Уайт Рэт Джеймс

Книга 1000 Грехов

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в нашей библиотеке:

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

или на сайте:

"Экстремальное Чтиво"

http://extremereading.ru

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.

Здесь присутствуют элементы жестокости и садизма, которые должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.

Рэт Джеймс Уайт

"Книга 1000 Грехов"

"Тот, кто увеличивает знание"

Я никогда не верил в Бога, и если бы верил, я совершенно уверен, что моим ответом не было бы пасть ниц перед ним и предложить себя в качестве его вечного раба. Я сомневаюсь, что я был бы настолько потрясен, чтобы отказаться от всякого разума и автономии, чтобы стать его беспрекословным, покорным ягнёнком; и предложить ему свое горло, чтобы раздавить его каблуком, а свой зад, чтобы пнуть его, как любой другой из его многочисленных безмозглых коров. Сама эта мысль оскорбляет меня. Я мог бы попытаться изучить его после того, как он был бы схвачен и посажен в клетку. Провести его через несколько IQ-тестов, проверить его физическое состояние, прежде чем подвергнуть его вивисекции и исследовать его органы через микроскоп с тонкими срезами его мозга, разложенными на лотках для слайдов. Поклоняться? Нет, я бы хотел владеть им, претендовать на его силу для себя. Довольно скоро я начал надеяться, что Бог действительно существует, и принялся активно его разыскивать. Если такое существо существовало, то была надежда, что я смогу узурпировать его власть.

Именно этот поиск Бога привел меня в науку. Я изучал все - от биохимии и квантовой физики до астрономии, психологии и социальной антропологии. Я искал его в чашках Петри, в электронных микроскопах, в радиотелескопах, в химических и математических уравнениях, в древних склепах и курганах, в умах людей, но он ускользал от меня. Затем я пошел по более традиционным маршрутам. Я ходил в церкви, мечети, храмы и синагоги. Я ходил по местам, где, как говорили, происходили чудеса. Все, что я нашел, - это еще больше заблудших овец, следующих за пастухом, которого нигде не было видно.

До того дня, когда меня, словно по воле судьбы, привело в бордель в Мексике.

Человек, которого я знал несколько лет, пришел ко мне с историей, которую я много раз слышал от многих мужчин, но никогда не находил настолько убедительной, как после того, как услышал ее от него. Он сказал мне, что нашел рай... между бедер женщины. Он сказал мне, что прикоснулся к Богу.

Большой Вилли был 6 футов 5 дюймов[1], 235 фунтов[2] мускулистого куска мяса. Каждый распространенный эпитет, используемый для описания известного бабника, легко применялся к нему. Те же самые женщины, которые называли его кобелём, обычно звонили ему каждую ночь. Его друзья жили опосредованно через него, рассказывая о его печально известных сексуальных подвигах, сидя на барных стульях и допивая свои 40 унций[3]. "Сутенер" и "Игрок" были титулами, которые он носил с гордостью. То, что он мне рассказал, сначала вообще не имело никакого смысла .

- Я нашел ангела. Ее "киска" - врата в рай!

- Хорошо, так какая же обманутая маленькая шлюшка это может быть? - спросила я не просто скептически, но и откровенно враждебно.

Я слушал истории о его различных завоеваниях с тех пор, как мы вместе учились в средней школе, и больше не находил их забавными. Мне казалось, что он рассказывал мне все это только для того, чтобы разжечь ревность, которую, как он знал, я уже испытывала к нему. Вся моя сексуальная история была едва ли одними его выходными. Но, с другой стороны, я никогда не слышала, чтобы он расточал такие похвалы женщине после того, как уже переспал с ней. Обычно, он становился одержимым той или иной женщиной, но потом, овладев ею, он сразу же терял к ней интерес. Я часто задавался вопросом: может быть, Вилли тоже искал Бога, но просто использовал другой подход в своих поисках, искал его во плоти. Может быть, Вилли искал богиню?

Как бы необычно ни было слышать, как он говорит о такой женщине, я не расценивал его комментарии, как нечто большее, чем неизбежное падение любого мужчины, даже такого нераскаявшегося кабеля, как он. Я предположил, что он просто влюбился - что этот человек, для которого страсть была спортом, наконец-то нашел себе равного в соревновании. Только когда он начал вдаваться в подробности, мое любопытство было задето.

- Чувак, говорю тебе, это не то, что ты думаешь. Это не значит, что я влюблен или что-то в этом роде. Говорю тебе, "киска" этой женщины - врата рая! Я трахал ее и, чувак, я как будто телепортировался в рай! Я видел лицо Бога! Я чувствовал Bселенную!

- Ты что, чувствовал в пизде какой-то сучки Bселенную?

- Да!

- Ну и дураком же я был! Я искал Бога в церквях и книгах, а все это время все, что мне нужно было сделать - это найти правильный кусок пиздятины!

- Братан, я не морочу тебе голову. Ее "киска", похоже, портал в другой мир! Это правда! Она работает в борделе в Тихуане, там все о ней знают. Она легенда! Они даже молятся ей! Женщины посылают своих мужей в бордель, чтобы те трахнули ее в рамках религиозной церемонии. Они называют это получением "благословения". Там у них сейчас даже война с одной из местных церквей, потому что они хотят забрать ее из борделя и поместить в церковь, сделать ее святой и положить на алтарь. Они хотят сделать ее частью причастия! Но владельцы борделя не хотят потерять ее, само собой, из-за денег, которые она им приносит.

- Как бы это сказать помягче, но по-моему, ты наёбываешь меня.

- Чувак, я не настолько умен, чтобы придумать что-то подобное, даже если бы попытался. Ты должен поехать туда со мной и посмотреть сам.

Поэтому я поехал. На тот ничтожный шанс, что это правда, я должен был пойти посмотреть. Я знал, что это смешно, но я был заинтригован. Мы жили в Лос-Анджелесе, так что до Тихуаны было всего несколько минут езды. Мы запрыгнули в хэчбэк "Mazda Civic" и помчались к границе с образами святой шлюхи, танцующей в наших головах.

Логово святости и беззакония, где святая шлюха отдавала себя всем подряд, было темным маленьким местом, в котором в подвале показывали живое секс-шоу, в котором женщины демонстрировали одно из действий, которые сделали город знаменитым, - трах осла. Вестибюль наверху был завален грязными шлюхами, которые распространяли инфекции и болезни. У многих из них не хватало зубов, были подбиты глаза или разбиты губы, а также множество других царапин и синяков, в основном на коленях и локтях. Многие из них курили трубки с крэком и кололись героином прямо там, в вестибюле, сидя на потрепанных, кишащих вшами диванах, в ожидании следующего клиента. У всех у них были пустые глаза и безнадежные выражения, как у заключенных в лагере смерти. Это был конец пути для древнейшей профессии в мире. Место, куда шлюхи приходили умирать. Я мог только гадать, что, черт возьми, привело сюда Вилли.

Вилли мог заполучить любую женщину, какую только желал. Он умел обращаться с женщинами так, что это выходило за рамки его суровой красоты или точеного телосложения. Он знал всю правильную ложь, которую нужно было сказать. Женщины смотрели в его мягкие карие глаза, следили за движением его губ в форме сердца и верили каждому его слову. Вилли мог заставить женщину почувствовать себя самой красивой женщиной на планете. И все же, по какой-то причине, он решил заплатить за секс с проститутками, которые заставили бы человека-слона потерять сексуальное влечение навсегда. Единственное, что поразило меня более странно, чем присутствие там Вилли, - это длинная очередь респектабельно выглядящих джентльменов всех возрастов от шестнадцати до девяноста, ожидающих, чтобы попасть в комнату где-то в задней части заведения.

Время от времени, мужчина выходил из комнаты и преклонял колени одной рукой, застегивая ширинку другой, затем следующий мужчина крестился и входил в свою очередь. Все в очереди, казалось, выглядели торжественно и набожно, и многие из них несли библии. Это было какое-то странное дерьмо.

- Вилли, как, черт возьми, ты нашел это место?

- Таксист привез меня сюда. Я сказала ему, что хочу потрахаться, и знаешь, я думал, что он привезёт меня в танцевальный клуб или что-то в роде того. Но он сказал мне, что знает, где есть самая лучшая "киска" в мире. Поэтому я сказал ему: Черт возьми, да! Поехали! Следующее, что я помню, мы мчимся по темным переулкам со скоростью около 80 миль в час, и в итоге оказались здесь.

- Хорошо, а почему ты просто не развернулся и не ушел, когда увидел, что это за место?

- А ты что, хочешь уйти?

Я посмотрел на длинную очередь мужчин, ожидающих, чтобы войти в комнату. Они больше походили на тех, кто ждет, чтобы войти в исповедальню, чем к постели шлюхи. Мое любопытство бурлило, как в печи. Нет, я не хотел уходить. Я хотел раскрыть эту тайну. Я должен был выяснить, что находится за этой дверью.

Следующий мужчина вышел с остекленевшими глазами, словно в религиозном экстазе. Я схватил его и спросил, что он видел? Его глаза смотрели прямо в потолок и даже не повернулись в мою сторону. Когда он не ответил, я встряхнул его и повторил свой вопрос по-испански. Его глаза медленно поплыли к моему лицу, зрачки были широкими, как мраморные шарики.

- Qué viste? - "Что ты видел?"

- Vi a Dios! Vi la eternidad! - "Я видел Бога! Я видел Вечность!" - ответил он.

- Quién es ella? Quién es aquella mujer allá adentro? - "Кто она? Кто эта женщина там?" - спросил я.

- Es la puta de Babilonia! María Magdalena! - "Это вавилонская блудница! Мария Магдалина!" - снова ответил он, чуть не упав в обморок, когда заговорил тоном, который можно было описать только как благоговейный.

Вавилонская блудница, женщина, пораженная семью различными демонами, которых, согласно Библии, Иисус изгнал одним прикосновением. Женщина, которая наблюдала за казнью Христа и которая была первой свидетельницей его Bоскрешения более двух тысяч лет назад. Эти крестьяне верили, что она все еще жива, и теперь раздвигала ноги за деньги в самом грязном борделе Мексики.

Я искал его глаза и глаза тех, кто стоял вокруг меня, бормоча молитвы и прижимая Библии и распятия к груди, пока они ждали, возможно, сотого человека в тот день, чтобы трахнуть ту же шлюху, и я не видел в них ни капли сомнения. Что бы ни находилось за этой дверью, это убедило их всех. Это был либо завершающий пример абсолютного суеверного идиотизма человека, либо самый глубокий скачок веры, который я когда-либо видел. Более чем вероятно, что это было и то, и другое. Я продолжал думать о цитате, которую слышал много лет назад: В мире есть два класса людей - умные люди без религии и религиозные люди без интеллекта. Я видел нации, целые культуры, состоящие из последних. Меня нисколько не должно было удивить, что бордель был заполнен ими.

В тот момент я не мог уйти. Я отпустил мужчину и смотрел, как он, спотыкаясь, прошел мимо меня, вышел в дверной проем и вышел на темную улицу, уже тускнеющую по мере того, как садилось солнце и сумерки переходили в темноту. Он что-то крикнул, шатаясь по улице и задрав голову к небу. В вольном переводе это было что-то вроде: "Я был спасен! Я видел Бога!" Что бы ни испытал Вилли в той комнате, между бедер этой женщины, это, казалось, не было единичным случаем.

То, что он рассказал мне о том, что местные жители относятся к этому месту, как к молитвенному дому, было, безусловно, преуменьшением. Даже проходившие мимо дети останавливались и крестились. Когда человек, только что покинувший крошечную комнату, шел по улице, люди выбегали, чтобы прикоснуться к нему на удачу. Как проститутка могла стать объектом поклонения, было совершенно за пределами моего понимания. Я должен был знать, что в ней было такого, что могло вызвать такую реакцию у этих людей и даже у моего собственного друга.

Я проводил почти каждый год после окончания средней школы, гоняясь за чудесами и мессиями по всей стране. Я бросил университет Стэнтона за год до получения докторской степени в области науки и философии только для того, чтобы продолжить свои поиски Бога, и ни разу не пожалел об этом ни одного дня. Я видел окровавленные статуи Девы Марии. Я видел младенцев, которым поклонялись как воскресшему Мессии. Я видел стигматиков, истекающих кровью от ран Христа. Я видел, как левитируют буддийские монахи, а священники вуду одержимы демонами. Тем не менее, это был самый странный религиозный опыт, который я когда-либо испытывал, а он еще даже не начался. Игнорируя выражение "Я же тебе говорил" на лице Большого Вилли, я занял свое место в очереди и наблюдал, как мужчины целовали свои распятия и обнимали свои Библии, ожидая в очереди, в борделе, чтобы натянуть живую святую.

Прошел почти час, прежде чем настала моя очередь войти в маленькую комнату. Мужчина, который ушел до меня, был достаточно любезен, чтобы придержать для меня дверь.

Первое, что я заметил, войдя в маленькую темную комнату, были свечи. Белые свечи дюжинами заполняли комнату, отбрасывая повсюду тени. Второе, что я заметил, был запах. Непреодолимый запах спермы и грязного влагалища висел в воздухе, как туман, и обжигал мои ноздри, как ментоловая капля в носу, заставляя мой нос течь, а глаза слезиться. Источник зловония неподвижно лежала на кровати, ее пустые заплаканные глаза, белые от катаракт, безучастно смотрели в потолок.

Она была немногим больше скелета с морщинистой и пятнистой плотью, свободно обернутой вокруг ее хрупких костей. Ее волосы почти полностью исчезли, за исключением нескольких белых фолликулов, упрямо цепляющихся за морщинистую кожу головы с печёночными пятнами. Ее рот представлял собой полый кратер, лишенный зубов, с деснами, которые съежились в ее челюсти. Ее увядшие груди свисали с груди, как два пустых пузыря, и располагались по обе стороны её грудной клетки. Ее древние бедра представляли собой лабиринт варикозных вен, с которых сморщенная кожа свисала, как гусиная шкура. Между ними был сырой и злой порез, потертости сморщенного влагалища, что выглядело, как зараженная рана после удара топора, протекающая бесконечным потоком спермы от бесчисленных десятков людей, которые трахнули её в этот день. Ее половые губы свисали, как высохшие и сморщенные занавески из вяленой говядины, из ужасного отверстия, которому поклонялось так много мужчин.

Я подошел ближе к кровати и склонился над невероятно древней женщиной, которая больше походила на мумифицированный труп, чем на живого человека. Я тихо прошептал ей какое-то заикающееся приветствие. Ответа не последовало. Я слегка повысил голос и потряс ее кровать. Тем не менее, она не двигалась и никак не реагировала. Ее кожа выглядела сухой и хрупкой, как осенний лист, но когда я наклонился и ущипнул ее за бедро, оно показалось мне жестким и маслянистым, как бумажник, который у меня когда-то был, сделанный из кожи угря. Она по-прежнему не подавала никаких признаков того, что ей вообще известно о моем присутствии. Женщина была в ступоре. Ее мозг полностью отключился. Я поднял одну из ее крошечных рук и пощупал пульс. Он был слабым, но присутствовал, и вы могли видеть, как ее птичья грудь слегка поднимается и опускается, когда она вдыхала и выдыхала. По крайней мере, она была жива.

Как мог Вилли трахнуть эту полумертвую тварь?

Я снова посмотрел вниз, между ее бедер, и увидел слабый свет, исходящий из безволосой щели. Ее вагинальные жидкости, казалось, имели химическое свечение. Я попытался подойти к эксперименту с клинической отстраненностью, но маслянистый коктейль жидкостей, все еще сочащийся из ее чресел, делал саму мысль о том, чтобы войти в нее, отталкивающей и отвратительной перспективой. Тем не менее, я пришел за откровением, чтобы запечатлеть Бога в бутылке, и если это был сосуд, в котором он прятался, то у меня не было выбора, кроме как пойти за ним. Если все эти парни могли это сделать, то и я смогу. В интересах науки я спустил штаны и навис над ней.

На самом деле, я не слишком любил миссионерскую позу, но подумал, что, возможно, было бы несколько кощунственно наклонять ее по-собачьи. Я взял себя в руки и мастурбировал до полуготовности, представляя, как трахаю Тайру Бэнкс, пока Памела Андерсон лизала мои яйца, и я изо всех сил старался игнорировать гнилостный запах, исходящий от безмозглого овоща, который я собирался трахнуть. Как только я втиснул в нее свой почти вялый пенис, я понял, о чем бредил Вилли, чему так благоговели все эти суеверные крестьяне. Я тоже был поражен этим. Мое мужское достоинство вздымалось, становясь все более возбужденным, когда вся кровь из моего тела, казалось, всасывалась в него. Само мое сознание, казалось, переместилось на кончик моего набухшего члена. Но я никак не мог быть в сознании. Должно быть, мне это приснилось. Потому что то, что я испытывал, было за пределами всего, что можно себе представить.

Войти в нее было все равно, что упасть с большой высоты. Нет, это было похоже на полет в космосе со скоростью света. Я видел, как миры проносились мимо, когда мой член скользнул в ее мокрое влагалище. Моя голова была заполнена образами, которые не принадлежали ни к чему земному. Она взорвалась красками, которых я никогда раньше не видел и которые я не могу описать вам сейчас. Все было именно так, как сказал Вилли. Я вошел в пространственный проем, и был так же далек от земли, как солнце от ближайшего квазара. Чем сильнее я вливался в нее, тем быстрее пролетала вселенная. Этот опыт был волнующим. Это было все равно, что трахаться на голове кометы! Мое тело горело от ощущений. Каждое мое нервное окончание было наэлектризовано! Вскоре, я оказался на самом краю Вселенной, глядя на нее с какой-то точки зрения за пределами пространства, за пределами существования. То, что я увидел, было поразительно.

Аморфный полуорганический организм, который, казалось, состоял из живой энергии, простирающейся до бесконечности во всех направлениях, настолько невероятно огромный, что в нем уютно устроилась вся Bселенная. Пока я наблюдал, из него возникали целые галактики, а другие растворялись в нем. Планеты формировались, и в них появлялась жизнь, в то время, как другие планеты прекращали свое существование, и были повторно ассимилированы обратно в это существо, разрушены и переработаны в новые планеты. Это было похоже на программу, застрявшую в бесконечном цикле бессмысленного разрушения и воссоздания.

Я каким-то образом оказался в какой-то телепатической связи с ним или, скорее, я осознал связь, которая всегда существовала. Я был в контакте с его разумом, и там не было ни одной ясной мысли. Все это были мысли, слившиеся в кричащую какофонию белого шума, бесконечный бунт мыслей без порядка или связности. Голос всей Bселенной в одном нечленораздельном бульоне, непонятный, за исключением одного мощного побуждения - выживания, продолжения! Но это не было связано с выживанием какого-либо одного человека, или вида, или мира, или галактики, а просто тем, чтобы что-то выжило, чтобы что-то продолжалось, чтобы жизнь в той или иной форме продолжала существовать. Бесконечно он перерабатывал один вид и создавал другой из его пепла, бесконечный континуум возникновения, эволюции и неизбежного вымирания, ведущий к появлению новых видов, новых планет, новых солнечных систем и галактик. Это была сама сила творения, источник всей жизни. Я нашел Бога, и все это было ненасытным аппетитом и бессмысленным творением. Не существо, а сила. Сила, к которой нельзя было обратиться с мольбой или взывать. Сила, которая не разделяла ни одной из забот человеческих. Сила, которую никогда не удастся запечатлеть ни в книге, ни в лаборатории, ни в чьем-либо разуме или сердце. Это был лик бесконечности, и ни одно конечное существо никогда не смогло бы постичь даже мельчайшей йоты его глубин.

Внезапно я понял место человека во Вселенной. Мы не были любимыми детьми "Высшего Существа", по образу и подобию которого мы были созданы, мы были всего лишь одной конечной частью бесконечного творения. Мы были песчинками на огромном пляже среди бесчисленных миллиардов пляжей. Все человеческие религии казались детскими и нелепыми сказками и полетами самонадеянного тщеславия, по сравнению с реальностью этого.

Я не помню, как кричал, но, должно быть, кричал, и крики, должно быть, были ужасающими, потому что Вилли ворвался в комнату, выкрикивая мое имя и глядя на меня так, словно боялся, что я упаду замертво на месте. Я повернулась, чтобы поискать его в дверном проеме, но все, что я мог видеть, было огромное море звезд. Затем оргазм прогремел во мне с силой взрывающегося солнца, и все мое существо чуть не разлетелось на части.

Мое тело содрогнулось так сильно, что Вилли пришлось схватить меня и прижать к земле, чтобы я не сломал себе спину, когда в моей голове раздались катастрофические взрывы и потрясли меня до глубины души. Меня резко отбросило назад во времени и пространстве, обратно в грязный маленький бордель Тихуаны, где я лежал и плакал на иссохшей оболочке двухтысячелетней проститутки, чья "киска" была вратами к истине, с моим семенем, стекающим по внутренней стороне её бедра, и слезами, стекающими по ее щекам.

Я нашел Бога. Я видел, как раскрываются тайны Bселенной. И я пожалел, что не был достаточно умен, чтобы оставить его в покое.

Я оглядел мужчин, которые все еще стояли в очереди, держа в руках свои нелепые религиозные безделушки, и удивился, почему никто из других мужчин, вошедших в эту комнату, не был так поражен увиденным. Затем, когда я посмотрел в их бессмысленные ликующие лица, я понял ответ. У них была вера, которая защищала их от правды. Они вошли в ту комнату, уже зная, что найдут, и независимо от того, что они испытали, их ответ всегда был бы одним и тем же: Я видел Бога! Их Бога. Христианского Бога. Не было ничего другого, что они когда-либо позволили бы себе увидеть. Вера ослепила их даже в этом потрясающем переживании. Я вошел незащищенным.

Я протянул руку и взял Библию из рук мужчины, который стоял и ждал, чтобы войти вслед за мной. Я продолжал думать о том, что сказал философ Артур Шопенгауэр почти столетие назад: Тот, кто увеличивает знания, увеличивает страдания. У человека есть только два выбора: быть счастливым животным или страдающим богом. Я должен был прислушаться. Я не хотел знать того, что знал теперь. Я не хотел страдать. Я хотел верить. Я хотел стать одной из безмозглых овец, быть счастливым животным, не сознающим абсолютной незначительности каждого вдоха, который я делал.

Я раскрыл Библию и начал читать, пока Вилли помогал мне выбраться из борделя и вернуться в хэтчбек. Я читал отрывок за отрывком, пока мы ехали обратно по дороге в Лос-Анджелес. Я читал об Адаме и Еве и об Эдемском саде. Я читал о Моисее и Десяти Заповедях. Я прочитал о рождении Христа и Воскресении, и начал смеяться. Все, что я мог видеть, - это как эти планеты поглощаются этой безмозглой безжалостной массой. Теперь я знал, что заставило старую проститутку впасть в эту безумную фугу. Она видела правду. Даже не имело значения, была ли она на самом деле Марией Магдалиной или ей, на самом деле, было две тысячи лет или нет. Я никогда больше не смогу ни во что верить. Правда освободила меня.

Перевод: Олег Казакевич

"Не кричи"

Я исчез внутри нее. Засовывая свой набухший член в ее сморщенный анус со всей силой и страстью какого-то дикаря-эротомана, стремящегося изнасиловать и уничтожить ее, но это она уничтожала меня. Я потянул ее за волосы и шлепнул по заднице. Она поцарапала мне спину и укусила за плечо, встречая каждый толчок своим, зарычала мне в ухо и провела скальпелем по моему соску. Я ненавидел то, как сильно мне это нравилось.

- Боже мой, это так приятно! Охххххххх! Нет! О, Боже, как больно!

Я стал любимой шуткой медсестер отделения неотложной помощи. Я больше не пытался объяснить следы укусов на моем члене или почему мне нужно было пришивать яички дважды за три месяца. Электрические ожоги на моей заднице от электрошокера для скота, царапины и порезы на спине от колючей плётки-девятихвостки, ожоги от сигарет вокруг моего ануса - об этом не стоило лгать. Они знали, что я был больным щенком с чертовски садистским товарищем по играм. Они, вероятно, думали, что я проститутка мужского пола, специализирующаяся на жёсткой ебле.

- Не кричи, - сказала она, прижимая палец к моим губам.

Я знал, что она собирается причинить мне боль.

Я повернулся к ней спиной, подставив ее хлысту. Она попеременно то щелкала хвостами плётки по моим тугим, мускулистым ягодицам, то дрочила мне, рассекая скальпелем мой сосок и заглатывая мой член целиком. Она притянула меня к себе между ног и утопила в своих соках. Я проглотил их, как последнюю трапезу умирающего. Когда она, наконец, втянула меня в себя, я был сломлен, побежден. Мое эго растворилось в сладком нектаре, вытекающем из сочных складок плоти, обволакивающих мой набухший член. Каждый толчок все глубже погружал меня в саморазрушительный экстаз непристойных ощущений, как будто я был один в море и меня затягивало в водоворот.

Мое тело взбесилось, когда электрические щупальца экстаза поднялись вверх от моего члена и выстрелили через мою нервную систему. Ее ногти разрывают кожу на моей спине, плечах и горле до крови. Ее зубы закончили работу, которую скальпель проделал с моими сосками, когда она откусила один из них, прожевала и проглотила его. Она улыбнулась, ее зубы покраснели. Я закричал и кончил внутрь нее.

- Не кричи, - повторила она, затаив дыхание, заставляя меня замолчать поцелуем, прежде чем сильно прикусить мою губу и язык, и нежно слизать образовавшуюся кровь.

Так проходила каждая ночь. Она брала, а я отдавал. Затем она вышла во двор и снова зарылась в могилу, где я ее оставил.

Наша сексуальная жизнь никогда не была такой авантюрной, когда она была жива. Отправление в ад может ослабить женские запреты. Мария всегда была самодовольной сволочью до тридцати шести ножевых ранений, которые я нанес ей в грудь и живот, в нашу семилетнюю годовщину, когда она отказалась заниматься оральным сексом в 365-й раз за этот год. Я все равно получил свой минет, затыкая ей рот своим членом, когда она захлёбывалась в собственной крови и, в конце концов, в моей сперме.

Ее глаза вылезли из орбит, когда я изнасиловал ее пищевод, вращаясь в ее голове, как будто ища выход из кошмара, в котором она внезапно оказалась. Вся эта мешанина спермы и крови пузырилась у нее изо рта, когда она полоскала горло и кашляла, отчаянно пытаясь выразить свой ужас, когда она испустила свой последний сдавленный вздох.

- Ш-ш-ш, - сказал я, - не кричи.

Затем я закрыл ей рот и зажал ноздри, наблюдая, как она задыхается и тонет в собственной крови.

Я вытащил труп Марии во двор и начал копать. Я не хотел, чтобы у нее была неглубокая могила. Я не хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь нашел ее. Я не хотел, чтобы Мария возвращалась и преследовала меня. Я хотел, чтобы она ушла и была забыта. Время от времени я копался в твердой почве и осадочных породах, используя лопату, кирку и кувалду. В конце концов, я вырыл яму длиной шесть футов, шириной три фута и глубиной футов семь[4]. Затем я копнул глубже.

Там был еще один слой камня, и мне пришлось взять кирку и, наконец, кувалду, чтобы пробить его. Я попал в карман в земле, в подземную пещеру или что-то в этом роде. Внезапно вся грязь начала осыпаться в нее, по мере того, как дыра становилась все шире и глубже, лавина земли падала в какую-то обширную подземную пустоту. Я тоже чувствовал, как меня затягивает в неe, как будто подо мной был огромный вихрь, засасывающий меня в вакуум. Грязь и щебень обрушились на меня огромной волной, отбросив меня назад и чуть не отправив в пропасть внизу. Я звал на помощь, как будто Мария могла внезапно очнуться только для того, чтобы спасти своего убийцу-мужа. Я закричал, обнаружив, что тону в водовороте свободно текущей земли. Мой рот наполнился землей и камнями, и на мгновение я потерял сознание.

Я отключился всего на секунду, но когда пришел в сознание, то был полностью погребен, погребен в земле и скользил все глубже и глубже в полый карман земли на дне импровизированной могилы Марии. Я не мог дышать. Я вцепился в землю, пытаясь выбраться из-под неё, но рыхлая земля проскользнула между моими пальцами и погрузила меня еще глубже во все расширяющуюся дыру подо мной. Затем, едва не свалившись головой вниз в огромное отверстие подо мной, мои пальцы нашли опору в земле, и я вытащил себя из ямы, едва избежав живого интернирования. Я выбрался на свободу, когда осыпалось еще больше грязи, и моя маленькая дыра превратилась в огромную пропасть в земле.

Из этой дыры доносился запах разложения, похожий на гниение тысячи трупов. Я пошатнулся и закрыл лицо футболкой. Вот тогда-то я и услышал крики. Крики боли и ужаса, более ужасные, чем все, что я когда-либо слышал, эхом отдавались из этой дыры. Я отпрыгнул назад от ямы, все мое тело дрожало, моча стекала по бедру, волосы стояли дыбом. Где-то там, внизу, были люди, и они были в агонии, и я почти присоединился к ним.

Я долго прислушивался к крикам, не зная, что делать. Я знал, что сделал нечто гораздо худшее, чем убийство фригидной сучки, на которой я совершил ошибку, женившись. Я вырыл нечто гораздо большее, чем просто могилу. По мере того, как крики, казалось, становились все ближе, громче, отрывистее и пронзительнее, кружась вокруг моей головы, как водоворот, я снова начал пытаться заполнить дыру. Сначала земля просто падала и продолжала падать, прежде чем я начал бросать несколько больших камней обратно в могилу, чтобы заткнуть вход в эту подземную пещеру. Наконец я перекрыл дыру настолько, чтобы можно было насыпать на нее немного грязи. Затем я пошел, чтобы закопать Марию.

Мария всегда была потрясающей красавицей. Наполовину пуэрториканка, наполовину филиппинка. Она была хрупкой, но с большой, округлой, чувственной попкой и огромной грудью. Тело, как у порнозвезды. Ее волосы струились по спине длинными вьющимися черными локонами, похожими на пряди жидкой ночи. Ее кожа была естественного загара, как свежее печенье. Ее темные дымчатые глаза были обрамлены длинными роскошными ресницами, придававшими ей знойный вид, как будто она только что испытала оргазм или выкурила действительно хорошую травку. К сожалению, ее воспитывали строгие родители-католики, которые учили ее, что секс - это грех. Сначала я восхищался этим. Она хотела подождать до замужества, чтобы заняться сексом. Так мы и сделали. Семь лет спустя мне казалось, что я все еще жду.

Она никогда не одобряла идею секса со мной. Все, кроме миссионерской позы, было совершенно исключено, и даже тогда это было редкое удовольствие, которое она просто терпела, а не наслаждалась. Я начал возмущаться и в конце концов возненавидел ее за ее фригидность. Я кипел от ярости, лежа рядом с ней ночью и мастурбируя в фантазиях об изнасиловании собственной жены, стараясь быть достаточно тихим, чтобы не разбудить ее. Это было жалко. Но теперь все было кончено. Я наконец-то сделал это.

Прежде чем бросить Марию на землю, я перевернул ее, снял с нее оставшуюся пропитанную кровью одежду и анально изнасиловал ее, чего она никогда не позволила бы мне сделать в жизни. Я вонзил свой член в ее нижнюю часть кишечника, разрывая прямую кишку, пока кровь не потекла с обоих концов. Затем я бросил ее в яму и смотрел, как она падает прямо в Aд.

Я думаю, она думала, что попадет в Pай после такой праведной жизни. Я имею в виду, она была такой доброй христианкой, подавляла все плотские желания и отказывалась от всех земных наград ради Царства Hебесного. Должно быть, это был настоящий шок, когда ее тщеславная, набожная, осуждающая задница оказалась в Aду.

