать – изжевал, да и плюнул! Что же случилось?

Только что выплюнул дьявол меня – беда миновалась.

Стал по-прежнему я Василий Андреич Жуковский,

Вместо дьявола был предо мной дьяволенок небесный…

Пользуюсь случаем сим, чтоб опять изъявить перед вами

Чувства глубокой, сердечной преданности, с коей пребуду

Вечно вашим покорным слугою,

Василий Жуковский.

1831

Е.П. Ростопчина

Александре Осиповне Смирновой

В веселой резвости мила,

В тоске задумчивой милее…

Козлов. Чернец

Нет, вы не знаете ее,

Кто ей лишь в свете поклонялись,

Куренье страстное свое,

Восторг и жар боготворений

И пафос пышных всесожжений

В дань принося смиренно ей!..

Вы все, что удивлялись в ней

Уму блистательно-живому,

Непринужденной простоте,

И своенравной красоте,

И глазок взору огневому, —

Нет!.. Вы не знаете ее!..

Вы, кто слыхали, кто делили

Ее беседу, кто забыли

На миг заботное житье,

Внимая ей в гостиных светских!..

Кто суетно ее любил,

Кто в ней лишь внешний блеск ценил;

Кто первый пыл мечтаний детских

Ей без сознанья посвятил, —

Нет!.. Вы ее не понимали, —

Вы искру нежности святой,

Вы светлый луч любви живой

В ее душе не угадали!..

А вы, степенные друзья,

Вы, тесный круг ее избранных,

Вы, разум в ней боготворя,

Любя в ней волю мыслей странных,

Вы мните знать ее вполне?…

Ее души необъясненной

Для вас нет тайны сокровенной?

Но вам являлась ли она,

Раздумья томного полна,

В тоске тревожной и смятенной,

Когда хулою вдохновенной,

В разуверенья горький час,

Она клянет тщету земную,

Обманы сердца, жизнь пустую,

И женщин долю роковую,

И все, и всех… себя и вас?…

Когда с прелестных черных глаз

Слеза жемчужная струится…

Когда змеею вороной

Коса от плеч к ногам ложится…

Когда мечта ее стремится

В мир лучший, в мир ее родной,

Где обретет она покой,

Иль в тесный гроб, иль в склеп могильный,

Где объяснится наконец

Души больной, души бессильной

Начало, тайна и конец,

Где мнится ей, что остов пыльный

Почиет в мраке гробовом

Ничтожества спокойным сном…

Ее я помню в дни такие:

Как хороша она была!..

Как дружба к ней меня влекла…

Как сердца взрывы роковые

Я сердцем чутким стерегла!..

Нет, не улыбки к ней пристали.

Но вздох возвышенной печали,

Но буря, страсть, тоска, борьба,

То бред унынья, то мольба,

То смелость гордых упований,

То слабость женских восставаний!..

Нет, не на сборищах людских

И не в нарядах дорогих

Она сама собой бывает

И нрав и дух свой проявляет.

Кто хочет сердце видеть в ней,

Кто хочет знать всю цену ей,

Тот изучай ее в страданьи,

Когда душа ее болит,

И рвется в ней, и в ней горит,

Тоскуя в жизни, как в изгнаньи!..

1839

М.Ю. Лермонтов

А.О. Смирновой

В простосердечии невежды

Короче знать вас я желал,

Но эти сладкие надежды

Теперь я вовсе потерял.

Без вас – хочу сказать вам много.

При вас – я слушать вас хочу,

Но молча вы глядите строго,

И я, в смущении, молчу!

Что делать? – речью безыскусной

Ваш ум занять мне не дано…

Все это было бы смешно,

Когда бы не было так грустно.

1840

‹Из альбома С.Н. Карамзиной›

Любил и я в былые годы,

В невинности души моей,

И бури шумные природы,

И бури тайные страстей.

Но красоты их безобразной

Я скоро таинство постиг,

И мне наскучил их несвязный

И оглушающий язык.

Люблю я больше год от году,

Желаньям мирным дав простор,

Поутру ясную погоду,

Под вечер тихий разговор,

Люблю я парадоксы ваши,

И ха-ха-ха, и хи-хи-хи,

Смирновой штучку, фарсу Саши

И Ишки Мятлева стихи…

1841

В.И. Туманский

Песня

Посвящена А.О. Смирновой

Любил я очи голубые,

Теперь влюбился в черные.

Те были нежные такие,

А эти непокорные.

Глядеть, бывало, не устанут

Те долго, выразительно,

А эти не глядят; а взглянут —

Так словно царь властительный.

На тех порой сверкали слезы,

Любви немые жалобы,

А тут не слезы, а угрозы,

А то и слез не стало бы.

Те укрощали жизни волны.

Светили мирным счастием,

А эти бурных молний полны

И дышат самовластием.

Но увлекательно, как младость,

Их юное могущество,

О! Я б за них дал славу, радость

И всё души имущество.

Любил я очи голубые,

Теперь влюбился в черные,

Хоть эти сердцу не родные,

Хоть эти непокорные.

1843

И.С. Аксаков

А.О. Смирновой

I

Вы примиряетесь легко,

Вы снисходительны не в меру,

И вашу мудрость, вашу веру

Теперь я понял глубоко!

Вчера восторженной и шумной,

Тревожной речью порицал

Я ваш ответ благоразумный

И примиренье отвергал!

Я был смешон! Признайтесь, вами

Мой странный гнев осмеян был;

Вы гордо думали: «С годами

Остынет юношеский пыл!

И выгод власти и разврата,

Как все мы, будет он искать

И равнодушно созерцать

Паденье нравственное брата!

Поймет и жизнь, и род людской,

Бесплодность с ним борьбы и стычек,

Блаженство тихое привычек

И успокоится душой».

Но я, к горячему моленью

Прибегнув, Бога смел просить:

Не дай мне опытом и ленью

Тревоги сердца заглушить!

Пошли мне сил и помощь Божью,

Мой дух усталый воскреси,

С житейской мудростью и ложью

От примирения спаси!

Пошли мне бури и ненастья,

Даруй мучительные дни, —

Но от преступного бесстрастья,

Но от покоя сохрани!

Пускай, не старея с годами,

Мой дух тяжелыми трудами

Мужает, крепнет и растет

И, закалясь в борьбе суровой

И окрылившись силой новой,

Направит выше свой полет!

А вы? Вам в душу недостойно

Начало порчи залегло,

И чувство женское покойно

Развратом тешиться могло!

Пускай досада и волненье

Не возмущают вашу кровь;

Но, право, ваше примиренье —

Не христианская любовь!

И вы к покою и прощенью

Пришли в развитии своем

Не сокрушения путем.

Но… равнодушием и ленью!

А много-много дивных сил

Господь вам в душу положил!

И тяжело, и грустно видеть,

Что вами все соглашено,

Что не способны вы давно

Негодовать и ненавидеть!

…

Отныне всякий свой порыв

Глубоко в душу затаив,

Я неуместными речами

Покоя вам не возмущу.

Сочувствий ваших не ищу!

Живите счастливо, Бог с вами

1846

В порыве бешеной досады,

В тревожных думах и мечтах

Я утешительной отрады

Искал в восторженных стихах.

И все, что словом неразумно

Тогда сказалось ввечеру,

Поверил пылко и безумно

Неосторожному перу!

Веленью Вашему послушен,

Посланье шлю и каюсь в нем,

Хоть знаю, будет Ваш прием

И очень прост, и равнодушен!..

Но, право, мне в мои стихи

Отныне не внесут укоров

Ни ряд обидных разговоров,

Ни Ваши скудные грехи!

1846

А.О. Смирновой

II

Когда-то я порыв негодованья

Сдержать не мог и в пламенных стихах

Вам высказал души моей роптанья.

Мою тоску, смятение и страх!

Я был водим надеждой беспокойной.

Ваш путь к добру я строго порицал

Затем, что я так искренне желал

Увидеть Вас на высоте достойной,

В сиянии чистейшей красоты…

Безумный бред, безумные мечты!

И этот бред горячего стремленья.

Что Вам одним я втайне назначал,

С холодностью рассчитанной движенья

И с дерзостью обидною похвал,

Вы предали толпе на суд бесплодный:

Ей странен был отважный и свободный

Мой искренний, восторженный язык,

И понял я, хоть поздно, в этот миг,

Что ждать нельзя иного мне ответа,

Что дама Вы, блистательная, света!

1846

Примечания

1

Предисловие это написано Ольгой Николаевной Смирновой (дочерью Александры Осиповны Смирновой), живущей в Париже. Как увидит ниже читатель, в памяти О.Н. Смирновой сохранилось множество в высшей степени драгоценных материалов, проливающих свет на эпоху расцвета русской поэтической и художественной литературы. Личные впечатления, перенесенные на бумагу сильным и смелым пером О.Н. Смирновой, хорошо оттеняют некоторые важные историко-литературные обстоятельства, не получившие до настоящего времени полного и всестороннего объяснения в нашей журналистике. В предисловии читатель найдет отражение цельного философского и эстетического миросозерцания, сложившегося на прочных основаниях огромного научного и литературного образования и самого широкого знакомства с разнообразными вопросами умственной и политической истории России и других европейских государств. По пестроте и разнообразию своего содержания это предисловие является естественным преддверием к «Запискам» А.О. Смирновой, в которых действует такое множество живых фигур, то вырезанных ярким резцом в характеристиках автора, то обрисовывающихся в их собственных словах, в разные моменты жизни и при различных обстоятельствах. По замыслу и исполнению оба документа составляют одно органическое целое, одинаково важное во всех своих частях, одинаково любопытное для всех, интересующихся тем живым брожением мысли, которое создало лучших представителей русской литературы. (Примеч. ред. изд. 1894 г.)

2

Заметки и письма, из которых я заимствую весь материал, сохранялись долгие годы в Лондоне и Дрездене; они были отданы мне только в 1886 году, а некоторые в 1887-м, после смерти моей гувернантки мисс Овербек. Мать моя умерла в 1882 году. Имя мисс Овербек часто встречается в переписке моей матери с Гоголем. Она мне завещала свои записки, всю переписку с моими родителями и дневник, который меня заставляли вести с шести лет до восемнадцати.

3

Это именно те письма, которые Кулиш отдал в Пражский музей без разрешения моей матери; он не имел никакого права распоряжаться ими. В.И. Шенрок отыскал их в Праге и меня об этом уведомил. Мать спрашивала эти письма назад и думала, что семья Гоголя сожгла их. Ей не сказали, что они у Кулиша, а он не отдал их. У него же должно было быть их гораздо больше, так как переписка матери с Гоголем шла с самой смерти Пушкина. Даже письма моего отца к Гоголю и ответы последнего пропали.

4

См.: Предисловие редакции к «Запискам»: Северный вестник. Январь. С. 234.

5

И.С. Аксаков остался один из старого кружка славянофилов и был на похоронах матери. Он сохранил к ней неизменную преданность и искреннее восхищение ею.

6

«Ma chèrè Olga, votre lettre m’a fait plaisir par tout ce que vous me dites des l-ers vol. Ecrivez vos souvenirs, votre mémoire vous aidera tant, et les notes que vous avez faites depuis de si longues années; vous, qui avez vécu avec votre mère dans cette constante intimité intellectuelle. C’est à nous, derniers débris d’une grande et poétique époque en Russie, d’une époque où les gens pensaient et sentaient et se préoccupaient des grands problèmes de l’Humanité en général et de la Russie en particulier, de léguer et de transmettre la pensée et le travail de cette époque à des générations à venir, qui penseront et sentiront, après que la génération actuelle aura épuisée le terre-terre et la banalité qui est le pain quotidien dont elle se nourrit».

7

Он прислал один экземпляр моей матери; в 1847 году было напечатано его письмо к Плетневу, где он спрашивает, что мать думает о его переводе, так как она ничего ему об этом не написала. Это было после рождения моего брата, мать была очень больна тогда и проболела целых два года. Жуковский шутил и спрашивал, не приказала ли А. О. своему лакею вымести его «Одиссею» из ее салона и т. д. (см.: Соч. Плетнева, изд. Я.К. Гротом).

8

Моя маленькая сестра почувствовала внезапную страсть к Гоголю в Риме, и он играл с нею. И позднее в Калуге они находились в такой же дружбе, так что она оскорблялась, если он не обращал на нее внимания, и серьезно говорила моей матери: «Гоголь изменил мне». Тогда моя мать говорила ему: «Николай Васильевич, моя Надежда Николаевна в обиде: она вами недовольна», и Гоголь заключал с Надеждой Николаевной мир. Она питала также большую симпатию к графу Алексею Толстому и ссорилась (будучи очень маленькою) с Ю.Ф. Самариным, так как он дразнил ее; он находил забавными ее ответы и вид достоинства, который она принимала.

9

Пора бы сдать в архив мистицизм как способ смягчать выражения, изобретенный Белинским ради цензурных соображений, пора бы вспомнить, что великие мистики были в то же время превосходными деятелями и писателями, что они были не только людьми, черпающими свое вдохновение из Священного Писания, не только великими святыми, отцами и учеными Церкви, но также такими писателями, как Паскаль, Данте, Гёте, Байрон. Человек, написавший знаменитые «Pensées» («Мысли»), открывший закон атмосферического давления, сделавший гигантский шаг вперед в развитии математических истин, был вместе с тем величайшим французским мистиком после Абеляра, столь же гениальным. Творец «Божественной комедии» был энергичный политический деятель. Байрон был настроен мистически: «Heaven and Earth» и «Cain» («Небо и Земля», «Каин» [англ.]. – Здесь и далее по тексту переводы редактора) – произведения глубоко мистические. Достаточно перечесть чудные стихи Байрона о св. Петре, чтобы убедиться, насколько этот гений был религиозен; только спиритуалист мог говорить в таких выражениях о Святая Святых, о желании предстать перед лицом Бога. Мильтон, автор «Defensio populi» («Защита народа» [лат.]), был исполнен мистицизма, не только не повредившего, но, напротив, повлиявшего особенно благоприятно на его гений. То же самое нужно сказать о Шелли. Мистики анализируют тайны создания любви, смерти, и их отношение к жизни поражает глубиною своих психологических наблюдений.