Я всегда подозревал, что Новый Завет и Ветхий Завет были двумя совершенно отдельными и уникальными документами, относящимися к двум совершенно отдельным и уникальным богам. Есть Элохим, который был разрушителем Содома и Гоморры, бог, который утопил землю и спас только лодку, полную его творений, который убил первенцев Египта, который наслаждался идеей отправить тех, кто не любил и не повиновался ему, на вечные муки от рук первого из его творений, чтобы предать его. Затем был Яхве, который принес в жертву своего единородного сына, чтобы человек не умер, но познал вечную жизнь, пока они верили в него. Не может быть, чтобы это были одни и те же существа. Конечно, ты не мог сказать об этом Марии. Но она все же узнала.

Когда Aд расправил свои огненные крылья и обнял ее, и ее душа зашипела и загорелась, когда она закричала о том милосердном Боге, о котором она всегда читала, о том, кто должен был простить ее мелкие грехи. Она нашла только огненный гнев Элохима.

Она гордилась своим благочестием. Она осуждала тех, кто был менее христианином, чем она. Она отвергла любовь своего мужа. И Элохим не простил её. Она взывала к Яхве и обнаружила, что у него нет власти в Aду. Она взывала к Иисусу только для того, чтобы увидеть, как он горит рядом с ней. Так что, в конце концов, она воззвала к единственному богу, который мог ее выслушать.

Она не желала страдать, как добрая христианка, и поэтому она оставила Бога и выбралась из Aда, вопреки Божьему правосудию. Она не говорила об этом, но я вообразил, что сам Cатана помог ей выбраться из этой ямы, радуясь, что любовь к Богу умирает в глазах такого набожного человека. Он помог вытащить ее из Aда и вернуть в мою постель.

В ту первую ночь, когда я почувствовал обжигающий жар ее плоти, скользнувшей ко мне, когда я лежал один в своей холодной постели, я вскочил и чуть не убил себя, споткнувшись в темноте о собственные ботинки. Мария последовала за мной из-под одеяла, чувственный силуэт мерцал, как призрак, в полумраке луны и звезд, отбрасывая свое свечение между прозрачными оконными покрытиями. Я включил свет рядом с кроватью, когда она поднялась, и простыни соскользнули с ее тела, как Афродита, поднимающаяся из морской пены. Она была грязной, покрытой могильной грязью. Ее волосы и ногти отросли за тот год, что она провела в земле. Но ее тело не потеряло ни капли своего блеска. Она все еще выглядела как эротический сон с пропорциями, подобными тем, которые подростки, достигшие половой зрелости, рисовали на стенах ванной.

Она была полностью обнажена. Ее большие груди с большими темными сосками, похожими на поцелуи Херши, были направлены прямо на меня. Она тяжело дышала и медленно провела руками по своей пышной груди, сжимая свои перезрелые груди, пощипывая и оттягивая соски. Моя эрекция ожила, даже когда страх потряс меня до глубины души. Она потянулась к моей быстро затвердевающей плоти, и я отступил от нее; даже когда я толкнул свои бедра вперед в ее объятия, страх и похоть боролись во мне. Мои ноги дрожали.

- Ш-ш-ш, - прошептала она с похотливой усмешкой, - не кричи.

Ирония того, что последние слова, которые я когда-либо говорил ей, были брошены мне в ответ в качестве приветствия, не ускользнуло от меня. Это было неопровержимым доказательством того, что она все еще помнила, что я был ее убийцей. Я закричал, несмотря на ее предупреждение.

Мария схватила мой член, и я замер. Я не мог вспомнить, когда в последний раз она хотя бы признавала его существование, не говоря уже о том, чтобы ласкать его с такой любовью. Она упала на колени, и мое тело напряглось, когда она открыла рот и облизала мой набухший пенис, скользя по всей его длине, вниз по ее горлу, мимо надгортанника в пищевод. Она схватила меня за задницу и втянула меня глубже в свой рот, пока ее губы не зарылись в мои лобковые волосы. Я медленно толкнулся три или четыре раза, пока ее язык кружился вокруг моей пульсирующей эрекции, затем я ускорил свой ритм и агрессивно трахнул ее красивый рот. Она ни разу не подавилась. Казалось, она даже не дышала. Ее зубы царапнули мою нежную крайнюю плоть, и был короткий момент, когда я испугался, что она укусит и кастрирует меня, достойная месть за то, что я сделал с ней. Затем я кончил дикими рывками и припадками, и мне стало все равно. Если бы мне пришлось умереть, то, безусловно, именно так я и хотел поступить.

То, что казалось половиной моих телесных жидкостей, вырвалось в ее горло, и она жадно проглотила теплый поток спермы, поглощая каждую унцию. Она сжала мою уменьшающуюся эрекцию в руке и слизнула последние капли с ее увядающей головки. За считанные секунды она снова довела меня до полной эрекции.

Мария посмотрела мне в глаза и улыбнулась, ее губы блестели от слюны и спермы. Хищный оскал разорвал ее лицо, отчего моя кровь превратилась в "Кул-Эйд", затем она вонзила зубы в мой ствол и оторвала крайнюю плоть. Я закричал, но моя эрекция так и не ослабла. Она провела ногтями по моей заднице, вниз по бедрам и по мошонке, разрывая мои сморщенные яички. Я кричал не затыкаясь. Мои гениталии превратились в кровавое месиво, когда она повалила меня на пол и оседлала. Она жестко оседлала мое оскорбленное мужское достоинство, выколачивая оргазм за оргазмом, сильно ударяя меня по лицу и царапая мое горло своими отросшими ногтями.

Она начала душить меня, когда ритм ее бедер усилился. Пятна плясали у меня перед глазами от потери крови и недостатка кислорода. Затем оргазм, похожий на эпилептический припадок, сотряс мое тело и опустошил меня. Я потерял сознание и снова проснулся в одиночестве, но с очевидными доказательствами того, что это был не сон. Я потащил свою задницу в отделение неотложной помощи, чтобы мне зашили член и сделали анестезию, пока раны не заразились и конечности не пришлось ампутировать.

На следующую ночь она вернулась, неся лопату, которой я ее хоронил. Я бросился обнимать ее, а она ударила меня деревянной ручкой по голове. Она била меня ею по голове и спине, пока я не рухнул к ее ногам и не свернулся калачиком в позе эмбриона, хныча и плача. Она соскользнула со мной на пол и обхватила меня своей теплой плотью, целуя и лаская синяки и ушибы, которые она оставила по всему моему черепу и вниз по шее и позвоночнику. Я откликнулся на чувственный влажный жар ее рта, когда он скользнул по моим ранам, успокаивая каждую рану ее исследующим языком, слизывая кровь, которая текла из ран и ссадин. Мое мужское достоинство резко набухло, и мне стало стыдно, как до смешного преданной собаке, которая лижет руку, которая ее шлепает. Она оставила следы горячей слюны между моими лопатками, когда целовала, посасывала и облизывала мою спину. Все мое тело напряглось и завибрировало от желания. Когда я почувствовал, как этот скользкий змеевидный язык проник в мой задний проход, мне пришлось сосредоточиться, чтобы не кончить прямо там. Затем она поцеловала меня, поднимаясь вверх по позвоночнику к шее. Я чувствовал ее горячее дыхание у своего уха, а затем рукоятку лопаты, застрявшую у меня под подбородком.

Она тянула до тех пор, пока ручка не впилась мне в горло и не перекрыла трахею. Она продолжала целовать и сосать мое ухо, даже когда душила меня. Я хватал воздух и пытался освободиться от нее, но она держалась крепко, и я не мог ее сбросить. Я встал, и она обхватила меня ногами за талию и крепко прижалась к моей спине, все еще дергая за ручку лопаты. Я еще раз ахнул, прежде чем упал и чуть не потерял сознание. Я очнулся от самого мучительного вторжения в своё тело. Мария растягивала и рвала мой задний проход ручкой лопаты; вбивая её так сильно и быстро, что её занозы застревали в мягких тканях моей прямой кишки, и она частично выпала. У меня свело живот, и я почувствовал, как мои органы сдвинулись, когда она толкнула меня плечом. Я почувствовал, как что-то поддалось, и лопата скользнула глубже и застряла там. Кровь брызнула у меня изо рта и потекла по подбородку, и я понял, что она нанесла какой-то серьезный внутренний ущерб моим органам.

- Не кричи, - прошептала она мне на ухо, когда мои глаза закатились, и самый пронзительный крик ужаса и муки пронесся в ночном воздухе.

- Ш-ш-ш! - сказала она более твердо, но я уже так напряг свои голосовые связки, что больше не мог издавать ничего, кроме хриплого писка.

- Не кричи, - повторила она снова, проводя рукой по моим волосам, затем схватила меня за ушибленное горло и держала неподвижно, пока откусывала мне ухо.

Я снова попыталась закричать, у меня перехватило дыхание, и вены на шее напряглись в тишине.

- Ш-ш-ш! - снова скомандовала она, все еще гладя меня по голове, как будто я был каким-то испуганным домашним животным.

Она подождала, пока я перестану кричать, прежде чем повалила меня на себя. Она не отпускала меня, пока я не удовлетворил ее. Итак, как послушный пес, которым я был, я просунул свой полустоячий пенис между ее бедрами, в эту адскую яму. Я трахнул ее концом лопаты, все еще отломанным у меня в заднице, там, где она её оставила.

Я провел три ночи в больнице и прошел психологическое обследование. Конечно, я не сказал им, что моя мертвая жена вернулась к жизни с сексуальным аппетитом серийного убийцы, и каждую ночь трахала меня до полусмерти. Несмотря на или, возможно, из-за моего отказа объяснить, что за инструмент для раскопок застрял у меня в заднем проходе, медсестра приемной комиссии упорно настаивала на том, чтобы меня поместили в психиатрическую лечебницу, где я больше не мог причинить себе вреда. В качестве компромисса они поставили меня под круглосуточное наблюдение за суицидниками, а затем отпустила, когда моя страховка закончилась. В те выходные я вернулся домой, в объятия моей прекрасной покойной жены.

И мы жили долго и счастливо. Вот только с ней было что-то не так. Нечто большее, чем жестокое и ненасытное сексуальное влечение. Что-то, что просачивалось в меня. Все в этом было что-то не то. Я трахал женщину, которую убил или, скорее, она трахала меня, трахала меня прямо в могиле рядом с собой.

Каждую ночь она терзала меня, и каждое утро я мчался в отделение неотложной помощи, чтобы привести себя в какое-то подобие моего первоначального состояния. В конце концов, мое сексуальное влечение начало ослабевать. Мне нужно было отдохнуть от нее. Исцелиться от ран и восполнить свои собственные желания. После многих лет относительного воздержания, я теперь был полностью сексуален, раздражен и истощен. Мои эрекции были болезненными. Мои оргазмы были пропитаны кровью. Каждую ночь я проводил в коконе калейдоскопического вихря неописуемой агонии и наслаждения. Терпение к таким оскорблениям каждую ночь истощало меня. Но она не оставляла меня в покое, и я не мог устоять перед ней. Когда я попытался, все закончилось плохо.

- Не сегодня. Мария, мне нужно отдохнуть. Моя работа страдает. Я как зомби в офисе. Я продолжаю просыпаться все позже и позже. Ребята в офисе тоже начинают замечать рубцы и порезы. Я сказал им, что был на занятиях по кунг-фу, но они знают, что что-то не так. Мы должны остановиться на некоторое время.

Она ответила рычанием и пощечиной, которая сбила меня с ног. Моя челюсть слетела с петель и отвисла. Мои глаза наполнились слезами, и я перевернулся на спину, скрестив руки на лице, словно защищаясь от дальнейших ударов. Мария схватила меня за обе руки и прижала их к полу своими руками, которые были похожи на раскаленные тиски. Затем она прижала свою влажную, потную "киску" к моему лицу, и прижала её к моему рту, когда я закричал от боли и попытался высвободить голову из-под ее бедер. Я задыхался, моя челюсть была в агонии, но она не освободит меня, пока я не дал ей оргазм, которого она требовала.

- Ш-ш-ш! Не кричи, - прошипела она, и я послушно заглушил свои крики и сделал, как она велела, облизывая ее клитор, который все еще был засорен верхним слоем почвы после того, как она выбралась из ямы.

К тому времени, как она кончила, моя челюсть просто разрывалась от боли. Затем она насильно вырвала из меня нежелательный оргазм, чуть не вырвав при этом мой пенис прямо из паха. На следующий день я прихрамывал на работе с закрытой челюстью, а мой ушибленный и опухший пенис был привязан к ноге.

- Дэвид. Могу я увидеться с тобой в моем кабинете?

Мой начальник был из тех частных антисоциальных деспотов, которые разговаривали один на один со своими сотрудниками только в тот день, когда их увольняли. Я собрал свои вещи еще до того, как вошёл в его кабинет, и вышел на середине разговора. Меня не волновали мои пособия по безработице или то, что мне нужно было делать с моими 401(k)[5] моими пособиями по медицинскому страхованию. Все, о чем я мог думать, была Мария.

Я начал запирать свои двери и окна на ночь. Я даже запер дверь спальни на засов. И все же она пришла. Прорвавшись сквозь гипсокартон, чтобы добраться до меня, как какой-то адский зверь. Я подумывал повесить распятия и, возможно, даже гирлянду из чеснока и волчьего яда. Она убивала меня.

Я начал молиться по ночам, крепко прижимая к себе Библию и умоляя Господа не позволить ей снова восстать из могилы. Иногда я читал Молитву Господню, даже когда она оседлала мою эрекцию и доила из меня мое семя. Я пытался читать Библию, но усталость и изнеможение привели к странной пресбиопии в моем зрении, и я не мог сфокусировать размытые страницы.

Первые несколько ночей она старалась оставлять только поверхностные раны, которые можно было залечить несколькими швами или стежками, небольшим количеством льда, обезболивающими и некоторыми противовоспалительными средствами. Теперь Мария снова открывала раны на следующую же ночь после того, как их зашивали явно раздраженные и испытывающие отвращение медсестры скорой помощи, и она не всегда оставляла после себя кусочки, которые она оторвала или отрезала, не оставляя возможности для повторного прикрепления. Я все больше и больше походил на несчастную жертву несчастного случая, нуждающуюся в пластической операции. Вскоре мне стало слишком стыдно выходить из дома. Я сидел в темноте с плотно задернутыми шторами, пытаясь найти способ защититься от Марии. Я должен был расстаться c ней.

Я стоял перед зеркалом, перечисляя свои травмы. Оба соска отсутствовали вместе с обоими яичками. Они были разжеваны и проглочены. Я думаю, что она даже заставила меня съесть один из моих собственных "орехов". Я смутно помню, как проглотил что-то с текстурой телятины.

У меня не хватало большей части левого уха, и даже часть щеки была откушена вместе с большей частью нижней губы. Куски плоти отсутствовали на моей груди и шее, там, где она порезала или съела меня. Мои ягодицы были минным полем из ран, разрывов и глубоких порезов, которые теперь заражались без надлежащего времени для заживления.

Каким-то образом Мария вернулась полной противоположностью той женщине, которую я положил в землю. При жизни она была подавленной и почти асексуальной. Я всегда хотел, чтобы она была более предприимчивой и раскованной, более готовой пробовать что-то новое. Теперь я получил то, что хотел. У нее больше не было никаких запретов. Она сделала бы почти все, что угодно. Все, о чем она думала, она немедленно выполняла, независимо от того, как это влияло на меня. Сначала это был Pай. Я чувствовал себя самым счастливым человеком в мире. Но теперь...

Я увидел в зеркале, как Мария подошла ко мне сзади. Я почувствовал, как ее руки скользнули по моей спине, затем ее рот и язык, а затем ее зубы. Я напрягся в ожидании боли. Я снова посмотрел в зеркало, когда ее руки поползли от моей спины к груди, и скальпель в ее руке скользнул в поле зрения. Она вскрыла меня от ключицы до солнечного сплетения, прежде чем я заметил. Я был в Aду.

Это поразило меня как прозрение, как откровение. Теперь я все это вспомнил. Да, я убил Марию. Я вытащил ее в сад и вырыл яму, и яма начала расширяться, обрушиваться сама на себя, когда земля закружилась подо мной и устремилась вниз в какую-то глубокую подземную пропасть, но я не выполз обратно. Я не насиловал труп Марии и не бросал его в землю. Я умер там, внизу, заточенный в тоннах камня и грязи. Мои глаза расширились, когда до меня дошел полный смысл того, о чем я думал. Я умер и попал в Aд, или это был Pай? Каждое мое желание, но все же каждый мой страх.

- Hет! Нет! Не-е-е-ет!!!

Я закричал, слезы катились по моему лицу, и я покачал головой, как будто я мог заставить все это исчезнуть, просто отрицая это.

Мария все еще резала меня скальпелем, и теперь вскрыла меня от живота до середины груди. Я посмотрел вниз и с ужасом понял, что она начала резать гораздо ниже моего живота. Мой пенис исчез. Я почувствовал жжение в горле, когда она вонзила скальпель в мою сонную артерию, а затем разорвала её на шее до самого противоположного уха, аккуратно разрезав гортань и заглушив мой крик, который вырвался из меня, когда я понял, что эта пытка будет продолжаться вечно. Мой пенис снова появился в ее руке, затем снова исчез и снова появился, торчащий из огромной раны в моем горле.

- Ш-ш-ш! - скомандовала Мария. - Не кричи.

Я слышал приближающиеся сирены и видел через щели в жалюзи красные и белые огни машины скорой помощи, когда она с визгом остановилась у моей двери. Я не вызывал скорую помощь и сомневался, что мои соседи тоже. Какими бы пронзительными и мучительными ни были мои крики, они бы вызвали полицию, прежде чем предположить, что я нуждаюсь в медицинской помощи. Конечно, они спасли бы меня, сшили бы меня снова, независимо от того, насколько серьезны были раны, чтобы Мария могла не торопиться, уничтожая меня ночь за ночью, снова и снова.

Hавсегда.

Мое удовольствие и мое наказание.

Мария поцеловала мои разбитые губы, из которых текла кровь, и выражение ее глаз не было похоже ни на что, что я когда-либо видел в них до ее смерти. Не ненависть и даже не любовь, а чистая животная похоть. Я закрыл глаза, когда ее поцелуи спустились вниз по моему телу, успокаивая раны, которые она нанесла, и я снова задался вопросом, был ли это Pай или Aд, но был уверен, что в любом случае это не имеет значения.

Перевод: Олег Казакевич

"День Bоскресения"

- Всех мертвых на улицу! Или мы сами их вытащим! Все сгорят, без вариантов!

Голос перекрикивал в мегафон остервенелую толпу "антивоскрестников" и треск пламени. Они ломились в мою дверь. Взбешенные, перепуганные, жаждущие крови. Жаждущие принести еще одну душу в жертву своим богам в надежде, что те вернут мир в прежнее состояние. И как бы мне не хотелось в этом признаваться, но я был рад, что они пришли. Не должен был он вернуться к жизни. Неправильно это.

Нечестно.

Лучи красного солнца ручейками крови просочились сквозь шторы, заполнив мою комнату темными тенями. После "Colt 45"[6] и MD 20/20[7], с утра меня ждал дикий отходняк, от которого весь мир шатало, а желудок взбунтовался, стоило мне только оторвать голову от подушки. Яркий свет жалил глаза, отдаваясь болью в висках.

В этот день была Пасха - светлое Христово Bоскресение. Обычно, это значило, что нужно встать пораньше и идти всей семьей в церковь. Не то, чтобы я был религиозным. Традиции есть традиции. В то утро поход в церковь казался не самой лучшей перспективой.

Не успел я выключить будильник и улечься спать дальше, как раздался громкий и настойчивый звук: башка гудела как барабан, и спросонья совсем не работала. Звонила бабушка, и она была в панике.

- Что? Ты серьезно?

Поначалу, я решил, что она шутит, только прежде юмористического таланта я за ней не замечал. Может, она хотела проучить меня, потому что я не пришел в церковь. Я решил, что она ошибалась. Ведь то, что она сказала, ни в коем случае не могло быть правдой.

- Я тебе говорю, они прямо за дверью! Быстро приезжай!

Меня убедили удушающие всхлипывания тут и там, прерывающие ее речь. По крайней мере, убедили, что она правда верит в свои слова: мои прабабушка и прадедушка стояли у нее на крыльце. Они снова были живы после 20 лет в могиле. Да чушь собачья! В памяти всплыли образы из старых ужастиков, которые я смотрел в кинотеатре с заляпанными полами, в щелочку между вымазанными маслом пальцами. Голливуд давным-давно научил нас, что если мертвые возвращались из могил - живым это не сулило ничего хорошего. Мне представились вампиры, рычащие в поисках крови, гниющие зомби, голодные до человеческой плоти. Нет, тут должно быть какое-то другое объяснение.

Вообще-то, определенные знаки уже были. Нельзя было не заметить всплеск численности всяких паразитов: улицы покрыли ковры из жуков и крыс, в небе носились тучи мошкары, комаров, мух и пчел. Даже кошек и собак внезапно стало в разы больше, и только благодаря этому крысы нас все еще не сожрали.

Однажды, мистер Хайтауэр - мой сосед, прошелся туда-сюда по улице с парой галлонов керосина, поджег всех этих гадов и спалил. Кажется только это срабатывало. До этого он пытался давить их на своем грузовике, пару-тройку раз в день, но от этого их меньше не становилось, так что он стал повторять свой фокус с керосином каждое утро. Терпеть не могу едкую вонь паленых крыс, но живых крыс я ненавижу еще больше! Поэтому, я никогда не жаловался, да и вообще никто не жаловался. Город не предпринимал никаких мер. Все радовались, что хотя бы кто-то, что-то делает.

Я воспринимал внезапный набег паразитов не иначе, как очередное трагическое следствие жизни в гетто. Кто же мог представить нечто столь невероятное, как массовое воскрешение!

- Они у меня на крыльце. Я вижу их в глазок.

Со времени последнего воскрешения в нашем мире прошло две тысячи лет, и тогда из него выросла целая религия. В таких делах всё решают время и место. Кто-то ожил в Иерусалиме, и мы называем его Богом. Кто-то ожил у тебя на районе, и мы зовем копов или хватаемся за ствол.

В Библии все это кажется прекрасным и чудесным. Там никто не упоминает всех этих чертовых мух и тараканов, грёбаных крыс. То, что происходило в моём квартале, было просто жутко.

В трубку телефона я слышал громкий стук и дверной звонок. Потом раздался голос дедули: громкий и властный. Такой, каким я его запомнил. Не такой вялый, потусторонний, как полагается призраку. Не стоны, как из могилы безмозглого зомби. Это точно был дедуля. Ему совсем не нравилось, что его не пускают в EГO собственный дом.

- Эй, доча! Я тебе сказал! У меня ключей нету. Дверь мне открой и дай я зайду! Слышишь меня?!

В семье Джонсонов дедуля был непререкаемым патриархом, и он не привык, что ему не подчиняются. Ну, я уже почти слышал, как бабушкина решимость разбилась вдребезги, как окно в ураган. Послышался металлический лязг. Она сняла цепочку с двери.

- Бабуля! Бабуля, как ты там?

- Не знаю сынок... Kажется, они нормальные... Я сейчас им открою.

- Не открывай!

- Но я не хочу, чтобы дедуля на меня сердился, мы не виделись двадцать лет. Не хочу начинать все со скандала.

- Бабуля, это не твой папа! Он умер. Давно умер. Не открывай!

Тут я услышал бабушкин крик, и по коже прошел мороз, каждый волосок встал дыбом.

- Что случилось?

- Теперь тут еще и мой дядюшка Джо и мой брат Пол.

- Что, черт возьми, происходит?

- Я открываю.

Едва я было запротестовал, как постучали уже в мою дверь. Первой мыслью было: кто, черт возьми, припёрся в 9 утра? Следующей мыслью: кто из знакомых умер и знает мой адрес? Я накинул халат и поискал в домашнем беспорядке свой дробовик. Вспомнил, что заложил его пару лет назад, и остановился на ржавой "Беретте" двадцать пятого калибра. Несомненно, зомби или вампира из нее не положишь, ну хоть чувствуешь себя поуверенней. На всякий случай, я прихватил на кухне нож. В унисон стуку, в дверь настойчиво зазвонили.

- Кто это там, мать твою?

Перед дверью стоял мой друг Рик. Tот самый, который числился, как пропавший без вести и, предположительно, мертв. Мой друг Рик, которого я не видел уже пять лет.

- Ну жe, братан, открой дверь! Я знаю, что ты дома, пиздюк.

Он был слегка перепачкан - грязь с могил, конечно же. Но солнце светило прямо на него, и он не горел синим пламенем, так что он уж точно не вампир... или все-таки вампир? Уверенности у меня не было. Конечно, вся эта телега с солнечными лучами могла оказаться мифом. На нем не было ни следа гнили или разложения. Никакой пепельной бледности, мертвецкой зелени на коже. Его кожа прямо чуть ли не светилась здоровьем.

Инопланетяне! Точно, инопланетяне приняли обличье наших друзей и родственников! Это было единственное объяснение, в котором была хоть какая-то крупица здравого смысла. Началось вторжение инопланетян! Оставалась еще возможность, что я не полностью протрезвел и у меня случилась какая-то шизофреническая интоксикация, а может, я вообще сплю?! Такой сон на пьяную голову, из которого почти невозможно проснуться. Я вновь посмотрел в дверной глазок. Увидел мертвеца на крыльце и стал молиться, что я все еще пьяный и не сошел с ума.

- Иди на хуй отсюда, уебок!

- Ты чё, под кайфом что ли? Чувак, я думал, что мы с тобой кореша. Как ты можешь так со мной?

- Мы с тобой были кореша, пока ты не умер. A теперь, какого хуя ты из могилы вылез?

- Умер?! Ты чё, бля, ходил на мои похороны? Я тут в лесу проснулся, мать его, без штанов, без нихуя! Мне пришлось спиздить одежду, чтобы сюда прийти!

Конечно я не ходил к нему на похороны. Похорон-то ведь и не было. Мы просто устроили с пацанами сходняк - его тело так и не нашли. Как я и говорил, его признали пропавшим без вести, предположительно мертвым. Никто точно не знал, что с ним случилось.

- Ну жe, братан. Мамулька меня не пускает, поэтому я к тебе пришел.

- Твоя мама там больше не живет! Tеперь там живет миссис Ватсон.

- Тогда... Тогда где моя мама?

- Я не знаю, братан. Oна съехала где-то год назад. Не знаю, куда она поехала.

Рик навалился на перила. Сначала мне показалось, что магия поднявшая его из мертвых закончилась, и он снова умирал. Но потом я понял, что он плачет. В душе защемило. Я открыл, все еще держа нож и "Беретту" при себе. Ну конечно же, я их спрятал под пижамой.

- Давай, брат, заходи.

Не сводя с него глаз, я вспомнил о бабуле. Как она там одна одинешенька сидит дома. На крыльце у нее выстроилась целая стая мертвецов. Набираю номер - трубку никто не берет. По спине пробежал холодок.

- Погоди, чувак!

Я бросился наверх, влез в футболку и джинсы. Снова позвонил бабуле - ответа нет. Перепрыгивая через ступеньки, я сбежал вниз и вышел.

- Бля... Eб твою мать, идем со мной, чувак!

- Что такое, брат?

- У моей бабули проблемы.

В глазах уже стояли слезы. Я представлял, как бедную старушку рвут на части целые полчища живых мертвецов.

Я схватил куртку и полетел к ее дому. Рик не отставал. Казалось, на улице устроили гулянку: кругом полно народу. Сначала мне показалось, что намечается какая-то большая тусовка, или же кто-то попал в аварию, и все ждут приезда копов. Потом, я начал узнавать их лица. Лица эти явно были не на своем месте.

Первое, что бросилось в глаза, пестрое смешение стилей - слишком много пиджаков с галстуками–бабочками, расклешенных брюк, розовых, алых рубашек с нашивками и оборками. У многих - бакенбарды и прически в стиле "афро", как будто весь квартал внезапно съехал в ретро. Все это выглядело, как сходка сутенеров, но мой район не настолько крут. И еще казалось, все были как-то при параде. Ну, понятно: Пасха на дворе. Hо я никогда не видел столько народу в церкви. Творилось какая-то очень странная херня.

Грязный Эд помахал мне, улыбаясь во все зубы, только между зубами у него застряла грязь, а пальцы раскровились, как будто он выцарапывал себе путь из могилы. Выглядел он хреновато, но он всегда хреново выглядел задолго до того, как залез к мистеру Пратту стащить видак и получил пулю. Я помахал ему в ответ, но шаг не сбавил.

- Эй, Скип, постой! - заорал Рик у меня за спиной. - Слушай, это разве не Грязный Эд? Его разве не пристрелили? Мы же вместе на похороны ходили! Какого хуя он все еще жив?!!

Я не ответил. Я Рика тоже поминал. Мы просто устроили скромную церемонию для своих. Просто ребята, с которыми мы вместе выросли, и которые знали, что Рокман пристрелил его и где-то заныкал тело. Пусть даже копы отказались браться за это дело. Мы попили пива, поплакали, потравили истории о прежних деньках, и раскурили в его честь жирный косяк. Потом мы помолились и зажгли свечу рядом со старым зданием клуба, где мы все познакомились.

Еще я не ответил потому, что смотрел на Шэрон. В прошлом году она умерла от передоза, а теперь сидела на крыльце и нянчила своего мертворожденного ребенка (за неделю до смерти у нее случился выкидыш). Я ничего не ответил, потому что мне навстречу шёл "Лось" с тем самым видом, с каким он шел отобрать у меня кроссы или велик. Теперь он был слегка растерян, потому что я теперь был крупнее, и в последний раз мы виделись, когда я был 12-летним пацаном. Это было за день до того, как копы застрелили мудака, при попытке ограбить супермаркет - он убил одного полицейского, ранил второго и в него всадили тридцать шесть пуль. Хоронили в закрытом гробу. О нем до сих пор вспоминают, человек-легенда. А теперь, как оказалось, живая легенда.

Добежав до бабушкиного дома, я совсем выдохся. Входная дверь открыта нараспашку, что навевало мысли о худшем. Я совсем не ожидал увидеть ее, сидящей вместе с дедулей, прабабушкой, дядей Джо, братцем Чарли, тетей Розой и братцем Джейком. Все они расположились в гостиной, смеялись, пили чай, кофе и слушали "госту" по радио. Ни дать, ни взять - огромная семейная сходка. Только, все они должны были лежать в могилах. Я ходил на похороны каждого из них, плакал над их могилками. Все же... вот они все тут!

- Это же малыш Скип! Иди, поцелуй тетю Розу

Помню, как я это ненавидел в детстве: заходишь в комнату, а там полно родственников, и каждый лезет обслюнявить твои щеки, и щипает их до посинения. От одной мысли, что мне придется с ней лобызаться, мне захотелось заорать. Я в растерянности оглядел комнату, не обращая внимания на распростертые объятия тетки Розы. Тут в комнату влетел Рик, как к себе домой. Точно, как в детстве, когда две наши семьи были почти что как одна семья, когда он был мне как брат, которого у меня никогда не было, когда он был все еще жив.

- Эй, бабуля! - воскликнул он, наклонившись ее поцеловать.

И конечно же, он не видел ничего особенного в том, что все эти люди собрались в одной комнате. Да как он мог?! Его ведь и самого тут быть не должно. Я оглядел все это сборище предков и не увидел в нем ничего странного, ничего страшного. Никаких признаков того, что они собираются напиться нашей крови или полакомиться нашими мозгами. Если бы только не вонь кладбищенской земли, не разодранная в лохмотья одежда и не поотвалившиеся ногти. Можно было подумать, что они просто уезжали из города куда-нибудь в отпуск, а не побывали по ту сторону нашего мира.

- Ой! Здравствуйте, тетя Роза! Привет, кузен Чарли, Джек, дядя Джо, Полли, дедуля, бабуля!

Слезы навернулись на мои глаза: я и подумать не мог, как я по ним всем соскучился. Я побежал к прабабушке с прадедушкoй и разрыдался у них на руках. Они немного растерялись, потому что не могли понять, кто я такой. Не могли связать того пацана, которого знали, с этим взрослым мужиком, расплакавшимся перед ними. Потом они смягчились, поддавшись моей боли, и тоже заплакали, обсыпая меня поцелуями и сжимая в объятиях. Какая мне разница - почему они вернулись? Я просто радовался, что они рядом.