Во всяком случае, я не могу признать, что религиозное чувство или мистицизм отяготили полет человеческой мысли или сгубили талант, как уверяют относительно Гоголя. Мне кажется, что все сочинения Достоевского ярко доказывают всю неосновательность такого воззрения.

Я не стану вдаваться в споры о достоинствах и недостатках «Переписки с друзьями». Мне известно, что моя мать советовала повременить с ее изданием, потому что Гоголь, живя за границей, не мог присмотреться к эволюции, совершившейся среди московской молодежи между 1836 и 1846 годами, не знал, что Гегель и Прудон стали ее пророками после Шеллинга. Кроме того, не мешает принять во внимание, что многие из писем Гоголя служат ответом на запросы других лиц, письма которых не были приведены в «Переписке». Некоторые из писем, в особенности письмо к графу А.П. Толстому о театре, кажутся мне весьма замечательными. Гоголь оригинально развивает мысль, выраженную Шиллером; «Суд театра начинается там, где кончается суд законов». Письмо о «существе русской поэзии», в котором приведено изречение, сказанное Пушкиным по поводу Державина: «Слова поэта суть уже дела сто», и о переводе «Одиссеи» Жуковского я считаю также блестящими. Письмо о милостыне обращено к моей матери; это то самое письмо, от которого «тошнило» Базарова (см. «Отцы и дети» Тургенева). Из писем Аксакова видно, что не нравилось тогда молодежи в Гоголе. Оба лагеря (западники и славянофилы), о которых он сказал, что они видят каждый только одну сторону здания, а не все здание в совокупности, обиделись шибко!

Этого и следовало ожидать. Перечитывая резкое письмо Белинского к Гоголю и столь сдержанный ответ этого последнего, нельзя не признать, что автор «Переписки» проявил в данном случае на деле любовь к ближнему, о которой проповедовал. Его осыпали ругательными письмами, обвиняли в лести правительству, в том, что на устах его ложь (письмо К.С. Аксакова), и все это обрушилось на него за попытку высказать несколько истин о необходимости индивидуального самосовершенствования как исходной точки подъема нравственности всего общества. Я часто слышала от матери, как сильно повлиял Пушкин на склад воззрений Гоголя. Мне кажется (при изучении их сочинений мне всегда бросалось это в глаза), что влияние Пушкина проникло глубоко в душу Гоголя и всецело охватило ее. Смерть Пушкина даже повлияла на его тесное сближение с моими родителями, Жуковским и Плетневым. Это заметно в записках, относящихся к 1837 и 1838 годам, в тех местах, где моя мать говорит о трагической смерти поэта

Припомните стих из «Пророка» Пушкина:

И вырвал грешный мой язык…

Гоголь, в сущности, выразил ту же самую мысль, заявив, что прежде, чем писать, он должен очиститься, подготовить себя к своему труду размышлением, молитвою и проверкою своей совести.

Весь «Пророк» Пушкина проповедует ту же идею. Серафим касается очей и ушей пророка, открывает ему тайны мироздания и сокровенные истины, вырывает «празднословный и лукавый» язык и влагает в уста «жало мудрыя змеи». Вырвав из груди сердце, «ангел водвинул угль, пылающий огнем», чтобы пророк жег сердца людей пламенем Божественной любви. Я знаю, что Гоголь часто говорил с моею матерью об этом гениальном стихотворении. В моем дневнике сохранилось содержание моего разговора с нею по этому поводу. Мать сказала мне: «Это были любимые стихи Гоголя». В другой раз она мне сообщила о довольно любопытной беседе Гоголя с моим отцом, очень восхищавшимся коротеньким стихотворением Баратынского:

Царь небес, успокой

Дух болезненный мой.

Заблужденьям земли

Мне забвенье пошли

И на строгий Твой рай

Силу сердцу подай.

Гоголь сказал моему отцу, что прежде он часто повторял эти шесть стихов, терзаясь, подобно Баратынскому, и размышляя о значении слов «строгий Твой рай». Но потом он успокоился, и слово строгий перестало смущать его. «Меня более не смущает строгость, – заметил Гоголь, – и это вовсе не верное изречение и понятие. Между грешником и строгостью стоит Спаситель и животворящий крест. Иго Его благо, бремя Его легко».

10

Над моею привычкою «все записывать» слегка подшучивали. Ю.Ф. Самарин особенно часто говаривал: «О. Н. все пишет, пишет». Я как-то ответила ему: «Только тогда, когда бывает интересный разговор! Я в особенности старательно записываю ваши насмешки, чтобы вы, Ю. Ф., не умерли для печати. То-то выйдет язвительная книга! Я отмечаю также остроты Ф.И. Тютчева и князя Вяземского, красноречивые изобличения Ив. С. Аксакова и проч.».

11

Он и Плетнев были ее первыми и верными литературными друзьями.

12

Купленный доктором Гэно, женатым на девице Пападополли, хутор Россет был разрушен обвалом и затем перестроен. В 1867 году доктор Гэно, уже разделившийся, и его жена, подруга детства моей матери, показали нам место, где был хутор Россет. Тополь (единственный принявшийся в Одессе), посаженный кавалером Россет, как мы узнали, погиб всего за несколько дней до нашего посещения.

13

Ришелье.

14

Садовник моего деда.

15

Это была швейцарка, гувернантка, которую мой дед выписал из Невшателя для своих детей; вот почему мать так скоро выучилась говорить по-французски и по-немецки. Моя прабабка говорила больше по-грузински и по-малороссийски, чем по-русски, так как до своего приезда в Новороссийский край она сперва жила в Малороссии.

16

Грамаклея-Водино, малороссийское имение бабушки моей матери, где она провела свое детство.

17

Мой дед, эмигрант, кавалер Жозеф де Россет, был человеком довольно известным. Он служил на Дунае под начальством Потемкина и Суворова. Потемкин представил его к ордену Св. Анны и отметил в приказе по войскам «за отличие» при взятии Измаила; Суворов дал ему Георгия за Очаков. Позднее он командовал фрегатом «Паллада», затем состоял начальником гребной флотилии в Одессе, комендантом порта, заведовал таможней и карантином; скончался от чрезмерного утомления во время эпидемии 1813 года. Деятельность французских эмигрантов и герцога Ришелье не забыта Одессой, как о том свидетельствует памятник, воздвигнутый герцогу. Имя моего деда, Ос. Ив. Россета, сохранилось в Георгиевском зале Московского Кремля, на плите, на которой выгравированы имена героев Измаила и Очакова. В Одессе Ос. Ив. Россет женился на Н.И. Лорер, происходившей со стороны матери из грузинской фамилии Цициановых. Лореры были немцы, хотя французского происхождения; они прибыли в Голштинию из Беарна во время Реформации и переселились в Россию при Петре III. Лореры жили некоторое время в Малороссии; они состояли в родстве с Капнистами и Кудашевыми.

Во время празднования двадцатипятилетия царствования Николая Павловича моя мать встретилась во дворце с другом и товарищем ее отца по оружию, престарелым князем Вяземским. Он заговорил с нею о кавалере де Россет и рассказал ей много интересного. Они воспитывались вместе в генуэзском морском училище, где в числе воспитанников насчитывалось немало французов. Вяземский тесно сошелся с моим дедом и убедил его принять предложение адмирала Рибаса поступить на русскую службу под его начальство. Когда вспыхнула революция, мой дед пожелал вернуться во Францию, чтобы оказать помощь своим родным. Ему разрешили отпуск. Прибыв в Вену, он встретился с находившимся там проездом графом Ланжероном и герцогом Ришелье. Ланжерон также сражался на Дунае, под начальством князя де Линя. Он стал уговаривать моего деда: «Бросьте ваш сумасбродный план! Что за охота вам ехать на верную смерть; вернитесь лучше в Россию и продолжайте служить ей. Если вас убьют, вы умрете по крайней мере с сознанием, что послужили настоящему делу. А там, в этом аду, ваша гибель не принесет никакой пользы ни Франции, ни человечеству!»

Мой дед послушался советов Ланжерона и Ришелье и вернулся в Россию, которой он, как уже сказано, послужил на поле сражения, за что и был вознагражден Государем. Именно за услуги своего отца мать моя и была помещена в Екатерининский институт Императрицей Марией Феодоровной.

Все его родственники, жившие в Лионе, сложили свои головы во время террора. Родовой замок был разграблен и сожжен. Развалины его находятся в Франшконте, хотя эта линия Россетов вела свое происхождение из Дофинэ. Все имения были конфискованы.

18

Здесь и далее переводы редактора.

19

Матери моей было в это время 17 лет. Она родилась в марте 1809 года и вышла из института в марте же 1826 года.

20

Ее дебют при дворе совпадает с первыми месяцами царствования Николая Павловича и Александры Феодоровны.

Император иногда говорил ей: «Александра Осиповна, я начал царствовать над Россиею незадолго перед тем, как вы начали царствовать над русскими поэтами. Что касается Императрицы, она царствует над сердцами с тех пор, как она приехала в Россию».

21

Она жила тогда в коттедже.

22

Она потом вышла замуж за А.Н. Зубова и до самой смерти была искренним другом моей матери.

23

Все эти подруги моей матери упоминаются в «Записках».

24

Она не стягивалась, причесывалась почти всегда очень просто и ненавидела туалет, тряпки и драгоценные украшения.

25

Я сочла нужным поместить в самом предисловии несколько заметок, относящихся к 1827 году, и одну, которая, должно быть, принадлежит к 1828 году; моя мать говорит здесь о своей встрече с Пушкиным, который с этого дня занимает большое место в ее заметках, что доказывает, до какой степени она поняла историческое его значение. Заметки, следующие за предисловием, относятся уже к более позднему времени. Заметки 1826 и начала 1827 года не имеют такого литературного интереса, и я их выпустила. Все послужило мне для объяснительных примечаний. Если я когда-нибудь издам рассказы моей матери, то я это сделаю по моим собственным заметкам, накоплявшимся в течение многих лет. Я обладаю очень хорошей памятью, но я не доверюсь исключительно ей. Моя мать обладала в совершенстве удивительным даром рассказывать. Еще во время моего детства, отрочества, моей ранней юности она поражала меня, и не одну меня. Я очень рано начала записывать ее рассказы, только что выслушанные. Они близко познакомили меня с жизнью моей матери с ее детских лет, с ее школьными годами, с ее жизнью при дворе.

26

На этом вечере танцевали мазурку, а так как в 1827 году Карамзины носили еще траур, то вечер, должно быть, происходил в 1828 году; заметка не имеет даты.

27

Я не назову этого Р. Это был москвич, один из многочисленных поклонников моей матери.

28

Старший из моих дядей, в сравнении с младшими, был маленького роста.

29

У меня хранится эта засушенная роза, с надписью на конверте: «Роза фонтана слез, данная Императрицей в Монплезире».

30

Мать прибавляет: «Я зову Пушкина „Искра“, потому что его ум искрится. Это название больше подходит к нему, чем „Сверчок“».

31

В апрельской книжке «Наблюдателя» за 1892 год по поводу книги В.И. Шенрока «Материалы для биографии Гоголя» говорится об А.О. Смирновой и ее дружбе с Гоголем, в которой автор не видит ничего, кроме обыкновенного светского знакомства. Столь же характерно уверение «Наблюдателя», будто в нескольких выдержках из записок моей матери, напечатанных В.И. Шенроком в «Материалах для биографии Гоголя», говорится о революции 1848 года. Я предоставила в распоряжение г. Шенрока несколько строк, в которых упоминается об июльской революции 1830 года и о Пушкине. Кому неизвестно, что Пушкин умер в 1837 году? Очевидно, что в указанном «Наблюдателем» отрывке не могло быть речи о февральской революции 1848 года. Я послала эти страницы В.И. Шенроку для ознакомления с характером записок и с целью облегчить ему точное определение времени, когда Гоголь познакомился с моею матерью, хотя, на мой взгляд, такие хронологические мелочи в данном случае не представляют особенного интереса. Во всяком случае, Гоголь встретился с моей матерью не в 1829 году. В то время она (как и многие) не знала даже о его существовании. Даже в 1830 году он не был ни знаменит, ни знаком «всему кружку». Раньше других познакомился с ним Плетнев. До 1830 года Гоголя знали Репнины, Балабины, графиня Соллогуб.

Наконец, тот же «Наблюдатель» находит, что за 40 лет, миновавших со времени смерти Гоголя, о нем написано уже достаточно, что Гоголь никого больше не интересует, что о нем сказано все. Это оригинальное воззрение на роковой 40-летний срок – истинная жемчужина в своем роде. Как далеко от этой «точки зрения» до принципов просвещенной критики, именно выжидающей того срока, когда время сотрет следы партийных раздоров, когда умолкнут отклики близоруких и односторонних суждений, на которые так щедра наша критика! В странах, в которых критика процветает с XIII века, до сих пор не перестают писать обширные исследования о Данте, Шекспире, Гёте, Гейне, Рабле, Кальдероне, Сервантесе, Шелли, Китсе, Вордсворте и даже о второстепенных и третьестепенных писателях. То и дело появляются в свет собрания писем и неизданные произведения Стендаля, Бальзака, Жорж Занд, Флобера и других поэтов, романистов, драматургов, философов, историков. Для нас, русских, царствование Николая Павловича (и конец царствования Александра Павловича) имеет такое же значение, как «великий век» (grand siècle) для Франции или период от Попа до Байрона и Шелли для Англии. И вот – еще прежде, чем эта эпоха разъяснена, в печати откровенно раздаются голоса, что ее пора предать забвению!

32

Г. Шенрок принял слово humeur за юмор в английском смысле этого слова, но моя мать говорила об humeur gaie, то есть веселом нраве хохла.

33

Мы так в детстве прозвали мисс Овербек, и вся семья звала ее Миссинька.

34

Говоря с моей матерью об Ю.Ф. Самарине (Государь вызывал его к себе по выходе его из крепости и долго беседовал с ним), Николай Павлович сказал: «Я очень доволен моим разговором с вашим другом Самариным; он замечательно даровит и настоящий джентльмен».

В книге отчасти сохранены орфография, пунктуация, написание строчных и прописных букв первого издания книги. – Прим. ред.

35

В книге отчасти сохранены пунктуация и написание строчных и прописных букв первого издания книги.