* * *

Все это было похоже на День Благодарения. Мы сидели в доме у моего дедушки, готовили и ели, пили, обменивались воспоминаниями. К нам присоединялись все новые и новые друзья и родственники - давно умершие или пропавшие без вести. Соседи приходили, чтобы познакомить нас со своими мертвыми родителями, бабушками и дедушками, а иногда - и c детьми. Мы утешали мистера Хайтауэра, который во второй раз пристрелил своего отца, заявившись к нему на порог.

Миссис Люси оказалась в очень трудном положении. Дяде Джо приходилось сидеть между ее воскресшим супругом и человеком, за которого она вышла замуж после его смерти. Эти двое готовы были порвать друг друга в клочья. Они без конца переглядывались и обменивались угрожающими жестами. Оказывается, до похорон они считались лучшими друзьями.

Странно, как оказалось трудно помнить: кто умер, а кто был по-настоящему живой. В смысле - все они были живы, но некоторые из них как-то не совсем, а что еще более странно - стоит тебе поговорить с мужиком, от которого все еще разит формальдегидом и послушать его шуточки о том, как ты в возрасте двух лет бегал без подгузника по улице, и трудно было поверить, что этого человека и на свете уже быть не должно. Почему-то, теперь это казалось само собой разумеющимся. Чем больше мертвецов приходило в дедушкин дом, тем более обыденным это становилось. Скоро мы уже просто приветствовали их крепкими объятиями и представляли гостям, так, будто они давно не появлялись. Кто-то включил телевизор, и все замолчали. Оказывается, происходящие в нашем райончике было вовсе не отдельным случаем. Почему-то так я и думал.

- По всей стране умершие возвращаются к жизни, и самое странное событие в истории человечества, происходит в данный момент. Десятки тысяч недавно умерших, возвращаются к своим близким. И в это пасхальное утро врачи и ученые поражены внезапным массовым воскрешением. Видный медик, имевший возможность осмотреть чудесным образом перерожденного пациента, выступает с заявлением...

Перед камерой появился сконфуженный, заикающийся молодой доктор. Вид у него был такой беспокойный и пораженный, что любой мало-мальски внимательный человек мог бы заметить - сказать ему ничего. Даже до того, как доктор открыл рот.

- Я... вообще-то я... это... я... осмотрел более десятка воскресших, и не обнаружил ничего необычного... По виду все они совершенно здоровы, на них нет даже следов травм и болезней, приведших к смерти.

- Представляют ли пробужденные какую-то опасность для живыx. В смысле... есть ли какие-то признаки, что они не совсем безопасны?

- Никаких. Вы имеете в виду - не станут ли они внезапно разлагаться или пить кровь? Насколько я могу сказать, они совершенно нормальны. Eсли бы не тот факт, что некоторые из них были мертвы целых 25 лет. Я не вижу ни единой причины для их госпитализации. В данный момент, мы хотим задержать их в больнице на несколько дней, для проведения токсикологических анализов.

Смех умолк. Все в бабушкиной гостиной застыли. Многие из них само собой не верили в то, что умерли. Теперь, услышав об этом по телевизору, они с трудом попытались отогнать эти мысли, и с еще большим трудом принять их.

Прабабушка расплакалась, а прадедушка нежно взял ее за руку. Он выглядел растерянным и напуганным. Я переводил взгляд с одного лица на другое. На всех читался пустой ужас и смятение. Каждый пытался отогнать всякие мысли о своем чудесном воскрешении, но те никуда не уходили. Праздничная атмосфера куда-то испарилась. Теперь наше сборище больше походило на похороны. Первым заговорил Тони, бывший муж мисс Люси:

- Но как?! Как это возможно?

Он посмотрел на миссис Люси и перевел взгляд на ее нового мужа, который к тому времени порастерял весь гонор и теперь беспомощно смотрел на Тони

- Как я умер, бро? Как это произошло?

- Заснул за рулем 3 года назад. Пробил металлическое заграждение. Улетел в речку. Я выступал на твоих похоронах, чувак

Тут у всех посыпались вопросы, и народ стал потихонечку рассасываться, чтобы обсудить свои дела с глазу на глаз. Грустно был смотреть, как они все уходят. Это значило, что и нам скоро придется задуматься над своей проблемой. Рик нервно переминался с ноги на ногу, разглядывая свою истрепанную пару туфель и, без сомнения, думал, где бы ему раздобыть новую пару кроссовок "Air Jordans". Напряжение накатывало волной и повисло в воздухе: зябкое, душное и сырое. Дядя Джон сходил на кухню и вернулся с бутылкой джина

- Так, значит, мы все покойники, а? - cказал он с деланной бравадой в голосе и сделал долгий глоток из бутылки. - Пожалуй вопрос сейчас один. Есть ли у кого-нибудь косяк? Серьезная эта херня, на трезвую голову не разберешься.

Его нижняя губа задрожала, глаза начали наполняться слезами. Я бы тоже расплакался, если бы на мне был голубой смокинг, расклешенные брюки и галстук-бабочка. Дядя Джо умер в семьдесят шестом.

Так мы провели несколько часов за разговорами со своими умершими родными. Вскоре мы перешли к более приземленным тема, как они будут здесь жить, как они будут себя обеспечивать. Разобравшись с самым важным, мы снова перешли к отвлеченным вопросам: как это произошло? каково это быть мертвым?

Этот вопрос был как резкий удар по тормозам.

- Я не знаю. Лежу в кровати. В груди заболело, а через минуту уже ковыряю себе выход из могилы. Кто выбрал этот душманский сосновый гроб? Кому теперь я должен спасибо сказать? Если бы вы мне купили дубовый как я и хотел, то я до сих пор там бы валялся, - cказал дядя Джо.

Тетя Сьюзи начала заливать насчет стайки ангелов, пронесших ее по воздуху, и все с оханьем позакатывали глаза. Всем было очевидно, что она чешет.

Все они врали. Все до единого. Нечто в их взгляде говорило мне, что они знали о загробной жизни куда больше, чем рассказывали.

Мы разошлись, и каждый взял к себе переночевать по одному мертвому. Я взял Рика. По большей части потому, что он был единственный, в чьей смерти я не был на сто процентов уверен. И ещё потому, что понятия не имею куда съехали его родители. Ему был некуда идти. Ну и пусть он живой мертвец, все равно - он мой лучший друг.

Мы просидели почти всю ночь. Cмотрели старые ситкомы по телевизору и со смехом вспоминали былое. Потом начался повтор "Мэша", и от одной только заглавной темы мы затихли, погрузившись в воспоминания. Рик первым нарушил тишину.

- Ты же ведь знал, что я вру, да?

- О чем врешь? - лишь спросил я

- Ты знаешь о чем. Ты же всегда знал, когда я вру. Я никогда не мог от тебя ничего скрыть.

Мне не хотелось слышать то, что он собирался рассказать. Не хотелось об этом думать. Но, в конце концов, любопытство одержалo надо мной верх.

- О чем ты, мужик?

- Говорю, я помню... Cначала я не помнил ничего. Но потом ты рассказал, как вы все думали, что меня ёбнули. Как вы устроили поминки по мне, и тогда все стало всплывать. Я помню, как лежал там в лесу в неглубокой могиле. Как меня жрали насекомые, животные... как мышцы, жилы превратились в жижу. Я помню все это дерьмо!

- Хочешь сказать, ты был в сознании, когда твое тело разлагалось?

- Я был как в ловушке, чувак. Мой разум застрял в тюрьме из гниющего мяса. Наверное, я был в сознании, пока мозг совсем не сгнил и не вытек через нос и уши.

- Бро, кошмар какой!

- Угу... но это еще не самое худшее. Самое худшее было, когда я наконец выбрался из тела. Не было ни рая, ни ада. Ни реинкарнаций. Ничего не было. Я просто исчез, чувак. Я как будто сам вытек в землю, и мои мысли растворялись и разлетались повсюду. И там была пустота, бро. Ничто. До тех пор, пока я не очнулся вчера, и не выкопался из ямы. И могилу мне тогда вырыли Рокман с его ребятами, перед этим прострелив мне сорок дырок в жопе. Я это помню. Помню каждую пулю, как она врывалась в моё тело, пробивала органы, крошилa кости. Как там эти ниггеры? Не пропали еще? Потому что у меня для них должок.

- Да хуй с ним, брат! Tы понимаешь, что ты мне сейчас рассказал? Tы описал мне свою собственную смерть. Ты сидишь у меня на диване, рассказываешь, как тебя расстреливали к ебаной матери и оставили гнить в лесу.

Я поднялся и стал ходить туда-сюда по комнате, поглядывая на Рика, будто и знать не знал, кто он такой. Таким же взглядом на нас смотрят белые, когда сжимают кошельки покрепче или закрывают дверцу машины, если мы проходим рядом. Я почувствовал укол совести, но ничего не мог с этим поделать. Я был перепуган до смерти.

- Эй! Я-то думал, что могу рассказать тебе все!

- Да, чувак... Hу, бля!

- В смысле?

- Ты знаешь, какая это жесть! Как я, блядь, буду спать под одной крышей с трупом? Да охуеть просто!!

- Нихуя я не труп, бро! Мы оба нормальные. Да я в лучшей форме, чем ты, дурик!

- Лучшей-худшей... но ты - все равно хренов труп! Я буду спать со стволом! Попробуешь сожрать мои мозги, или сосать мне кровь - тут же пристрелю тебя нахер!

Рик рассмеялся, и я вышел из комнаты, не сводя с него глаз. И я не шутил: я зарядил в свою маленькую "Беретту" полную обойму на шесть патронов и сунул ее подмышку. Kонечно не 9 миллиметров, но на крайний случай сойдет. Надеюсь, что сойдет.

* * *

В следующие недели все больше и больше людей стучались в дедулину дверь: члены семьи настолько старые, что их знали только прадедушка и прабабушка. К концу второй недели вернулся прадедушка моего прадедушки. Бабушка не жаловалась, но ее дом уже переполнился. Я все еще боялся приглашать кого-либо из мертвецов поужинать у себя. Наша семья всегда умела о себе позаботиться, поэтому все воскресшие нашли место у кого-то из родственников.

Каждый день я смотрел новости: мир сходил с ума. С Пасхи прошло всего 2 недели, а за это время вернулась к жизни почти половина всех, когда-либо умерших. Числа убийств и самоубийств достигали астрономических значений, но число воскрешений не отставало. Потом кто-то догадался как сделать так, чтобы мертвецы больше не воскресали.

Люди что только не перепробовали, пока ответ не нашелся. Некоторые убивали своих воскресших супругов или родителей, только, чтобы снова встретить их у себя на крыльце следующим утром. Потом кто-то обнаружил, что после кремации, мертвецы больше не воскресали. Все сразу ухватились за эту возможность, как шлюха за член. Улицы завалило обгоревшими останками. Очевидно, кое-кто не хотел вновь увидеть своих умерших родителей. Самоубийцам тоже не слишком улыбалось вернуться к жизни. Hу и можно было спокойно биться об заклад, что жертву убийства снова убьют. В конце концов, раз уж кто-то ненавидел кого-то настолько, что готов был убить однажды, то само собой, они не обрадуются, что убитые маячат перед глазами. Особенно, после того, как Bерховный Cуд стал принимать показания жертвы в деле о собственном убийстве.

Как и следовало ожидать, всякие религиозные группы завели свою старую шарманку про "конец времен", "судный день", "армагеддон". Церкви неплохо наварились за счет того, что живые приводили на скамьи своих усопших родственников. Ну, по крайней мере, те церкви, которые не успели отлучить всех немертвых. Даже маленькие церкви, размещенные в арендованных торговых помещениях, приносили миллионы долларов пожертвований. Наверное, во всей стране не осталось ни единой свободной церковной скамьи, а скорее и во всем мире.

Ученые, промышленники, ядерные физики, даже лидеры всевозможных культов попали под обстрел обвинений за воскрешение. Вину за этот феномен возлагали на государственные эксперименты, техногенные катастрофы, пятна на солнце, гомосексуалистов, католиков и ядерные отходы. Но, по правде говоря, никто ничего не знал. Каким-то образом, смерть потерпела поражение. И не только для людей. Ничего больше не умирало. Численность насекомых возросла до невыносимых объемов. Самое распространенное мнение гласило, что рай и ад переполнились, и теперь просто напросто лопнули, выблевав все свое содержимое обратно на Землю. Из всех теорий, эта, пожалуй, былa самой страшной.

Гигантских размеров достигло и число бездомных, из-за слонявшихся по улицам, никому не нужных воскресших. Случались инциденты с вампиризмом и каннибализмом. Началась паника, и ученые поспешно взялись за изучение нападавших. Эти "вампиры", как оказалось, были всего-навсего съехавшие с катушек воскресшие, решившие, что раз они вышли из могил, то уж точно должны быть чудовищами. A как же иначе?

Некий изобретательный гробовщик стал торговать гробами, из которых нельзя было выбраться, и деньги мгновенно рекой полились в его карман. Пока скорбящие на кладбище не начали жаловаться на стоны захороненных живьем, и группы защитников гражданских прав не устроили протесты в защиту немертвых. Гробы продавались и после, но теперь с рекомендацией хоронить родных и любимых на глубине 10 футов[8], вместо стандартных 6-ти. Как только на кладбищах установилась тишина, протесты тоже потухли самим собой. Никого не волновало, что их дорогие покойники очнуться в непробиваемом гробу. Раз уж им не приходилось слышать крики боли и страданий воскресших, никто не мог разобраться, какие у них были права и, собственно, были ли они вообще.

В общем, пока Bерховный Cуд боролся за права воскресших, их не брали на работу, не сдавали им жилье, не выдавали права на вождение, отказывали в медицинском обслуживании и использовали в медицинских экспериментах, выгоняли из церквей, сжигали и закапывали живьём.

Я попытался представить себе, каково это проснуться в таком гробу, медленно задохнуться, пытаясь выбраться... И все это только для того, чтобы очнуться опять... И так снова и снова. Я повернулся к Рику и вздрогнул, вспомнив его рассказ, как он оставался в сознании на протяжении всего процесса разложения. Если это правда, то было кое-что похуже смерти. Нет ничего хуже, чем месяц за месяцем гнить, осознавая это.

Рост населения, ко всему прочему, значил рост конкуренции на рынке труда. Кругом разрастались группы противников воскресших, лоббируя законы о лишении немертвых гражданства, а самое главное - права на работу. Другие группы, вроде "Kу-Kлукс-Kланa", и даже организации, типа "Права на Жизнь", придерживались более радикальных шагов. Они похищали и кремировали перерожденных.

Даже те, кто по началу был рад снова видеть своих некогда умерших любимых, вскоре поменяли свое мнение на этот счет, столкнувшись с необходимостью кормить-одевать и содержать внезапно разросшееся семейство. Те самые люди, которые сидели в то пасхальное утро у бабушки дома, теперь выставляли родню на улицу и присоединялись к экстремистским группировкам.

После того, как дядюшка Джо исчез после одной из вечеринок, a малышку Сью - мертворожденную дочь тетушки Трейси - выкрали прямо из коляски, во время похода в торговый центр, мою семью охватили страх и гнев. Малышка Сью была одним из самых светлых пятен во всей этой истории с Bоскрешением. Как только Трейси поняла, что происходит, она немедленно поехала на Роузманское кладбище и начала рыть. Не успела она прокопать и трех футов, как послышались крики. Бабушка догадалась, куда она поехала, и отправила Рика, дядю Джо и меня на помощь. Мы откопали крошечный гробик и нашли маленькую дочурку тети Трейси, тихо плачущую внутри. Она была нашим чудом, и теперь она исчезла, как и дедушка Джо.

- Что это за хуйня такая, чувак? Зачем они всех убивают?

Страх начал потихоньку разъедать Рика. Тот старел, разваливаясь на глазах. Он курил сигарету за сигаретой и хлестал крепкое пиво как воду. И, как я подозревал, снова начал шмалять крэк - за это его и подстрелили вобщем-то. Рик приторговывал для парня по имени Рокман, и как-то выкурил всю партию в одно рыло. Когда пришло время расплатиться, у него не было ни цента из Рокманских денег. Tак что Рокман, как и полагается уважающему себя бизнесмену, снес ему башку тридцатью с лишним пулями, а теперь Рик снова взялся за старое дерьмо.

Рик боялся выходить из дому. Грязного Эда чуть не сожгли соседи. Он рассказывал, что те гонялись за ним с долбаным огнемётом, а Лося сожгли его собственные родители. После таких новостей Рик сидел дома целыми днями. Играл нa "Playstation" и курил траву. Страх перед сожжением был отличным предлогом не искать работу.

* * *

Гетто взорвались, как только население достигло критической точки.

Реакция последовала настолько драматическая, насколько и предсказуемая. Средства к существованию тут, в трущобах, были ограничены куда больше, чем в районах для высших классов – они меньше всего были приспособлены к напряжению, вызванному возросшей конкуренцией за жизненное пространство. Мы с Pиком сидели на диване и смотрели, как в новостях по CNN, возрожденных вытаскивали из домов и сжигали прямо посреди улицы. Еще показывали жуткие видео с линчеванием: целые улицы с фонарными столбами, завешанные трупами. Их медленно сжигали. Ходили слухи, что за этим стоял "Kу-Kлукс-Kлан", но все знали, что в этом деле многих из них убили их друзья и члены их собственных семей. Снова и снова по кабельному телевидению крутили кошмарную запись сожжения матери с ребенком в северной Филадельфии. Камера приближалась к их кричащим лицам, а плоть таяла и обваливалась с черепа, а потом камера отдалялась, чтобы захватить мужа и старшего сына этой женщины, подливающих бензин в огонь. Их глаза искрились яростью.

- Это полный пиздец, чувак! - произнес Рик, глядя в экран выпученными от ужаса глазами.

Я промолчал, просто смотрел дальше. Еще были сцены, где перерожденных под прицелом толпой загоняли в дома и сжигали уже дом. Каждую ночь мы с Риком смотрели это все по телику. Это уже превращалось в какую-то зависимость. Я видел, как в его взгляде было все больше и больше обеспокоенности.

- Ты никогда так со мной не поступишь. Да ты же мой братан! Да они с ума посходили, но я то знаю, что ты за меня впряжешься.

Я хлопал его по спине или обнимал, но никогда не отвечал. У меня в голове роилось слишком много мыслей. Иногда мы наблюдали такие сцены в окно, тогда паника Рика достигала предела.

- Чувак, слушай, надо валить! Надо валить куда-то, где меня никто не знает. Эти ублюдки вообще с ума сошли! Они же и за мной придут, ты об этом не думал? Я тут вырос! Я с этими черножопыми в школу ходил, в баскетбол играл, пиздился, по бабам бегал. Они же не придут за мной, да?

Я смотрел, что происходит вокруг: все эти перестрелки, изнасилования, расчленения... Bсе это, непременно заканчивающееся непременной кульминацией в виде сожжения. Это накапливалась у меня в голове, и я вспомнил эксперимент с крысами в условиях перенаселения. Тот самый, из пятидесятых, поставленный социологами для изучения влияния перенаселения на человеческую психику. Сначала у каждой крысы в клетке было достаточно места, и ровно столько еды, сколько нужно для выживания. Потом крысы начали размножаться, и на месте, нужном одной крысе уже жили две, три, десять, двадцать... Крысы обезумели. Они стали убивать друг друга, жрать детенышей, красть чужих детенышей, даже грызть сами себя. Эксперимент повторили с обезьянами - и результаты оказались даже более отвратительными: изнасилование, инцест, убийство детенышей, убийство родителей, каннибализм, некрофилия. Все самое худшее вышло наружу вместе с переполнением вольера. Все это я видел у себя за окном, поэтому я смотрел новости. Это было куда менее тягостно.

Ведущий новостей чуть ли не задыхался. Рик потел, нервничал, а люди показывали все самое худшее, что в них было.

Все удивились, когда и пригороды съехали с катушек. Поначалу буржуазия среднего класса убивала своих возрожденных по-тихому: людей сжигали в подвалах, на заброшенных автостоянках, кладбищах. Как только появились новости о сотнях сожженных в доме, у кого-то по соседству, скрытое всплылo наружу. И все эти благочестивые поборники морали начали ходить от двери к двери, вытаскивая всех воскрешенных на улицу и сжигая их живьём, вместе с их близкими, если те сопротивлялись.

А теперь, они пришли ко мне. До меня доносился острый смрад горячих тел. Небо почернело от дыма.

- Всех мертвых на улицу!

Услышав это, Рик съежился. Oн заплакал, умоляя спрятать его, а толпа колотила в мою дверь.

- Скажи им, что я не умер. Cкажи, что я был в тюрьме или что-то такое.

Я посмотрел за окно и увидел в толпе своих дядюшек, и бабулю. Прадедушка и прабабушка уже медленно горели, привязанные к кольям. Тетя Роза, тетя Сьюзи, дядя Пол и кузен Чарли висели на фонарных столбах, вместе с дюжиной соседей подпаленных, как римские свечи.

Я выглянул в щелочку и смотрел, как их глаза шипели в глазницах и лопались со слышимым хлопком, а потом стекали по обугленным лицам. Я посмотрел на Рика и открыл дверь, чтобы впустить всю эту ватагу.

- Нет! Не надо!!! Не отдавай меня!!! Помоги мне!!! Помоги мне, чувак!!!

Он дико кричал. Толпа выволокла его на улицу и связала сетевыми удлинителями. Его бросили на гору стульев и газет, облили керосином. Он смотрел на меня, не сводя глаз, в которых стояло множество вопросов. Даже когда его погребальный костер подожгли, и крича в предсмертной агонии, он смотрел прямо на меня. Он хотел знать, почему я его предал? Почему я не боролся за него? Но, по правде говоря, я не смог смириться с тем, что он вот так пустил жизнь под откос. Торговал наркотой, сам подсел на наркоту, погиб от рук других наркоторговцев, а потом вернулся - и все время сидел на моем диване. Жевал чипсы, играл в видеоигры, и вообще просто оттягивался, как будто так и должно быть в то время, пока я каждый день вкалывал на работе. Меня не очень волновало что рая нет, но ад уж точно должен быть. Должно быть что-то такое, чтобы заставить людей жить достойно.

Прости, брат но так будет лучше.

В жизни за всё надо отвечать, и в жизни после смерти.

Перевод: Амет Кемалидинов

"Легенда о Сизифе"

Были сны и мрачное сокрушительное отсутствие снов, в которых боль являлась единственным подтверждением продолжающегося существования Тодда. Каждый клаустрофобный вздох свидетельствовал о том, что он выжил. Он был жив. Усики мучительной агонии вылезали из его лопаток, ползли вдоль позвоночника и распространялись по трапециевидным и дельтовидным мышцам, вверх по шее к черепу. Каждый мускул пульсировал и болел. Даже его легкие горели, когда изо всех сил пытались вдыхать плотный влажный воздух.

Тодд погружался в бессознательное состояние и выскальзывал обратно из темноты сна в адскую черноту своей реальности. Он дрожал, обездвиженный сокрушительным давлением. В его голове мелькали вспышки, когда шок, переохлаждение и кислородное голодание боролись друг с другом за право лишить его жизни.

Он грезил о всяких глупостях. Свадьбах, днях рождения, похоронах, праздниках. Ему снились еда, секс, танцы и выпивка. Фруктовый сок, газировка, вино и кофе. Тодд страдал от обезвоживания и голода даже тогда, когда он боролся, чтобы не утонуть. Он замерзал в грязных потоках, которые струились по его лицу и по ноздрям, фантазируя о теплой ванне и сухой одежде. Просыпаясь, он почти кричал. Ему хотелось завопить от ужаса, позвать на помощь. Однако его ужас еще более усилился, когда он понял, что не может кричать. Его рот находился под водой.

Нелепость его затруднительного положения никоим образом не уменьшала ужас. Тодда засосало лицом вперед в металлическую водосточную трубу диаметром тридцать дюймов, которая проходила горизонтально по дну сборника для ливневой воды, а затем продолжала путь на несколько миль под городом. Он работал городским строительным инспектором и осматривал подпорные стены в верхней части сборника, когда начался проливной дождь.

Как будто где-то в небесах прогремело проклятие. Шесть или семь дюймов[9] осадков выпало менее чем за час. Крошечные снаряды ледяной H_20 обрушились на землю, как метеоритный дождь. Четыре или пять дюймов только за первые пятнадцать минут. Позже это назовут столетним наводнением, потому что в Лас-Вегасе выпало больше осадков, чем за последние сто лет. Но Тодд этого не знал. Все, что он знал, это то, что ему нужно осмотреть еще три стены, прежде чем он сможет отправиться домой. Поэтому он принял неверное решение. Решил задержаться на десять минут.

Гром прозвучал, как артиллерийский залп, когда молния вспахала землю в нескольких ярдах от того места, где он стоял, оставив в наэлектризованном воздухе запах серы. Затем пошел дождь, хлеща по земле с такой силой, что кожу стало жалить, подобно рою разъяренных пчел, напавших на его плоть. Его ноги глубоко погружались в промокшую землю, когда он обходил периметр стены, продвигаясь все медленнее и медленнее. Грязь так глубоко засасывала его туфли, что, когда он вытаскивал ноги для очередного шага, у него начинали болеть колени. Он решил развернуться и пойти домой, но в это время сборник переполнился.

Тодд даже не заметил, как быстро поднялся уровень воды. Сборник никогда не предназначался для обработки подобного количества жидкости за такой короткий промежуток времени, поэтому отвод не мог происходить достаточно быстро. Весь бассейн наполнился и переполнился. Земля, на которой стоял Тодд, внезапно погрузилась в воду, и его сбило с ног.

- Помогите! Помогите мне! Я не умею плавать!

Но его никто не слышал. Он находился там один. Все строители уже разошлись по домам, спасаясь от непогоды. Только он оказался настолько глупым, чтобы противостоять дождю.

Мощные потоки затянули его тело вниз, сильно ударив о стенки бассейна, почти утопив, наполнив рот, глаза и ноздри грязью и нечистотами. Его перевернуло и покатило бурлящей ливневой водой, устремившейся к выпускной трубе, неся его к ней с неумолимой скоростью. Несмотря на то, что его телу как следует досталось, у Тодда хватило ясности ума, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем его утащило под воду в сливную трубу на дне бассейна.

Жерло трубы широко раззявилось, как ненасытная пасть какой-то хищной змеи, готовящейся проглотить его целиком. Но Тодд оказался слишком большим, чтобы его можно было проглотить. Он проскользнул на спине, лицом вверх, наполовину утонув телом в трубе. Его плечи были слишком широкими, чтобы позволить ему двигаться дальше, поэтому он застрял, погребенный под сотнями галлонов дождевой воды и грязи.

Вода продолжала литься мимо него в канализацию, и Тодд отчаянно пытался удержать кислород, оставшийся в его сжавшихся легких. Он знал, что всего через несколько минут ему придется сделать еще один вдох, и тогда он втянет в легкие воду и грязь и утонет. Осознание надвигающегося конца вызвало приступ клаустрофобии, пульс участился, а часть удерживаемого воздуха вырвалась из груди.

Тодд безуспешно пытался выбраться из своей тесной тюрьмы. Его легкие горели, будто он вдохнул дым и пепел. Их сокрушало давление металлической трубы на его руки и туловище, давление воды над ним и борьба за удержание того небольшого количества кислорода, которым он успел запастись перед тем, как погрузиться под воду.

Вода обтекала его с такой силой и мощью, что он почувствовал, как она заталкивает его еще глубже в трубу, забивая сильнее. Ему снова захотелось закричать.

Именно тогда в его голове замелькали вспышки, связанные с тем, что кислородное голодание убивало мозговые клетки. Он терял сознание, задыхаясь. Затем вода внезапно отступила, и он смог вдохнуть, совсем чуть-чуть. На кончике его носа образовался воздушный карман, и он втянул в себя влажный мокрый воздух. Рот Тодда и остальная часть его лица все еще оставались погруженными в воду, поэтому он держал губы и глаза закрытыми. Только нос торчал чуть выше ватерлинии.

Воздух был грязным и спертым. Тем не менее, даже это небольшое количество прогорклого кислорода являлось благословением. До этого момента он уже почти смирился с мыслью о смерти.

Он свалился в коллектор и проскользнул лицом в сливную трубу в конце дня в пятницу. Это означало, что до понедельника здесь никого не будет. Ему придется пережить все выходные в трубе, не имея возможности кричать.

Ночью он замерз, холодная дождевая вода высасывала из его тела тепло, поскольку температура на улице упала ниже шестидесяти по Фаренгейту[10], а в трубе, залитой прохладной водой, было что-то около тридцати. Днем же, когда взошло солнце и столбик термометра достиг восьмидесяти или девяноста градусов[11], казалось, что он варится заживо. Он был благодарен за то, что сейчас сентябрь, а не июнь или июль, когда жара в Неваде достигала сто двадцати градусов. Если бы это случилось летом, он был бы уже мертв. Но опять же, в июле такого дождя не наблюдалось.

Влажность превратила сухой пустынный зной в тропический жар. Но это было не самое худшее. Хуже всего было то, что он не мог двигаться, чувствуя, будто его протискивают через грязный кишечник какого-то невероятно большого зверя. Он находился в ловушке, обреченный на смерть.

Тодд не был уверен, сломано ли у него что-нибудь, но все тело болело. Путешествие в водосточную трубу оставило после себя синяки и ушибы. Однако к боли он давно привык. Жизнь являлась болью, и пока он страдал, он, по крайней мере, мог быть уверен, что по-прежнему остается среди живых.

Тодд мог вспомнить немного дней, которые, не привели к какой-либо катастрофе. Начиная с того дня, когда оба его родителя погибли в пожаре, охватившем их дом, до того дня, когда его изнасиловали несколько старших мальчиков в приюте, и до дня, когда ему отменили стипендию из-за плохих оценок и выгнали из колледжа, до того дня, когда его жена ушла к более молодому человеку, предварительно опустошив его банковский счет, он не знал ничего, кроме страданий и разочарований, в которые были вкраплены лишь краткие моменты счастья.

Несомненно, каждое отдельное несчастье являлось исключительным случаем, но неудача в целом считалась для него правилом. Это то, что сделало его тем, кем он был. Злость на постоянное страдание в жизни - вот что привело его к первому убийству. Он просто не мог выносить, как кто-то ему улыбается. Наивное счастье тех, кто ни разу в жизни не страдал, казалось оскорблением для него, поэтому он решил принести боль в их жизнь.

Если он выберется из этой водосточной трубы, то точно знает, что сделает со своей следующей жертвой. Медленная пытка погребения заживо или запирания в бочке, которая постепенно наполняется водой. Он и представить себе не мог, что хуже он мог бы сделать с какой-либо из своих жертв, чем на несколько дней запереть ее в водосточной трубе. У жизни всегда существовал способ превзойти собственную способность человека к насилию и жестокости. Бог - главный садист.

Теперь Тодд застрял в водосточной трубе на три дня и две ночи. Когда он спал, ему снились кошмары, в которых ухмыляющиеся демоны тащили его в ад через длинный узкий туннель. Когда просыпался, они все еще находились с ним, тянули его, пытались затащить глубже в водосточную трубу. Он чувствовал, как их когти впиваются в его плоть, когда они тянут его. Иногда он даже слышал, как они смеялись над ним, насмехались над ним.

Что, застрял, жирдяй? Слишком часто ходил в "Фэтбургер", да? Впрочем, ты – везунчик. Там, внизу – значительно хуже. Я покажу тебе, как только ты похудеешь достаточно, чтобы я смог протолкнуть тебя. Это не займет много времени. Ты уже голодаешь. Скоро ты окажешься здесь с нами.

Тодду так хотелось закричать, что все его тело дрожало, но рот по-прежнему находился под водой. Вместо этого он яростно стукнул по трубе, содрав еще больше кожи о ржавый металл, но не сумев сдвинуться больше, чем на дюйм.

Проходил день за днем, и демоны становились все более отвратительными и настойчивыми. Теребя его и безумно бормоча в лицо разные вещи. Смеясь и неистовствуя, они царапали когтями его сморщенную плоть.

Голодный жирдяй? Еще недостаточно похудел? Думал, что твоя жизнь раньше была плохой, посмотрим, как ты запоешь, когда окажешься внизу с нами. По сравнению с тем, что сотворим мы, то, что ты сделал с теми женщинами, будет казаться похожим на эвтаназию. Потому что мы не дадим тебе умереть. Мы будем вечно мучить твою жирную задницу!

Тодд научился их отключать. Он мог почти полностью игнорировать их, пока они не касались его. Но их мерзкие когти всегда беспокоили его, тянули и дергали.

Почему меня еще никто не нашел? - думал Тодд.

Он, должно быть, находился в этой трубе больше недели. Наверняка кто-нибудь из строителей или других инспекторов заметил бы, что его ноги торчат из водосточной трубы.

Нет, если весь бассейн все еще находится под водой, - осознал Тодд с нарастающей безнадежностью. - Но они бы заметили, что вода не уходит, и послали бы кого-нибудь для расследования, не так ли? Однако сколько времени пройдет, прежде чем они сделают это? Они не стали бы отправлять сюда дайвера с аквалангом. Они бы просто подождали, пока вся вода не испарится, а затем решили проблему. Это может занять еще неделю или больше.

Тодд начал бороться. Он толкался и корчился из последних сил в новых приступах отчаяния. Каким-то образом ему удалось сдвинуться на несколько дюймов из трубы. Теперь его лицо полностью погрузилось в воду. Если он не выберется сейчас, то утонет. Его борьба стала еще более ожесточенной. Тодд открыл глаза и всмотрелся в мутную воду, и ему показалось, что он увидел демона с лицом, похожим на морду угря, и когтями, как у ящерицы, устремляющегося к нему, глядя на него умными антропоидными глазами и ухмыляясь, тянувшегося к нему, чтобы затащить обратно в трубу.

Куда это ты собираешься, жирдяй? Ты идешь сюда к нам.

Тодд рванулся изо всех сил, и внезапно высвободился из своей тюрьмы. Он сбросил достаточно веса для того, чтобы выскользнуть из трубы. Он отчаянно плыл к поверхности, когда скользкие когтистые пальцы впились в его зад, пытаясь вогнать когти в плоть и втянуть обратно. Его голова вырвалась на поверхность мутной воды, и Тодд впервые за восемь дней увидел небо.

Он запыхался и ослаб от обезвоживания и недоедания. Он закричал, но его голос был слабым и едва слышным. Он израсходовал последние силы, чтобы вырваться из трубы. Тодд плыл по поверхности, пытаясь собрать энергию, чтобы взобраться по краю водоема на вышерасположенную улицу. Именно тогда он почувствовал, как первые капли дождя упали ему на лицо. Затем небеса снова разверзлись.

- Блядь! Еще одна буря, - хрипло прошептал Тодд.

Усилием воли Тодд заставил себя подплыть к краю бассейна. Все, о чем он мог думать, это о том, сколько людей он заставит страдать из-за этой последней травмы, нанесенной ему жизнью, и сколькими способами он заставит их кричать. Едва он добрался до края резервуара, как почувствовал на себе руки. Он оглянулся и увидел демона с лицом угря, который пытался оттащить его назад.

Давай, жирдяй. Ты пойдешь сюда с нами. Больше не будет никаких одиноких домохозяек или беглых подростков. Теперь ты - жертва. Ты принадлежишь нам.

Тодд в панике начал взбираться по каменистой насыпи, когда новые демоны вырвались на поверхность воды и бросились за ним. Некоторые из них были похожи на людей с приделанными к ним по неизвестным причинам частями животных. Из спин некоторых вдоль позвоночника торчали ветвистые или носорожьи рога, у других виднелись шипы и зубы, вырастающие, как военное вооружение прямо из черепов странной формы. Некоторые были покрыты чешуей, а некоторые - мехом. У некоторых было множество рук, щупалец или плавников. У одних рты заполняли ряды акульих зубов, а другие были беззубые, за исключением двух саблевидных клыков. Все они направлялись прямо к нему, намереваясь затащить обратно в воду.

Ни один из демонов не беспокоил Тодда так сильно, как дождь, который теперь хлестал по земле и превращал ее в скользкую грязь, пока Тодд пытался вскарабкаться. Сверкнула молния и раздался раскат грома, подобный ядерному взрыву, после чего дождь усилился. Вода рекой хлынула через насыпь, и вскоре Тодд снова заскользил в бассейн.

- Нет нет! Нееееет! Помогииите!

Тодд соскользнул обратно в воду как раз в тот момент, когда там начал формироваться водоворот. Когда демоны накинулись на него, их количество, казалось, исчислялось десятками, их слюнявые лица и маслянистые тела прижались к нему, ядовитое дыхание обдало его лицо. Они были повсюду, когда засасывающая сила из водосточной трубы затянула его вниз, будто экскременты, сливаемые в унитаз. Тодд сделал последний вздох перед тем, как уйти под воду. Он все еще мог слышать смех демонов и их ликование, когда его несло обратно к водосточной трубе. Через несколько секунд он снова застрял. Он поднял голову в поисках воздушного кармана и снова нашел его кончиком носа.

У него появилось еще больше синяков, и возникло ощущение, будто сломаны ребра. На этот раз он погрузился в трубу глубже, а новый дождь означал, что воде потребуется больше времени для того, чтобы испариться, а значит, никто не сможет найти его в течение нескольких недель. К тому времени он будет трупом, если не сможет выбраться. Тодд снова начал бороться.

Почему я? - возопил Тодд, - Почему со мной всегда должна происходить подобная хрень? Когда наступит перерыв?

Жизнь Тодда напомнила ему греческую легенду о парне, которого приговорили к адским страданиям, а его наказание заключалось в том, чтобы каждый день катать валун вверх по холму только для того, чтобы наблюдать, как сила гравитации неизбежно сбрасывает его обратно в конце дня. Мужик смирился со своей ситуацией, признав, что она ничем не отличается от его повседневной жизни. Все, что мы делали, неизбежно обнулялось, но мы все равно трудились каждый день своей жизни. За каждым моментом триумфа или радости неизбежно следовали моменты поражения и отчаяния, но все же мы сражались и боролись за это эфемерное счастье. Таким образом, Тодд боролся за это счастье каждый день своего существования, и поэтому он каждый день наблюдал, как его усилия заканчивались неудачей. Тем не менее, он продолжал катить свой валун в гору. Тем не менее, он продолжал бороться за каждый вздох, пока голод или вода, наконец, не унесут его жизнь.

И каждый раз ты будешь терпеть неудачу. Каждый раз тебя будет снова засасывать сюда, в эту трубу.

Он уже провел в ней неделю без пищи и воды.

Как долго человек может продержаться без еды и питья? - думал Тодд.

Он настолько ослаб, что едва мог держать глаза открытыми, но сон теперь являлся его врагом. Если он закроет глаза сейчас, то никогда не откроет их снова. Он должен был выбраться отсюда. Тодд опять начал бороться и почувствовал, как демоны хватают его, чтобы вернуть обратно. Тем не менее, ему каким-то образом удалось высвободиться. На этот раз он даже не добрался до края резервуара, прежде чем его затащило обратно в трубу, теперь ногами вперед, так, что он мог смотреть в небо со дна бассейна, наполненного мутной водой.

Вашу мать! Вашу мать! Вы не можете держать меня здесь! - мысленно кричал Тодд, снова пытаясь вырваться из трубы.

Теперь Тодд знал, что будет происходить. Каким-то образом он просто знал. Независимо от того, сколько раз он высвободится, демоны затянут его назад, или пойдет дождь, так что он никогда не выберется. Он никогда не выберется из проклятой водосточной трубы, потому что это являлось его адским наказанием. Демоны не были галлюцинациями. Они были настоящими. И он не застрял здесь в течении последней недели. Он утонул, когда впервые упал в бассейн. Но ему было по-фигу, потому что он все равно должен победить. Тодд был полон решимости. Он найдет выход отсюда и вернет свою жизнь, будет пытать, насиловать и убивать, пока память обо всем этом не исчезнет из его головы. Независимо от того, сколько раз его затянет обратно, он продолжит бороться, пока, наконец, не выберется. Вот только сейчас Тодд все глубже погружался в трубу.

Небо исчезло, когда Тодд заскользил. Теперь он был истощен, его мускулы устали, он слишком ослаб, чтобы сопротивляться огромной засасывающей силе воды, хлеставшей вокруг его тела, образуя вакуум, втягивающий его в канализацию. Проведя больше недели в трубе, он стал достаточно стройным, чтобы его протащило через узкий акведук. Руки, казалось, появлялись со всех сторон, нащупывая его плоть, хватаясь за него и дергая, вжимая глубже в трубу. Металл царапал его кожу, пока его несло вниз. Он слышал, как демоны смеются и бормочут, празднуя свою победу.

Сейчас ты отправишься в ад, мальчик. Нет пощады тебе, жирдяй. Теперь ты знаешь, что чувствовали все те девушки, которых ты изнасиловал и убил. Теперь ты узнаешь, что значит быть в аду!

Тодд тонул. Он задыхался и с трудом набирал воздух, когда его увлекала стремительная вода. Его легкие горели от нехватки кислорода. Казалось, что труба протянулась на многие мили. Он чувствовал, как ее стенки сжимаются вокруг него, будто она дышит, и каждое сокращение проталкивало его беспомощное тело все дальше в канализацию. Демоны отпустили его, когда новая пара больших рук вцепилась в его ноги и потянула. Стенки трубы теперь казались теплее и даже более скользкими, чем раньше, будто покрытыми грязью и слизью, что усиливало мысль о том, что Тодд несется по кишечнику какого-то огромного зверя, который вот-вот вытолкнет его из прямой кишки. Казалось, что даже густые нечистоты несколько потеплели. Он мог слышать удары собственного сердца вокруг себя, только теперь оно казалось каким-то медленным и намного более громким, как если бы у трубы существовало собственное сердцебиение. Сознание Тодда начало угасать, поскольку кислородное голодание убило еще больше клеток его мозга. Чем глубже он погружался, тем меньше он мог вспомнить о том, как попал в данное затруднительное положение, или даже о том, кем или чем он являлся.

Создавалось впечатление, что его тело тоже изменилось. Чем глубже он погружался, тем все меньше и меньше становилась труба, и собственное тело Тодда, казалось, тоже уменьшалось. Превращая себя в ту форму, которой он будет обладать в загробной жизни.

Может быть, я сбрасываю свои смертные атрибуты из плоти и костей, избавляюсь от смертной оболочки, так сказать, чтобы моя душа могла попасть в ад? - думал Тодд.

Наконец, одна из ног Тодда выскочила наружу, и он почувствовал, как она болтается в пространстве. Затем вторая нога выскользнула из конца трубы, а затем вся его нижняя часть до пояса. Потом последовал торс, а затем и голова выскочила наружу последней, хватая ртом воздух и изо всех сил пытаясь дышать.

- Девочка выходит ногами вперед! Она не может дышать! Прочистите ее дыхательные пути.

Тодд ощутил пальцы во рту, бегающие взад и вперед, удаляя нечистоты, которые он засосал, пытаясь дышать. Затем почувствовал удар по спине, изрыгнул всю воду, которую вдохнул, и издал вопль. К его лицу прикрепили кислородную маску, и Тодд сделал свой первый глоток чистого кислорода с тех пор, как упал в резервуар.

Тодд не знал, где он и даже кто он. Он посмотрел на гладкую безволосую щель между ног, где раньше находился пенис, и понял, что больше не является мужчиной. Что-то в трубе изменило его. Он оглянулся на трубу, из которой выскочил, и увидел кровоточащую пасть, окруженную густыми лобковыми волосами, и две ноги, каждая размером со ствол дерева, поднятые на распорках. Он снова закричал.

Теперь ты знаешь, что чувствовали все те девушки, которых ты изнасиловал и убил. Теперь ты узнаешь, что значит быть в аду! - говорили демоны, и только сейчас Тодд по-настоящему понял, что это значит.

- Вот ваша новорожденная дочка, миссис Уилкинс. Она в полном порядке. Очень красивая. Вы еще замучаетесь отваживать парней от нее.

Теперь Тодд понимал, что на самом деле значит быть в аду.

Перевод: Gore Seth

"Диалог священника и умирающего"

Отец Мартин О’Рейли ехал из аэропорта, сделав короткую остановку у супермаркета, чтобы купить мяса по пути в федеральную тюрьму. Он подъехал к воротам, посмотрел на 20-футовые стены, увенчанные колючей проволокой, потом взглянул на газету, которую держал подмышкой. Сенсационный заголовок, выплеснутый на первой странице 24-ым размером шрифта Times Roman:

"Террорист взрывает самолет, 7 погибших!"

Отец О’Рейли отбросил газету на сиденье прежде, чем закрыл дверь и пошел к зданию. Он был сыт по горло подобными заголовками.

После беглого осмотра скучающим охранником в резиновых перчатках, он последовал за другим солдатом к особо охраняемому тюремному госпиталю. Там было полно агентов ФБР и военных. Старый священник представился, показал документы и разрешение на посещение, и двое агентов немедленно проводили его наверх по лестнице на этаж, где, медленно умирая, лежала верхняя часть туловища Шарода Абдина, подключенная к респираторам и мониторам. Его разорвало на части тем же самым оружием, которым он атаковал "капиталистических дьяволов" (ибо он верил, что это были враги), двухмоторным частным самолетом, набитым азотным удобрением, смоченным бензином. Другими словами, двухтонный коктейль Молотова. Каким-то образом террориста отбросило от самолета непосредственно перед взрывом. Он сильно обгорел, но чудом не превратился в пепел. Теперь он был накачан морфином и, к счастью, большинство его нервных окончаний были поджарены. Когда его начали лечить, он зашелся в крике. От морфина почти не было пользы. К сожалению, никто не ожидал, что Шарод Абдин долго протянет.

Старый священник поприветствовал двух охранников у двери палаты террориста. Один из них, очевидно, был из ФБР, а второй - военный полицейский из Национальной гвардии. Нацгвардейцы были повсюду.

- Капитан О’Рейли... ой, то есть, Отец. Как мне называть вас? - спросил военный коп, переводя взгляд с золотых полос на плечах священника на белый воротник на его шее.

- И то и другое подойдет.

- Не ожидал вас здесь увидеть из-за этого типа. Эти мусульмане, кажется, не особо любят священников.

- Человек Божий - есть человек Божий. Если он не захочет меня видеть, я уйду, но он однажды уже обращался ко мне. Может, он сделает это снова. Возможно, мне удастся получить некую информацию от него, узнать кто его сообщники.

- Думаете, он исповедуется вам? - спросил агент ФБР с надеждой.

- Сомневаюсь, но попытаться стоит. Постарайтесь, чтобы никто не заходил в палату, пока я там. Включая вас. Если он начнет рассказывать мне что-то перед тем, как умрет, не нужно, чтобы меня беспокоили.

- Да, сэр! Ой... Отец, сэр.

Военный коп, заикаясь, отошел в сторону, пропуская старого священника. Отец О’Рейли благословил их обоих, шагнув между ними и открывая дверь в палату Абдина.

- Извините, Отец, - сказал агент ФБР, кладя руку на плечо О’Рейли и мягко поворачивая его в свою сторону. - Что это у вас подмышкой?

Отец О’Рейли проследил за взглядом агента на сверток, на оберточной бумаге которого проступало кровавое пятно и капало на пол. Он взглянул в глаза агенту и тепло улыбнулся.

- Это будет мой ужин. Моя сестра живет здесь неподалеку, она собирается готовить потроха сегодня вечером для нас. Я давно не ел хорошей южной еды. Вам следует присоединиться к нам.

- О, нет, благодарю. Когда вы войдете и почувствуете запах от того парня, думаю, что у вас тоже пропадет аппетит. От него несет как от подгоревшего шашлыка.

- Ничто не испортит мне аппетит сейчас.

- Вы уверены, что не хотите, чтобы я вошел в палату с вами, Oтец? - предложил нацгвардеец.

Солдат изменился в лице, представляя, как священник поедает свиные кишки после того, как побывал рядом с основательно поджаренным террористом.

- Нет, со мной все будет в порядке. Мне не нужен никто в этой палате, кроме меня. Никто. Если он поймет, что его допрашивают, он замкнется в себе и унесет свои тайны в могилу. Дело пойдет более гладко, если там буду только я и он. У нас есть своя история. Кроме того, он вполне безобиден сейчас. И, к тому же, я ирландец. Я знаю, как обращаться с террористами.

Двое мужчин рассмеялись, когда священник закрыл за собой дверь. Военный коп вздохнул с облегчением, от того, что не пошел сопровождать его в палату. Скорее всего, он блеванул бы, только переступив порог.

С невинным видом, федерал обернулся к солдату с насмешливой ухмылкой.

- Забавно, как это работает, да? Он готов допросить этого ублюдка, использовать свой церковный чин, чтобы добыть информацию, которую бы никогда не добыл другим путем, просто чтобы продвинуться в своей военной карьере. Но если мы попросим его сделать это для нас, сколько ты поставишь на то, что он будет тянуть с этим дерьмом, типа не нарушая святость исповеди?

- Но ведь, это не совсем исповедь? - предположил солдат.

- Какое это имеет значение?

- Эй, с капитаном все в порядке. Он исповедовал того парня Джереми Лири в прошлом году. Того снайпера, что подстрелил всех тех ребят у федерального здания в Питсбурге. И тот выдал ему всех сообщников и всё остальное.

- Ага, но тот был ирландцем и католиком. А этот полотенцеголовый скорей всего плюнет капитану в лицо, как только увидит этот его воротничок вокруг шеи.

Агент потер подбородок и посмотрел на пятно свиной крови, которая накапала на пол со свертка Отца О’Рейли.

- Ты когда-нибудь слышал, чтоб ирландские католики ели потроха?

- Капитан О’Рейли провел много лет в Кентукки с этими деревенскими дурачками, енотами и реднеками. Эти сукины сыны, любители кантри, съедят всё, кроме свиной задницы. Похоже, он неплохо там приспособился.

Агент ФБР продолжал глазеть на кровь на полу.

- Да, должно быть так оно и есть.

* * *

В тот момент, когда Отец О’Рейли увидел умирающего террориста, он окончательно понял, почему военный коп выглядел таким больным. Вид человека, валявшегося на кровати, будто кусок зловонного мяса, был ужасным. Террорист был без ног, а одна из его рук была ампутирована по локоть. Пальцы на уцелевшей руке казались сплавленными друг с другом. Половина волос на его голове сгорела, и каждый видимый дюйм кожи был подвергнут ожогам третьей степени. Он был покрыт большим пластиковым кислородным тентом, к которому поступал кислород из двух огромных резервуаров возле его кровати для того, чтобы раны заживали быстрее. Ему делали трахеотомию - трубка, подведенная к респиратору, торчала из отверстия в его горле. Отец О’Рейли прикрыл свое лицо от сладковатого копченого запаха жжёной плоти. Пахло гнилой свининой, жарящейся на костре.

- Что вы здесь делаете? Я не звал священника. Я – мусульманин! - прохрипел умирающий.

Его нос и губы полностью сошли на нет, оставив лицо застывшим в вечной улыбке. Весь подкожный жир в лице его будто выкипел, так что морщинистая кожа оказалась плотно натянута на его черепе. Желудок священника подпрыгнул от отвращения при его жутком виде.

- Ты можешь говорить. Это хорошо. Я боялся, что получится монолог.

- Я не собираюсь говорить с вами, - шёпотом прохрипел Абдин.

Его горло, вне сомнения, было ошпарено взрывом. Трубка, торчащая из него, вероятно, не помогала.

- Да, я ведь сказал этим парням, что ты уже говорил со мной несколько раз до того, как ты провернул этот трюк и что ты заинтересован в обращении в нашу веру.

- В обращении? Я никогда не вступлю в вашу языческую религию!

- Я знаю. Но это был единственный способ попасть сюда поговорить с тобой.

Священник продолжал смотреть на пострадавший от пламени торс умирающего. Он протянул руку к кнопке вызова медсестер и отсоединил ее, позволив ей упасть на пол за кроватью.

- Уф! Ну ты, конечно, отколол номер. Какого хрена ты думал, направляя тот двухмоторный самолетик к Мэдисон Сквер Гарден? Ты ожидал такого же эффекта, который произвели твои заблудшие братья в Торговом центре? Не смог достать настоящий самолет, а? Ты знаешь, что ты убил чемпиона мира в тяжелом весе? Могу поспорить, ты гордишься этим, так?

Сырая сморщенная плоть Шарода Абдина сморщилась еще больше, когда он сдвинул вместе оборванные остатки своих бровей. Прозрачная жидкость сочилась из волдырей на его лице.

- Что ты, черт подери, за священник такой?

- Я всего лишь обычный божий слуга, представляющий здесь последние права на тебя. Ты сгниешь в земле, пожираемый личинками и червями за пару часов. Ты не сможешь пережить это всё.

- Думаешь, напугал меня? Думаешь, я боюсь смерти? Я собираюсь присоединиться к Аллаху на небесах!

Священник вытащил сигару "Белая сова" и откусил кончик от нее. Затем выдернул датчик дыма с потолка, зажег сигару и глубоко затянулся.

- Хреновы дешёвые сигары. Священникам не так уж много платят. Бьюсь об заклад, ты куришь дорогие кубинские сигары, да? Гребаный стыд.

Он снова глубоко затянулся и выдул струю дыма на террориста, заставляя себя смотреть прямо на измученного человека. Он увидел, как расширились глаза Абдина, когда он приблизился с зажженной сигарой к кислородному тенту. Одна искра и весь тент сгорит к чертям.

- Так ты думаешь, что попадешь в рай, да? Думаешь, что соберешь гарем из жён и будешь восседать по правую руку от Аллаха?

- Я исполнял волю Аллаха!

Отец О’Рейли отклонился назад и с любопытством смотрел на умирающего террориста. Он подошел к зарешеченному окну и посмотрел на заходящее солнце, окрашивающее все вокруг кроваво и огненно-красным, будто оно боролось за уходящий день.

- Да, ты так и сказал. Ты знаешь, что ты убил 7 человек, исполняя этот свой маленький трюк. И ранил еще 35.

Террорист продолжал тяжело дышать, пока респиратор вдыхал и выдыхал за него. Отец О’Рейли ходил взад и вперед, а глаза Абдина следили за ним. Старик что-то задумал. Если священник явился, чтобы убить его, тогда Абдин больше чем желал встретиться с создателем. Он доказал это, когда разбил его самолет на стадионе. А может старый иезуит здесь для того, чтобы обратить его в христианство, как финальная победа этих капиталистических собак. Абдин представил, как пленку с его словами, где он молит Иисуса о прощении, крутят в вечерних новостях. Он усмехнулся.

Американцы так высокомерны. Он думал, что никогда не откажется от своего бога ради анемичного бледнолицего дьявола, которого почитали эти язычники. Если таков был план старика, то Абдин был готов к нему.

- Я знаю, что тебе все равно, но мне нет, так что я расскажу тебе кое-что, а ты послушаешь.

Отец О’Рейли убедился наконец, что Абдин весь во внимании. Террорист убийственно глазел на него. Удовлетворенный, Отец продолжил.

- В первом ряду сидел мальчик, он был фанатом борьбы. Также он был исключительным художником. Он рисовал борьбу на картинах, надеясь, что чемпион поставит автограф на картине как раз после боя, и он сможет повесить ее на стену. А потом самолет врезался в здание, и лицо мальчика повредило горящим обломком. Ему выжгло оба глаза. Он больше никогда не сможет видеть. Я имею в виду, ты лишился обеих ног, а талантливый ребенок никогда не будет видеть снова! Хотя твои глаза видят хорошо. Но ты ведь не станешь донором органов, нет? Может, я вычерпаю их из твоего черепа, пока тебя не скормили червям?

- Какого черта тебе надо, священник?

- Я хочу рассказать, через что тебе придется пройти, когда я обесточу этот механизм, поддерживающий твою жизнь. Понимаешь, тот мальчик - мой племянник, а ты разрушил ему жизнь. Ради чего? Чтобы ты стал кем-то вроде мученика ради какой-то сраной идеологии, которая не имеет ничего общего с невинным десятилетним ребенком, который просто хотел посмотреть бой со своим кумиром?

Голос священника понизился до рычания, склонившись над умирающим террористом, зажав в зубах сигару, взгляд его стал неподвижен.

- В моей книге говорится, что ты есть тот самый злой сукин сын, и я не могу допустить, чтобы такой сукин сын как ты продолжал жить.

- Отсоедини питание, старик! Я был готов умереть, когда проснулся этим утром и готов умереть сейчас! Так давай же! Отключи ток!

Шкала на мониторе электрокардиографа запрыгала, когда пульс Абдина подскочил до 140.

- Успокойся, так недалеко до сердечного приступа. Ты не имеешь понятия о смерти. Твоя сбитая с толку, фанатичная задница верит, что тебя там ожидает нечто особенное после всего, что ты сделал, но это не так. Поверь мне, я знаю. Эта жизнь – это и есть всё. Религия – это один сплошной обман, а ты просто очередной жалкий сосунок, возможно, худший из всех.

- Твоя религия – ложь. Моя – настоящая! Слово Аллаха - истина!

Абдин зашипел, эта безгубая улыбка выглядела даже более гротескной и зловещей, чем раньше. Его глаза сверкали той особенной смесью безумия и ума, что очень даже подходило для вербовки террористов такого типа. Это должен был быть безумец для того, чтобы разбить самолет о здание, но это также должен быть разумный человек, чтобы вывести его из аэропорта и избежать быть застреленным какое-то время дабы выполнить цель. Отец О’Рейли покачал головой, в отвращении глядя на полуживого фанатика, чьи глаза все еще выражали тупое восхищение верой.

- И твой бог говорит, что ты попадешь на небеса после того, как убил всех тех людей?

- Да.

- Ты правда веришь, что будешь в сознании после смерти?

- Да.

- Позволь спросить тебя, Абдин, как достигается это сознание?

- Что?

- Как точно ты осознаешь мое присутствие в этой комнате? Откуда ты знаешь, что я здесь?

- Потому что я смотрю прямо на тебя!

- Всё верно. Ведь ты можешь видеть меня, слышать, чувствовать запах...

Священник подошел ближе и ткнул пальцем в один из вздувшихся волдырей на груди Абдина, и тот сморщился от боли. Он стоял так близко, что его сигара почти касалась пластикового тента. Абдин уставился на смертельный огонек сигары, даже не обращая внимания на палец священника в его ране. Боль была ничем по сравнению с тем, что могло произойти, если сигара прожжёт пластик. Священник схватил волдырь на груди Абдина и содрал его. Террорист закричал.

- ...и ты можешь чувствовать меня.

- Ты сукин сын! - террорист задыхался и кричал в агонии.

- Это сенсорное восприятие. Чувства пропадают в момент смерти или, по крайней мере, тогда, когда плоть загнивает до костей... Ты не можешь видеть без глаз. Как мой племянник. Ты не можешь слышать без ушей. Ты не можешь ощущать вкус без языка. Ты не можешь чувствовать без нервов, кожи и плоти. Вот почему я схватил тебя за грудь, а не за отсутствующие ноги. Всё это сгниёт вместе с остальным твоим телом, и чем тогда ты будешь видеть? Чем будешь нюхать? Чем слышать, ощущать, чувствовать вкус? Как ты тогда будешь в сознании? Может, экстрасенсорным восприятием? Или неким мистическим шестым чувством, которое возникнет после твоей смерти? Пока что нет никаких доказательств существования шестого чувства. Даже те люди, кто утверждает, что оно у них есть, говорят об этом с позиции своих пяти чувств. У них есть видения. Я работал со слепыми много лет и могу заверить тебя, что людей, никогда не имевших зрения, не посещают никакие видения. Они даже не могут представить себе, как в действительности выглядит мир, также как ты не можешь представить цвет, который не видел никогда раньше или звук, который никогда не слышал. Слепые не видят видений, глухие не слышат голосов. В лучшем случае, любое шестое чувство может быть, как дополнение к уже существующим пяти чувствам, которыми ты не будешь обладать после смерти.

Старый священник снова начал шагать по палате.

- Итак, ты будешь жив, но без сознания, эдаким овощем. О, но может, эта жизнь после смерти подобна тому, чему учат Восточные религии, страна вечной мечты или снов? Но, понимаешь ли, проблема с мечтами и снами такова, что они требуют воспоминаний, а у тебя их не будет. Я забыл упомянуть об этом? Видишь ли, когда ты умрешь, твой мозг сгниёт, а все знают, где у нас гнездится память. Вот почему удар по голове, высокая температура, психотропные препараты могут испортить твою память. Кроме того, они могут испортить всё сознание. И вот как это может быть возможным, чтобы сознание было у нефизического духа? Как можно физически влиять на не физическое? Как мог удар по голове сделать тебя бессознательным и даже стереть твою память, если бы душа, а не мозг была бы центром сознания? Почему же мы можем связать повреждение клеток мозга с потерей памяти и сознания, если мозг не такая уж необходимая и жизненно важная часть твоего сознания? Очевидно, что это не тот случай. Пока работает мозг, работает и память и всё сознание вообще.

Он наклонился и положил руку на кислородную трубку, протянутую в горло Абдина из респиратора за его кроватью. На этот раз глаза Шарода Абдина следили за его рукой. Он был взволнован и напуган. Его вера была уже не так сильна, как пару минут назад. Священник улыбнулся, а затем зажал кислородную трубку. Абдин немедленно стал задыхаться. Его поврежденные лёгкие отчаянно пытались качать воздух, но были сильно ошпарены и не могли работать без искусственной помощи. Без респиратора случится асфиксия и он задохнется. Лицо его посинело, рукой он стал хвататься за воздух, беспомощно двигая оборванными культями.

- О, я не собираюсь убивать тебя. Пока нет.

- Пожааалуйста! - он хрипел, стиснув зубы, изо всех сил стараясь дышать своими обгоревшими лёгкими.

- Пожалуйста, что? Избавить тебя от никчемной жизни? Убить тебя? Ты еще не догнал, что ли, что я здесь не для того, чтобы оказать тебе милость? Я здесь для того, чтобы вдолбить в тебя истину, пока ты не умрешь.

Священник отпустил трубку, и дыхание Абдина стало медленно нормализовываться. Раненые глаза террориста были широко открыты от страха. Отец О’Рейли выдохнул очередную струю дыма около тента.

- Так вот, давай поглядим на эту твою жизнь после смерти. Ты – бестелесный дух без способностей видеть, чувствовать, нюхать, слышать, тебе не познать ничего нового, как и не иметь памяти о прошлом. Помнишь, я сказал о том, что невозможно представить цвет, который никогда не видел? Как ты можешь тогда видеть сны? Это ведь будут сны о вечной черноте без содержания и ощущений? Это похоже на рай для тебя?

Священник снова приблизился, и Абдин поморщился, когда сигара оказалась прямо у его лица. Старик остановился как раз в тот момент, когда сигара едва ли не коснулась пластика.