36

Я приведу одну заметку 1824 года и другие 1825 года, найденные в одной позднейшей книжке. Дело идет о наводнении 1824 года, о смерти Императора Александра Павловича и о 14 декабря. Заметка, касающаяся дяди моей матери, декабриста, написана в 1826 году. Дело идет о его ссылке, следовательно, заметка относится к концу июня, то есть к тому времени, когда был произнесен приговор. В предисловии уже помещены заметки 1827–1828 годов. Я поместила их в виде введения и начинаю теперь с более длинной заметки; она может быть отнесена ко времени от 1828 до 1829 года, но для определения ее точной даты нет никаких указаний. В сомнении – воздержись, говорит народная мудрость, и я воздерживаюсь от хронологического порядка, только очевидно, что Пушкин был еще очень молод в то время, а моя мать еще моложе.

37

Вяземский. «Драконы аббата Тетю» (m-me de Sévigné) – преследовавшие его черные мысли; Вяземский был ипохондриком; отсюда прозвище.

38

Catherine Мещерская, умнейшая и весьма остроумная женщина, была дочь H.М. Карамзина от второго брака, Софья – от первого и гораздо старше своих братьев Андрея и Александра. Самый младший – Владимир и дочь Лиза были в это время еще детьми, а Александр, так же как мои дяди, еще учился; один только Андрей и старший из моих дядей уже окончили в то время Пажеский корпус.

39

Калеб Бальлержон Карамзиных, этот Лука был тип старого слуги, преданного и ворчливого; при нем родилась старшая дочь Софья, так как он служил у историка со времени его первой женитьбы. Он рассказывал свои воспоминания друзьям дома, а на m-lle Sophie и младших ее братьев и сестер смотрел как на детей. Он говаривал: да, это было тогда, как мы писали историю России. Это было в то время, когда французы сожгли нашу московскую библиотеку. Я носил наши корректуры в типографию и т. п. Все, что касалось историка, было наше для Луки. Я помню в детстве его сморщенную фигуру, так как он дожил до глубокой старости.

40

Князь П. Мещерский, муж Екатерины Карамзиной, был чудесный человек.

41

Фиона была горничная Sophie Карамзиной, очень ей преданная.

42

Пушкин был отличный ходок и мог пройти верст 25 скорым шагом.

43

Моя мать занимала комнату рядом с детьми Государя; утром Государь приходил к дочерям и стучался с ними вместе к моей матери, чтобы ее разбудить. Это было большим удовольствием для детей.

44

Впоследствии княгиня Суворова, m-lle Эйлер, княжна Урусова и моя мать – четыре красавицы для альбома; картина, изображающая лагерь, находится в старом дворце, в Петергофе; Императрица верхом, с фрейлинами, в Красном Селе (в лагере).

45

M-rs Эллис заведовала бриллиантами; m-lle Клюгель была в то время первой камер-фрау; когда она состарилась, то ее заменила m-me Рорбек, которая оставалась до смерти Александры Феодоровны.

46

Алина, дочь министра двора князя Волконского. Ее мать, княгиня Софья, была олицетворенною оригинальностью. Во Франкфурте ее однажды задержали в таможне вместе с ее компаньонкой, мисс Аделаидой Пэт, и доктором Пиццатти. Она была одета в старое потертое платье, без всякого багажа, с саквояжем в руках, в котором были ее великолепные бриллианты. Ее приняли за воровку, так же как и ее спутников, столь же плохо одетых. Пиццатти рассказывал с патетическим видом об этом приключении, повторяя: «Княгиня одевается, как нищая; я был взбешен, Аделаида также, а она смеялась, это ее забавляло. Наконец пришли из посольства и освободили нас».

47

Впоследствии г-жа де Лагренэ.

48

М-lle Ла-Феронэ, впоследствии г-жа Кравеи, была подругой m-lle Софьи Лаваль, в замужестве гр. Борк (друга моей матери), дочерью эмигранта, оставшегося в России и женатого на русской. Ла-Феронэ и Мортемар были французскими посланниками в Петербурге, граф Поццо ди-Борго – русским послом в Париже.

49

Это биография Leigh Hunt. Пушкин видал многих английских дипломатов и получал от них английские книги и «Эдинбургское обозрение». Я нашла в записках намеки на это обстоятельство. «Пушкин недоволен статьей „Эдинбургского обозрения“ о Байроне. Magennis дал ему „Quarterly“. Жуковский раскритиковал статью Сутея. Статья Скотта хороша. Bligh принес мне журналы для Плетнева. Фикельмон говорил о статье в „Revue des deux mondes“ и в „Journal des Débats“. В Париже настроение по отношению к нам враждебное. Я нахожу, что „Voleur“ очень скучен (это один из современных журналов); Bligh дал мне „Schloss Hamfeld“ Монтэгю. Его сестра вышла замуж за поэта Barry Cornuall, которого Пушкин переводил: „Here’s a health to thee. Магу“ („Пью за твое здоровье, Мэри“ [англ.]). Там же есть намек на двух английских художников – Dawe и m-rs Robenson. „Dawe написал мой портрет для альбома Ее Величества. M-rs Robenson окончила портрет Императрицы; он удачен, но не передает ее грации. Поза английская, чопорная (sic)“».

50

Эмигрант, оставшийся в России; он был при дворе и женился на русской. Одна из его дочерей была фрейлиной.

51

Граф Лаваль, так же как и граф Моден, был женат на русской и занимал должность при дворе. Его старшая дочь была замужем за декабристом Трубецким.

52

Граф Нессельроде, министр иностранных дел, женатый на графине Гурьевой.

53

Государь предупреждал Карла X об опасности, угрожавшей ему, если он подпишет последние приказы (мемуары Штокмара). Мать моя читала эти мемуары в Лондоне и говорила, что Государь действительно упоминал об этом в 1830 году. Депеша пришла вовремя, но словно какой-то рок толкал Карла X. (Полиньяк еще в детстве имел видения; в Лондоне он даже советовался с одной ясновидящей.) Если бы Ришелье был жив, ничего этого не случилось бы. Один из разговоров, приводимых Штокмаром, показался моей матери неправдоподобным: это тот, где речь идет о графе Шамборе. Государь очень любил его. Там же в Лондоне прозвище «больной человек» вошло в употребление для Турции, после того как Государь раз употребил его.

54

Виконт Ланжерон, преемник Ришелье в Одессе, был дружен с родителями моей матери.

55

Обычай устраивать елку был введен у нас русскими императрицами во времена Императора Павла. Дети – сыновья и дочери Государя. В то время фрейлины не носили еще одинаковых платьев. Императрица часто дарила туалеты своим фрейлинам и даже платила иногда их долги портнихам.

56

Государыня в то время была беременна; сердцебиением она начала страдать с 14 декабря 1825 года.

57

Карл X довольно долго жил в Праге, во дворце Градчине.

58

Гр. Михаил Виельгорский очень любил Пушкина, Жуковского и Гоголя. По вечерам он читал вслух Императрице. Он был большим любителем музыки, так же как и его брат Матвей, который заменил его при Императрице.

59

Урожденная Балабина, подруга моей матери.

60

Княжна Warette Репнина, сестра князя Василия, умерла в глубокой старости; она была большим другом Гоголя. Репнины родом из Полтавы. Гоголь бывал у них в их имении Егатино. Старая княгиня его очень любила. Ее муж был внук знаменитого Репнина при Петре Великом и сын наместника Царства Польского, который построил Брюльскую террасу в Дрездене. Warette Репнина, как и все Репнины вообще, отличалась оригинальностью и независимостью характера.

61

Г-жа Балабина была дочь эмигранта г-на де Пари. Она была дружна с начальницей института г-жой Брейткопф, теткой декабриста Кюхельбекера и родственницей Глинки. Воспитанницы Смольного и Екатерининского институтов называли начальницу maman.

62

Эта случайная встреча положила начало симпатии моей матери к Гоголю, так как он был малоросс, а она была в Малороссии в детстве (хотя родилась в Одессе); она даже знала Капнистов, которые были знакомы с семейством Гоголя.

63

Варановский был очень богатый малоросс, который жил также и в Новороссии; он был женат на одной из сестер моей бабушки.

64

Родившийся близ полтавского памятника. Местное выражение для обозначения уроженцев Полтавской губернии, сердца Украйны.

65

Имение моей прабабушки Лорер.

66

Няня, которая ходила за детьми Россет в Грамаклее, под надзором гувернантки-швейцарки Амалии Ивановны, при которой все они родились.

67

Воспитательница Государыни Александры Феодоровны, которая от времени до времени навещала его. Она умерла в Берне.

68

Так как мою мать и m-lle Эйлер обеих звали Александра, то маленькая Великая Княжна Александра Николаевна называла их Саша Черненькая и Саша Беленькая, моя мать была брюнетка, а m-lle Эйлер очень белокура. С тех пор все Августейшее Семейство называло так мою мать, даже в письмах.

69

Граф П. Волконский, министр двора. Его дочь, впоследствии графиня Дурново, была близким другом моей матери и так же откровенна; это была очень образованная женщина с прямым и честным умом.

70

Секретарь посольства в Тегеране.

71

Классная дама в Екатерининском институте, эмигрантка.

72

«Мертвые души». При этом приписано: «Пушкин просил моего покровительства Чичикову (герою) против суровости цензуры; я должна усыновить его, как Онегина и графа Нулина, хотя он очень некрасив, но портрет так хорош». Эта критика сделана гораздо позже; моя мать была уже тогда замужем.

73

Состоявшие при дворе Марии Феодоровны. Оба большие оригиналы и тогда уже оба пожилые.

74

«Сильвия» – место в Павловском парке, где стоит статуя Сильвии. «Крик» – охотничий домик в Павловске. Здесь во времена Павла трубили в рог для сбора охотников.

75

Знаменитый романс Мартини «Plaisir d’amour» («Радость любви» [фр.]).

76

Миклошевский, малоросс, очень некрасивый, друг канцлера Горчакова. Его звали Миклошу.

77

Офицерская куртка. Аттила – название австрийское.

78

Шталмейстер Императрицы-Матери. Он сопровождал Императрицу, когда она рано утром ездила верхом. Еще за год до смерти она, по приказанию врачей, ездила верхом. Брат барона Ж. Мейендорфа – барон Петр – был нашим посланником в Вене и Берлине.

79

Этот павильон исторический. В нем Императрица-Мать давала праздник Александру I в 1815 году. Тогда – среди других кантат – пели кантату Жуковского.

80

Я сочла нужным привести эти мелкие подробности; они кажутся мне очень характерными для двора и для Императрицы-Матери. Установлен был старинный этикет, но без утрировки; и все-таки было много добродушия. Императрица-Мать давала обеды каждое воскресенье, в три часа. В пять – все переодевались для гулянья (так как обедали в парадных туалетах) и шли гулять. В 8 часов возвращались назад. Во время прогулки закусывали в одном из павильонов. В 10 часов ужинали и сейчас же ложились спать. В 8 часов утра Императрица была уже в парке и шла навестить инвалидов Монмартра и бедных. Она ложилась поздно, ночью писала письма и дневник. Она много читала; у нее было несколько чтецов и секретарей, с которыми она работала. Все госпитали, убежища, школы, институты, воспитательный дом – были в заведовании самой Императрицы. Чтобы посещать их, она по два и по три раза в неделю ездила в город из Павловска и Петергофа. Во время ее прогулок ей подавались просьбы; секретари и чтицы (m-me Ховен и m-me Кочетова) читали их Государыне. Тут же была одна из фрейлин.

81

Граф Кушелев-Безбородко. Он носил зеленые очки – отсюда и прозвище.

82

Французский посланник при Николае Павловиче.

83

Эта Марья Савельевна была в своем роде знаменитостью. Она отличалась большим умом и сильным характером. Она осталась в семье моих родителей до самой смерти. Они ее очень уважали. К моей матери поместила ее Императрица-Мать. Придворная прислуга служила из поколения в поколение. Некие Матвеевы и Петровы служили со времени Елизаветы. Моя мать говорила: «Есть династии гоф-фурьеров, лакеев, даже истопников».

84

Madame Carnuel – дама XVII века, буржуазка при дворе. О ней говорится в письмах m-me де Севинье и в мемуарах Сен-Симона. Она была очень умна и находчива; ее изречения цитируются.

85

Государь пил вечером зеленый чай. Кофешенская – это придворный буфет, где варят кофе и чай; название осталось с царствования Анны Иоанновны, также и прочие немецкие придворные имена, переделанные на русский лад.

86

Она тогда умерла, и поэт очень жалел ее.

87

Виельгорский вообще был не очень разговорчив.

88

Тот, что писал прокламации 1812 года; он писал в архаическом стиле.

89

Глинка, как известно, положил на музыку стихи к Керн и многие другие стихотворения Пушкина.

90

Пациентка д-ра Кернера, о которой он написал целую книгу.

91

Президент академии Дашкова действительно способствовала этой опале; она не любила и протеже Новикова, Чулкова, издавшего русские сказки. Екатерина знала, что Дашкова задерживала их у себя, и приказала доставить книгу прямо к себе. Кн. Дашкова была женщина начитанная и независимая. Она давала чувствовать Екатерине свои заслуги при вступлении ее на престол.

92

В этом рапорте Дибичу Пестель заявил, что этеристы – карбонарии. Говорили, что это помешало нам занять княжества, где турки избили столько этеристов, и что главной причиной этого был рапорт Пестеля.

93

Маркиз де Данжо, автор знаменитых «Мемуаров» (1638–1720).

94

«Они очень маленькие потомки своих великих предков». (Примеч. переводчика изд. 1894 г.)

95

Рассказывали, что Ипсиланти перед отъездом в Грецию ждал какого-нибудь приказания от Императора Александра; он пошел в «Аллею вздохов» в Царском Селе, где по утрам гулял Государь, который будто бы сказал ему: «Я узнал, что вы едете путешествовать, князь. Куда?» Ипсиланти ответил ему: «Je vais où va toute chose, où va la feuille de rose…» («Я иду туда, куда все идет, куда улетает лепесток розы…» [фр.]), a Государь прервал его, подал ему ветку сирени и докончил стихи: «Et la feuille de laurier (И лист лавра [фр.]). Счастливого пути, князь». Ипсиланти после этого и уехал. Se non è vero… Во всяком случае, этот анекдот совершенно в романтическом стиле 1820 года.

96

Принц Оскар приезжал в Петергоф; ему были рады; он произвел очень хорошее впечатление. Он восхищался моей матерью и посылал ей ноты. Ее дразнили этим, называя m-lle Мальвина. Оссиан был в моде. Баратынский написал тогда свою поэму «Эдда».

97

Это контрапунктист Пиксис, он жил еще в Вене; моя мать познакомилась с ним позже, в Париже.

98

Пушкин не любил Уварова (профессора), позже ставшего министром народного просвещения.

99

Гумбольдт был болтлив. В Берлине рассказывали, что одна из принцесс написала ему во время Крымской войны: «Придите мне рассказать в двух словах, чем все это кончится». Она не подозревала в этом насмешки, но язвительные берлинцы заявили, что еще ни разу в жизни этот ученый не мог ничего сказать в двух словах.

100

Салон Рашели Варнгаген слыл тогда в Берлине за передовой салон поэтов и философов. К ней перешли традиции Мендельсона, Герца и Левальдов. «Померанское юнкерство» туда не ездило. Тевтонскими Афинами был Веймар. Фридрих Вильгельм славился литературным и артистическим вкусом, он был очень остроумен. Раз он гулял по улицам столицы. Это было в 1847 году. Министерство было крайне непопулярно. Какой-то шутник написал на стене:

Der König trinckt,

Das Ministerium stinckt!

(Король пьянствует,

Министерство воняет! [нем.].)

Король зашел в лавку, спросил уголек и прибавил еще строчку:

Und Spandau winckt.

(А Шпандау выжидает [нем.])

Он поставил возле полицейского и приказал сохранить эти три строчки в продолжение трех дней. Весь Берлин прочел это, а сам король являлся каждое утро и забавлялся своей выдумкой. После этого уже не писали стихов на стенах. Это был пролог 1848 года. В 1846 году Пруссия воевала с герцогствами, что очень не одобрялось Императором Николаем. Когда известие об этой войне дошло до Петербурга, Николай Павлович спросил: «Кто командует армией короля?» Ему ответили: «Генерал Виллиэен, прозванный der schmutziger Eduard (Грязный Эдуард [нем.]), потому что он всегда такой неопрятный». – «Имя подходящее для человека, делающего политическую неопрятность», – резко проговорил Государь.

101

Шамбо – гугенот, пришедший в Пруссию, частный секретарь Императрицы. У него была печать Ее Величества, он распоряжался частной корреспонденцией Императрицы. Гримм – первый камердинер; его старший брат был при Императрице-Матери, а другой брат – при Государе. И Гримма, и Шамбо очень уважали при дворе.

102

На Гейне везде плохо смотрели. Когда в 1837 году моя мать жила в Пирмонте, Гейне был изгнан властями в тот же день, как приехал Пирмонтский принц. Впрочем, с ним и до сих пор поступают в Германии строго. Один из братьев Гейне был врачом и принимал участие в Турецкой кампании 1828–1829 годов с нашими войсками.

103

Учительница музыки моей матери. Она подарила ей Andante с примечаниями Бетховена. Этот автограф у меня. Я ребенком знала m-me Гирт; она долго жила в Петербурге.

104

Эти вечера кончались в 11 часов.

105

Моя мать приводит по-французски стих: Qui sc sent morveux se mouche (На воре и шапка горит [перенос. фр.]).

106

Баронесса Фридерикс, друг детства Императрицы.

107

Императрица живо помнила свое пребывание в Мемеле, когда по бедности не могли топить старый замок, а она должна была носить всю зиму летние ситцевые платья, старую соломенную шляпу и красный платок; под ноги детям и в их кровати клали горячие кирпичи. Она, как ее брат Вильгельм, сохранила культ матери и знала, как ужасно обошелся с ней Наполеон и что делали войска в Берлине и Кенигсберге, не говоря о других германских городах. Она раз сказала моей матери; «Император Наполеон был корсиканец и не принимал патриотизма; он не предугадал, что в один прекрасный день воспрянет патриотизм в Германии, в России и в Испании. Его собственное отечество ничего не говорило ему, потому что Франция была для него только троном, а не отечеством».

108

Волконский, начальник Генерального штаба при Александре I, министр двора при Николае. Князь Петр и жена его, княгиня Софи, очень любили мою мать.

109

Он сопровождал Императора Александра на конгрессы. Он был генералом от кавалерии и был женат первым браком на кн. Анне Бирон, сестре герцогини Доротеи Саганской.

110

Получивший титул графа, а потом и князя, впоследствии военный министр при Николае, флигель-адъютант Императора Александра. Он участвовал в кампании и занял Кассель. Он довез в 12 дней из Парижа в Петербург известие о вступлении союзных войск в 1814 году, что было подвигом для того времени.

111

Гр. Павел Киселев, человек большого ума, также был флигель-адъютантом Императора Александра, министром государственных имуществ при Николае; он составил после турецкой войны 1829 года органический статут для княжеств. Он скончался в Швейцарии в очень преклонных годах. Гр. Киселев был нашим посланником в Париже со времени трактата 1856 года. Он надолго оставил по себе память в княжествах благодаря статуту.

112

Гр. Ожаровский, тоже флигель-адъютант Императора Александра, был произведен в генералы от кавалерии, подобно Киселеву и Чернышеву. Фельдмаршальство было пожаловано Николаем Ожаровскому уже гораздо позже, потому что уже нечего было давать ему. Он был очень стар.

113

Князь Василий Трубецкой пользовался общим уважением. Он был большим любителем живописи. Он получил чисто французское воспитание. Император Александр иногда возлагал на него миссии, и между прочим к принцу Оранскому. В Англии Трубецкой был совершенно молодым человеком. Он был хорош собою и очень изящен. Он также был послом на короновании Георга IV. Он рассказывал моей матери, что, когда он в молодости ездил в Англию, Лоуренс написал его портрет. Его предупредили, что карманные воры встречаются в большом количестве в высшем круге, в Вокзале, в Ридатто, в Ранелагс, в Пантеоне, что выкрадывали кошельки, часы, табакерки и даже вырезывали бриллиантовые пуговицы на платьях. 14 декабря 1825 года кн. Василий Трубецкой был назначен генерал-губернатором Петербурга, когда застрелили Милорадовича, стоявшего на площади рядом с Государем. Выстрел был пущен из рядов, но так и не узнали, какой именно солдат выстрелил. Государь написал на листке бумаги о назначении кн. Василия Трубецкого, дававшем ему широкие полномочия, подписал и передал ему. Этот листок бумаги сохранился в семействе Трубецких, и почерк Государя в эту важную минуту свидетельствует о его спокойствии и невозмутимой храбрости.

114

Кн. Иван Барятинский, сперва женившийся в Англии на мисс Детон, дочери лорда Шерборна, от которой у него родилась дочь, оставшаяся навсегда в Англии. Во втором браке он был женат на гр. Келлер. От нее у него родился сын (фельдмаршал Александр Барятинский, победитель Шамиля) и, кроме того, еще три сына и три дочери.

115

Он был послан в Сен-Сир Елизаветой.

116

Генерал О. Его в 1812 году прозвали Je. Он вел атаку, его окружили и отвели в главную квартиру французов. Наполеон сказал: «Генерал, ведший атаку, – храбрец. Что, он убит? Как его зовут?» – «Je, c’est Je, Sire» («Жё, это Жё, Сир» [фр.]). Император повторил: «Генерал Жё – храбрец». Тогда О. пояснил: «Je – это я». – «А я думал, – воскликнул Наполеон, – что его фамилия Je. Поздравляю вас, блестящая атака!» Тот же генерал О. говорил: «Ce couchement du soleil est pithagore». Великий Князь Михаил поправил его: «Генерал! говорят: pittoresque». О., не смущаясь, ответил: «Pithagore ou pittoresque sont synagogues». Великий Князь засмеялся и сказал: «Вам не далась грамматика, но вы познали военное искусство». Этот же генерал О. уродовал все французские пословицы. (В данном случае идет речь о закате солнца и приводится непереводимая игра слов. Генерал путает понятия из-за близкого звучания слов. – Примеч. ред.)

117

Позже Государь рассказывал при моей матери о своем посещении Овэна, о впечатлении, сделанном им на него. Он даже сочувствовал некоторым идеям Овэна.

118

Она была тогда беременна.

119

Мы, то есть А.А. Эйлер и моя мать.

120

Я нашла происхождение этого прозвища Жуковского. В Англии так называют дикую гвоздику. Раз Жуковский поднес моей матери гвоздику, а мисс Скугель (гувернантка младшей дочери Карамзиных) спросила его: «Вы знаете, как называется этот цветок?» На другой день Жуковский подписал шутливую записку к моей матери: Sweet William.

121

Стихотворение 1828 года, в котором поэт напоминает Его Величеству, что Петр Великий не мстил Як. Долгорукову.

122

Преподобный Тихон Задонский, мистический писатель прошлого столетия. Умер настоятелем монастыря.

123

Видно, что Государь с первых же лет своего царствования был очень озабочен уничтожением крепостного права и откровенно толковал об этом с близкими. Видно также, что энциклопедисты подорвали доверие к философии вообще.

124

Шальмель Лакур написал во Франции ее историю («Revue des deux Mondes»).

125

Братья Тренк, особенно старший, славились силой и жестокостью.

126

Он оставил записки. Он поссорился с Александром I, и его обвиняли в стремлении служить Наполеону.

127

Глава секты хлыстов, мать «корабля хлыстовской секты».

128

Она отказывалась поступить в секту.

129

По дороге между Петербургом и Петергофом.

130

Горбатые просили, чтобы их секли по горбу, что это их облегчает. Вероятно, г-жа Татаринова гипнотизировала тех, кто этому поддавался. Еще в 1836 году она совершала в Петербурге так называемые излечения горбатых. Ее выпустили из монастыря, но против нее было возбуждено новое дело, и ее опять заключили в монастырь.

131

М-llе Кочетова осталась при дворе после кончины Марии Феодоровны. Ее очень уважали за прямоту. Она была большая оригиналка и независимых убеждений. Мария Феодоровна скончалась в ноябре 1828 года. До самого конца Императрица сохранила прекрасное здоровье и большую подвижность. Она была до того щедра, что даже делала долги для своих добрых дел, а сыновья ее уплачивали эти долги из собственных денег. Ее дети боготворили свою мать. С 1801 года, года кончины Павла I, она посвятила себя благотворительности. Россия ей многим обязана.

132

Обычное приветствие между принцессами царской крови до XIX столетия.

133

Этот Батурин видел в 1812 году сон. Это был какой-то иллюминат. Когда опасались, что французы вступят в Петербург, поговаривали о том, чтобы снять статую Петра Великого. Тогда Батурин сообщил Голицыну, что статуя проскакала ночью во дворец Государя, где заявила, что, пока она будет стоять на своем гранитном пьедестале, до тех пор столица будет в безопасности. Вследствие этого сна статую оставили на месте. Se non è vero, è ven trovato. Возможно, что это было зерном знаменитой сцены с сумасшедшим в «Медном всаднике». Во всяком случае, это интересный рассказ, характеризующий настроение умов в 1812 году. Так как Наполеон похитил венецианских коней и памятники искусства из Ватикана, то опасались за Петербург и из Эрмитажа вынесли драгоценности.

134

Моя мать сделала юмористическое замечание по этому поводу: Уваров, недовольный тем, что Государь назначил Пушкина на место Карамзина, жаловался Карамзиной, думая ей угодить. Она отвечала очень сухо: «Я в восторге; если бы Государь только знал, какое он доставляет мне удовольствие. Муж мой также одобрил бы его». Моя мать прибавляет: «Уваров полагает, что надо быть лысым, беззубым, пузатым и носить очки, чтобы быть ученым! Или же быть Уваровым, или по меньшей мере Устряловым».

135

Его даже обвинили в измене, но впоследствии к нему отнеслись справедливо.

136

Гр. Ланжерон был, после герцога Ришелье, одесским генерал-губернатором. Он до того был рассеян, что говорил моей матери при генерале Арнольди (ее отчиме): «Как жаль, дитя мое, что ваша матушка предпочла мне этого хромоногого черта, а то я был бы вашим отчимом». Ему хотелось жениться на моей бабушке. Генерал Арнольди представлял собой также своеобразный тип. Когда под Лейпцигом ему ядром оторвало ногу и она держалась только на одном мускуле, он еще около четверти часа просидел на лошади, истекая кровью; наконец он лишился чувств и пришел в себя уже после того, как у него отняли ногу до половины бедра. Тем не менее он участвовал в кампании 1828–1829 годов под начальством Дибича. Его обходное движение во главе артиллерии решило судьбу сражения при Кулефче, после чего турки, оттесненные к Адрианополю, подписали Адрианопольский мир. Он был большой поклонник дисциплины по отношению к своим родным детям и к пасынкам. Он наводил страх на солдат, хотя заботился об их пище и платье; он был безжалостен к поставщикам армии, если они воровали. Он даже приказывал бить их палками, и проворовавшегося солдата секли безжалостно. Он был известен своим вспыльчивым и жестоким нравом. Вместе с тем он ни с кем не стеснялся. Так, раз Государь Николай Павлович встретил его в Летнем саду и назвал его Захаржевским. Так звали генерала, у которого отняли ногу вследствие несчастного случая. Арнольди, ростом с Государя, сухой, лицом похожий на угрюмого льва, с громадными усищами, был полным ему контрастом. Государь перепутал имена, и Арнольди не двинулся. Увидя это, Государь подошел к нему и сказал, смеясь: «Я ошибся в имени, Арнольди, я назвал тебя Захаржевским, меня сбила с толку твоя деревянная нога; в настоящее время в Петербурге без ноги только ты, Бистром и он». Арнольди поклонился: «Бистром оставил свою ногу на поле сражения, я – при Лейпциге, Ваше Величество, а между мною и Захаржевским та разница, что я командую артиллерийскими парками, а Захаржевский подметает парк в Царском Селе!» – «Какой ворчун, – ответил ему Государь, – извини меня за рассеянность, я очень занят». «Ворчун» тогда успокоился.

137

Тогда не было хинина. Крымская лихорадка была мало известна. Сэр Джеймс Вилье был доктором при Александре I и хирургом в нашей армии в 1812 году.

138

Генерал Арнольди командовал артиллерией в Таганроге в 1825 году.

139

Кн. Ливен – воспитательница дочерей Императора Павла. Она тогда только что умерла. Ее сына звали Жан-Жаком, он был рыжим, и известная острота сочинена на его счет.