- Что ж, может эти новые чудаки и правы, жизнь - это просто вечная энергия, которая есть часть всего сущего и длится вечно. Это могло быть вполне возможно, если бы не что? А то, что энергия – это не ты. Это похоже на бестелесного, безмозглого духа. Ты сам весь создан из своих мирских восприятий, сформирован своими собственными уникальными взглядами. В твоем случае это убийственное нагнетание ненависти фанатиком. Тот факт, что ты есть определенного роста, веса, расы, определенного пола, все это формирует твою личность. Если убрать это всё, останешься ли ты собой? Подумай, как радикально твое восприятие мира, и твое ощущение себя самого изменится, если я помещу твое сознание, например, в тело какого-нибудь американского толстого коротышки? Думаешь, ты сможешь сохранить свою личность? А если я сотру тебе память, будешь ли ты все той же личностью или твоя личность разрушится? Я имею в виду, что даже в твоем нынешнем состоянии, ты все еще остаешься собой, потому что ты помнишь, как это - быть целым. Но что если я заберу все те воспоминания у тебя, и ты проснешься без памяти о прошлом, лежащий в госпитале безобразный урод с трубками в теле? Думаешь, ты останешься все тем же гребаным злыднем, какой ты есть сегодня, без всего того опыта, что сформировал твой жизненный путь? А теперь как насчет того, чтобы отправить твой разум не в другое тело, а просто отпустить его в небеса без памяти, без чувств, без сознания, собственно, без тебя самого; мертвый и безжизненный как камень? Останется ли эта бессмысленная, глухая, немая, слепая штука Шародом Абдином? Нет, Шарод Абдин исчезнет навсегда. Что ж, такова смерть, приятель! Вот что происходит, когда умираешь. Вот почему ни одно животное на земле не имеет желания сбросить эту бренную оболочку, тогда как человек оказывается во власти самообмана. И это именно то, к чему ты стремишься.

Священник улыбнулся. Теперь Абдин выглядел потрясенным. Он видел, как пелена смерти окутывает его. И это было не предвкушение рая, даже не ад или вечный сон. Это было уничтожение. Устранение всего того, чем он был или мог бы стать. В первый раз его одолели сомнения, страхи, его вера пошатнулась и падала, разбиваясь вдребезги о реальность забвения.

- Но как насчет того, чтобы стать одним из вечных? Я слышал о многих азиатах, говорящих об этом; объединившись со всем, стать частью вселенной? Да, как капля чернил в океане. Естественно, твой ум пройдет через тот же процесс, что и тело, распадаясь на реинтеграцию с бoльшим телом. Довольно-таки уютный способ описать исчезновение личности. Ты становишься частью всего! Земля и вселенная переварят тебя, и ты будешь воссоздан как нечто новое, но конечно это уже будешь не ты. А какое-то определенно конкретное существо с конкретными надеждами, мечтами, воспоминаниями и опытом, с конкретным способом восприятия мира и интерпретации этих восприятий. Без тела, без сознания и памяти ты не будешь собой, но чем-то совершенно отдельным и уникальным. То, что ты описывал, это всё равно, что переплавить новенький "Форд" на серебро и все еще пытаться называть его автомобилем. Конечно, материал все тот же, но машины больше нет. Человек нечто большее, чем сумма всех его частей, я уверяю тебя, что пока действуют все эти химикаты и минералы, и, возможно, даже искра жизни, которая оживила твою никчемную тушу, ты существуешь, но как только этот поджаренный мясной гроб, в котором есть сознание, перестанет вдыхать и выдыхать, Шарод Абдин перестанет существовать.

Абдин задрожал от страха, смятения и подступающего гнева. То, что говорил ему Отец О’Рейли, имело смысл, но не могло быть правдой. Аллах не покинет его сейчас. Он снова обрел веру и крепко ухватился за нее. Защищая свой мозг от мучительной истины. Не думай. Верь! - сказал он себе. С этими словами он выкинул все сомнения из головы.

- Ты лжёшь, старик. Аллах будет защищать мою душу после смерти. Он всемогущ! Для него нет ничего невозможного!

- Ага, у меня было ощущение, что ты скажешь подобное. Бог защитит тебя, да? Даже после того, как ты грешил против него?

- Я никогда не грешил против слова Аллаха!

- О, разве? А разве не грех жрать свиней?

Священник развернул сверток, который держал подмышкой. Внутри находились свиные кишки.

- Пробовал когда-нибудь требуху? Свиные кишки? Нужно хорошенько промыть их перед тем как есть, на них могут остаться фекалии.

Священник вырезал отверстие в 4-ом мешке и выдавил их туда. Испачканный кровью и фекалиями мешок потемнел.

- Нет, нееет, ты не сделаешь этого!

Абдин начал метаться по кровати, когда мутная свиная жижа загрязнила жидкость, текущую по 4-ой трубке прямиком в его вены. О’Рейли держал умирающего за уцелевшую руку, чтобы он не мог сдернуть трубку, пока свиная кровь не войдет в него.

- Ты проклял меня! Ты испортил меня!

- Ну что, теперь ты не так жаждешь встретиться со своим создателем? Не с твоими же венами, заполненными свининой.

- Пожалуйста, я не могу умереть так. Я должен быть очищен.

Абдина одолела паника. Он был в ужасе за свою, вдруг ставшую смертной душу.

- Да, я думал об этом. Ты вечно живущий безобразно травмированный урод, отвратительный даже самому себе. Я думал, будет уместным, чтобы ты хоть немного узнал о той боли, с которой будет жить Трейси, жить без глаз. Потом я узнал, что твои раны смертельны. Это значит, что ты не вышел бы живым из госпиталя даже без моего вмешательства, и мысль о том, что ты умрешь с улыбкой на лице от предвкушения встречи с твоим богом... Что ж, я просто не мог этого позволить. Я должен был убедиться, что каждая минута твоей жизни утекает там, где смерть настигнет тебя. Я должен был быть уверен, что ты почувствуешь страх.

Отец О’Рейли сжал респираторную трубку, и Абдин снова стал задыхаться и дергаться на кровати как перевернутый на спину таракан.

- Теперь ты чувствуешь страх, Абдин? Знаешь, что ты на пороге смерти? Понимаешь теперь, ты, жалкий придурок, жизнь – это всё, что у тебя было, твой единственный шанс на счастье, и ты оставил его ради какой-то дерьмовой идеологии, ради какого-то бога и рая, которых даже не существует. Что ж, приятель, ешь дерьмо и сдохни!

Террорист, который так безжалостно забрал 7 невинных жизней и навсегда изменил жизни десятков других, закричал о своей смертной душе, и тут в палату ворвались охранники, как раз, когда Отец Мартин О’Рейли вытащил трубку из шеи убийцы-фанатика. Охрана схватила священника слишком поздно, он успел сунуть окурок в трубку и отпрыгнул прямо в руки охранникам, когда кислородный тент взорвался. Абдин горел. Его тело шипело как раскаленное масло на сковороде, когда обжигающе горячий кислород питал пламя, пожирающее живую плоть. Без датчика дыма, противопожарная система сработала слишком поздно. К тому времени как погасили огонь, от террориста мало что осталось. Священник смотрел, как монитор кардиографа показывает прямую линию, когда Шарод Абдин прекратил свое существование.

- Прах к праху, сукин сын!

Перевод: Елена Прохоренко

"Чем скорее они поймут"

Боль - самый главный сигнал нервной системы.

Боль предупреждает: мы делаем что-то не так и вредим собственному телу. Боль не даёт нам разрушить себя. Не познав боли, невозможно обучиться выживанию и невозможно достичь жизненных вершин.

Даррел был наставником, мастером боли.

Бесчисленные неизмеримые страдания, заключённые в нём самом, заставляли его поделиться, раздать их тем, кому предстояло познать боль и всё понять.

Мимо Даррела прошли мальчишки, обдав его табачной вонью, на вид не старше восьми-девяти лет. Рановато для курения.

Мальчик повыше, с сигаретой небрежно зажатой в зубах, протянул пачку "Newport" маленькому приятелю и тут же закашлялся, поперхнулся едким дымом. Видно, пока не привык курить.

Возможно ли его ещё спасти?

Даррел последовал за ними.

Он вслушивался в их разговор и выискивал удобный случай преподать мальчику урок.

- На, Сэм, затянись, - сказал тот, сунув пачку сигарет другу.

- Не-е-ет, Джоуи, ты же знаешь, я не курю. Да и мама меня убьёт, если я заявлюсь домой и от меня, как от пепельницы, несёт.

Сэм протянул курево обратно Джоуи. Тот выхватил пачку.

- Бля, Сэм, вот ты лошара, я-то думал ты в теме, хотел даже чуть погодя травкой разжиться. А от неё ты б тоже отказался?

- Конечно! Мать меня изобьёт до смерти, если почует эту хрень.

- Ну, ты и ссыкло, мамочки испугался. Да этой суке полтинник, чё она тебе сделает? Я бы отмудохал мою мамашу, только вякни она. Я, блядь, делаю чё хочу!

Джоуи в одну длинную затяжку докурил сигарету и полез в пачку за новой. Он внимательно огляделся: видят ли другие дети на площадке, как он нереально крут. Там, в парке на скамейке, сидел и Даррел, он наблюдал за мальчиками.

По щеке Даррела скатилась слеза.

Внутри него разгоралась бешеная ярость, ярость переполняла его глаза и извергалась негодованием.

- Ещё одного ребёнка мы потеряли, - прошептал он и вытер слезу изодранным рукавом грязной пёстрой шубы.

Этот ребёнок ничего не знает о боли, - думал Даррел. - Он не понимает к чему приведут его поступки. Для него это весёлая игра. Я должен, должен преподать ему урок.

Даррел знал о жизни всё.

И знал всё о боли.

Он знал: боль закаляет дух, делает сильным, приучает к порядку и каждому ребёнку нужно пройти через боль. Даррел признавал, что сам потерял собственных детей. Он позволил миру забрать их у него, а потом... потом мир сломал его детей, как ломает ураган воздушного змея. Дети вырвались из-под его опеки и устремились в водоворот наркотиков и преступлений, а потом этот водоворот растерзал их и швырнул в пропасть. Сына в тюрьму, дочь в могилу. И во всём этом виновен он - Даррел - и только.

Добренький папочка.

Слишком многое позволял детям. Он позволил им самим решать и ошибаться, он не очень-то их ограничивал и не рассказывал к чему неизбежно приводят некоторые поступки.

Линда и Джейк выросли, считая, что мир вращается вокруг них и что они бессмертны.

Однако теперь... теперь их нет.

И именно он виноват в этом, он потерял их. Но всё же, осталось ещё так много других детей и их он точно не потеряет. Он преподаст им всем урок.

Даррел поднялся и вышел из парка вслед за Джоуи.

- Чем скорее они поймут, - бормотал себе под нос Даррел, шаг за шагом приближаясь к мальчику.

Табачный смрад, клубившийся в комнате, резал глаза Джоуи, он кашлял, его тошнило, однако, снова щёлкнул взведённый курок револьвера. Джоуи тотчас прекратил кашлять, сунул сигару обратно в рот и затянулся. Подле него с револьвером сидел огромный страшный лохматый старик.

Вокруг всё плыло.

Сердце бешено колотилось. Джоуи немо, одними глазами умолял старика о пощаде. Тот оставался безучастным. Джоуи опять закашлялся. Старик склонился и наставил на него заряженный кольт тридцать восьмого калибра, холодный металл обжёг висок. Мальчик вздрогнул. Его до сих пор подташнивало. Он уже выблевал всё, что мог. Желчь разъедала горло, дым раздирал грудь, а ему приходилось снова и снова вдыхать этот едкий дым. Джоуи затрясся в рыданиях, по щекам покатились слёзы. Он хотел попросить, вымолить разрешение не курить больше, но не стал. Он уже пробовал пару минут назад, на что старик схватил его за подбородок и притянул к себе. Кривой от злости, он так поглядел на Джоуи, будто собирался откусить ему голову, потом крутанул барабан револьвера, приставил дуло к виску мальчика и спустил курок. Боёк сухо щёлкнул. У мальчика сжались кишки, яички подпрыгнули чуть не до желудка, он задрожал и почти потерял сознание. Он видел, как старик вложил в барабан три патрона и знал, если эта "русская рулетка" пойдёт по второму кругу, ему, Джоуи, вряд ли снова повезёт. Старик вытащил у него изо рта сигару и затушил о свою ладонь. Кожа на ладони зашипела и почернела.

- Завязывай с куревом, не то останешься без глаза, - прохрипел он так, будто сам только что выкурил шесть коробок.

Джоуи пришлось взять новую сигару и снова затянуться. Никогда прежде он не чувствовал себя таким больным и напуганным. От дыма огромной сигары голова кружилась, а желудок сжимался в тугой комок.

Теперь... теперь курение утратило для него всю крутизну и взрослость. На полу в пепле среди сотен окурков валялись шесть пустых коробок от сигар и ещё шесть полных коробок ожидали его. Джоуи казалось он уже не выберется отсюда живым. Если его не убьёт курево, то наверняка, пристрелит этот старик.

Даррел - живая страшилка из сказок для детей, словно бы воплотил в себя их ночные кошмары. На шее он носил нечто, вроде ожерелья, где красовались отсечённые головы кукол Барби, соски - пустышки, а также руки и ноги пластмассовых супергероев. Поеденная молью шуба, оказалась вовсе не ляпистой, как сначала предположил Джоуи, а состояла из шкурок мягких игрушек: медвежат, кроликов, больших фиолетовых динозавров. На многих даже остались глаза, и они смотрели с этого странного покрова так, точно умоляли их спасти. Некоторые шкурки походили на настоящие и напоминали шкуры маленьких кошек и собак. На иных даже осталась голова, хотя и без глаз. Это причудливое одеяние будто бы сшили в последний миг для домашней вечеринки в канун Хэллоуина. Или так должно быть выглядит то самое кладбище, куда отправляются в последний путь волшебные детские мечты.

Даррел отличался крупным, чрезвычайно крепким сложением и весил более двухсот фунтов. На его голове, нечёсаной и немытой, в избытке тут и там виднелась седина. Кожу сплошь избороздили морщины. Серые глаза на огрубевшем потрёпанном жизнью лице, если в них не разгоралась ярость, смотрели холодно и отчуждённо. Джоуи много раз проходил мимо него на детской площадке, когда старик бывало сидел на качели. Ребята придумывали о нём множество историй, где он похищал и наказывал плохих детей и прозвали его "Страшилой". Порой, откалывая про него шутки, Джоуи подмечал испуг в глазах некоторых детей, но сам мальчик от души веселился над ними и считал их дурачками, верящими в глупые сказки.

Теперь же шутки для него навсегда закончились.

Эти истории обрели жизнь.

В конце концов Джоуи потерял сознание. Он так и не смог докурить шестую коробку сигар. Даррел отступил, отведя оружие, и позволил мальчику упасть на бетонный пол. Даррел ушёл, оставив дверь открытой, а когда Джоуи очнулся, то понял, что от дома его отделяло всего ничего и что оказывается он сидел в отцовском сарайчике для инструментов. Джоуи кое - как приплёлся домой, постарался крепко уснуть и основательно забыть всё пережитое. Он ничего не сказал отцу, такие дети никогда ничего не говорят. В глубине души они знают, что заслужили наказание.

Не осталось больше хороших родителей.

Родителей, которые бы понимали, когда следует запереть непослушное чадо в дровяном сарае, а когда прописать ему хорошенькую порку до крови ремнём или розгой. Не осталось родителей, которые, вздумай их ребёнок, хотя бы хихикнув на службе в церкви, ущипнут его так, что ему не покажется мало. В наши дни родителями управляют дети. Они закатывают истерику, если не получают желаемого и папочки с мамочками тут же уступают, лишь бы дети смолкли. Но неужели родители не догадываются, что их отпрыск быстро утихнет, если знает, завопил он и получит оплеуху и что однажды дети откроют: мир вовсе не вращается вокруг них, он может проехаться по ним колёсами, раздавить и швырнуть их изломанных на обочину жизни. Не осталось больше хороших отцов и матерей, которые бы преподали детям этот урок.

Вот почему им нужен Даррел.

Он ушёл с заднего двора Джоуи, когда смеркалось. Бесчисленные тени вокруг, словно воины ночи, сомкнулись взвод за взводом и осадили целый город. Даррел присоединился к теням, ведь они его друзья, союзники.

Почти никем не замеченный он легко ступал среди их сумрачных рядов. В армии тьмы он оставался лишь неясным пятном, неким призрачным очертанием. Парочка из "Cadillac Escalade", припаркованного у дороги, тоже не заметила Даррела, они вовсю отдавались любви. Даррел сам прошёл бы мимо, если бы в глаза ему не бросились школьные учебники на заднем сиденье машины.

- Дети... - прошептал он с отвращением. - Дети принародно совокупляются.

И вот огромный растрёпанный старик, крепко обмотав лохмотьями кулак, разбил стекло с пассажирской стороны, как раз в то мгновение, когда тощий голый зад парня поднялся, чтобы поскорее пронзить напряжённым молодым членом свою не в меру страстную избранницу. Даррел схватил парня за волосы и выволок его через окно сквозь град осколков. Парень грохнулся на землю и перевернулся. Его лицо исказилось одновременно от стыда и злости. На вид ему лет тринадцать - четырнадцать. Слишком рано, чтобы водить отцовскую машину, не говоря уже о том, чтобы трахаться в ней. На нём даже презерватива не было.

- Ты уже готов стать отцом? - прорычал Даррел, схватив парня за руку.

Тот тщетно попытался ударить старика свободной рукой, потом потянулся к одежде, хотел скрыть спадающую эрекцию, но Даррел сгрёб его за гениталии. Парень взвыл.

- Я спросил тебя, мальчик.

- Отпустите его! - провопила девица через разбитое окно, прикрываясь одеждой.

Даррел отпустил парня и толкнул девицу обратно на сиденье.

- С тобой я разберусь позже.

Даррел повернулся к парню, схватил его за пенис и потянул так сильно, что казалось вот-вот его оторвёт.

- А-а-а-а, урод, больно! Пусти, мать твою, ты чё, отец её? Мы тупо развлекались, мужик, отвали. Помогите! Пусти, бля-я-я!

Даррел склонился к парню и тому в нос ударила вонь, отдающая сладкой гнилью.

- Да я оторвал бы тебе хер и держал бы его во льду, пока ты не вырастешь и не поймёшь, что с ним делать.

Потом Даррел вытащил из машины девицу и прижал её за горло.

- Я не твой отец, я забочусь о тебе гораздо больше. Говорю первый и последний раз. Если ещё когда-нибудь я поймаю вас за трахом, будьте уверены, вы уж точно не подцепите ни СПИДа, ни герпеса, ни гепатита и не случится беременности. Я оторву тебе хер, а твою манду намажу суперклеем и зашью покрепче. Рано вам ещё, поняли?

Оба кивнули. В глазах стояли слёзы.

Даррел отпустил их, и они рванули по улице. Через дом парень обернулся.

- Трахнутый козёл! Я вызову копов!

Вызовет, не вызовет, какая разница?

В одном Даррел был уверен: у этой парочки всё кончено.

Парень стремглав нёсся по улице. Даррел прицелился ему в спину и выстрелил. Между лопатками у парня словно что-то разорвалось, брызнула кровь. Он рухнул на асфальт лицом вниз, раздался мокрый шлепок, тело подёргалось и замерло. Даррел знал: он жив. Пуля только раздробила ему позвоночник. Теперь он никогда никого не обрюхатит и уж точно не подцепит СПИДа. Грёбаный кобелёнок до самой смерти ничего не почувствует ниже спины. Девица завизжала и припустила ещё сильнее, пока не скрылась за углом.

Даррел усмехнулся и продолжил путь, держась в тени на случай, если полиция его уже ищет.

Он миновал четыре дома. Добрался до большого торгового центра на Маркет-Стрит и зашёл в магазин "Sears".

Там он бесцельно бродил, поглощённый мыслями о своих детях. Вдруг до него донёсся тонкий крик из отдела игрушек. Подобные истерики, случалось, ему закатывали Джейк и Линда, когда желали получить что-нибудь. Он же всегда сдавался в объятиях своих баловней в то время, как другие родители смотрели на него с жалостью и отвращением. У них на лбу так и светился вопрос: почему отец не задаст хорошую трёпку этим поросятам? Но в те времена он считал телесные наказания жестокостью, а позже его дети, ещё совсем подростки, забросили школу и пустились во все тяжкие: ночные гулянки, выпивка, наркотики, драки, секс, воровство. И когда один наконец угодил в тюрьму, а другая стала шлюхой-наркоманкой и сдохла от передоза, после того как её отымела половина подонков города, только тогда Даррел осознал, что истинной жестокостью была его мягкость к детям. На все его увещевания они затыкали уши и теперь он потерял их навсегда. И вот крик ребёнка, требовавшего у замученной матери очередную игру для "PlayStation", мысленно вернул Даррела в те времена. Воспоминания забурлили в нём и ярость стала рваться наружу. Не отпуская ноги матери, маленькое хамло истерично орало, рыдало и материлось. Поражённый Даррел видел, как эта рыжеволосая тварь сжав ручонку, ударила мать в живот.

От роду не больше пяти лет, а малец уже вертел родителями, как ему вздумается.

- Хочу! Хочу! Хочу! Хочу! Хочу!

- Прекрати! - велела мать.

Её голос дрожал. Она дошла до точки, ещё чуть - чуть и сломается, а меж тем рыжий демон бросился на пол и принялся дрыгать ногами, как перевёрнутый таракан. Он тоже думал, что мир движется вокруг него и что любое желание тотчас исполнится, надо только вовремя выдать парочку крайне истеричных визгов. Но каждый миг истерики мог обернуться для него позднее ещё одним днём в тюрьме, в наркотском притоне или на панели.

Да, ему срочно требовался урок!

Целый магазин уставился на вопящую маленькую тварь и его мать. Все ждали, когда та придёт в себя и сделает, что полагается: утихомирит сына, отшлёпает его, однако напрасно. Если его и накажут, то весьма нескоро, как раз, когда наказание станет для него бесполезным. Время тянулось.

Мать начала сдаваться и уже готова была вот-вот уступить капризу сына, но в последнем отчаянном усилии повлиять на ребёнка, от чего она давно отказалась, горе - мамаша пригрозила ему. Тотчас окружающие и сам мальчишка догадались: битва окончательно проиграна.

Мать сказала сыну:

- Вот погоди, папа вернётся домой! Мне позвонить папочке?

Затем все поняли, что антракта в этом нудном спектакле не предвидется, потому что женщина добавила:

- Хочешь, чтобы тебя наказали?

Внутри у Даррела всё перевернулось.

Что, чёрт побери, случилось с родителями? Он тоже пробовал так говорить. Да надо насадить на вертел и сжечь заживо того дурака, который придумал подобную увёртку! Ведь в ней и проявляется вся родительская ущербность.

Мальчишка ответил матери так, как можно было предположить:

- Пошла ты! - и смачно плюнул.

Он снова бросился на мать с кулаками.

Терпение Даррела иссякло.

А женщина меж тем стояла, воздев глаза к потолку и будто бы молила Бога спасти её от собственного сына. Тогда-то Даррел, будто сказочный тролль из-под моста, устремился к ним из своего укрытия.

Злобный спиногрыз продолжал визжать и орать. Даррел оттолкнул женщину и наотмашь влепил мальчишке звонкую пощёчину. Тот упал так, что голова со стуком отскочила от плитки.

Истерика оборвалась.

Из рассечённой губы заструилась кровь. Поражённый, он поднял мутные глаза на Даррела и задрожал под его свирепым взглядом, будто кролик перед распахнутой пастью волка. Рыжая тварь теперь взывала к матери. Даррел снова наотмашь врезал ему, на этот раз кулаком. Ребёнок полетел кубарем и ударился лицом об плитку. Когда он поднял голову, то на его физиономии уже красовался огромный чёрно-багровый синяк от щеки до виска, а левый глаз заплыл, точно бы парень продержался на боксёрском ринге двенадцать раундов. Даррел нагнулся и ткнул его в лицо длинным кривым пальцем. Безумные глаза Даррела, подобно двум искрящемся проводам, жгли яростью.

- Заорёшь ещё раз, прибью, усёк?

Мальчишка кивнул. Ошарашенный, с открытым ртом, он отыскивал через плечо Даррела свою маму.

Та, наконец-то, опомнилась.

- Что вы сделали с моим ребёнком?

Она бросилась на старика, замахнулась, попыталась вцепиться ему в лицо ногтями. Мать рвалась отомстить за сына. Даррел развернулся, одной рукой схватил её за горло и сдавил, пусть помолчит.

- Ш-ш-ш-ш, - сказал он и глянул на ребёнка.

Тот уцепился за мать. Даррелу пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не искалечить женщину в своих тисках.

Почему они заводят детей, если не знают, как сладить с ними? - подумал он и рявкнул мальчишке:

- Проси прощения у матери за то, что не слушался её и дурно вёл себя в магазине! Проси прощения!

- Прости меня, мамочка, - залепетал мальчик.

Слёзы хлынули по его щекам.

- Если это повторится, я вернусь, понял?

- Д-д-да.

Даррел отпустил женщину, и она сгребла сына в охапку. Мать и сын рыдали в объятиях друг друга, а Даррел тем временем направился к выходу. Там ему попалась миловидная светловолосая девочка лет трёх, с соской во рту. Она сидела в детской коляске. Коляску толкала грузная женщина, примерно ровесница Даррела и вероятно бабушка этой девочки. Её же мама, судя по внешнему виду, сама ещё только - только вошла в пору юности. Приблизившись к ним, Даррел схватил коляску и перевернул. Девочка полетела на пол с такими неистовыми воплями, будто бы покусились на её драгоценную жизнь. Даррел наклонился, вырвал у неё изо рта соску и присоединил к коллекции на своём ожерелье. Под крики матери и девочки он унёс коляску с собой.

- Чем скорее они поймут, тем лучше, - бормотал он, скручивая коляску в ком металла и пластмассы.

Та девочка выглядела даже года на четыре, значит ей давно уже пора топать на своих двоих и забыть про соску.

- Чем скорее они поймут, - повторил он.

Даррел вышел из торгового центра и зашвырнул изуродованное детское приданное четырёхлетней давности в мусорный бак. Даррел задумался:

Не слишком ли он далеко зашёл?

Он убеждал себя, что воспитывает исключительно плохих детей для их же пользы и что без него, они покатились бы по наклонной. Однако он признавал: ему хоть немного, но нравилось наказывать детей. Наказывать, чтобы причинять им боль.

Может быть, он стремился отомстить?

А что, если наказывать нужно не детей, а родителей? Таких родителей, как он сам, которые упустили своих детей, вконец избаловали их. Может, мало учить одних детей и стоит поучить их родителей?

- Дай-ка, я ещё глотну, мам.

Даррел повернулся так резко, что едва не сломал себе шею.

Вот его живой ответ на вопрос.

Перед ним мать и дочь. Обе в совершенно одинаковых, коротких, до невозможности обтягивающих голые сиськи майках, обе в мини-юбках, таких крошечных, что уверенно можно сказать: эти двое не надели трусов и недавно выбрили себе лобки. Обе курили и передавали друг другу бутылку "Crown Royal". Девочке на вид не дашь больше двенадцати. Ясно, проститутки... такие же, как его милая дорогая дочка Линда.

Её нашли мёртвой на улице, из вены торчала игла, а из её вагины ещё сочилась сперма всех мужиков, с которыми она трахалась той ночью, более дюжины.

Даррел хотел кричать, он разрывался от желания орать так громко, как только может. Родители ищут лучшей жизни для своих детей, отцы и матери направляют детей, не дают им повторять ошибки, которые совершали их родители, а то, что делает эта мать - чудовищно!

Её следует наказать.

Как она позволила собственному ребёнку такое?

Даррел хотел растерзать эту женщину, он бы показал её дочери, что происходит с теми, кто торгует собственным телом.

Он потянулся в карман и сжал в одной руке охотничий нож, а в другой кольт.

- Чем скорее они поймут... - бормотал он, следуя за ними.

- Малыш, может вернёмся в мотель, расслабимся, пыхнем по последней и выгребем обратно, а, как тебе?

- Круто, мне как раз надо взбодриться, чё-то хреново.

- Да, давай взбодримся, зайка. Сегодня в городе большой тусняк, клиентов на улицах будет пруд пруди, значит и бабла тоже немерено.

Даррел почувствовал, как к горлу подкатила тягучая желчь. Он изо всех сил держался, чтобы не наброситься на них прямо сейчас. Нужно дождаться, когда они останутся наедине. Он шёл за ними по темноте, след в след. Мать присела помочиться у тротуара и Даррел успел нырнуть в кусты неподалёку. Вонь мочи, струящейся по сточной канаве, резанула ему нос, внутри всё перевернулось. На этот раз его вырвало. По счастью, те двое уже оказались достаточно далеко и не увидели, как Даррел упал на колени и выблевал завтрак в ту же сточную канаву. Потом он поднялся и вновь пошёл за ними. Его трясло от ярости. Даррел думал о своей любимой дочери. Её истерзанный анус и вагину покрывали бесчисленные кровоподтёки, соски изорваны зубами, спину, ягодицы испещряли рубцы и порезы, горло посинело от удавок извращенцев.

Даррел не верил, что его дочь умерла сама.

Когда судмедэксперт сказал, что многие из синяков Линда получила уже давно и они постепенно заживали, Даррелу тоже стало плохо. Те синяки она заработала в разное время и от разных мужчин - подарки её профессии. И вот к чему шла та двенадцатилетняя девочка, к чему её вела мать. К жизни, в которой игла с героином или остановка сердца стали бы величайшей милостью свыше. Заскрежетав зубами, Даррел раскрыл охотничий нож. Девочка шла и всё время оглядывалась, впивалась глазами в темноту, будто бы чувствовала, что там скрывается он. Вероятно, она делала так всегда и особенно под кокаином.

Потом они свернули за угол и мать принялась искать в сумке ключи. Они подошли к двери одного из захудалых номеров. Даррел тоже приблизился. Пьяные, обкуренные мать и дочь ввалились в номер. Они, конечно, не увидели, как огромный незнакомый старик выпрыгнул из-за ближайшего автомобиля и бросился к ним. Даррел втолкнул их в комнату и захлопнул дверь.

Он связал обеих скотчем, но оставил свободными ноги матери, для неё он приготовил кое - что особенное. Рот ей затыкать тоже не стал, пусть дочь слышит её крики.

- Не трогай мою мать! - орала девочка.

Потёки туши у неё на лице, будто превратились в чёрные слёзы, размазанная помада в кровоточащие шрамы.

Даррел по локоть загнал руку в истасканную вагину её матери.

- Пожалуйста, не трогай маму!

Даррел кромсал её детородные органы и с каждым рывком внутри у неё что - то мокро отвратительно раздиралось. Даррел сунул ей в прямую кишку бутылку "Crown Royal", где она раскололась. Он врезался в эту падшую тварь до тех пор, пока обе её дырки не превратились в одну сплошную брешь, исторгающую кровавые потоки на пропитанный мочой ковролин номера. Женщина больше не кричала, только стонала, она впала в забытьё. Из распахнутых неподвижных глаз катились слёзы. Слёзы на её лице окрашивались в коричневый, смешиваясь с дерьмом Даррела. После всего, он испражнился прямо на неё.

- Ты этого хочешь? Хочешь кончить так же? Хочешь, как мама? - рычал он девочке.

Та визжала.

- Вернись в школу, берись за ум. А нет - устрою тебе ад пострашнее.

ЧМОК!

Из истерзанного нутра женщины Даррел вытянул руку. Всю в крови, дерьме, ошмётках плоти. Даррел скривился, поискал, где можно её вымыть и ушёл в ванную. На полу, залитом кровью, стенали мать и дочь. Из ванны Даррел вернулся с открытым ножом.

- Смотри, девочка, как поступают с блядями.

Даррел схватил женщину за волосы, перевернул на спину, сел сверху и принялся отрезать ей груди, та снова заорала. Даррел оттянул её грудь и вгрызся в тело ножом до самых рёбер. Он кромсал её и кромсал до тех пор, пока начисто не оторвал грудь. Он орудовал ножом около часа. Стены крошечного номера сотрясались от душераздирающих криков. Мать девочки извивалась и дёргалась. Даррел сделал круговой надрез у неё на лице и принялся сантиметр за сантиметром сдирать с неё кожу. Когда он наконец собрался уходить, то взял себе лицо, вагину и груди той, которая прежде считалась женщиной, а на полу в море крови остался корчиться и орать выпотрошенный, но ещё живой труп. Что касается девочки, до неё он даже не дотронулся. Не было никакой необходимости.

- Бросай улицу, возвращайся в школу, начни человеческую жизнь. Или я приду к тебе снова.

Она всё поняла.