140

Ланжерон заблуждался: весь город знал про это. Он славился своею рассеянностью. У него была привычка говорить громко со своими собаками и рассуждать с ними о людях; он говорил им все, что приходило ему в голову. У него была страсть к мопсам, и он говорил с ними на русско-французском языке. Он рассказывал моей матери о своих браках. «Моя первая жена, – говорил он, – была m-lle de la Vaux Pallièrc. Я женился на ней, когда она была еще очень молода, четырнадцати лет; мы немного с ней виделись: я эмигрировал, а она умерла во Франции, но в собственной постели. После этого у меня родился сын от прелестной женщины, но не от жены; это Одран Ланжерон. Когда ваша дорогая матушка овдовела, я явился к ней, бросился даже перед ней на колени, а она мне сказала: „Встаньте, Ланжерон, если бы вы и десять лет простояли передо мной на коленях, вы бы и тогда меня не тронули!“ Да, это так. Тогда я встретил вторую m-me де Ланжерон. M-lle de la Vaux Pallièrc была незнатного происхождения, но вторая m-me де Ланжерон была безо всякого происхождения; это девица Бример. Я не знаю, какой черт дернул меня жениться на ней, она некрасива и глупа. Император Александр спросил меня: „Где вы отыскали ее, Ланжерон?“ Я ответил ему: „В Черном море, Государь. Впрочем, я видаюсь с ней как можно меньше“». Эксцентричность Ланжерона была известна.

141

«Парламентская реформа» 1832 года. (Примеч. переводчика изд. 1894 г.)

142

Он прибыл только на следующее утро.

143

Моя мать была дружна с мисс Акорт, дочерью лорда Гейтсбери. М. – это граф Моргенстиерна, один шведский дипломат; он ухаживал за Сесиль, и леди Г. его возненавидела. Он был дружен с ганноверским дипломатом де Малорти, ставшим позже обер-гофмейстером короля Георга. Чтобы отомстить этим двум друзьям, леди Гейтсбери прозвала Малорти «mal rôti» (недожаренный [фр.]), а Моргенстиерна «mal bâti» (недоделанный [фр.]). Она была очень забавная и очень горячая. Пушкин любил ее поддразнить и разозлить. Лорд Гейтсбери был и умный, и очень оригинальный, как и многие из англичан. Пушкин с удовольствием встречался с дипломатами трех великих держав того времени: Англии, Франции и Австрии. Граф Фикельмон, m-r де Барант и англичане очень ценили Пушкина.

Здесь говорится о первом чтении реформ-билля, когда он прошел в палате общин большинством только одного голоса.

144

Моя мать почти всегда упоминает о присутствующих лицах. Сесиль, друг молодости Императрицы баронесса Фридерихс (рожденная графиня Туровская). Она приехала в Россию и вышла замуж за барона Фридерихса, одного из шталмейстеров двора. Его служба была очень хлопотливая, так как обер-шталмейстер бывает всегда старик и появляется только на больших церемониях, как и обер-шенк, обер-камергер, обер-церемониймейстер, обер-егермейстер. «Equerry» английского двора также многочисленны. В деревне приглашали по вечерам мало народу, только близких. Именно на таких вечерах велись долгие разговоры, особенно в деревне, тогда как в городе приглашалось по вечерам много народу.

145

М-me де Ховен смотрела заранее русские, французские и немецкие пьесы, чтобы судить, могут ли смотреть их молодые девушки, и сопровождала их в большую царскую ложу против сцены. Боковые ложи в бенуаре и в бельэтаже направо от сцены предназначались для царской фамилии. Налево от сцены – ложи министра двора и директора императорских театров (в бенуаре). Царская фамилия часто ездила в нижнюю ложу. Великие Князья и Великие Княгини ездили в эту ложу, а также и в среднюю.

146

Фрейлины жили в третьем этаже, но так как комнаты во дворце очень высокие, то фрейлины говорили: «Мы живем на чердаке». По числу ступеней это равнялось 5-му этажу.

147

M-llе Кутузова; она была очень плохого здоровья. Была еще Софи Молен и Софи Урусова, но здесь говорится о Кутузовой.

148

Моя мать.

149

Раз Николай Павлович увидал в отдаленной аллее царскосельского парка, за павильоном, часового и спросил его: «Что ты здесь делаешь?» Солдат отвечал: «Я на часах при померанце». – «Какой померанец? Где он?» – «Ваше Величество, померанца нет, я его не видал». Государь был так заинтригован, что спросил кн. Петра Волконского, министра двора, бывшего начальником Генерального штаба при его брате, зачем поставили часового около померанца? Волконский не сумел ничего сказать. Навели справки, и наконец очень пожилой лакей, еще времен Императрицы Екатерины, разъяснил эту тайну. Вокруг павильона были поставлены в ящиках померанцевые деревья; они стали цвести, и появился один померанец. Желая знать, созреет ли он, Императрица Екатерина приказала оберегать дерево и поставить его в стороне за павильоном, у озера. На следующий год дерево унесли, а часовой остался. Государь обошел парк и сократил и других настолько же полезных часовых. В дворцовых кладовых на даче было найдено большое количество невскрытых ящиков. В них оказались художественные предметы, фарфор, и про них совершенно забыли.

150

Моя мать прогуливалась по парку и увидала на берегу озера Государя. Он кидал платок своей собаке, ирландскому ретриверу, а та бросалась за ним в воду. Государь был бледен и мрачен. Прибежал лакей и доложил о прибытии фельдъегеря. Государь направился большими шагами ко дворцу. Собака, которая была в воде, принесла лакею платок Государя. Когда моя мать вернулась с прогулки, Марья Савельевна объявила ей, что курьер привез известие о казни пяти декабристов и что Государь, расспросив его, отправился в часовню и велел отслужить панихиду, на которой он присутствовал, а затем заперся в своем кабинете. Вечером в Царское приехал Великий Князь Михаил Павлович, и оба брата только поздно вечером пожаловали к чаю Императрицы. Моя мать записала этот вечер. Императрице очень нездоровилось (она была беременна). Государь, очень бледный и грустный, почти не разговаривал; Великий Князь казался озабоченным и мрачным. Приехал старик Лопухин, а Молен сказал мне, что Бенкендорф стоял за смертную казнь для примера (sic). Это ужасно. Он председательствовал в следственной комиссии. Кн. Лопухин был тогда канцлером. Следственная комиссия приговорила к смерти 19 декабристов, а Государь отметил: «Первых пять человек расстрелять, а остальных 14 сослать на каторжные работы». Он с трудом согласился на повешение их, так как они были военные, офицеры.

151

Письмо Жуковского к моей матери, в котором говорится о сборе пожертвований в пользу одного серба, уже было напечатано.

152

Мюридизм уже появился в горах.

153

Персидский бабизм уже проник на Кавказ.

154

Переписка Императрицы Екатерины с Вольтером.

155

Двоюродный дед моей матери, кн. Цицианов, грузин, был большим оригиналом. Анекдот о плаще, взбесившемся оттого, что его порвала бешеная собака, был приведен Ксавье де Местром. И эта история à la Мюнхгаузен и множество других принадлежат Цицианову. Он был то, что англичане называют «quaint» (эксцентричный [англ.]). В те времена (царствование Екатерины II и Александра I) было немало людей очень оригинальных. Цицианов был хорош со всеми Нарышкиными того времени; он был так же расточителен, как и они, так же держал открытый стол и не мог обедать один с семьей; он был гастроном, щедр до крайности, большой барин и очень простой в то же время. В 1812 году он выехал из Москвы в большой карете шестериком в то время, когда Наполеон входил в Москву. Цицианов оставил свой дом открытым; его разграбили и сожгли. Цицианов был дружен со знаменитым оригиналом гр. Ростопчиным (московским губернатором) и видел, как тот плакал, читая приказ о сдаче города.

Моя мать знала еще этого деда, так как он умер 95 лет. Он говорил ей совершенно серьезно, что он ни во что не ставит людей, у которых предки родились после Вознесения Христова. Моя мать спросила его: почему? «Потому что я происхожу от Иакова, – ответил он. – Ты видела мой герб и заметила в нем лестницу?» И он не шутил, а верил этому. Гордый, но не чванный, он приглашал совершенно одинаково и богатых и бедных; для него громадным удовольствием было накормить людей, не имеющих каждый день хорошего обеда. Он говорил: «В Евангелии сказано: „Изыди скоро на распутия и стогны града и нищия и бедныя и слепыя и хромыя введи семо“. Цицианов был одним из основателей первого Английского клуба в Москве. У Грибоедова в „Горе от ума“ есть намек на него: „Английского клоба старинный, верный член до гроба“.

Мой дядя Россет раз спросил его (он был тогда пажом), правда ли, что он проел тридцать тысяч душ? Старик рассмеялся и ответил: „Да, только в котлетах“. Мальчик широко раскрыл глаза и спросил: „Как – в котлетах?“ – „Глупый, ведь они были начинены трюфелями, – ответил дед, – а барашков я выписывал из Англии, и это, оказалось, стоило очень дорого“».

156

Фуссадье был доктором еще при Елизавете. Димсдаль приехал привить оспу Екатерине. Она, чтобы показать пример, дала привить раньше себе, а потом уже сыну.

157

Кн. Голицына; у нее были усы.

158

Прозвища кн. Г. А. В.

159

Кн. Голицына. Это была женщина независимая, оригинальная и высокомерная. Она тогда была уже очень стара.

160

Е.И. Нелидова, которая жила в Смольном монастыре. Она состояла при Императрице-Матери, была очень уважаема и отличалась сильным характером. Ее племянница Саша (m-lle Нелидова) была дружна с моей матерью (она жила у тетки). Она также была фрейлиной и потом вышла замуж за кн. Трубецкого, брата декабриста.

161

Воспитательница дочерей Павла Петровича. Каждый вечер Государыня и вся царская семья приходили прощаться с ней и поцеловать ей руку. Весь двор приходил к ней. В 9 часов все удалялись, и сын читал ей Библию. Она умерла очень старая.

162

М-с Эллис, первая камер-фрау Императрицы Александры Феодоровны. Ей было поручено хранить все драгоценности Ее Величества, а также и коронные бриллианты.

163

Кн. Урусова, вышедшая позже замуж за Радзивилла.

164

Первая камер-фрау Императрицы, шотландка.

165

Они вышли в Лондоне в 1842 году.

166

Здесь дело идет об одном стихотворении. Графу Б. пожаловались на Пушкина, что он намекает на X. и даже на самого Б. в одном из посланий.

167

О нем, то есть о Государе.

168

Я приведу здесь воспоминания о холере в Москве и в Петербурге 1831 года. Она началась в Дунайской армии уже в 1828 году и была спорадической от 1829 до 1831 года. В войсках тогда была и чума; она у нас унесла много жертв в Турции и Армении.

169

Лейб-медик, хирург.

170

Врач Императрицы-Матери. Он остался при дворе, как два других доктора-англичанина: сэр Джеймс Вайле, хирург при наших войсках в 1812 году, врач Александра I, и Крейгтон. Тогда на русской службе было много англичан. Уже в 1807 году комендантом Одессы был англичанин Коблей.

171

Холера унесла очень многих во время польской кампании. Между прочим, от нее умер Великий Князь Константин, в Гродно, и фельдмаршал Дибич, балканский герой 1828–1829 годов.

172

Последняя чума в Одессе.

173

Ниже, когда будет говориться о Фон-Визине, я приведу этот рассказ. Лень Крылова была знаменита, он был очень толстый и любил поесть. У него была страсть к розам и апельсинным деревьям.

174

Вяземский говорил, что это русский Сен-Сир.

175

Мать императоров Александра I и Николая, Мария Феодоровна.

176

Эти платья делались тогда из белого коленкора, с екатерининскими лентами, белыми с красной каймой; из них делались банты к шифрам и к медалям института, основанного Екатериной II. В этом рассказе очень полно обрисовывается Императрица Мария Феодоровна, воспитавшая несколько поколений русских женщин.

177

Когда приезжает кто-нибудь из царской фамилии – звонят три раза.

178

С. Радзивилл, любимая подруга моей матери в институте. Как я уже говорила выше, Императрица-Мать взяла ее к своему двору, так же как и Александрину Эйлер.

179

У Императрицы Елизаветы был дурной цвет лица; она себе испортила его холодными ваннами. Она была болезненная и умерла от болезни сердца несколькими неделями позже Александра I. Она была меланхолического нрава.

180

Императрицу Александру Феодоровну звали Шарлоттой до ее вступления на престол. Она приняла имя Александры вместе с православием.

181

Конек синьоры Каталани.

182

Одна из воспитанниц старшего класса.

183

Бортнянский – начальник капеллы при Екатерине II, автор обедни на четыре голоса. Галуппи – тоже композитор. Бортнянский и Березовский обучались в Болонье.

184

Духовник воспитанниц-католичек, эмигрант. Отец Наумов, русский духовник, он потом был священником императорской капеллы.

185

Это все эмигрантки-француженки, жившие в Екатерининском и Смольном институтах. М-lle де Нагель обучала музыке. Ее внучка Капитолина воспитывалась на счет Государыни; она умерла монахиней. М-llе де ля Будри была племянницей Марата; ее отец был профессором Царскосельского лицея, где воспитывался Пушкин. Имя Будри он принял уже в России. М-lle де Мейлан была другом начальницы m-me Брейткопф, чудесной женщины, очень уважаемой своими воспитанницами. У нее было много приятельниц-эмигранток. Дочь Парис вышла замуж за Балабина (ее сын известный иезуит Е. Балабин). М-llе де Вальш я еще помню, когда была ребенком. М-llе де Вальмон сделалась потом женщиной-врачом и поехала с отцом Макарием на Курильские острова и в Камчатку. Аббат Лош преподавал физику в Смольном и Екатерининском институтах.

186

Давыдовых-Грамон звали так потому, что их мать урожденная Грамон. Они были в старшем классе: старшая Китти вышла замуж за Габриака (ее сын – известный иезуит отец де Габриак), младшая, Адель, потом постриглась в Sacré-Coeur. Пушкин посвятил ей, когда она была маленькая, в Одессе, прелестные стихи. Они были племянницами знаменитого партизана 1812 года Дениса Давыдова; он был также поэтом. Один из их дядей был декабрист. У них у обеих были прекрасные голоса. Шуазель-Гуффье также остались в России; мать m-me де Мусион, m-me де Шуазель основала вместе с кн. Воронцовой приют сестер милосердия в Одессе.