Когда он вышел из мотеля, перевалило далеко за полночь. Улицы города кипели жизнью. Даррел предельно устал, его тошнило от людей. Единственное, чего он хотел - добраться до дома. День сегодня выдался более чем насыщенный и он наконец выдохся. Сколько детей надо ещё спасать, а он один! Его дом на краю города, до него идти и идти. Он быстро шагал, мечтая о том, как устроится под одеялом с хорошей книгой и чашкой чая. Он старался по возможности держаться в тени. Знал, копы будут искать его, а он не такой уж незаметный. Он и не взглянул на машину полную детей, которая тащилась рядом с ним. Не взглянул, пока дети не выскочили и не бросились на него.

- Да, это он! - хрипленько донеслось из окна.

То был маленький курильщик Джоуи. Парень постарше выпрыгнул из машины и врезал Даррелу битой по голове. Раздался громкий треск. Даррел растянулся на земле.

- Ты чуть не прикончил моего брата, ёбаный мудак!

Всё случилось так быстро, что Даррел не успел выхватить оружие. Дети прижали его к земле, обшарили карманы, отобрали нож, револьвер и принялись избивать. Ботинки, кроссовки, биты и что - то вроде железной трубы, всё обрушилось на него, всё дробило его лицо, рёбра, голову, руки, колени. Даррела забивали насмерть. В беспамятстве он почти не понял, что его всего облили чем - то вонючим, похожим на бензин, а потом он горел и сквозь собственные крики он слышал, как безудержно хохотали дети.

Они никогда не поймут.

Джоуи вместе со старшим братом Майком пробрались в дом через окно подвала и на цыпочках, чтобы не разбудить родителей, прокрались на второй этаж в свои спальни. От ребят до сих пор несло дымом и бензином. Оба юркнули в кровати и попытались выбросить из головы того старого бродягу, попытались забыть, как он кричал, объятый пламенем и дымом, как шипела, будто жир на сковородке, его кожа, сползая с черепа. Но только Джоуи решил, что справился, сумел наконец заглушить жуткие крики у себя в голове, скрипнула задвижка окна и та самая вонь палёной свинины, которая повисла в округе после учинённой ими кремации, ворвалась в комнату и ударила ему в нос.

Он открыл глаза.

К нему, заслоняя свет луны, приближался обугленный череп Даррела. Но старик же умер, умер к тому времени, как они бросили его догорать и разбежались. Джоуи вперился в старика: он действительно умер.

К мальчику приближался безглазый череп.

Сквозь его обгоревшую плоть на Джоуи сверкали зубы, он видел, что некоторые почерневшие ошмётки пристали к черепу, а другие рассыпались пеплом по полу.

К мальчику приближался мертвец.

Джоуи хотел заорать, но старик так сжал ему горло, что тот не выдавил ни звука. Обугленные пальцы Даррела щёлкнули зажигалкой. Пламя приблизилось к лицу мальчика.

- Джоуи, пойми, шутить с огнём нельзя.

Джоуи снова хотел заорать, сумасшедший мертвец направил пламя зажигалки ему в правую ноздрю. Ноздря задымилась, Джоуи корчился, извивался в кровати, но Даррел крепко держал его.

По крайней мере, мальчик усвоил хотя бы один урок.

Он понял, что в мире есть боль, он её испытал.

Теперь мальчик знает, он вовсе не бессмертен и за каждый поступок нужно отвечать. Следующие уроки займут больше времени и окажутся для него куда болезненнее, но как раз времени у Даррела отныне хоть отбавляй. Ведь мальчик должен понять. Даррел не позволит ему встать на кривую дорожку и закончить жизнь в тюрьме, как это случилось с Джейком, сыном Даррела, которого приговорили к смертной казни за убийство наркобарыги. Н-е-е-ет, Даррел как следует научит ребёнка.

Старик поднёс пламя зажигалки к его веку и удовлетворённо улыбнулся, когда кожа на веке задымилась и лопнула.

Перевод: Женя Дарк

"Мюнхаузен по доверенности"

Элли встретила день улыбкой, которая отогнала воспоминания о ночи. Она повернулась ухом к небесам и услышала хор криков и стонов, поющих ей серенаду, как казалось, одновременно со всех сторон. Ее дети взывали. Ее бедное больное потомство нуждалось в ней. Они страдали, и только она могла им помочь.

Она смахнула утреннюю росу со своих волос, и капли рассыпались тонким туманом, оседающим на землю под ней. Ее длинные платиновые локоны развевались на легком дуновении ветерка, как прядь перистых облаков, плывущих за ней.

Элли считала себя поразительной красавицей. Ее бесило, что люди часто принимали ее за мужчину. Она гордилась своей женственностью и еще больше гордилась тем, что являлась матерью стольких прекрасных детей. Никто не сотворил больше жизни, чем она.

Даже после всех многочисленных родов ее груди все еще казались полными и спелыми. Они были слишком велики, чтобы поместиться в бюстгальтер, но нисколько не отвисали. Гравитация не имела над ними власти. Никакая пластическая хирургия не смогла бы имитировать их совершенство. Ни один мужчины не обладал такими широкими бедрами, как ее бедра, пышными и аппетитными, а также такой круглой и пухлой задницей. На самом деле, и ни одна женщина тоже. В ее понимании она являлась идеальной женщиной. Временами ее беспокоило то, что другие не видели ее в подобном качестве.

Сколькими детьми мне нужно обзавестись, чтобы доказать, что я настоящая женщина?!! – часто хотелось ей крикнуть. Все равно ее никто никогда не слушал. Пока она не сделает что-то эффектное. После этого все обращают внимание.

Элли сегодня сияла. Теплый свет радости мерцал вокруг нее, когда она шла через город. Дети звали ее к себе, и ничто не помогало ей чувствовать себя более живой, чем востребованность для других. Они были больны, несчастны, подавлены, и только ее любовь могла сделать их лучше. Она начала петь голосом, подобным ветру и дождю, когда почувствовала, как любовь детей окутывает ее.

В тот день Элли направилась в больницу. Солнце только что взошло, и его желтые и оранжевые лучи струились по небу, как океан нерестящихся карпов. Тени пошли на убыль, и улыбка Элли стала еще больше от восхищения погожим днем. Он должен быть просто великолепным. Ей захотелось, чтобы у нее осталось побольше времени, чтобы посидеть и насладиться им. Но настойчивые крики потомства заставляли ее идти вперед.

Маленький Джои лежал в больнице, горя в лихорадке, а синдром приобретенного иммунодефицита опустошал его плоть. Джои страдал гемофилией, и ему не повезло: ему сделали переливание непроверенной партии плазмы. Его родители выиграли иск о халатности, получив 16.5 миллионов долларов, но даже за такие деньги купить лекарство было невозможно.

Элли обнимала сына, согревая его холодную влажную кожу, когда он дрожал, потел, и молился о чуде. Медсестры наблюдали за ним и были тронуты его благочестием. Джои являлся одним из самых набожных детей Элли. Никто не мог верить так прямодушно, как ребенок. Даже покрытый сыпью и с меланомой, распространяющейся по телу, даже с ознобом и мучительным кашлем, не в состоянии контролировать свой кишечник и теряя вес почти на фунт в день, он продолжал молиться об излечении.

Элли чувствовала, как сила веры Джои окутывает ее, как теплый весенний дождь. Она улыбнулась ему, впечатленная его силой и храбростью.

- Милосердный Боже, помоги мне, – выдохнул он.

Вера Джои не имела ничего общего с последней отчаянной верой тех грешников, которые неистово искали чудо, чтобы спасти свои гниющие души от ада, хватаясь за небеса, как тонущий человек, сжимающий спасательный круг. Она всегда была искренней и сильной. Его любовь к Богу казалась неизменной и безусловной. Даже после всего, что он пережил, его глаза блестели от восторга, когда он смотрел в небо.

Покрытый морщинами, лысеющий, седой священник с печеночными пятнами на коже вошел, чтобы причастить его. Он выглядел как Лазарь, возродившийся, но все еще разлагающийся. Джои не хотел пропускать мессу, даже когда находился в больнице. Поэтому он попросил вызвать старого иезуита, чтобы тот причастил его. Если бы Джои было нужно еще какое-то доказательство того, что чудеса возможны, то хватило бы того факта, что такой невероятно старый человек все еще жив и может ходить.

Умирающий мальчик был слишком слаб, чтобы опуститься на колени, поэтому старый священник встал перед его кроватью.

- Тело Христа, - сказал он, преклонив колени, после чего положил облатку на вытянутый язык Джои.

Элли крепче прижала сына, когда он проглотил ее и продолжил молиться. Во рту и на языке мальчика виднелись белые пятна и язвочки. Он умирал, несмотря на все дорогостоящие лекарства, которые ему давали. Только она могла спасти его сейчас.

Держа его, она чувствовала, как жар медленно спадает, температура падает, дрожь утихает. Элли поцеловала его в потный лоб, и он улыбнулся ей восторженными глазами. Затем встал с кровати.

Медсестры с трепетом смотрели на мальчика, когда тот скинул простыни и ступил на прохладный кафельный пол. А ведь чуть раньше он был слишком слаб, даже чтобы оторвать голову от подушки для принятия лекарства.

- Это чудо! - закричали они почти в унисон.

Одна из них повернулась и поблагодарила старого священника. Встала на колени, чтобы поцеловать его руку. Дряхлый иезуит напыщенно улыбнулся. Элли пронзила вспышка ревности. Ведь это EE любовь воскресила ее сына из состояния, близкого к смерти, а не бесполезные молитвы старого мошенника. Выбегая из палаты, она врезалась в священника, оттолкнув его к стене. Тот схватился за грудь искривленной от артрита рукой, и его глаза расширились, а сердце засбоило, угрожая остановиться. Священник преклонил колени и произнес беззвучную молитву, глубоко вздохнув, чтобы замедлить скачущий пульс.

С теплой улыбкой на лице, чувствуя любовь своих детей, текущую по ней волнами от всех присутствовавших в комнате свидетелей чуда, Элли покинула палату маленького Джои и пошла по коридору. Медсестры разделились, часть из них бросилась поддерживать падающего священника, а остальные начали проводить тесты на маленьком чудо-мальчике, громко хваля Элли всякий раз, когда один из тестов давал положительный результат. Даже количество лейкоцитов у него повысилось. ВИЧ вступил в состояние рецессии. Тем не менее, у Элли оставалось еще больше детей, которые страдали и которые нуждались в ее помощи, ее любви.

В соседней палате дочь Элли, Никки, лежала на каталке с раздвинутыми ногами, прикусив нижнюю губу, вспоминая о боли, пока медсестра протирала стенки ее влагалища ватным тампоном, собирая образцы спермы для анализа ДНК. Женщина-полицейский спокойно фотографировала синяки и следы укусов на избитом лице, груди и ягодицах Никки, вытаскивая пинцетом крупицы крови и кожи из-под ногтей и запечатывая их в пакеты с застежками. Вошел суровый доктор средних лет, пробормотал неискреннее приветствие и несколько прохладных слов ободрения, потом похлопал испуганную молодую женщину по руке, чтобы найти толстую вену на внутренней стороне ее локтя. Затем он наполнил шприц доксициклином и сделал укол от хламидиоза и гонореи, а также выписал рецепт на "Валтрекс" для лечения герпеса, которым ее заразили нападавшие.

Вздохнув, как будто все это являлось таким же испытанием для него, как и для нее, врач приказал медсестре взять кровь для анализа на СПИД и порекомендовал Никки вернуться через три месяца для еще одного теста. Никки торжественно кивнула, ее нижняя губа дрожала, как будто собиралась отвалиться.

Ее глаза блестели от эмоций, но она продолжала сдерживать слезы, рыча от ярости и отвращения, вспоминая зловонное дыхание нападавших на своем лице, их маслянистый пот, стекающий ей на лоб и в глаза, покрывающий ее кожу ядовитой пленкой. Она содрогнулась и подавила крик, вспомнив мерзкий вкус их семенной жидкости, эякулирующей ей в глотку, и пронизывающую боль в животе от их разъяренных членов, вгрызающихся в ее прямую кишку и разрывающих влагалище, прежде чем они искалечили ее. Элли устремилась к Никки раньше, чем та потеряла слабую хватку рассудка. Никки улыбнулась, счастливая, что ее мать находится рядом, чтобы повидаться с ней, несмотря на произошедшую трагедию. Все медсестры были впечатлены любовью и верой, которые она проявляла к своей матери, после того, как ее изнасиловали незнакомцы на платформе метро в четыре часа утра. Они не знали, как сказать ей, что вред, который насильники нанесли ее репродуктивной системе, разбив во время изнасилования во влагалище бутылку "Сент-Идес" в 40 унций, уничтожил все шансы на то, что она когда-либо будет иметь детей.

Медсестра сняла еще несколько зазубренных осколков с половых губ Никки, при этом та вздрогнула, и слезы выступили из уголков ее закрытых век, а затем, когда сбор образцов спермы завершился, смазала их йодом. Младшая медработница выругалась после того, как врач вышел из палаты, поручив ей сообщить ужасную новость бедной Никки. Элли тоже ушла.

Элли перешла в палату, где ее 30-летний сын Уолтер лежал в отделении интенсивной терапии со сломанными костями и ушибами внутренних органов. Перелом двух шейных позвонков привел к параличу практически всего тела. Трубки из его носа, спины и обеих рук подсоединялись к аппаратам искусственного дыхания, капельницам с морфием и катетерам для внутривенного питания. Тело Уолтера являло собой сплошное месиво, никто не ждал, что он выживет, а если он каким-то чудом все же переживет ночь, то навсегда останется парализованным.

Элли проскользнула в палату и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Она знала, что Уолтер ее не любил. Он винил ее во всем, что пошло не так в его жизни, включая "Кадиллак", припечатавший его в припаркованный "Шевроле Субурбан", когда Уолтер ехал на велосипеде по Маркет-стрит. Он даже не повернулся, чтобы взглянуть на нее, когда она потерлась щекой об его бесчувственную ладонь.

Его жена вошла и села рядом с ним, слезы катились по лабиринту морщинок на ее лице.

- Все в порядке, дорогой. Все будет хорошо. За тебя молится вся церковь. Бог позаботится о тебе. Вот увидишь.

Элли тихонько выскользнула, чтобы оставить их наедине. Но она все еще могла их слышать. Она все слышала.

- Да, до сих пор Бог проделывал замечательную работу. На хер церковь! - прохрипел Уолт.

Элли остановилась и вернулся в палату. Она кричала и била стены в ярости, отчего во всей больнице замерцал свет.

- На хер церковь? На хер тебя, Уолтер! Ты винишь всех, кроме себя! Пошел ты!

Она схватила Уолтера за горло и начала трясти его, как ребенок с гиперкинезией трясет тряпичную куклу, выплескивая все свое негодование в его испуганное лицо. Швырнув его обратно на жесткий больничный матрас, она потянулась и разорвала связь между позвоночником Уолтера и его мозгом. Она видела, как глаза Уолтера расширились, когда он заглянул в ее сердитую физиономию, и его лицо озарилось выражением узнавания.

- Ты... ты, - удалось прохрипеть ему, прежде чем все ощущения покинули его мышцы.

Его жена закричала, когда Уолтер задергался в конвульсиях, а электрокардиограф сошел с ума. "На хер церковь!" останутся последними словами, которые он сказал. Он будет лежать в постели, как овощ, а в течение следующих двух лет у него отомрет все больше клеток мозга. Каждый день его жена будет умолять Элли вернуть его к ней, молясь с фанатичной регулярностью, иногда пятнадцать или двадцать раз в день и посвящая свою жизнь Господу, пока медицинские счета не истощат все сбережения, и она не окажется на грани того, чтобы заняться проституцией, чтобы выплатить растущий больничный долг Уолтера. В конце концов, она станет умолять Элли навсегда положить конец его страданиям. Элли согласится и коснется его груди, чтобы прервать жизнь. Жена Уолта поблагодарит ее за милосердие.

Элли добралась до онкологического отделения и погладила пролежни, раны и подкожные новообразования, терзавшие тела ее детей, своими пушистыми мягкими подушечками пальцев и нежно прошептала им в уши:

- Мамочка здесь. Я позабочусь о вас. Не бойтесь.

Некоторые из них улыбнулись, другие застонали и отвернулись. Некоторые кричали от боли. Некоторых из них она обняла. Мимо некоторых она прошла, как будто они были чужими, а не ее собственной плотью и кровью.

Она чувствовала себя ужасно, видя своих страдающих отпрысков. Она оставила больных и умирающих детей и пошла через улицу к баптистской церкви. Ей всегда было легче, когда она слышала пение хора, орган, барабаны и бубны, прекрасные звуки восхваления Господа и молитвы. Сегодня церковь оказалась заполненной. На подъезде скопился десяток автомобилей, а приятели и родственники раненых и умерших собрались на скамейках, чтобы помолиться за своих близких. Она наблюдала, как друзья и соседи ее детей преклоняли колени в молитве и улыбалась, слушая, как они хвалили ее за всю любовь и милосердие, которые она проявляла к своему страдающему потомству в трудную минуту.

Элли являлась хорошей матерью. Это мнение было почти единодушным. Почти, за исключением одного единственного протестующего, который маршировал взад и вперед перед церковью, обвиняя Элли в причинении страданий своим собственным детям с целью привлечения внимания к себе. Просто для того, чтобы она могла утешить и исцелить их и принять похвалы тех, кто стал свидетелем ее усердия, за то, что она являлась таким любящим и внимательным родителем. Элли ненавидела этого человека, потому что он говорил правду.

- Мюнхаузен по доверенности! Это синдром, психическое расстройство, при котором матери причиняют своим детям травмы и провоцируют болезни, чтобы вызвать сочувствие и внимание других, чтобы выглядеть героями, когда они жертвуют своим временем и энергией для их излечения. Вот что здесь происходит! Мюнхаузен по доверенности! Она хочет быть нужной, и единственный способ сделать это - заставить нас страдать. Чтобы мы взывали к ней о спасении, и она могла прибежать, как исполненная сознанием долга мать. Но ведь это она причиняет всю боль и страдания! Как непосредственно, так и отворачиваясь, позволяя всему этому случиться вместо того, чтобы остановить, создавая сами ситуации, в результате которых и происходят эти трагедии! Она могла бы защитить нас от всей этой боли, но тогда зачем она будет нам нужна?

Это был тот, кого, по ее мнению, она должна была задушить пуповиной. Неблагодарный мальчишка! Разве она не выкармливала его грудью и не дала ему жизнь? Разве она не сделала все, что могла бы сделать хорошая мать? И несмотря на это он восстал против нее, обвиняя ее в причинении вреда собственным детям. Ей хотелось толкнуть его навстречу автобусу и посмотреть, как его голова раскалывается, как перезрелая дыня. Тогда-то он начнет взывать к ней. Все они обращались к ней, когда у них начинались проблемы. Первый намек на боль или неудачу, и все они взывали к своей маме. Но как бы она ни хотела заставить этого человека страдать, она боялась, что люди заподозрят неладное и начнут верить в то, что он говорил. Она не хотела делать из него мученика.

Сердитый молодой человек ходил взад и вперед, размахивая большим медицинским словарем, словно это была Библия.

- Я не сумасшедший! Вы только посмотрите на это. Прочтите, что пишут в медицинских журналах. "Синдром Мюнхаузена по доверенности - это опасный вид жестокого обращения, при котором опекуны намеренно преувеличивают и/или фабрикуют, и/или вызывают у других проблемы с физическим и/или психологическим, поведенческим и психическим здоровьем. Основная цель такого поведения - получить некоторую форму внутреннего удовлетворения, например, внимания, для опекуна. Одержимые синдромом Мюнхаузена по доверенности используют своих жертв как объекты, пытаясь удовлетворить внутренние потребности посредством внимания, которое они получают от ребенка с "проблемами". Эти потребности гораздо важнее для них, чем потребности их жертв". О ком это? Скажите мне! Кто виноват во всех этих страданиях и почему?!

Элли зашипела от ярости, снова желая ударить человека прямо там, где он находился. Вместо этого она просто прошла мимо и процедила ему в лицо:

- Гори в аду!

По коже мужчины пробежали мурашки, когда ее слова скользнули по его телу, как холодный ветерок из могилы. Он вздрогнул и потер руки.

- Господи, что это за чертовщина?

Элли покинула больницу, чтобы навестить своих других детей. Многие из них были больны. Многие из них нуждались в ее любви и утешении. Она слышала, как они зовут ее. Она являлась их единственной надеждой. Они нуждались в ней, а те, кто еще не нуждался в ней, скоро начнут нуждаться, она об этом позаботится.

Она дала жизнь бесчисленному множеству поколений людей. Она вскармливала грудью целые роды. Ее молоко являлось нектаром жизни. Из ее чресл вытекали миры, солнечные системы, галактики, вся вселенная. Она была прародительницей всего сущего, матерью всего живого, и единственное, чего Элли когда-либо просила - это любви и признательности своих детей. Это все, что она требовала.

Элли подняла руки к небесам, и они обхватили Bселенную от одного конца до другого. Во всем мире разбивались машины, женщины кричали в жестоких объятиях насильников, убийц и садистов, дети теряли силы от голода, болезней, жестокого обращения и безразличия, бушевали эпидемии, разражались бедствия и вспыхивали войны. Всюду, куда ей удавалось дотянуться, распространялись страдания, звезды взрывались, планеты смещались относительно своей оси, врезались кометы, а солнечные системы превращались в черные дыры. Но все это было хорошо. Мама все исправит.

Наконец солнце уступило место и оставило небо ночи, и Элли вернулась в больницу, чтобы навестить своих детей. Сначала она отправилась проведать свою дочь, которая лежала одна в больничной палате с санитаркой, сидящей у ее кровати, читающей модный журнал и мечтающей сбросить лишние 30 фунтов, от которых она пыталась избавиться уже годами. Она пролистывала страницы и представляла, как однажды наденет один из дизайнерских нарядов, на который ей потребуются годы экономии, пока Никки корчилась на кровати, бесконтрольно рыдая и дергаясь в своих путах.

Никки находилась под надзором по причине склонности к суициду. Ее разум еще не полностью оправился от нападения и осознания того, что теперь она никогда не станет матерью. Когда ей сказали, что ее маточные трубы безнадежно порваны, она напала на медсестру. Санитаркам пришлось отрывать ее руки от горла женщины. В течение следующего часа она перемежала молитву попытками разорвать артерии на запястье собственными зубами, пока, наконец, ей не привязали руки к кровати кожаными фиксаторами. Элли тихо вошла в палату. Она встала на колени и поцеловала Никки в лоб, что, казалось, на мгновение успокоило ее. Затем она положила руки на горячую, потную кожу Никки и распространила гепатит С по всему ее телу. Это было то самое заболевание, передающееся половым путем, тестом на которое медики пренебрегли.

- Я знаю, что ты, должно быть, испытываешь меня, Господи. Я знаю, что это все часть твоего плана. Я постараюсь быть сильной.

Элли улыбнулась ей, погладила по волосам и распространила гепатит в почки. Затем она просунула руку между бедер Никки и подарила своему ребенку первую серьезную вспышку герпеса. Маленькие красные язвочки покрыли весь рот, анус и влагалище Никки, напоминая расчесанные воспаленные укусы пчел. Когда Никки приподняла простыню и увидела гнойники, пузырящиеся вокруг ее все еще израненного и разорванного влагалища, она громко заплакала и снова начала пытаться перегрызть запястья. Однако ее руки были привязаны к кровати, а сил, чтобы разорвать путы, не хватало. Она продолжала плакать, лежа, глядя в потолок и обдумывая самоубийство.

Элли ушла так же тихо, как и пришла, ненадолго остановившись, чтобы забить еще больше артерий санитарки холестерином. К двадцать девятому дню рождения у полнотелой девушки произойдет сердечный приступ. К тому времени у нее также будет более семидесяти фунтов лишнего веса.

В онкологическом отделении Элли забрала рак у одного ребенка и передала его другому. Она возложила руки на пожилую женщину и остановила распространение рака по ее репродуктивному пути, уменьшив злокачественную опухоль диаметром с грейпфрут в матке до размера апельсина. Затем она дотронулась до яичек мужчины напротив и удвоила размер опухоли в его яйцах, после чего скользнула рукой в его прямую кишку и в четыре раза увеличила новообразование в простате.

Она подошла к своему сыну Билли, который более месяца находился в больнице, умирая от детской лейкемии. Элли часто навещала его. Иногда она снимала его жар и возвращала силы. В другие дни она садилась ему на грудь и лишала жизненных сил, так что он не мог встать с постели без посторонней помощи. Сегодня она опустилась на колени и высосала из него остатки энергии, пока он не забился, содрогаясь в конвульсиях, а затем, наконец, застыл навсегда.

- Она мучает нас, чтобы мы любили ее больше, когда она щадит наши жизни, лечит наши раны или забирает ребенка у другого отца вместо нашего! Она никого из нас не любит! Она только использует нас! Мой мальчик там, в больнице, умирает от СПИДа, а она ничего не делает!

Истеричный мужчина все еще находился на улице, маршируя взад и вперед перед церковью, в то время как прихожане проходили мимо его по дороге на мессу. Некоторые задерживались, чтобы плюнуть ему в лицо, другие грозились вызвать копов или сами надрать ему задницу, но третьи останавливались, чтобы послушать. Входя в палату Джои, Элли все еще не знала, что с ним сделать. Устроить еще один рецидив? Улучшив состояние маленького Джои на некоторое время после того, как к нему приехал священник, она заслужила похвалу половины медперсонала. В тот вечер церковь посетили даже некоторые врачи, которые давно стали циниками по отношению к чудесам. Но это по-прежнему не помогло согреть отвердевшее к ее любви сердце его отца. Слишком много раз он проходил через эти незначительные улучшения, чтобы обрести надежду. Возможно, пришло время положить конец страданиям Джои и дать его отцу немного покоя. Он бы скоро вернулся к ней, как только пережил смерть своего ребенка. Они всегда возвращались. Возможно, она благословит его еще одним ребенком.

- Не надо! Пожалуйста. Не забирай моего ребенка.

Истеричный мужчина со ступенек церкви стоял теперь рядом с ней в больничной палате.

- Тебе следовало подумать об этом раньше, Адам. Если бы ты не ел с моего дерева, то даже не понял бы, что происходит. Ты был бы таким же невежественным и блаженным, как и остальные мои дети.

- Ты имеешь в виду – твое остальное стадо!

- Побереги свое негодование. У тебя есть остаток вечности, чтобы ненавидеть меня. Я никогда не позволю тебе попасть в рай, Адам. Так почему бы не пойти туда, где тебе самое место.

Элли указала на пол, и там разверзлась гигантская бездна. Адам заглянул в огромную расщелину, в самое нутро земли, и увидел безбрежный расплавленный океан, который, казалось, весь заполнен человеческими телами, их кожа кипела, превращаясь в ту самую пылающую оболочку, в которую они были заключены.

- Ступай, присоединись к другим бунтовщикам. Тот предатель внизу так долго ждал тебя. Он бы там не оказался, если бы не был наказан за ревность к тебе.

- Я не пойду. Я обращу против тебя весь этот мир!

- Этого никогда не случится, Адам. Они любят меня, даже если ты не любишь. Даже со всеми знаниями, которые ты им дал, они все равно предпочтут лучше верить, чем думать. Тот, кто преумножает знания, преумножает страдания. Мои дети не хотят страдать. Они хотят верить в любовь, Адам. Они хотят верить в меня.

- Пожалуйста. Пожалуйста. Не забирай моего сына.

- У тебя нет сына, Адам. Они все мои дети.

Элохим[12] наклонилась к кровати Джои и поцеловала своего сына в губы, вдохнув пневмонию в его легкие. Она знала, что даже несмотря на рост количества лейкоцитов, его иммунная система все еще слишком слаба, чтобы бороться с подобной инфекцией. Крепко обняв его под пронзительные крики Адама, она выпустила его душу в эфир и двинулась дальше. Ее остальные дети нуждались в ней. Она слышала их зов.

Адам бросился к постели Джои и обнял умирающего сына, заливая его слезами. Он смотрел, как Элохим уходит, вспоминая времена, когда только звук ее голоса и вид ее сияющего лица являлись всем, что ему когда-либо было нужно для счастья. Как она сотворила ему пару, и то, как он ослушался ее и был изгнан из сада, чтобы вечно бродить по земле в одиночестве и нелюбви. Наблюдая, как рожают, стареют и умирают одна любимая за другой, оставляя его одного в бетонных руинах Эдема с бесполезным знанием о вселенной и еще одним мертвым ребенком.

- Мюнхаузен по доверенности! - кричал он, но его никто не слушал.

Они никогда не слушали.

Перевод: Gore Seth

"Домосед"

"Глаза - это окно в душу. Посмотрите в глаза американцу... Скорее всего, там не будет ничего, кроме простого отражения телевизора, смотрящего на вас".

- Шэлби Галл

- Зигмунд Фрейд описал "Я" как ту часть нас самих, которая является посредником между нашими собственными внутренними побуждениями и желаниями и внешним миром. Эго против Идентификатор = Личность. Буддисты видят единственный путь к просветлению в устранении "Я", чтобы соединиться с бесконечным. Я пытался, действительно пытался, с тех пор как умерла Мария, но я начинаю понимать невозможность этого начинания. Я думаю, что было бы проще уничтожить все остальное и оставить свое собственное эго там, где оно есть.

Он поднялся с дивана и снова принялся расхаживать по комнате.

- Видишь ли, существование требует платы. Эта плата - это усилия, необходимые для ее поддержания. И все в жизни готово сорвать эти усилия. Все в жизни борется против всего остального, ради благ существования и выживания, что означает быть частью этой борьбы. Даже самый аскетичный монах, сидящий в одиночестве на холме и часами медитирующий, в конце концов должен спуститься с этого холма, чтобы найти пищу, кров, одежду, воду. Вы можете подавлять желание есть и пить, но в конце концов, если вы хотите продолжать жить, вы должны потреблять, и тогда начинается разочарование. Добывание пищи означает работу, чтобы добыть деньги, нужно воровать или попрошайничать, или устанавливать и поддержать дружеские отношения с теми, кто мог бы обеспечить вам пропитание. Это означает - быть вовлеченным в жизнь, быть частью Сансары[13]. И каждый раз, когда вы взаимодействуете с миром, вы расширяете свое "Я". Сам Будда был несовершенен по своему собственному определению, пока он жил и дышал, потому что его заставили быть частью этого дерьма. Но я так или иначе собираюсь достичь совершенства. Меня тошнит от этого мира!

У него снова был этот жестокий взгляд. Когда он только вошел, доктору было трудно представить, как он совершает все то насилие, в котором его обвиняли, но теперь он это видел. Он мог видеть весь хаос, который таился за его дикими глазами, как пуля, ищущая пистолет, чтобы дать ей направление.

- Они забирают мою машину, мою работу, мою жену; все, что я считал своей жизнью, и они ожидают, что я просто улыбнусь, восхвалю Иисуса, Будду, Аллаха или какое-то призрачное божество или что-то еще, и просто смирюсь со всем этим? К черту это! Жизнь - это постоянное приобретение и накопление вещей, которые все теряются в тот момент, когда вы умираете. Даже ваши воспоминания об этих переживаниях гниют в вашем черепе, в то время, как остальная часть вас разрывается на части паразитами и переваривается землей. В конце концов, они забирают у тебя все! ВCE!

Доктор сидел, изо всех сил пытаясь совладать со своим ползучим ужасом, пока явно параноидальный и психически больной молодой человек произносил свою фанатичную обличительную речь. После смерти своей жены этот мужчина участвовал в одном жестоком инциденте за другим. В психиатрических больницах и тюремных камерах, и за их пределами. В настоящее время он находился на испытательном сроке за нападение на священника в исповедальне. Если сообщения были правдой, он изнасиловал этого человека. Когда копы спросили его, почему он это сделал, он просто ответил: Почему бы и нет? Терапия была частью условий его испытательного срока.

- Кто это "Они"? - спросил доктор своим ровным бесцветным голосом, щурясь поверх очков.

Он был доволен своим соответствующим клиническим тоном, впечатлен собой за то, что сдержал нарастающую тревогу в своем голосе.

- Они?

- Да. Вы сказали, что "Они" забирают вашу машину, вашу работу, вашу жену. Кто такие "Они"?"

- Они и есть Жизнь; Жизнь вообще! Создатель! Бог! Черт, я не знаю! Черт возьми, если бы я знал, кто такие "Они", я бы не разговаривал с тобой, я бы убивал этих ублюдков!

- Довольно мрачные у вас перспективы. Ваше восприятие жизни кажется решительно... э-э... враждебным.

- Разве я не имею права быть враждебным? После всего дерьма, через которое я прошел в своей жизни? После всего, что я пережил?

- Мы все страдаем, но, извините за клише, вы должны собирать бутоны роз, пока можете.

- Собрать что? О чем ты, блядь, говоришь?!! - oн вскрикнул, когда его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица доктора.

Слюна слетела с его губ и запачкала очки доброго доктора.

- Carpe Diem. Лови момент. Я говорю о том, чтобы максимально использовать свою жизнь, пока вы можете.

- Да и какого хрена! Значит, ты можешь просто потерять все это в ту минуту, когда твое сердце перестанет перекачивать гемоглобин в твои голодающие органы? Смерть - это точка в конце предложения, которая не просто подчеркивает или завершает, но стирает все, что предшествовало ей. Это кнопка "Удалить" на твоем компьютере, и нет даже возможности сохранить! Вся твоя жизнь просто уничтожена полностью! Так зачем же нам собирать бутоны роз или даже совершать наш следующий вздох?!

Доктор наблюдал за своим взволнованным пациентом, раздумывая, следует ли ему нажать кнопку безопасности или рискнуть залезть в свой стол за небольшой подстраховкой 38-го калибра. Мужчина продолжал вскакивать с дивана и метаться по крошечному кабинету, бешено размахивая руками, продолжая свою обличительную речь против существования. В его глазах было безумное оживление. Они горели яростным жаром полного безумия, и доктору приходилось изо всех сил поддерживать с ним зрительный контакт. Фанатичное сияние, исходившее от взгляда этого человека, было похоже на то, как будто он смотрел на августовское солнце. Доктор мог видеть, как его крошечное изображение шипит на твердой темной сетчатке мужчины.

- Почему вы чувствуете, что жизнь должна чего-то достичь, чтобы быть достойной жизни? Почему вы чувствуете, что должны что-то получить от этого?

- Потому что жизнь не безболезненна. Это не одна большая бесконечная вечеринка. Она не обходится без цены. И после того, как вы так упорно боролись за то, чтобы что-то сохранить, за что-то уцепиться, впереди вас ждут годы и годы борьбы, какой дурак не спросит, стоит ли бороться за то, за что он борется? Жизнь требует определенной цены. Существование требует платы. Какой дурак станет так дорого платить за то, что ничего не стоит? Я имею в виду, если за это нет награды, если ты все потеряешь, тогда это просто жестоко. Это зло!

Он снова посмотрел на доктора сверху вниз, и на этот раз действительно вздрогнул. Его глаза были полны безумия, и что-то в них заставило доктора подумать, что мужчина протянет руку и раздавит ему гортань.

- Посмотри на это, доктор. Это ключи от одного из самых красивых автомобилей, когда-либо созданных, "Lexus LS". Это была моя гордость и радость, но ты не можешь взять его с собой. В последний раз, когда я видел его, он был обернут вокруг моей жены, и они горели вместе. Вся эта скрюченная туша просто катилась по улице, как будто теперь она принадлежала ей. Они стали одним целым, это извращенно-красивое животное, которое говорило голосами резины, скользящей по асфальту, и стали, скрежещущей по кости. А я? Меня выбросило через лобовое стекло, как незваного гостя, как будто они не хотели, чтобы я вмешивался в их роман. Третий - лишний. Отправляйся в путь. Ха-ха. Понял? Отправляйся в путь! Моя собственная гребаная машина, и она вышвырнула меня, оставила мою жену умирать в одиночестве в этом пылающем аду. Tы не можешь взять его с собой, док. Не свою машину, не свой дом, не свою работу, не свою семью, не свою собственную жену, которую ты ждал всю свою жизнь, чтобы найти, чьи глаза могли заставить тебя забыть, кто ты такой, чья улыбка заставляла тебя улыбаться. Ты не можешь взять ее с собой, так в чем же, черт возьми, смысл?

- Ну, тогда чего же вы хотите от меня?

- Что ты имеешь в виду?

- Похоже, вы все хорошо просчитали. Мир - отстой. Bы убеждены в этом, и никто не сможет вас разубедить. Так зачем вы настаиваете, чтобы я вам помог? Зачем вы пришли сюда?

- Я пришел сюда, чтобы ты показал мне, как жить дальше, зная то, что знаю я. Я хочу вернуться к иллюзии жизни с целью; жизни со смыслом, забыть, что смерть существует, как противоречие этой иллюзии. Если бы я действительно мог поверить, что дерьмо повседневной жизни на самом деле имеет какое-то значение, тогда я мог бы присоединиться к остальной части стада, безмозглым овцам, трудящимся в блаженном неведении, с полной верой в то, что в конце концов это действительно будет означать нечто большее, чем просто бессмысленное страдание. Я имею в виду: что хорошего в том, чтобы знать правду, когда ты беспомощен ее изменить?

- Вот именно. Что в этом хорошего?

- Помоги мне, док, пожалуйста.

- Знаете, на данный момент большинство врачей прописали бы вам большие дозы антидепрессантов, плюс годы психотерапии. Антидепрессанты, конечно, заставили бы ваc сотрудничать с остальным миром; слепое согласие с состоянием человека. Психотерапия была бы в значительной степени бессмысленна в вашем случае, но она помогла бы хорошему врачу расплатиться с любыми непогашенными долгами.

- Ты предлагаешь, чтобы меня качали наркотиками до конца моей жизни?

- О, нет, нет. Bы - умный человек. Вам нужна иллюзия. Вы осознаетe необходимость этого. Что помогло бы всем нам осознать, что мы находимся в бесконечном цикле, который не прогрессирует и не регрессирует независимо от нашего вклада, который не служит никакой очевидной цели, кроме как продолжаться вечно? Скажите мне, что нам даст это знание? Все, что вам нужно, - это некоторая помощь в поиске пути назад к фантазии, и для достижения этой цели существуют гораздо более мощные лекарства, чем фармацевтическое разнообразие.

Хемингуэй однажды описал религию, экономику, патриотизм, сексуальные отношения и радио, как "Опиум для народа". Они усыпляют разум ложным чувством безопасности и самодовольства, своего рода интеллектуальной летаргией. Они возвращают нас в мир грез, где жизни обмениваются на клочки прямоугольной зеленой бумаги с изображениями мертвых президентов на них. Религию, патриотизм и экономику мы уже отбросили. Ну, на самом деле, мы никогда не освещали патриотизм. Как вы относитесь к своей стране?

- Я - анархист.

- Очень жаль. В любом случае, это подводит нас к половому акту. Это не сработает. Номер один, потому что вы действительно не можете делать это так часто, и попытки делают вас слишком зависимым от других. Когда упругие груди и тугие попки становятся вашей единственной причиной для жизни, одна одинокая ночь может привести вас к самоубийству. Мы бы не хотели, чтобы вы перешли от депрессии к отчаянию. Отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки. Кроме того, опыт почти никогда не сравнится с жаждой этого опыта. Bы бы очень скоро разочаровались в этой поездке.

И, наконец, есть радио. Часы беззаботных развлечений. Никаких размышлений о жизни, смертности или значимости личности. Никакого действия или взаимодействия. Только ты в своем диване, мягко массируемом радиоволнами, пока твой разум не станет пассивным и готовым принять любую брошенную в него иллюзию. Будь то мужчины в красно-синих трико, несущиеся по небу, или белые мальчики, поющие соул-музыку. Через несколько часов после этого смысл жизни становится менее важной проблемой, так как просто следует ему, гармонизируясь с ним и раскачиваясь в его ритмах вместе с остальными овцами.

Теперь, если радио - это "Опиум для народа", то телевидение - это героин; необрезанный и белый фарфор! Я предлагаю вам взять отпуск с работы и купить себе большой широкоэкранный телевизор с пультом дистанционного управления, спутниковую тарелку, видеомагнитофон, DVD, гору кассет и погрузиться в коммерческую реальность.

* * *

Шесть лет спустя...

В то утро он проснулся, как просыпался каждое утро со времени своего последнего сеанса терапии, на диване. Он некоторое время смотрел на экран телевизора так, как смотрел бы подросток на мисс Америку, если бы она сидела прямо напротив него, затем встал и выключил его. Он не потрудился принять душ, переодеться или даже почистить зубы. Он зашел в ванную, расстегнул ширинку, помочился в раковину (унитаз был сломан) и улыбнулся в зеркало на дверце аптечки.

- Как песок сквозь песочные часы - это дни нашей жизни, - сказал он.

Он помолчал секунду, пытаясь вспомнить свое имя, кто он такой, откуда пришел. Образы мелькали в его голове, и он отчаянно пытался ухватиться за один из них и расшифровать его. Его память теперь представляла собой калейдоскопический монтаж звуковых и видеоизображений. Он не помнит ни матери, ни отца, хотя и предполагает, что они были совсем не похожи на Клэр или Хитклифа Хакстебла[14], иначе он не оказался бы таким неприспособленным. Он считает, что его семья была больше похожа на семью Брэди или Партриджей; все они носили улыбки, прикованные к их лицам, скованные челюстными мышцами, вынужденные удерживать это неестественное положение в течение целых эпизодов, как какой-то извращенный ритуал рабства. Вот почему он ненавидит видеть, как люди улыбаются, и, вероятно, поэтому он сам так много улыбается. Работает в семье, как он предполагает.

Он не помнит, чтобы у него было детство, юная взрослая жизнь, учеба в колледже, бездельничанье по стране или что-то из тех изящных вещей, которые они делают на других шоу. Может быть, эти эпизоды были отменены? Недостаточная поддержка со стороны общественности или недостаточное финансирование со стороны спонсоров.

Он пристально посмотрел в зеркало.

Говорят, глаза - зеркало души (Eго взгляд был непоколебим. Все выражение исчезло с его лица) но что, если твоя душа - зеркало? Что бы вы увидели, если бы посмотрели в зеркало, в свои собственные глаза? Ничего? Или, может быть, ничто не отражается на вас бесконечно?

- Как у тебя дела? - спросил он себя, вглядываясь глубоко в эту бесконечную пустоту.

Он ничего не мог вспомнить о себе. Его личность медленно разрушалась, стиралась бесконечным потоком рекламных роликов, глупых комедийных сериалов, мыльных опер, фильмов категории "Б" и любой другой формы умственной пустоты, которую могла произвести идиотская коробка. Его жизнь исчезла где-то между УВЧ, УКВ, кабельным телевидением и MTV.

Может быть, он действительно был Клинтом Иствудом "Человеком без имени"[15] в том старом итальянском вестерне "На несколько долларов больше". Может быть, он вообще был никем, просто еще одним гребаным домоседом.

Он улыбнулся и повторил слова бессмертного Эрнеста Хемингуэя:

- Радуйся, ничто, полное ничто, ничто с тобой.

Когда он смеялся, его смех звучал удивительно похож на смех Винсента Прайса. Его дыхание даже показалось ему неприятным.

Он спустился в гостиную, где взял несколько больших ножей и спрятал их в карманах по всему телу. Затем он схватил пригоршню патронов для дробовика и бросил их в карман пальто, рядом со своим ножом, который имел странное сходство с тем, которым пользовался убийца Скорпио в "Блюстителе закона"[16].

Он взял свой дробовик и вышел, пытаясь вспомнить все ингредиенты в Биг-Маке.

В его безумии не было никакого метода. У него не было никакого плана, когда он подошел к дому дальше по улице. Было просто ошеломляющее чувство, что что-то... что все... было неправильно... ужасно, нелепо, ужасно, неправильно... и он должен был остановить это. Он должен был остановить все это. Всю эту отвратительную, абсурдную, бессмысленную жизнь. Все это должно было прекратиться сейчас же.

Он подошел к задней двери одноэтажного дома с лепниной в форме печенья, окрашенного в ошеломляющий символ однообразия, известный как "Швейцарский кофе", название среднего класса для не совсем белого цвета.

Он пнул дверь ногой.

- Привет. Привет. Привет, - он пел разными голосами трех своих личностей.

Кто-то закричал, и он мельком увидел фигуру, убегающую в соседнюю комнату. Он бросился на кухню, чтобы помешать им, и заметил маленького ребенка, который сидел на высоком стуле и ел хлопья. Ребенок швырнул к его ногам ложку, полную размятых кукурузных хлопьев.

- О! Умный парень! - сказал он пугающе реалистичным "булькающим" голосом, а затем надавил пальцами в глазницы ребенка.

Ребенок умер мгновенно. Он прошел в столовую.

Там стояла женщина с 45-м калибром в руке. Затвор уже был передёрнут, и в нем, вероятно, даже не было обоймы, но она держала его так, словно была полна решимости применить.

- О, Люси! Почему ты никогда не разговариваешь со мной? - он насмехался над ней голосом Деси Арнасa[17].

- ТЫ УБЛЮДОК!!! ТЫ УБИЛ МОЕГО РЕБЕНКА!!! - истерически закричала женщина.

- Я спас твоего ребенка, - прошептал он. - Я спас его от остальной части его несчастной жизни. Ты должна быть счастлива. Теперь он не станет таким, как я.

Он поднял дробовик и направил его прямо между пышными выпуклостями ее груди. Она начала отчаянно и совершенно безуспешно пытаться выстрелить из своего оружия.

БАМ!!! БАМ!!!!

Два выстрела из дробовика ударили ее в грудь и вырвались из спины. Она шмякнулась о стену и соскользнула вниз, оставив длинную полосу крови и запекшейся плоти. Ее глаза остекленели от ужаса, она ощущала вкус своей последующей смерти. Он вышел из комнаты, уже забыв о ней.

- Я так рад, что мы провели это время вмееееесте.

Молодой чернокожий мужчина прошел мимо него на улице, когда он уходил, и сделал отвратительное замечание о том, что у него, возможно, была кровь на левой руке. Он повернулся к молодому человеку, схватил его за воротник и швырнул к десятифутовому деревянному забору.

- Чувааааааак? – протянул он и полез в карман за охотничьим ножом. - Ты - самое слабое звено. До свидания! - сказал он вяжущим монотонным голосом, прежде чем проколоть горло мужчины двенадцатидюймовым[18] охотничьим ножом, и, оставив его торчащим из кадыка, пригвоздил черномазого к забору.

Через восемь кварталов по дороге он нашел дом своего бывшего психиатра. Он чуть не упал в обморок, вспомнив их самый последний разговор.

Доктор приходил навестить его несколько месяцев назад. Очевидно, некоторые из его родственников были обеспокоены исчезновением своего бывшего родственника и разыскали доктора, надеясь, что у него будет ключ к его местонахождению.

- Боже мой, чувак! Когда ты в последний раз выходил из этой квартиры? - воскликнул доктор.

- Время - это иллюзия. Я учусь.

Доктор быстро перешел в свой клинический режим.

- Что именно ты изучаешь?

- Как реагировать на жизнь. Сначала я думал, что хочу отвлечься. Я думал, что хочу избежать этого вопроса, притвориться, что его не существует, что это неважно... Что важно просто жить.

- Боюсь, я не понимаю. Какой вопрос?

- Вопрос, который каждый хочет задать, но мы все так боимся. Не "как я справляюсь с жизнью", а "как я ее побеждаю"? Как мне преодолеть это? Подчинить еe себе? А он... - сказал он, указывая на гигантский телевизор, который теперь занимал всю стену. - Oн покажет мне, как.

Доктор повернулся, чтобы посмотреть на огромный экран, когда его сумасшедший молодой клиент переключал каналы. Только тогда он это заметил. Канал за каналом чистого нигилистического насилия. Мультфильмы, рекламные ролики, комедии, все поющие песню плоти, скорбную панихиду, боевой клич. Смерть и разрушение - буквальные, символические, метафорические, бесконечные. Все эти красивые люди по спирали спускаются в яму безжалостной гибели. Это было видно по их лицам. Все они умирали уже дюжину раз и умрут еще дюжину раз. Если не в этом фильме или в этом эпизоде, то в следующем, но они все умрут, потому что это был урок, который они должны были преподать; эта жизнь должна закончиться. Это было видно по их лицам, по тому, как они жили, по огромным памятникам, которые они построили для себя и называли домами, особняками, поместьями, - все они были просто большими надгробиями; мавзолеями, в которых их воспоминания будут лежать инертными, запечатленными в камне, пока возраст, в конце концов, не заберет их тоже. Это был урок, который они должны были преподать.

- Ужасно, - сказал доктор, отступая от экрана, не видя ликующего гиганта, стоящего позади него.

- Ответ... - сказал мужчина, когда психиатр отступил к нему и повернулся лицом к его безумным глазам. - Ответ заключается в том, что единственный правильный ответ на существование - МЕСТЬ!

Он поднял руки над головой и воткнул две радиоантенны в череп доброго доктора.

- Мы должны отомстить жизни за те муки, которые она причинила каждому из нас, за безнадежность нашего положения. Учись, док. Учись.

Он развернул доктора обратно лицом к телевизору и впитал его мудрость.

В конце концов, даже это воспоминание было стерто из его памяти, когда он стоял, уставившись на обветренный дом покойного, поглощенный водоворотом электронно-лучевых изображений.

Он продолжал идти по улице, пока не приблизился к дому, который ему понравился; на самом деле это был многоквартирный дом.

Он открыл дверь и вошел в большой вестибюль. Маленький мальчик, не старше пятнадцати лет, стоял там, возясь со своими ключами. Он схватил мальчика за горло и швырнул его к запертой двери безопасности. Мальчик начал звать на помощь, когда мужчина достал длинный нож танто[19].

- Привет, я - Кейси Кейсем[20] с десяткой лучших хитов этой недели! - он вонзил нож в живот мальчика.

Мальчик обрушил на него град ударов, и пару раз коленом угодили мужчине в пах, но он, казалось, этого не заметил.

- Под номером десять в списке у нас Ашер с "Confession", - радостно произнес он, начиная резать ножом вверх, хирургически прямой линией.

Крики мальчика были ужасны. Он перестал бить и начал пытаться вытащить лезвие из своего живота, но мужчина держал его непоколебимой хваткой, и лезвие продолжало подниматься. Он схватил мужчину за запястье обеими руками. Его усилия были бесполезны. Кровь была повсюду.

- На нашем седьмом месте - Лил Джон с песней "Yeah"!

Лезвие теперь доходило мальчику до грудной клетки.

- На пятом месте Бритни Спирс с "I’m Not That Innocent", - сказал он.

Голос Кейси Кейсема наполнился волнением, когда он приблизился к первому номеру чарта и нож пронзил солнечное сплетение мальчика.

Юное тело мальчика яростно содрогнулось. Он был уже мертв. Ему потребуется всего несколько минут, чтобы осознать это. Нож все же двинулся вверх.

- На втором месте у нас Джей Зи с "Ninety-Nine Problems", и уже четвертую неделю подряд на первом месте, любимая песня Стивена Кинга - Ларри Андервуд, "Baby Can You Dig Your Man?".

Он одним быстрым ударом полоснул ножом от середины груди мальчика до самого подбородка и, наконец, позволил безжизненному существу упасть к его ногам. Он обыскал мальчика в поисках ключей от охраняемой двери, плескаясь в огромной луже крови, которая теперь заполнила вестибюль. Он нашел ключи у двери, где их уронил мальчик, и вошел. Он постучал в первую попавшуюся дверь.

Дверь открыла молодая, сильно вспотевшая, женщина с ярко-рыжими (крашеными) волосами, в тренировочном костюме. Откуда-то из ее квартиры доносилась танцевальная музыка. Она жевала жвачку в той несносной манере, в какой это делают шлюхи.

- Добрый утро, - раздался голос Белы Лугоши. - Меня зовут граф Дракула.

Он схватил ее за подбородок и запрокинул ее голову, обнажив бледную, девственную кожу ее шеи.

- Я хочу сосать твою кровь, - продолжил он и, прежде чем она смогла сопротивляться или даже взвизгнуть, он разорвал ее горло зубами.

Когда женщина упала на пол, кашляя и захлебываясь собственной кровью, ее разорванное горло издавало булькающие звуки, он сказал голосом маленького мальчика, поедающего бутерброд с горчицей во французской рекламе горчицы:

- Это восхитительно!

А затем проглотил огромный кусок мяса, который он вырвал из ее горла.

Он отправился в квартиру наверху и погнался за "мевзким кволиком"[21] вокруг стола, прежде чем, наконец, поймал старика и оторвал его голову от плеч. Он осторожно поместил голову без тела в духовку на смазанную маслом противень (в конце концов, "Пришло время сделать пончики").

Он вышел из многоквартирного дома и поймал такси. Представьте, что вы ловите такси в разгар дня, с головы до ног облитый кровью. Такое возможно только в Нью-Йорке. Таксист отъехал от тротуара и, словно спохватившись, крикнул через плечо:

- Эй, ты попал в аварию, чувак?

- B аварию? Да, несчастный случай. Ужасный несчастный случай. Я сидел в машине и пил. Вот как я привык относиться к жизни. Теперь я нашел лучший способ, гораздо лучший способ. Мария, моя жена, сидела за рулем и жаловалась, что ее ослепляет яркий свет от встречного движения. Затем раздался долгий визг, а затем громкий грохот, когда мы врезались в отбойник. Я поднял глаза и увидел, что передняя часть машины сморщилась, как грязное белье, и разбрызгивала куски бетона, когда мы проехали отбойник и выехали на противоположную полосу. Все, что я мог видеть - это сотни фар, мчащихся к нам. Мы столкнулись лоб в лоб с маленькой "Тойотой", и меня выбросило через лобовое стекло. Искры вырвались из-под маленькой машины, а затем она взорвалась, оттолкнувшись от нашей машины и швырнув ее на насыпь сбоку. Наша машина тоже загорелась, но она все еще катилась. Он скулил, кричал и сердито шипел на меня, в то время как он делал то, чего не должен был делать автомобильный гений стоимостью $40 000, понимаешь? Я чувствовал запах горящих шин и еще один запах, похожий на жареную свинину. Мария была мертва, и в пьяном кивке я пропустил ее смерть. Я просто сидел и смотрел, как ее пустое тело подпрыгивает на сиденье и снова, и снова ударяется головой о руль, когда пылающая машина отъезжает от меня. Я слышал визг тормозов, как будто она все еще пыталась остановить машину.

Мои уши наполнились сердитым звуком скрежещущего металла, и я помню, как подумал, обращаясь к машине: Она сделала это. Не кричи на меня. Я не был за рулем! Когда все закончилось, я пошел по дороге туда, где машина, наконец, поддалась инерции, и сел к ней спиной, и Мария возненавидела меня, когда я повернулся к ней спиной. Я убрал грязь и стекло с лица и задумался, что же случилось со всеми этими отвлекающими факторами. Все эти замечательные отвлекающие факторы, которые отделяли вас от любых представлений о смерти, заставляли вас думать, что вы слишком молоды, или слишком здоровы, или слишком важны, чтобы умереть. Я не могу умереть. Мне нужно внести платежи по ипотеке. Я еще не вырастил семью. Я еще не спас мир! Где были все эти отвлекающие факторы? Эти мелкие навязчивые идеи, которые казались такими важными, которые отвлекали наши умы от нашей незначительности, нашей абсолютной бессмысленности, нашей смертности. Я повернулся и посмотрел на мертвое улыбающееся лицо Марии. Ее губы были сожжены, а то, что осталось от ее глаз, шипело и кипело в глазницах. В тот момент я понял, что мы не нужны жизни. Мария просто жила, а потом умерла, а мир не перестал вращаться.

Он громко заплакал.

- Э-э, сэр? Хочешь, я отвезу тебя в больницу?

- Что? - он поднял глаза, его лицо превратилось в маску боли и замешательства.

- Куда, сэр?

Чувствительный человек, который оплакивал потерю своей жены и потерю мира, в котором все имело смысл, исчез из существования. То, что осталось, было монстром-экзистенциалистом, ходячим фильмом ужасов, просто еще одним гребаным домоседом.

- Впереди есть столб с указателем. На нем написано... Последняя остановка "Сумеречная зона"! - раздался незабываемый голос Рода Серлинга, после чего он отстрелил голову таксисту.

Такси безумно вильнуло и врезалось в светло-голубой "Kадиллак". Оба мужчины вышли из своих машин. Таксист остался за рулем, из его лица текла кровь. Владелец синего "Кади", высокий грузный техасец в безвкусном темно-бордовом костюме, подошел к кабине и заглянул на переднее сиденье.

- Что, черт возьми, с ним случилось? - воскликнул он.

- О-о-о, какашечная татуировка.

щелк, щелк, БУМ!!!

Тучный владелец "Kадиллака" упал на свои пышные ягодицы, разбрызгивая кровь из дымящейся дыры в груди.

Полицейский на мотоцикле вынырнул из ниоткуда, выглядя ужасно фаллически, с выпуклым шлемом, покачивающимся на тонкой, как тростинка, шее. Шлем казался шире его узких сутулых плеч. Беспомощно выглядящий придурок-полицейский направил свое оружие на сумасшедшего хамелеона-человека, который уже превращался в другого телевизионного персонажа.

- Брось оружие, урод, и ляг на землю. Сейчас же!!!

Его голос дрожал, когда он попытался рявкнуть команду своим самым авторитарным тоном. В его голосе не было ни силы, ни уверенности, как он надеялся. Он казался испуганным. Его рука с пистолетом тоже дрожала. Любой наблюдатель знал бы, что кто-то вот-вот умрет.

Покрытый запекшейся кровью мужчина с безумным блеском в глазах повернулся, чтобы посмотреть на маленького человечка в его идиотской маленькой униформе, с насмешливым выражением лица.

- Да, начнётся МОООЧИИЛОООВО!!!

Он бросился на маленького придурка, размахивая помповым ружьем "Моссберг" с пистолетной рукояткой над головой по огромной дуге. Полицейский выстрелил и задел верхнюю часть уха мужчины, оставив борозду рядом с его виском, как раз перед тем, как он подключился к грубому нападению. Маленький придурок упал на колени, и пистолет вылетел у него из руки. Пропитанный кровью маньяк снова и снова опускал дробовик, прижимая полицейского к асфальту, где продолжал избивать его.

- Капитан! Я не могу больше держать ее в руках. Она сейчас взорвется![22]

Шлем полицейского треснул, и сверху хлынул поток крови, усиливая фаллические образы. Его шлем продолжал разрушаться, когда удар за ударом сыпался с безжалостной яростью. Его череп выглядел не лучше. Когда все закончилось, было трудно отличить фрагменты шлема от фрагментов разбитого черепа полицейского. Маньяк был в бешенстве. Он посмотрел в изуродованное лицо офицера, уставился в его глаза, когда они потекли из орбит на его щеки.

- Ты выглядишь потрясающе! - произнес голос Фернандо Ламаса[23] или, скорее, Билли Кристалла[24], имитирующего Фернандо Ламаса.

Когда он повернулся, чтобы уйти, он заметил, что владелец "Кади", которого он списал как мертвого, подтащился к пистолету придурка. Он тоже несколько раз ударил его дробовиком.

- Братан, не играй в это![25]

Примерно за десять минут до полуночи он наконец вернулся домой. Он снял свою одежду, покрытую коркой и забрызганную запекшейся кровью, и сел на диван перед телевизором. Он включил его. Прошлой ночью цветная трубкa взорвалась, и теперь на экране не было ничего, кроме статичных линий. Это не имело значения. Он устроил это шоу.

Слезы катились по его щекам, окрашенным в розовый цвет от крови, покрывавшей его лицо, когда он рассказывал о событиях дня.

- Сегодня в новостях появилась серия ужасных убийств, обрушившихся на наш прекрасный город, в результате которых погибло почти дюжина человек. Противоречивые показания свидетелей описывают подозреваемого как: от высокого черного мужчины, достаточно похожего на Майкла Джордана, чтобы быть близнецом, до Белы Лугоши, до... э-э... Птички Твити? Либо убийца - мастер маскировки, либо это худший случай массовой истерии, который когда-либо видел этот репортер. Похоже, кто бы это ни был, он слишком много смотрит телевизор.

- Да, - сказал мужчина, впервые за много лет используя свой собственный голос, - просто кучка гребаных диванных домоседов.

Перевод: Грициан Андреев

"Больша личинок"

- ...больша личинок...

Энтони любил свою мать. Всю свою жизнь он цеплялся за эту любовь, как за спасательный круг. И он был уверен, ну, по крайней мере, он надеялся, что эта любовь поможет ему пережить все это.

С самого детства его мать была полна решимости дать ему лучшую жизнь из всех возможных. Именно поэтому она работала по девять часов в день на полях сахарного тростника, размахивая мачете с восхода солнца до кровавого заката. Именно поэтому она попросила Маму Луанду наложить заклятие на его отца, дабы он их по пьяни не поколачивал. Именно поэтому она отправила Энтони учиться в Британский Университет в Лондон.

Энтони всю жизнь мечтал принести и показать ей свой диплом колледжа, получить хорошую работу и купить ей новый дом. Уж он-то позаботится о том, чтобы ей больше никогда не пришлось работать в поле. Вот почему он не мог позволить себе умереть. Только не так.

- ...больша личинок... нужна больша...

С трудом приходя в сознание, в нос Энтони ударил зловонный букет из запахов многолетней пыли, жженой шерсти и плесени, что наполняли комнату, словно кладбищенский склеп. Но эту адскую смесь ароматов с легкостью затмевала тошнотворная вонь, исходящая от кишащей паразитами туши свиньи, лежащей на полу рядом с ванной, вкупе с запахом тухлых яиц, гнилостной инфекции и разложения, что источал сам Энтони.

Его ноздри горели огнем от ядовитого аромата, что оживлял его сознание, словно нашатырь, в то время как его разум упорно пытался уйти от реальности в мир сказочных снов. Он хотел сбежать от реальности на побережье прохладного океана, где он ловил крабов и омаров много лет назад, где плавал с песчаными акулами, которые уже давно привыкли к присутствию островитян, в то время как его мать и сестры стирали свою одежду рядом с ним в той же самой освежающей воде. Он тосковал по прокуренным ночным клубам, где беспрерывно играли калипсо и регги до самого утра, где все танцевали, пили ром и курили марихуану. Он был согласен на любое воспоминание. Все, что угодно, только чтобы защитить его разум от этого... этого ужаса. Но сбежать он не мог, как ни старался.

Мысли Энтони вяло блуждали, стараясь игнорировать слизистое болото отвратительных, гнилостных образов - образов бледных слизистых существ, что с упоением кишели в разлагающейся плоти... его плоти! Эти образы были чересчур ужасны, чтобы быть реальными. Находясь в шоковом бреду сложно думать логически. Ничто в его жизни не подготовило его к тому, что он лицезрел сейчас. Это не было нападением наркомана в переулке, что готов был перерезать ему горло ради дозы. Это не было попаданием под перекрестный огонь двух соперничающих банд, что безжалостно пытались накачать противников свинцом. Это не было нападением ревнивой подруги с мясницким ножом, избиением до смерти полицейскими-расистами, голодной смертью в кишащем крысами подвале многоквартирного дома или же монотонной работой до изнеможения на полях сахарного тростника на его родине. Это не было похоже ни на один из тех ужасных исходов, которых так отчаянно боялась его мать, когда годами копила деньги, чтобы отправить его подальше от этого места. Это была медленная, ползучая, гниющая смерть заживо. Он вздрогнул и застонал от отвращения. Таких адских мучений он не мог представить себе даже в самом страшном кошмаре.