187

Княгиня Р. вышла замуж во второй раз и вообще мало видалась с дочерью. Моя мать и юная Р. были поручены Императрице-Матери, которая заботилась о них, как родная мать.

188

Младший брат моей матери был назван Карлом – Scarlatt, Александром (Скарлат на современном греческом языке значит Александр), но его в семье звали Шарлем, тем более что старшего сына от второго брака бабушки (с Арнольди) звали Александром; он был также крестником Государя. Он был товарищем Лермонтова по полку гродненских гусар и был на Кавказе во время дуэли в 1841 году.

189

Барышни Дальгейм дочери барона Д., эмигранта, воспитывались в институте; одна из них потом была тоже фрейлиною. Их кузина, де Вальмон, также воспитывалась в институте. Они были сиротами.

190

Государь был немного глух.

191

С итальянским выговором, который девочки сейчас же заметили, так как они привыкли к чистому французскому выговору эмигранток.

192

Обыкновенно институтки ели одни. Прислуживали им девушки.

193

Воспитанницы Смольного и Екатерининского институтов имели свои словечки «божественная, обожаемая, восхитительная» и надолго сохраняли их.

194

Младший, 4-й класс.

195

Дело идет о наводнении 1824 года.

196

Когда вода подымается выше колец, которые отмечают высоту воды во время наводнений, тогда палят из пушек, чтобы предупредить жителей низменных кварталов. Эти кольца находятся на гранитных набережных.

197

Очень храбрый и блестящий генерал. Он был не очень силен во французском языке, так же как и храбрый генерал К., наполеоновский генерал Je. Так как Государь был the mirror of fashion (зеркало моды [англ.]), то Милорадович подражал ему во всем, его жестам, его манерам. Он был очень вежлив и делал дамам преувеличенные комплименты, его и прозвали генералом Talon-rouge.

198

Названия двух известных в 1824 году журналов.

199

Этикет Сен-Сира (реверансы) был принят для Смольного Елизаветою Петровной, а впоследствии Императрицею Екатериною для Екатерининского института. Каждый раз, как воспитанница встречалась с классной дамой или даже с пепиньеркой, она должна была, не останавливаясь, на ходу, очень быстро сделать ей реверанс. Останавливались, только встречаясь с инспектрисой или начальницей. Классные дамы называли воспитанниц mesdemoiselles, но воспитанницы величали себя mesdames. Титулованных воспитанниц не называли по титулу. Начальница, инспектриса и классные дамы носили шерстяные платья синего цвета barbeau (по воскресеньям шелковые), пепиньерки носили платья грифельного серого цвета и черные шелковые фартуки, полотняные воротнички и манжеты, розовый бант на воротнике. Воспитанницы двух старших классов носили мериносовые платья кофейного цвета, а в двух младших классах темно-зеленого. В Смольном в 1-м отделении 1-го класса была форма: белые шерстяные платья. Мария Феодоровна переменила их на светло-голубые, менее маркие. Во всех институтах установлена была одна форма: платья декольте с короткими рукавами, передники с нагрудниками, пелеринки и рукава из толстого полотна (по воскресеньям коленкоровые). Платья носились длинные, даже для самых маленьких, чулки белые, толстые башмаки на шнурках; в дни танцев башмаки были потоньше. Материи носили старинные, названия XVIII века: ратин, этамин, меринос, бур и бурет. Зимою давались шерстяные чулки для гулянья в саду, салоп из толстого черного сукна, капоры и вязаные перчатки, летом полотняные капоры со вздержками. В этом одеянии было все-таки что-то живописное; длинные прямые юбки и белое полотно в массе не были смешны. Получалось полное равенство между богатыми и бедными. Поэтому между воспитанницами этих институтов существовало вообще полное равенство. Они очень гордились своим институтом, где иногда завязывалась дружба на всю жизнь. Мне пришлось наблюдать это по отношению к моей матери, когда она встречалась с подругами, которых не видала лет двадцать и которые часто принадлежали совсем к другой среде. Я видела, как они радовались встрече и возможности поговорить о прошлом, точно они расстались накануне и как будто обстоятельства жизни не разбросали их в совершенно различные условия.

Наказания были довольно своеобразны: институток заставляли обедать стоя или за отдельным столом, но что их всего более огорчало (даже старших) – это когда с них снимался передник в классе и за столом. Почему они считали это наказание более обидным и тяжелым, чем обед за черным столом или стоя, этого никто не мог разъяснить. За воровство и за ложь ставили на колени посреди класса и отнимали передник, в столовой сажали отдельно в углу. Впрочем, случаи воровства докладывались особо Императрице. Исключали из института редко. Моя мать за девять лет не видала ни одного случая исключения воспитанницы. Еще в начале столетия маленьких секли за воровство и за ложь. Такие случаи представлялись на усмотрение Императрицы, но после того, как одна из воспитанниц Смольного института, которой пригрозили розгами, выбросилась из окна, это наказание XVIII столетия было уничтожено.

Лазарет содержался в совершенстве, за детьми ходили вдовы, призреваемые в Смольном. В институтах были свои доктора, хирурги, окулисты, зубные врачи и ортопедисты, были гимнастики и аптеки. Мария Феодоровна сама присутствовала при операциях и приезжала даже в тех случаях, когда требовалось придать бодрости какой-нибудь девочке, которой должны были выдернуть зуб. Члены императорской фамилии платили за воспитание множества мальчиков и девочек. Девушкам, у которых не было средств (даже и не сиротам), Императрица давала полное приданое. Великий Князь Михаил Павлович экипировал бедных кадет сотнями.

Родители приходили в приемную – громадную залу – по воскресеньям и четвергам, а в лазарет и каждый день, в случае серьезной болезни. В те времена воспитанницы никогда не отпускались на каникулы домой. Уже потом стали им разрешать уезжать на лето. Это считалось несправедливым по отношению к тем, родители которых жили в провинции, а потому, по чувству равенства, предпочитали не отпускать никого.

200

Ничто не обрисовывает так Марию Феодоровну, как институтские записки, которые сохранились у моей матери.

201

В это время в институте было много католичек; аббат де Лот преподавал католичкам катехизис. Для лютеранок приходил пастор и служил в другой комнате. Л.Л. Эйлер была протестанткой; она перешла в православие уже гораздо позже того, как вышла замуж за А.Н. Зубова.

202

Император умер в Таганроге, в доме генерала Арнольди. Этот дом был самый большой в городе, но очень простой. Зато при нем был громадный сад. Простота того времени довольно характерна; в доме было всего два этажа. Мой дядя Арнольди еще помнил Государя, который был его крестным отцом. Александр Павлович гулял с ним в саду и расспрашивал его. Мальчик видел его только в первый день приезда, на следующий день Государь слег в припадке крымской лихорадки.

Н.А. Муханов рассказывал моей матери любопытный анекдот об одном англичанине, с которым он познакомился где-то на водах. Он говорил ему, что очень любил и глубоко уважал Александра I, и попросил позволения представить Муханову сына. Он позвал юношу и представил его: «Таганрог». Потом он улыбнулся и прибавил: «Я в память Царя окрестил его Таганрогом». Муханов едва удержался, чтобы не расхохотаться.

203

У меня эта книга сохранилась до сих пор. Когда воспитанницы выходили из института, Императрица, прощаясь с ними, вручала им по Евангелию, издания Библейского общества, в два столбца, по-русски и по-славянски. Моя мать читала только это Евангелие. Оно также находится у меня. Это издание сделано после 1815 года, по приказанию гр. Сперанского, – первый перевод на русский язык. Моя мать всегда читала его по-славянски, которому обучали ее в институте.

204

Эти солдаты делали в институте всю черную работу, были истопниками и полотерами.

205

Воспитанницы старшего класса дежурили поочередно у начальницы. чтобы приучиться держать себя в салоне. В этот день они и обедали у начальницы.

206

Эти размышления доказывают, до какой степени были еще свежи в 1825 году воспоминания террора, благодаря тому, что в России было много эмигрантов из Франции. Дочь маркиза де Траверсэ воспитывалась в Смольном институте. Траверсэ остались навсегда в России.

207

Мыс и вуаль – придворный траур. Плёрезы – отделка из белого крепа – признак глубокого траура.

208

Для Императорской фамилии, так же как для духовенства и монахов, читают у гроба вместо псалмов Евангелие.

209

Императрица Елизавета скончалась в Белеве (Тульской губернии). Она страдала болезнью сердца. Ее belle-mère (свекровь [фр.]) поехала к ней навстречу и узнала о ее смерти в Москве.

210

Моей матери тогда было семнадцать лет. Выпускной экзамен состоялся в феврале 1826 года. Три подруги были пожалованы во фрейлины и поручены вначале кн. Ливен (она жила в Таврическом дворце), чтобы приучить их немного ко двору. В мае молодой двор переехал в Царское; Императрица-Мать в Павловский дворец (полчаса езды от Царского Села). По окончании дела декабристов, в июне 1826 года, раз вечером Государь сказал моей матери: «Ваш дядя – Лорер приговорен к ссылке. Напишите ему и спросите, не хочет ли он вас видеть? Письмо дайте мне. Никогда не надо пренебрегать родными, когда они в несчастье». Мать моя не видала дядю со смерти своей матери. Он служил на юге, во второй армии, где и был арестован вместе с Пестелем 14 декабря 1825 года (в самый день бунта в Петербурге). Мать написала письмо дяде и принесла его незапечатанным Государю. «Вы забыли печать», – сказал Государь. Мать ответила ему: «Я думала, Ваше Величество, что письма к арестантам не запечатываются». – «Да, так принято, – ответил Государь, – но я желаю, чтобы это письмо было запечатано. Вы ведь пишете дяде – это более почтительно». Он позвонил, велел принести печать моей матери, при ней же запечатал письмо и сказал: «Вы получите ответ завтра». На другой день моя мать получила от дяди письмо, где он говорит ей, что предпочитает не видеть ее, чтобы не причинять волнений такой молодой девушке, как она; он поручил ей благодарить Государя и обеих Императриц за их доброе отношение к дочери его сестры. Государь, которому моя мать показала это письмо, сказал: «Помните, что если ваш дядя захочет со временем попросить меня о чем-нибудь – пусть он напишет вам. Не обращайтесь ни к кому, скажите прямо мне, я сделаю, что могу. Никогда не забывайте ни родных, ни друзей в несчастье».

211

«Радуйся. Наташа. Варшава наша».

212

Кн. Суворова (рожденная Ярцева) была также одною из фрейлин Императрицы; она воспитывалась в Смольном и была замечательно хороша собой.

213

Мы, то есть фрейлины: моя мать, m-lle Эйлер, княжна Софья Урусова и m-lle Дальгейм (дочь эмигранта). Княжна С. Радзивилл была уже замужем в то время и лечилась в Эмсе от чахотки, от которой впоследствии и умерла.

214

Фрейлины жили в большом дворце Екатерины II. Тогда обедали в четыре часа.

215

Гр. Гауке был убит инсургентами в Варшаве; его племянник Бассан Гауке был убит под Дижоном в 1870 году. Его дочь стала морганатическою женою принца Александра Гессенского. Она мать князя Александра Батенберга.

216

Кн. Ловиц, морганатическая жена Великого Князя Константина Павловича, вице-короля Польши, была полька и католичка. Католическая часовня в Царском была построена на ее могиле; она недолго прожила после смерти Великого Князя.

217

Пушкин переделал на французский лад русское слово «талпега» и прозвал так гр. Ламберти, рожденную Дееву, героиню переправы через Березину.

218

Гр. Ламберти оставляла занавески опущенными, потому что жила против Пушкина и боялась его эпиграмм. Она говорила: «Я боюсь: он на меня критику сочинит». Она хотела сказать эпиграмму.

219

Королева Гортензия; эта подробность интересна: об этом говорили снова в 1863 году по поводу принца Наполеона Жерома.

220

Александр Иванович Тургенев, умерший в 1845 году в Париже.

221

Знаменитое изречение Самуила Джонсона, автора словаря, великого филантропа и такого же противника рабства, как его друг Самуил Уилберфорс. Джонсон взял к себе негра, воспитал его и усыновил; он, из чувства равенства, ел с ним за одним столом, писал ему «мой дорогой Фрэнсис» и подписывался «Ваш друг С. Д.». В то время в Англии предубеждение против чернокожих было так же сильно, как теперь в Америке (несмотря на освобождение негров).

222

Два слависта. Шишков вдавался в крайности архаизмов, гр. Хвостов писал бесконечные и скучные стихи.

223

Забавная малороссийская пародия, полная сатирических и политических намеков.

224

Государя.

225

Фаддей Булгарин, которого Государь называл Аполлоном Гостиного Двора.

226

Muskerra Europae, луковичное растение.

227

Гоголь.

228

Здесь Пушкин не различает скандинавских эпических преданий, известной «Niebelungasaga» от средневековой поэмы «Niebelungenlied» («Сказание о Нибелунгах»… «Песнь о Нибелунгах» [нем.]). (Примеч. ред. изд. 1894 г.)

229

Жуковский руководил чтением моей матери с 1827 года.

230

Александр Тургенев был своим человеком в Коппэ и был хорош с Бонштетеном, Жубером, Шатобрианом, со всеми французскими писателями его времени; он подарил моей матери в память этого вечера книжку, доставшуюся ему от Бонштетена и украшенную заметками, сделанными карандашами друзей. Александр Тургенев был своим человеком в Коппэ и был хорош с Бонштетеном, Жубером, Шатобрианом, со всеми французскими писателями его времени; он подарил моей матери в память этого вечера книжку, доставшуюся ему от Бонштетена и украшенную заметками, сделанными карандашами друзей.

231

Смольный монастырь находится очень далеко от Зимнего дворца. Таврический дворец в том же квартале, где и Смольный институт; с тех пор это место застроилось и заселилось, тогда же оно было малообитаемо.

232

В то время для свадебных визитов «молодая» надевала шаль; девушки не носили ни шляп с перьями, ни шалей, ни бриллиантов.

233

М-me Карамзина всегда говорила по-французски, и в ее салоне общий разговор велся на французском языке, хотя мужчины между собою и говорили по-русски, особенно со времени Николая Павловича.

234

Бывший дипломат; он был в Лондоне во время смерти Павла I. Он постоянно посещал салон Карамзиных и был очень уважаем за ум и прямоту, он был очень ученый.

235

Секретарь посольства в Лондоне при кн. Ливене. Позже он был министром в Швеции. Он был очень умен.

236

Магенис был одним из секретарей английского посольства. Пушкин часто видался с ним и очень уважал его.

237

Одоевский.

238

«Дева-Роза» – название первой поэмы, которую Хомяков посвятил моей матери.

239

Батюшков тогда уже был сумасшедший; Рылеев погиб на эшафоте в 1826 году.

240

«Le génie du christianisme» («Гений христианства» [фр.]).

241

«Harmonies poétiques et religieuses» («Поэтические и религиозные гармонии» [фр.]). (Примеч. ред. изд. 1894 г.)

242

«Письма путешественника» Карамзина.

243

В разговоре мешали французский язык с русским: так, Полетика говорил больше по-французски, некоторые другие также.

244

Он был русским посланником в Испании. Он тоже сын эмигранта.

245

«Неистощимым» назывался самовар, за которым председательствовала Sophie Карамзина; она очень любила английские романы и давала прозвища, взятые из этих романов.

246

«Дева-Роза» – заглавие первого стихотворения Хомякова, посвященного моей матери. «Иностранка» – заглавие второго.

247

Оценка Шенье и высокое мнение Пушкина о его таланте тем более замечательны, что в самой Франции до 1819 года имя его было предано забвению; Жозеф Шенье, который был старше его, еще в 1815 году считался выдающимся поэтом, равно как и Руше. Можно было подумать, что этот плохой поэт, погибший 7-го Термидора, вместе с А. Шенье, был выше и значительнее его. Правда, что тогда не существовало полного издания его стихотворений; издано было только несколько поэм, появившихся в «Mercure de France» до революции. Только в 1819 году, когда появилось первое издание стихотворений Шенье, другой поэт, Альфред де Виньи, восхищавшийся им, заговорил о них и разъяснил их значение в 1820 году. А между тем Пушкин, будучи еще совершенно юным, во время своего пребывания в Одессе, уже прочел этот томик, с энтузиазмом отнесся к дарованию Шенье, написал свою прекрасную оду (или, вернее, элегию) на смерть поэта и понял значение того, что Шенье хотел выполнить (а частью и выполнил) обновление поэтического языка. Он понял, что Шенье был первым лирическим поэтом по идеалу греческого лиризма. Эта дальновидность Пушкина как критика достойна замечания и не была еще достаточно оценена. Действительно, со времени Ронсара и Плеяды лирическая поэзия не имела своих представителей во французской литературе, которая была по преимуществу риторической до XIX века и становится лирической только с Альфредом де Виньи, Ламартином, Альфредом Мюссе, Виктором Гюго, поэзия которых – поэзия воображения и чувства, по преимуществу. Ни Шендоллэ, ни Жильбера, ни Мальфилатра, ни Александра Суме нельзя еще назвать настоящими лирическими поэтами, хотя нередко они с успехом пытали свои силы в лирике.

Между тем стихотворения Пушкина, посвященные Шенье, написаны гораздо раньше, чем ему же посвященное стихотворение Альфреда Мюссе. Русский поэт, следовательно, опередил французского поэта.

248

Прошу читателей вспомнить, что разговор этот значительно предшествует той поре, когда Дюма перешел к роману; иначе мнение, высказанное Пушкиным, может показаться странным.

249

Мисс Акорт, дочь посланника лорда Гейтсбери.

250

Out-law – стоящий вне закона.

251

Есть стихи Вяземского, посвященные моей матери, в жанре, который англичане называют doggcrell rhyme («нескладные, неправильные вирши»).

252

Шамбо был секретарем Императрицы. Он сопровождал ее в Россию до ее замужества. Это был прекрасный и очень уважаемый человек.

253

«Dunciade» – сатирическая поэма Попа, направленная против плохих поэтов его времени; в ней есть этот образ – пещера Сплина.

254

Бухвостов Леонтий Сергеевич, майор артиллерии, известный под именем «первого русского солдата», родился в 1650 году. В 1674 году вступил в военную службу, умер в 1728 году. Петр Великий его очень любил и прозвал «первым российским солдатом», быть может, за высокий рост или, как полагают, за то, что он первый записался в «потешные».

255

Таким образом, Пушкин заранее познакомил мою мать с моим отцом. Встретилась она с ним у Карамзиных. Раньше, во время своих кратковременных пребываний в России, мой отец, приезжая в отпуск, проводил время у себя в имении, где охотился (он был страстным охотником на волков), или же у своего дяди, где жила его единственная сестра, горбатая вследствие падения. После брака моих родителей она переселилась к ним. Пушкин очень любил ее, и она горячо привязалась к моей матери, к Пушкину и Жуковскому. Она умерла почти за два года до смерти поэта, который выказал при этом случае моему отцу много дружеского расположения. Хотя тетка моя выросла в Москве, но говорила по-русски не так хорошо, как моя мать. Воспитывали ее две эмигрантки.

Пушкин был человек оригинальный, и оригинальность эта часто вредила ему в глазах тех, кто поверхностно судит о людях, в глазах тех, кто от природы склонен к недоброжелательству, и тех, которые особенно строго относятся к всякой выдающейся индивидуальности не из желания видеть ее совершенной, а просто из мелкого чувства зависти, вызываемого сознанием превосходства над собою тех, кого они пересуживают вкривь и вкось. Нельзя не сказать, что вообще доброта, милосердие, жалость, даже простая благосклонность всегда бесконечно проницательнее и справедливее, чем зависть, ненависть (как и ревность, конечно) и все дурные страсти, которые гораздо глупее, чем думают. Оригинальность Пушкина заключалась в том, что он, живо чувствуя, любил часто казаться равнодушным, шутил, говорил колкости, бросая их необдуманно и не только не остерегаясь светского лицемерия, но как бы назло ему. В то же время он был все-таки именно таким, каким понимала его моя мать, сказавшая ему в самом начале их дружбы: «…Просто очень вы добры!» (см. «Евгений Онегин»).

Когда моя тетка Софья Смирнова прибыла в Петербург со всей своей свитой, состоявшей из: 1) сиротки-воспитанницы, дочери крепостных, отец и мать которой погибли на пожаре; 2) старушки француженки m-lle Казье, воспитавшей мою тетку и умершей годом раньше ее; 3) бедной родственницы, принятой в дом; 4) другой бедной русской девушки, взятой для того, чтобы ходить за m-lle Казье; 5) горничных девушек и трех старых лакеев, – все это разместилось в rez-de-chaussée (нижнем этаже [фр.]), так как тетка моя не могла подниматься на лестницу, а мои родители жили в первом этаже. Моя тетка Смирнова была умна, начитанна, замечательно добра; но, как большинство горбатых, страдала головными болями и слабостью груди, вследствие ее узкости. В противоположность большинству горбатых, у нее были необыкновенно красивые руки и ноги. Ножки ее были так малы, что это даже затрудняло ее при ходьбе. У нее были неправильные, крупные для ее роста черты лица, умные голубые близорукие глаза, чудесные белокурые волосы и чистый нежный цвет лица; но голова ее была несоразмерно велика по ее туловищу, так как несчастный случай падения совершенно изувечил ее. Пушкин просил, чтоб его представили ей. Она заранее много слышала о нем от моего отца, но почувствовала себя смущенной, когда моя мать привела его к ней вместе с Жуковским. Войдя к ней, Пушкин, которого предупредили о ее застенчивости, прямо сказал ей: «Софья Михайловна, я надеюсь, что вы окажетесь настоящей сестрой Смирнова, что вы полюбите меня, как и он, и подарите меня вашей дружбой». Это рассеяло ее робость, а Жуковский прибавил: «Поделите эту дружбу, потому что и я жду моей части».

Часто, прежде чем подняться к моей матери, они заходили к тетке, которая никогда не показывалась гостям. Ее часто навещали и мои дяди, очень ее любившие, особенно Иосиф, который занимал ее и был ее любимцем. Только в Петербурге начала она читать новых русских писателей; до тех пор, к удивлению моей матери, она читала только Державина, из поэтов, и «Историю» Карамзина. В Петербурге она прочла Фон-Визина, Грибоедова, Жуковского, Пушкина, Крылова, Батюшкова и, наконец, «Вечера на хуторе» и «Тараса Бульбу». У меня хранятся тетради моей бабушки Смирновой, тетки моей, Софьи Смирновой, тетради другой моей grand-tante (тетки [фр.]), кн. Анны Цициановой, которая была красавицей, даровитой и образованной женщиной, в совершенстве рисовавшей миниатюры, музыкантшей (и она, и младшая сестра ее Елизавета были ученицами Фильда, жившего тогда в Москве). Во всех этих тетрадях есть переписанные стихотворения, английские и итальянские, и ни одного русского. Видно, что все они были прекрасно знакомы с итальянским, английским и французским языками, но что русская словесность была для этого поколения еще мертвой буквой. Карамзин в области прозы и Державин в области поэзии были единственными писателями, которых читали. Историограф же создал русскую повесть (подражание нравственным повестям Мармонтеля). Этот род литературы был ложен, но все же попытка Карамзина принесла некоторую пользу. «Марфа Борецкая» и даже «Наталья, боярская дочь» доказали, что можно заинтересовать русских женщин и сюжетами из русской жизни, а женщины оказывают влияние на нравы большого света. Жуковский тоже написал повести (немного сентиментальные и тоже псевдорусские), его «Двенадцать спящих дев» в стихах написаны с тою же целью. В записной книжке моей матери есть заметка по этому поводу. Дело идет о «Руслане и Людмиле». «Софи (Смирнова) прочла наконец „Руслана и Людмилу“, который привел ее в восхищение. Пушкин тоже очень рад. Больше всего ей понравился пролог, и она сказала ему об этом. Я заставила ее поговорить с ним о его поэмах и сказках, о „Повестях Белкина“, а с Жуковским о „Светлане“, о „Царе Берендее“ и его переводах. Она читала „Шильонского узника“ Байрона и сравнивала строчку за строчкой оба произведения; также прочла она „Ангела и Пэри“ – Мура. Она сказала обоим друзьям, что произведения их дали ей новую радость в жизни. Крылов ей очень понравился; раньше она знала только басни Лафонтена. Им хотелось знать ее мнение о Фон-Визине и Грибоедове. Она сказала: „Я уже не встречала в Москве Простаковых; но действующих лиц „Горя от ума“ знаю, и, если б это не было невеликодушно, я назвала бы вам их“.

Я нашла характерными эти подробности. Тетка моя выросла и воспитывалась в Москве, а лето проводила в деревне. Очевидно, с Екатерины Петербург был более занят русской литературой, чем Москва, хотя К. Аксаков и называет новую столицу „незаконнорожденным чадом России и Запада“. (Письмо К. Аксакова.) Когда моя тетка умерла, Пушкин сейчас же приехал к моему отцу, оказал ему самое теплое участие, вместе с ним провел ночь у гроба покойницы и вызывался проводить гроб до Москвы, так как тело перевезли в Донской монастырь, место погребения всех членов семьи. Но Пушкина должна была скоро родить, и отец мой отговорил его от его намерения, так как в то время, принимая в соображение скверные дороги, для переезда из Петербурга в Москву требовалось иногда больше недели.

Сообщаю эти подробности потому, что многие воображают, что у Пушкина не было сердца – только потому, что он был насмешлив, скептически отзывался о любви, о дружбе и вообще саркастически говорил о чувствах. Гоголь ведь тоже прослыл бессердечным эгоистом, присматривавшимся будто бы к человечеству только затем, чтобы отыскивать типы. Обвинение это, впрочем, падает на большинство гениальных и талантливых людей за то, что они страстно преданы своему труду, что в нем видят свою миссию и что в большинстве случаев они бывают неэкспансивны. Сентиментальность сплошь и рядом сходит у нас за чувство. Поэтому мне хочется сообщить эти подробности, не известные биографам Пушкина и Жуковского. Гоголь прекрасно выразил вышесказанное в письме к отцу Аксаковых: „Вы знаете меня только как писателя; о человеке вы не много знаете…“» (письмо 1847 года).

256

Кн. И.Ф. Паскевич был тогда единственным русским фельдмаршалом, другим фельдмаршалом был герцог Веллингтон, которому Александр I дал этот почетный титул. После венгерской кампании Император Николай пожаловал графа Радецкого званием фельдмаршала русской армии. Это единственные иностранцы, носившие в XIX веке этот титул, не служа России. Графов Витгенштейна и Дибича в то время уже не было в живых.

257

Я нашла еще следующую заметку, имеющую отношение к этому разговору. «Пушкин сказал мне: „Как вы быстро переводите на французский то, что мы говорим по-русски, это удивительно. Это очень полезное упражнение, это приучает отыскивать равнозначащие выражения на двух языках и, кроме того, это приучает вас с большею легкостью писать по-русски – так как вы говорите, что, как и все наши светские женщины, не имеете навыка в этом отношении, хотя говорите вы отлично. Когда-нибудь на досуге займитесь переводом всех ваших заметок на русский, ради упражнения в слоге“. Я ответила, что у Карамзиных говорят преимущественно по-французски, но речь пестрая – смесь французского с нижегородским, отдельные же фразы говорятся либо на том, либо на другом языке, а не так, чтобы слово или два русских вставлялись во французскую фразу, и наоборот. Я продолжаю составлять свои заметки на французском языке: сокращения слов удобнее; я так привыкла, да и слова короче, наши русские слова иногда нескончаемо длинны, столько слогов, а я ленива! Это признание рассмешило его. Я спросила его, не представляет ли большое количество слогов, обусловленное склонениями, трудности для русской поэзии. Он улыбнулся: „Да, это составляет некоторую трудность, но она существует и для латинского языка, и для греческого, и для немецкого. Итальянский язык самый легкий для поэтов, а д’Убриль говорил мне, что и испанский обладает тем же свойством. Английский язык изобилует односложными словами, это тоже выгодно для поэтов, но самым трудным языком для поэтов я считаю французский, – не langue d’Oc, a langue d’Oil (диалекты севера и юга Франции [фр.]) – французский язык начиная с XVII века“. Я сказала: „Ведь вы писали французские стихи“. Он расхохотался: „Вы называете это стихами, – вы чрезвычайно добры! Я написал целую комедию по-французски до поступления в лицей…“»

258

Жюли Батюшкова, сестра поэта, тоже была фрейлиной и была очень дружна с моей матерью. Она вышла замуж за военного, Николая Васильевича Зиновьева. Сохранилось ее письмо к моей матери от 1837 года. В нем она говорит о смерти Пушкина. Я приведу его ниже. Генерал Зиновьев был воспитателем покойного Наследника Цесаревича Николая Александровича, скончавшегося в Ницце, и Великого Князя Александра Александровича, ныне царствующего Императора Александра III. Как и его жена, он был воплощенной прямотой. Все члены семьи Зиновьевых отличались этим качеством и большой простотой во всем. Отец Н.В. Зиновьева был женат три раза, и от этих трех браков у него было двадцать два человека детей. Они были очень дружны между собою, вели жизнь патриархальную, семейную и дружную, чуждую светскости, что довольно редко встречаешь в большом свете.

259

Вздыхая, прошептал подснежник:

«Кто пожалеет о моем отсутствии,

Когда счастливый ветерок заколеблется

При твоем появлении, бледный нарцисс,

При твоем блеске, о, буковица».

Snow-drops – подснежник, который не попадается ни в Москве, ни в Петербурге и начинает встречаться у нас только на западе и юго-западе. Daffodil – французский золотоцветник, который расцветает в ту пору, когда кукушки начинают петь в лесах. Английская буковица тоже неизвестна у нас на севере, а англосаксонские cow-slips растут у нас везде. В народе orchis macculata называется кукушкины слезки. Цветок этот играет такую же видную роль в старинных сельских обрядах Зеленых святок (Семика), какую viola tricolor, или иван-да-марья, играет в ночь на Ивана Купалу, вместе с волшебным, магическим папоротником, который встречается во всех странах Запада, везде, где жгут костры в этот день и сохранились все предания этого, по преимуществу кельтического праздника.

260

У меня есть офорт, изображающий Жан-Жака с барвинком в руках, а на оборотной стороне написано: «Подарен Императрицей после разговора о барвинке Руссо, – в Петергофе». – Дети нашли Lündler-gras (из породы злаков), что очень обрадовало Императрицу. Эта травка напоминает ей ее детство, как и васильки, которые она любит более всех полевых цветов. Что касается роз, то это – ее страсть; в коттедже есть чудные розы. Я очень люблю коттедж, сад – этот уголок так симпатичен и всегда меня очаровывает. Их Величества чувствуют там себя так же уютно, как и в Аничковом дворце, полном для них хороших и светлых воспоминаний молодости, воспоминаний о времени до их восшествия на престол.

261

Намек на поэму «Арион», посвященную памяти декабристов.

262

Юный Арион, изгони из сердца страх,

Причаль к берегам Коринфа;

Минерва любит этот тихий берег,

Периандр достоин тебя;

И глаза твои узрят там мудреца,

Восседающего на королевском престоле.

263

Я нашла эту заметку в тетрадке, где речь идет о бельгийской революции и о польской кампании; нашла ее между выписками из «Oraisons funèbres» («Надгробных речей» [фр.]) Боссюэта и отношу ее к 1831 году. Заметка эта служит свидетельством того, что и Пушкин относился к чтению моей матери с таким же интересом, как и Жуковский.

264

Жуковский говорил это по поводу некоторых произведений романтиков; все мрачное ужасало его, все вымученное было для него предметом отвращения.

265

Заметки эти о различных предметах, по-видимому, доказывают, что по временам, например, в Царском Селе, где мать моя виделась с Пушкиным каждый день, а иногда и по два раза в день, и в Петербурге он чувствовал потребность поговорить с ней о том, что он читал и не находил отклика в своей жене и свояченицах. Когда я была с моим отцом в Одессе, в 1867 году, он много думал о Пушкине и искал дом, в котором жил поэт, для того, чтобы показать мне его; дом этот существовал еще в 1843 году, когда отец мой ездил на юг в Одессу, но с тех пор его перестроили; город разросся. В Одессе отец рассказал мне, что как-то вечером, осенью, Пушкин, прислушиваясь к завыванию ветра, вздохнул и сказал: «Как хорошо бы теперь быть в Михайловском! Нигде мне так хорошо не пишется, как осенью, в деревне. Осень – мое любимое время года. Что бы нам поехать туда!» У моего отца было имение в Псковской губернии, и он собирался туда для охоты. Он стал звать Пушкина ехать с ним вместе. Услыхав этот разговор, Пушкина воскликнула: «Восхитительное местопребывание! Слушать завыванье ветра, бой часов и вытье волков. Ты с ума сошел!» И она залилась слезами, к крайнему изумлению моих родителей. Пушкин успокоил ее, говоря, что он только пошутил, что он устоит и против искушения и против искусителя (моего отца). Тем не менее Пушкина еще некоторое время дулась на моего отца, упрекая его, что он внушает сумасбродные мысли ее супругу.

Раз, когда он читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот же вечер передать Государю, жена Пушкина воскликнула: «Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!» Он сделал вид, что не понял, и отвечал: «Извини, этих ты еще не знаешь, я не читал их при тебе». Ее ответ был характерен: «Эти ли, другие ли, все равно. Ты вообще надоел мне своими стихами». Несколько смущенный поэт сказал моей матери, которая кусала себе губы, чтоб удержаться от вмешательства: «Натали еще совсем ребенок. У нее невозможная откровенность малых ребят». Он передал стихи моей матери, не дочитав их, и переменил разговор. В Царскосельском китайском театре затевался спектакль, и мать моя сообщила Пушкиной, что она получит приглашение. Это привело ее в лучшее настроение, и она сказала моей матери: «Пожалуйста, продолжайте чтение. Я вижу, что ему этого очень хочется. А я пойду посмотрю мои платья. Вы зайдете ко мне потом, чтоб сказать, что мне лучше надеть для спектакля?»

266

Он был тогда женихом ее.

267

Мать моя прибавляет: «Не забыть бы пересказать этот разговор Гоголю. Он всегда так доволен, когда я сообщу ему, что услышу от Пушкина или Жуковского».

268

В русском переводе «Супруга маршала Анкра». – Примеч. ред.

269

П. Волконский, начальник Главного штаба при Александре I, министр двора при Николае I.

270

Стих из «Генриады».

271

Моя мать принимала участие в живых картинах при дворе и изображала Гонзаго. Я нашла описание этих живых картин. Моя мать являлась в трех позах, записанных ею.

1-я сцена. Король и кардинал играют в шахматы. Королева сидит в кресле. Мария Гонзаго сидит на складном стуле подле стола играющих. Придворные мужчины и женщины стоят полукругом. Два поляка, в костюмах, как на портрете Яна Собеского, с бесконечными усами, изображают послов польского короля.

2-я сцена. Является вестник, вручающий кардиналу запечатанный конверт. Мария Гонзаго приподнимается, но королева удерживает ее, кладя ей руку на плечо. Король рассеянно играет одной из шахматных фигур. Придворные с любопытством смотрят на кардинала. Оба поляка сохраняют свой невозмутимый вид.

3-я сцена. Король только что произнес свое: «Monsieur le Grand a passé un mauvais quart d’heure» («Месье ле Гран провел ужасные четверть часа» [фр.]). Королева шепчет: «Мужайтесь, дитя мое, вы – королева Польши». Мария Гонзаго встает и падает в объятия королевы. Кардинал с ироническим выражением наблюдает за королем. Придворные кажутся пораженными словами короля. Поляки все так же невозмутимы и стоят, положив руки на эфесы своих сабель.

У меня был костюм, сделанный по Вандиковскому портрету королевы Марии-Генриэтты, но серизовый вместо белого, с серебряным кружевом; в волосах жемчуг. Король был одет, как Карл I на портрете Ван-Дика. Кардинал – в красном, в кардинальской шапке. Королева была в голубом с золотом, со множеством драгоценных камней; костюм ее был взят с эстампа, изображающего Анну Австрийскую. Он был довольно тяжел, но очень к лицу Софи Урусовой, которая высока и стройна. Она была очень величественной. Картины при дворе всегда ставились художниками. Они были в большой моде и в Берлине, точно так же, как и костюмированные балы. В Берлине постановкой и устройством их обыкновенно распоряжался князь Антон Радзивилл, женатый на одной из принцесс прусского королевского дома. Он был настоящим артистом и прекрасным музыкантом. Он был отцом принцессы Элизы, в которую был так влюблен принц Вильгельм (впоследствии император). Она приходилась ему двоюродной сестрой. Государственные соображения не дозволяли ему жениться на ней. У меня хранится письмо Александры Феодоровны, в котором она сообщает моей матери о преждевременной кончине принцессы Элизы, которую мать моя лично знала. Принцесса была прелестной девушкой, вполне идеальной. Она сама уговорила принца Вильгельма отказаться от нее и жениться на принцессе Августе Веймарской, двоюродной сестре Императора Николая, так как это было желанием его отца. Императрица очень любила принцессу Элизу и горячо оплакивала ее.

272

Священной Римской империи.

273

M-me Dudеffant.

274

Это было новостью в России, особенно для женщин. Они и не подозревали, что русские хлысты, как светские люди, так и простые, употребляли эти наркотические средства, сверх белладонны и чемерицы. перед своими обрядами и неистовыми скаканьями.

275

Надо вспомнить, что предисловие к «Кромвелю» считалось тогда скрижалями романтического театра. Русские писатели того времени были очень заняты этим и разбирали драматические произведения на основании теории знаменитого предисловия.

276

Много лет спустя Глинка, уже совсем состарившийся, вместе со своей старой сестрой Авдотьей Павловной, издавшей мистическую поэму о слезах Христа над гробом Лазаря, был у моей матери накануне Благовещения. Приходский священник пришел отслужить всенощную у нес на дому, так как мать моя, серьезно больная, лежала в постели. За всенощной этой читают Евангелие от Луки. Стоя в ногах кровати моей матери, старый Глинка слушал чтение, знаками выражая свое восхищение; наконец он наклонился к моей матери и прошептал: «Что за поэма, дорогая моя, это дивно! Помните Пушкина и г-жу С.?» Сестра Глинки сердито посмотрела на него (брат и сестра обожали друг друга), он замолчал и, прижав руку к сердцу, прошептал только: «Божественная поэзия!» Я должна сказать, что все старые люди того времени, которых я знала, были оригинальны, и каждый на свой лад. Граф Алексей Толстой был уже во втором поколении представителем этой природной, самобытной оригинальности при полном отсутствии тщеславия и писательского самолюбия. Он был всегда счастлив, восхищаясь другими, и говорил с полным чистосердечием: «Как меня радует то, что я вижу так много русских талантов!»

277

Как-то мать моя говорила с Пушкиным о путешествиях и об однообразии русской природы. Он воскликнул: «Некрасивых пейзажей нет! Жизнь есть везде, даже под снегом и среди самой убогой природы. Некрасивыми могут быть только города, и хуже всех их Новоржев, ближайший город к Михайловскому».

278

Акт, подписанный до помазания на царство (интересные подробности об избрании находятся в архиве Шереметева, изд. Барсуковым).

279

В этой III книге заметок рядом со словами «когда мы состареемся» сделана пометка карандашом, после смерти Пушкина: «Увы, увы! бедный Пушкин».

280

Княгиня О. была смугла, почему ей и дали это прозвище.

281

Jeter son bonnet pardessus les moulins – непереводимое французское выражение; оно означает: вести себя легкомысленно, совершенно пренебрегая общественным мнением. (Примеч. переводчика изд. 1894 г.)

282

Главный повар короля Людовика XVIII.

283

Руссле, главный повар моих родителей.

284

Первый придворный метрдотель того времени. Государь называл его m-r Ватель.

285

Пушкин был самый старший. Ему тогда, должно быть, было 34 года. Он приходил по вечерам к моему отцу, чтобы играть на бильярде.

286

Одна из проходных зал, та, что предназначалась для негров.

287

Шуточная поэма Мятлева «Путешествие русской помещицы по Европе».

288

Гр. Фикельмон, женатый на русской, пользовался лично высоким положением в России и был допускаем в интимный круг двора – честь вообще весьма редкая для дипломатов. Жена его была внучка Кутузова, дочь Елисаветы Хитрово, восторженного друга Пушкина.

289

В 46-м году мой отец нашел в Калуге переписку Екатерины с наместником Кречетниковым; видно, что она входила в тысячи практических подробностей, она приказала посадить деревья, которые окаймляли наши большие дороги; это была одна из мер, введенных у нас еще Петром I.

290

Г-жа Хитрово.

291

По поводу Ипсибоэ у матери моей встречается очень забавная заметка: «Тургенев спрашивал меня, есть ли у меня убор à la Ipsiboé, кажется, что в Париже все Ipsiboé, даже бальные башмаки, и они фисташкового цвета. Он мне рассказывал, что про г-жу Крюднер говорили, будто она отправилась спрашивать Валери у всех книгопродавцев, не называя себя и обнаруживая удивление, если книги не оказывалось, чтобы дать им понять, что роман уже приобрел громкую известность. Затем она посетила всех знаменитых портных, спрашивая голубой шарф à la Valérie, плащ à la Valérie, платье и пояс à la Valérie. Портнихи и модистки тотчас изобрели костюм Валери, Se non è vero è ben trovato».

292

Ниже издательство публикует тексты из книги Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М.: Наука, 1989 (Серия «Литературные памятники»).

Content

Александра Осиповна Смирнова-Россет
Неизвестный Пушкин. Записки 1825–1845 гг.

Предисловие

Из записных книжек А.О. Смирновой, урожденной Россет, с 1825 по 1845 год

Дневник Екатерининского института

Подробности о взятии Варшавы

Литературный разговор об «ученых женщинах» у Карамзиных

Воспоминания о Жуковском и Пушкине

Воспоминания о Н.В. Гоголе

Приложение Стихи русских поэтов, посвященные А.О. Смирновой-Россет

А.С. Пушкин

П.А. Вяземский

А.С. Хомяков

В.А. Жуковский

Е.П. Ростопчина

М.Ю. Лермонтов

В.И. Туманский

И.С. Аксаков

Примечания