Энтони хотелось кричать. Ему хотелось кричать до тех пор, пока на экране не появится слово "конец" и пока он, выйдя из кинотеатра, снова не окажется на прогретом солнцем тротуаре, в то время как увиденный ужас будет спешно стираться из его памяти. Но он знал, что это не фильм. Это происходило в реальности, причем происходило лично с ним.

- ...этага мала... нужна больша... ща потиханьку... еща давай... нужна больша личинок...

Эти слова, словно холодный душ, отрезвляли воспаленный разум Энтони намного сильнее кошмарного зрелища или же ужасающей вони. Он был не в силах разобрать всего, что невнятно бубнила старуха. Ее хриплое бормотание было похоже на шипение змеи и вырывалось с ее губ бесконечной тирадой. Но Энтони смог расшифровать достаточно, чтобы понять, как сильно его поимели. Ее искривленные артритом когтистые пальцы безостановочно танцевали по его голой коже, пока она пыталась его вылечить, и он всякий раз содрогался, когда ее плоть касалась его собственной. Тем не менее, он не сопротивлялся. Она была ему нужна.

Он с отвращением наблюдал, как она голыми руками набирала личинок горстями из гниющих внутренностей мертвого хряка и с осторожностью помещала их в его раны. Он чувствовал, как они поглощают его плоть, но не смел возражать старой карге. Пускай ценой собственного рассудка, но он должен был верить в то, что старуха знает, что делает.

- ...вся еща мала... нужна больша... нужна больша личинок...

Все началось с мелких кровоточащих язвочек. Поначалу Энтони принял их за обычные прыщи, но потом, когда язвы начали активно увеличиваться, он испугался, что у него рак кожи. Когда же язвы превратились в зияющие кратеры, в которых исчезли огромные куски его плоти, словно на него напал и обглодал какой-то дикий зверь, и при этом из них начала распространяться невыносимая гангренозная вонь, словно от дохлого скунса на обочине дороги, он, наконец-то, решил обратиться в больницу. К тому времени, когда он добрался до отделения неотложной помощи, дыры в его плоти были настолько большими, что он мог видеть, как работают его легкие за грудной клеткой и как движется пища по кишечнику. В такой стадии заболевания помочь ему медперсонал был уже не в состоянии.

В любом случае оставаться там он не собирался. Обернув поплотнее бинты вокруг гноящихся ран, чтобы хоть как-то удержать в теле свои органы, Энтони улетел из Англии обратно на Гаити, потому что он верил в то, что старая знахарка сможет помочь ему и избавит его гниющее тело от проклятия, разъедающего его плоть

Правда он не совсем понимал, как и чем она сможет ему помочь. Он ожидал, что, возможно, она свяжет для него новую плоть и заменит ею то, что теперь высыхало на его костях. Краем уха он слышал, что предлагали с ним сделать британские врачи. Они хотели его порезать. Они хотели отсечь пораженные ткани от живых, срезая с него мясо фунт за фунтом, и резать до тех пор, пока болезнь не отступит, ну или же его плоть просто не закончится. Чего-чего, а уж позволять им это с собой сотворить, Энтони не был намерен ни в коем случае! Если ему суждено умереть, то это произойдет на его родине, соблюдая обычаи и традиции, по которым жили его предки. Итак, он вернулся на Гаити в поисках Мамы Луанды.

Колдовством Мама Луанда никогда не занималась. Она занималась медициной, давно забытыми способами лечения, которые ее народ привез из Африки. Она не вызывала демонов, не превращала людей в зомби, не накладывала заклинаний и проклятий. Она была целительницей. По крайней мере, она так всем говорила. Но ходили слухи о людях, которые перешли ей дорогу, и в итоге пораженных болезнями или превращенных в живые трупы, а кого-то даже заживо съели крысы. Она открещивалась от этих обвинений, списывая их на обычные суеверия. Точно так же она отмахнулась от вопросов касательно своего феноменального долголетия, приписав это генетике и здоровому питанию. Поговаривали, что ей больше ста лет, и она сама казалась живым доказательством того, что зомби все-таки существуют. Мама Луанда ужасала саму себя, ибо в ней не было ничего красивого.

Ее толстые растрепанные дреды корчились вокруг ее головы, как гнездо раздутых черных угрей. Ее опухшие губы были высохшие и потрескавшиеся, скрывая за собой маленькие желтые игольчатые зубы. Ее дыхание напоминало запах только что эксгумированного трупа. Ее высокие скулы, несомненно когда-то придававшие ее чертам царственный вид, теперь выглядели словно двойные лезвия топора или какое-то доисторическое оружие, настолько они были обтянуты ссохшейся кожей. Ее единственный здоровый глаз казался нервным, возбужденным и беспрерывно метался в хаотичном движении, возможно, в попытке компенсировать пустую глазницу на месте ее правого глаза. Выглядело так, словно кто-то вырезал его прямо из ее черепа с помощью какого-то острого предмета, прихватив заодно ее веко и оставив только черный немигающий кратер.

Глядя на нее, Энтони вспоминал когда-то давно прочитанную книгу о бароне Жиле де Рэ, печально известной Синей Бороде, который убивал, насиловал и калечил детей крестьян и селян в деревне, окружающей его замок. "Черепоебля" был одним из его любимейших способов одновременно изнасиловать и убить свою жертву, и походу кто-то сотворил нечто подобное и с Мамой Луандой. Выглядело так, словно кто-то трахнул ее в череп, но она каким-то непостижимым образом не умерла, а напротив, дожила до того, чтобы рассказать эту историю своим потомкам. Хотя Энтони очень сильно сомневался в том, что даже такой больной на всю голову уебок, как Синяя Борода, смог бы возбудиться, глядя на это ужасное, словно попавшее под поезд, лицо.

С нарастающим отчаянием Энтони осознал, что в старой хижине, куда ни глянь, не было места, свободного от того или иного гротеска. Полуразрушенная лачуга была загромождена от пола до потолка различными черепами и костями, а также замаринованными внутренностями и конечностями животных, а некоторые из них, по всем признакам, вполне могли принадлежать людям. Пауки, змеи и ящерицы беспрерывно метались по хибаре от одной тени к другой. А побитое жизнью лицо старой знахарки было настолько отвратительным, что от ее вида даже лук бы заплакал. Но что говорить, в данный момент сам Энтони был отличным дополнением к происходящему вокруг безумию.

Он закрыл глаза и попытался избавиться от ощущения, как личинки ползают по его телу, поедая гнилостную плоть. Он пытался мечтать о пляжах с белым песком, в котором с легкостью утопают пальцы ног, а синий океан прохладный и настолько чистый, и можно пересчитать всех рыбок, что плавают у берега. Он попытался вспомнить кокосовые пальмы и то, как в детстве забирался на них, чтобы срывать плоды и бросать их вниз другим голодным детям. Он попытался представить, как гоняется за ящерицами, что сотнями заполонили пляжи, как ловит их и раскладывает по банкам, чтобы после продать их туристам. Он отчаянно пытался вспомнить вкус материнского супа из козьего и бычьего хвостов, обильно приправленных карри, и запах кексов из кукурузного хлеба. И все же невообразимая вонь от его собственного разлагающегося тела, кишащего личинками, продолжала беспрерывно будоражить его разум.

Врачи назвали это Некротическим Фасциитом. Возбудителем этой заразы была бактерия Streptococcus Pyogenesvirus, что также вызывала и обычную гнойную ангину, но в редких случаях распространялась намного дальше. Заражение, вызванное этими бактериями, приводит к тому, что ваша иммунная система сходит с ума и прекращает кровоснабжение любой инфицированной ткани, что приводит к ее отмиранию и, в конечном итоге, к гниению. В прессе эту болячку окрестили как "бактерия, поедающая плоть", и не было никакого способа вылечить ее, кроме как удалить зараженные ткани, либо отрезав их, как предлагали британские хирурги, либо способ Мамы Луанды - с использованием личинок, что разъедали мертвую плоть, оставляя только незараженные ткани.

Энтони больше не был уверен, какое из решений было более ужасным, но у него уже больше не было выбора. Теперь ему просто нужно было верить.

Ванна наполнялась. Личинки теперь покрывали разлагающееся тело Энтони с головы до пят. В данный момент его организм представлял собой развалины гниющей плоти и зияющих дыр, в которых личинки уже активно поедали некротическую ткань. Их бледные раздутые тела извивались огромной кишащей массой, ползая по его умирающему телу, жадно поглощая его плоть, проникая сквозь мышцы и жир в органы, что уже также были инфицированы и начали гнить. Болезнь продолжала распространяться по его телу.

- ...больша личинок... нужна больша личинок!

Энтони показалось, что Мама Луанда впервые в жизни запаниковала. Лечение не работало. Болезнь распространялась чрезвычайно быстро, личинки просто не успевали поглощать зараженную плоть. Ее лоб нахмурился, а густые и пушистые брови изогнулись, словно линия на ЭГК, над ее беспокойным левым глазом и адским кратером, в котором должен был находиться правый. В этой яме скользили и утопали мрачные тени, когда свет от множества свечей, разбросанных по комнате, падал в нее. Капля пота скатилась по ее лбу и упала в эту жуткую пустоту, а вскоре вслед за ней последовала еще одна.

Мама Луанда начала петь какое-то островное заклятие на причудливом гортанном диалекте, которого Энтони никогда раньше не слышал. Она закрыла здоровый глаз, и искра голубого пламени, казалось, загорелась глубоко в дыре на другой половине ее лица. Пение хлынуло из нее потоком бессмысленных слогов. Эти бессмысленные слова, казалось, имели значение для всего остального в комнате, кроме самого Энтони, потому как даже воздух в комнате, казалось, замер. Свечи потускнели, и тьма хлынула в помещение из ниоткуда и задушила комнату мрачными сумерками. Хитиновый шум эхом разносился из каждого темного угла вместе с животными писками и визгами, когда грызуны и прочие ночные падальщики столпились среди теней, образуя невидимую публику. Но больше всего тревожило то, что личиночную ванну, в которой лежал Энтони, внезапно наполнила необъяснимая энергия. Гора извивающихся паразитов неожиданно оживилась и начала пожирать его тело с усиленной энергией. Энтони почувствовал, как их голодные рты лихорадочно тянутся к его плоти, в то время как пение Мамы Луанды наполнило комнату бормотанием бессвязных молитв и проклятий.

Он чувствовал, как они работают над ним... а точнее в нем! Он чувствовал, как их мягкие извивающиеся тела ползают по его кишечнику. Он чувствовал их в грудной полости, окружающей его сердце и легкие, в животе, в горле. Он попытался закричать, но было уже поздно. Они съели его голосовой аппарат. Энтони подумалось, что он чувствует, как крошечные твари разъедают костный мозг в его костях. Но он знал, что болезнь не распространилась так глубоко. Он хотел сказать Маме Луанде, что теперь она может остановиться. Он хотел сказать ей, что болезнь ушла, личинки сделали свое дело, но когда он вслушался в ее пение и наконец-то смог разобрать слова, то понял, что совершил серьезную ошибку. Она завывала не на каком-то иностранном или незнакомом языке. Она пела по-английски, и произносила то же самое, что и все время до этого.

- Больша личинок, нужна больша, нужна больша, нужна больша!!!

Пот заливал ее лицо, заполняя пустую глазницу, пока не хлынул рекой по щеке, словно поток слез. Ее большие деформированные губы дрожали, как будто она задыхалась от горя, периодически растягиваясь в безумной улыбке. Она продолжала погружать руки во внутренности мертвой свиньи и извлекать из ее гнилых потрохов все больше и больше личинок, бросая их в ванну к Энтони. Казалось, что им нет конца.

- Больша нужна больша, больша личинок, нужна больша, нужна больша!!!

Эта женщина явно сошла с ума, съехала с катушек начисто. Возможно, когда-то она и была великой целительницей, но теперь она превратилась в обычную, без умолку разглагольствующую, сумасшедшую старую бабку. В глубине души Энтони прекрасно это понимал, но не мог позволить себе поверить в это, особенно в нынешней безысходной ситуации. Он был вынужден ей верить. Мама Луанда всегда все знала лучше всех. Она позаботится о нем. Она всегда заботилась о его соплеменниках, сколько он себя помнил. Он только появился на свет, а Мама Луанда уже давным-давно жила в деревне и вовсю лечила людей. И они всегда верили в нее.

Энтони наблюдал, как из уголка ее потрескавшихся губ стекает длинная струйка слюны. Ее здоровый глаз хаотично метался в ее глазнице, сосредотачиваясь ни на чем и на всем одновременно. Она продолжала бормотать и бубнить, улыбаясь и бросая куски гнилых кишок свиньи с пригоршнями личинок в ванну к Энтони. Кратер ее мертвого глаза, казалось, клубился тенями. Энтони казалось, что он даже слышит испуганные крики каждого ребенка, что когда-то посмотрел на это гротескное лицо, эхом из глубин этой черной ямы. Она выглядела обезумевшей и злобной, как один из тех зомби, байки и сказки о которых были весьма популярны на их острове. Возможно, она просто сильно одряхлела с возрастом, а может у нее развился Альцгеймер. Энтони снова задумался о том, как же ей удалось прожить так долго. Может, она, и правда, превратилась в зомби. Он начал паниковать. Он доверил свою жизнь сумасшедшей, а теперь его съедают заживо!

- БольшаличинокбольшаличинокбольшаличинокБОЛЬША!!!

Энтони закрыл глаза и начал мечтать о залитых солнцем пляжах с шоколадными красотками в сексуальных стрингах, резвящихся в океане. Он мечтал об игре в волейбол или в футбол на мягком, словно пудра, песке. Ему снились спелые манго и сладкие ананасы. Он вспоминал мамину кухню, пропахшую карри и душицей. По ощущениям, черви уже вовсю копошились в его черепе, но он старался не обращать на это внимание. Он должен был выжить. Его мать пожертвовала слишком многим, чтобы вытащить его из Гаити, подальше от нищеты, суеверий и смерти. Он не имел права просто взять и умереть. Он должен был верить. Должен преисполниться верой. Мама Луанда позаботится о нем. Уж она-то точно сможет его вылечить.

Перевод: Роман Коточигов

"Пробуждение"

Когда человек заключен в тесную клетку и каждый день подвергается побоям, то как мы можем говорить о его развитии и прогрессе?

- Эмма Гольдсман, "Анархизм"

А если Бог был одним из нас?

- Джоан Осборн, Relish

- Почему?

Репортер меня не слушал. Он был напуган до смерти. Минуту назад он с самодовольным видом сидел возле моей камеры, уже прикидывая, сколько заработает на моей биографии. Теперь он был в камере - голый, немой, не понимающий, как я это сделал. Я смотрел, как его жирные губы беззвучно шепчут слова, словно у гуппи[26], задыхающейся без воздуха, а глаза панически округляются, усиливая сходство репортера с морской живностью.

В его речевых способностях я не нуждался. С его частью беседы я справлюсь и сам. Рот человека не изрекал ничего оригинального уже десятки лет. Преждевременно облысевший, преждевременно растолстевший, молодой репортер задергался, как от удара тазером, когда я потянулся к кнопке включения диктофона в его кармане. Я видел все вопросы в его глазах. Я отвечу лишь на те, которые сочту стоящими.

Знаю, ты назвал бы меня лжецом. Сказал бы, что я отрицаю свои глубоко засевшие эмоциональные проблемы из детства, которые я подавлял, сам того не понимая. Но клянусь, вот, как все началось. Один вопрос вызвал череду событий, а они привели к тому, что я смотрю на тебя из-за решетки, ожидая казнь через несколько месяцев.

Я знаю, как вы, репортеры, мыслите. Вы думаете, что ребенком меня совратили или мать надо мной издевалась, или не давала мне любви, или отец научил ненавидеть женщин, издеваясь над матерью у меня на глазах. Но все это неправда. Я рос во вполне нормальном и любящем окружении.

Может, ты думаешь, что здесь замешаны наркотики? Но это тоже неверно, и нет, я не слышал голосов и не думал, что я - Иисус. Я вменяем, как и ты. Но с чего же один вопрос заставил меня убить всех этих людей? Изнасиловать и изувечить всех этих женщин? Не понимаешь, как легко "почему?" превращается в "почему нет?"

Убивая, я действовал инстинктивно. Я захотел это сделать и сделал. Но все гораздо масштабней. Это было только начало. Все дело в раскрытии полного потенциала человеческого разума.

Все началось с того мелкого педика с политкорректными лозунгами и значками, пришпиленными по всему кожаному пиджаку. Он остановил меня на улице, когда я пробивался через полуденные толпы в любимую кофейню, не задумывая ничего более зловещего, чем поглощение печенья и двойного капучино. Я лавировал между пассажирами, подгоняемыми часом пик, тщательно избегая зазывал и попрошаек, раздающих флаеры и умоляющих о пожертвованиях на благотворительность, но неизбежно наткнулся на одного из них. Я попался: с одной стороны меня прижала толстуха, пожирающая бублик со сливочным сыром, одновременно пытаясь читать "Уолл-стрит Джорнэл", а с другой - человек, раздающий флаеры стрип-клуба на Маркет-стрит под названием "Горячая коробка". Мне пришлось иметь дело с тем уродцем.

Обычно я бы и не подумал его расспрашивать. Дал бы доллар, чтобы избавиться от него, или просто прошел бы мимо, не обратив внимания. Но один из значков на его пиджаке замедлил мое движение на некий сюрреалистичный миг, какие обычно возникают от галлюциногенов, алкоголя или реально хорошей травы, но ничего такого я в тот день не употреблял. Сама абсурдность этого мига заставила меня замереть, уставившись на значок, пришпиленный на его лацкан. На нем говорилось: "Мясо - это убийство".

Я все смотрел на значок на кожаном пиджаке: с этим лицемерием стоило разобраться, прежде чем идти дальше. Этот изнеженный уродец имел в виду, что есть корову - грех, а забивать ее и пускать шкуру на одежду - нет? Мне было интересно, сочтет ли он менее жестоким, если я убью его и сдеру кожу, чтобы сделать пару ботинок или клевую мотоциклетную куртку, если только я избавлю его от оскорбления каннибализацией?

Я решил уйти и не спорить с мелким анемичным фанатиком. Я проглотил свою ярость и собрался обойти его, не совершив ничего антисоциальнее презрительной усмешки, но еще один пропагандистский значок привлек мое внимание. Значок какой-то организации "За выбор" с надписью: "Я трахаюсь ради оргазма, а не зачатия". До того мига у меня в жизни не было гомосексуальной мысли. Но если убрать запреты и заповеди, то не останется причин не трахнуть мелкого уродца в задницу. Я хотел доказать, что он прав.

Винить он может только себя. С его тупого вопроса все началось. С того грязного ведерка, наполненного пригоршнями мелочи и мятыми долларовыми купюрами, которым он помахал перед моим лицом, попрошайничая на самую абсурдную из причин.

- Пожертвуете на спасение Колокола Свободы?

Я впервые спросил себя: Почему? - и сразу после этого мир изменился.

Остановив вторжение этой ложной идеологии простейшей из защит - прямым вопросом, - я тут же задумался, от какого еще ментального мусора я могу очистить разум силой этого вопроса? Сколько еще идей я принимал лишь потому, что многие принимали их до меня? Скажи мне кто-то, что правду можно найти голосованием большинства, я бы рассмеялся ему в лицо, но столь многие из моих, так называемых "знаний" были обретены таким путем, в силу того, что многие в это верили без единого разумного довода или надежного доказательства. Сколько всего я принял на веру из-за авторитета сторонников этих убеждений? Мой отец разбирался во многих вещах, но принимать на веру его слова о самой природе мироздания, конечно, было бы глупо. Многие ли из моих убеждений сводились просто культурными устоями и традициями, без малейшей опоры на факты? Скольких меняющих жизнь убеждений я придерживался лишь потому, что мой отец держался их, как и его отец, и отец его отца до него?

Стоя посреди тротуара, пока толпа клубилась вокруг, я посмотрел на этого человека со смешной брошюркой и тут же почувствовал себя отделенным от всех вокруг. У них были раковины намеренного и добровольного невежества, убеждений без доказательств, и в их глазах, подобно слепящему свету, сияла вера, не пропускавшая ни единого контраргумента. И за несколько ударов сердца, за время, которое понадобилось моим губам, чтоб породить один разрушительный, освобождающий вопрос, я свою раковину утратил, свет погас в моих глазах. Я мог видеть все, и меня это ужасало.

Я уже пропалывал свой разум, отсекая все убеждения острым лезвием знаний, позволяя им выпасть обратно в эфир, из которого они пришли. Я был парализован, поглощен размахом этого действа. Мой ум мчался по обширному складу убеждений и воззрений, как газонокосилка, и немногое устояло перед его натиском. Я помнил, как читал в колледже Декарта. Вспомнил его формулу "знание = убежденность". В том, что может быть подвергнуто сомнению, уверенности быть не может, а потому это не знание. Я обнаружил, что практически все вызывает вопросы, сомнения, опровержения. И неизбежно зашел в тот же тупик, что и Декарт: "Cogito ergo sum". "Я мыслю, следовательно, я существую". Я мог быть полностью уверен в существовании себя самого, но не в существовании любого другого существа или предмета.

Из этого факта родилось заключение, атаковавшее саму мою волю к жизни. Я обнаружил, что все, что я считал хорошим и правильным, покоилось на фундаменте надежд и страхов, предрассудков и фантазий. И я стоял там, как придурок, повторяя пару идей, возникших из пепла всех остальных.

Ничто не вечно. Ничто не гарантировано. А значит, и делать ничего не стоит. Но тогда… и не делать что-то смысла нет. Если не существует ничего, кроме меня, да и сам я эфемерен, то все стремления глубоко бесцельны. Зачем удерживаться от чего бы то ни было, если любые действия в конечном итоге бессмысленны? И какого черта мне волноваться о спасении проклятого Колокола Свободы?

В центре этой суетливой толпы работающих с девяти до пяти, спешащих пожрать масляной, жирной пищи, пока не закончился перерыв на обед, я застыл, пораженный силой собственного скептицизма. Внезапно их смешные движения стали непереносимым оскорблением всему разумному.

Как могут они продолжать это бессмысленное мельтешение, эту неустанную борьбу за обладание удобствами этого абсурдного существования?

Я не мог найти разумных доводов в пользу следующего вздоха, и, не будь это действие рефлекторным, я умер бы от удушья прямо на месте. Похоже, все устремления человека вели к одному финалу, уничтожению, так зачем мне делать хоть что-то, если завоевателя мира постигнет та же награда, что и человека, который заперся в квартире, проводя дни перед телевизором? Если не важно, какую славную главу вы вписали в книгу жизни, - смерть является точкой в конце предложения, не просто заключающей, но и стирающей все, что ей предшествовало? Если на вашем компьютере нет кнопки "сохранить" и в миг, когда вы закончите набирать, жизнь дернет за рычаг и все набранное будет стерто?

Я чувствовал, как паника нарастает, когда парень снова спросил меня:

- Пожертвуете на спасение Колокола Свободы?

- С чего мне желать спасти клятый Колокол Свободы?!

Для меня в этом не было смысла. Это был один из тех поступков, что мы совершаем, считая, что обязаны. Я едва мог найти причину и себя-то спасти. И в этот краткий миг ясности "почему?" стало "почему нет?".

Импульс к насилию, бурливший во мне, был противоположен всему, что я позволял себе чувствовать прежде. Внезапная и изнурительная экзистенциальная тревога, поглотившая меня от его глупого вопроса, уступила мизантропичному нигилизму, ненависти ко всем созданиям, живущим и дышащим под властью той же дихотомии. И так отчаянно цепляющимся за жизнь, которую неизбежно потеряют. Я хотел пробудить их всех. Этот мелкий баран с его брошюрами и флаерами стал бы моим первым обращенным.

Я врезал ему еще до того, как решил это сделать. Мой кулак столкнулся с его челюстью с влажным, мясистым "Шмяк!", и его колени задрожали, но он не упал. Разочарованный, но возбужденный, я заехал ему по кумполу хуком слева, так что глаза заплясали в черепушке, как мячики. Он ударился о бетон с такой силой, что череп треснул, и кровь забила из раны фонтаном. Все, как могли, старались не замечать, как я тащил его в переулок. Когда я начал срывать с него одежду, было несколько слабых протестов, но никто не решился вмешаться настолько, чтобы попытаться меня остановить, рискуя опоздать на работу. Я слышал, как несколько сотовых звонят в 911 и люди поспешными шепотками описывают то, что я пытался сделать с потерявшим сознание активистом, попутно стараясь вспомнить, на какой они улице.

Я сорвал его нижнее белье, разорвал его надвое и уставился на его дряблые ягодицы. Потом схватил их и развел пошире, обнажая сморщенный анус. В нем не было ничего особо привлекательного. Но все равно я чувствовал нарастающий стояк, торопливо набухающий от перспективы нарушить табу прямо здесь, открыто, на глазах у стада пораженных свидетелей. И потом, ради удовольствия, я входил в гораздо менее привлекательные дырки, чем эта. Да, все они были женскими, и это был шаг в совсем ином направлении, но парнишка был прав в своих дебильных лозунгах. "Я трахаюсь ради оргазма, а не зачатия". Так почему я должен трахать девушку, но не этого уродца? В смысле, почему нет?

Я вытащил член, смазал его слюной, потом плюнул на большой палец и воткнул его в задницу парнишки. Он начал приходить в себя и вздрогнул от этого вторжения. Вытащив палец, я нацелил член ему меж ягодиц и приготовился вогнать до отказа, пока толпа то подбадривала меня, то проклинала. Он очнулся, взвизгнув, когда мой член растянул его кишки.

Его отчаянные попытки сбежать, его крики и слезы так меня распалили, что сперма выстрелила почти мгновенно. Слыша приближение сирен, я натянул штаны и припустил по переулку, прыгая через ограды, оставив политкорректного уродца далеко позади до того, как в переулок вошел первый коп.

* * *

Я остановился поссать. Взяв пример с киников древности, так презиравших общественную мораль, что испражнялись на публике, я стащил штаны среди улицы и облегчил нутро с обоих концов. Не найдя доводов против, я бросил там свои штаны с бельем и пошел прочь. Случайный ветерок, налетавший в тот влажный день, щекотал мне яйца, возвращая сталь эрекции. Я шел по улице, помахивая им на ветру, вызывая вздохи изумления и хмурое отвращение. Я забавлялся зрелищем того, как старухи и юные девушки бранили и проклинали меня или хихикали и хмыкали, когда я проходил мимо, оскорблялись или смущались моей наглой обнаженности.

Я шел за юной домохозяйкой от самого рынка, мастурбируя на утонченные покачивания и виляния ее роскошного зада. Яростно надрачивал себе, представляя, как вгоняю свой набухший орган меж этих сладострастных ягодиц. К счастью для нее, я достиг оргазма раньше, чем она дошла до дома. Но я бы за ней вернулся.

Был почти закат, когда я, наконец, притащился домой и лег отдохнуть. Мой разум все еще обдумывал все верования и убеждения, так долго сковывавшие его, я размышлял о том, скольких возможностей лишали меня эти ограничения. Мне стало интересно, могу ли я летать.

Теперь ты точно решишь, что я сошел с ума, но я сидел там часами, отсекая все, что связывало меня с землей, и не нашел ни одной жутко убедительной причины оставаться на ней. Я перебрал все аргументы против самостоятельного полета, один за другим, и порвал эти аргументы в клочья. Первым был очевидный недостаток у меня аэродинамики. Но, как еще века назад указал Декарт, все мои чувства и раньше бывали одурачены. Я видел вещи, которые казались маленькими на расстоянии, но при ближайшем рассмотрении были огромны. Мне казалось, что я видел одного человека, но он оказывался другим. И даже видел краем глаза то, чего там не было. Я думал, что слышу голоса, когда никто не говорил. Даже путал один запах с другим. И сколько раз, задремав, я представлял себе ощущения, у которых не было внешних причин, и все же они наполняли все мое существо, словно я и, правда, падаю, или меня бьют, или мне отсасывает Мадонна, или я лечу? Все мои чувства были открыты интерпретациям разума, который был небезупречен. И, согласно новым принципам моего мышления, если в чем-то можно сомневаться, если уверенности нет, следовательно, это не вся правда. Сама форма моего тела была вполне обсуждаема. По сути, даже его существование было обсуждаемо.

Мой разум мог мастерски подделать внешние ощущения и убедить меня, что я занимаюсь сексом, даже довести до пика оргазма. Так будет ли такой уж натяжкой вообразить, что все внутренние и внешние ощущения были продуктом человеческого ума, а физического тела на деле не существовало? Если я мог летать во сне, то почему бодрствуя - нет? И тогда я оставил свое тело позади и воспарил.

Знаю, я слишком упрощаю. Все было не так просто, словно мысль превратилась в реальность, но с другой стороны, так оно и было. Сначала следовало полностью убедить себя. Но недавно я убедил себя, что нет особой разницы между шелковым, влажным раем между бедер женщины и дряблым, волосатым, прыщавым задом мужика, и после этого новая задача была не так сложна, как кажется.

Все было не так, как вы читали в книгах. Это не была левитация или астральная проекция. Тела просто не стало. Оно стало "духом", за неимением лучшего слова. Плоть распылилась, оставив бестелесное сознание плыть в ночном воздухе. Я приземлялся в спальнях, захватывал целые спящие семьи. Я нападал на женщин в их квартирах, двери которых они считали надежно запертыми. Мой мир. Мой сон. И моя воля, как вскоре я обнаружил, была почти всемогуща.

Едва обнаружив, что я на это способен, я впал в неистовство.

Видишь ли, я перестал верить в существование иных сознаний. Перестал верить, что есть что-то за пределами моего сознания. Начал проверять теорию, что все в мире лишь продукт моего же ума. Что все существует лишь потому, что я в это верю.

Сначала я попробовал с вещами. Заставлял предметы исчезнуть. В основном светофоры и дорожные знаки. Потом попробовал на людях. Я заставлял дикторов в новостях исчезнуть. И полицейских на углу. Превращал толстых девушек в тощих, плоскогрудых — в грудастых, даже добавил еще шесть дюймов собственному члену. Я превратил свою "Хонду" в "Лексус", а квартиру - в замок.

Я вижу, что теряю твое внимание, но послушай. Если все только сон, и ты внезапно это понял, если ты внезапно пробудился внутри сна… То для тебя нет ничего невозможного. А я пробудился. Я же бросил твой зад в камеру, так ведь?

Чем сильнее я убеждался, что один во всем мироздании обладаю сознанием, тем больше хаоса я причинял. Видишь ли, если все вокруг только сон, то с чего я должен уважать права этих порождений фантазии? Почему не использовать их, как мне кажется подобающим, и не избавляться от них, едва они наскучат, как от сломанных игрушек? Тогда и начались изнасилования. Видишь ли, тот активистик был прав, но я хотел большего и лучшего. И начал брать женщин и мужчин везде и всюду.

Этот разгул изнасилований и убийств озадачивал полицию, потому что у моих жертв не было общего профиля. Я хватал молодых, старых, толстых, тощих, белых, черных, мужчин, женщин, привлекательных и гротескно-уродливых. Видишь ли, я мог превратить их в кого пожелаю. Когда мои руки смыкались на их горле, все они походили на Джессику Рэббит[27].

Я насиловал женщин в прачечных, поджидая, пока высохнет моя одежда. Одну я изнасиловал в примерочной магазина. С ней я круто обошелся. На ней я впервые опробовал каннибализм. Если увидишь ее, передай, что мне жаль. Но ты представляешь, как сладок вкус женских грудей или как нежна плоть их ягодиц? Для меня все они были на вкус, как пирожное. Не стоило оставлять ее в живых. Но меня не особо заботило, как она будет жить без грудей и большей части зада. Ее все равно не существовало. Никого из них.

Я начал убивать их не для того, чтобы замести следы или избавить их от жизни с увечьями, как некоторые предполагали, но лишь потому, что хотел посмотреть, что еще смогу сделать со своей новообретенной свободой. Я трахал их живыми. Трахал их трупы. Трахал их, пока они орали и корчились в смертной агонии. Просто, чтобы почувствовать, каково это. Чтобы познать секс, лишенный оков морали. Я трахал матерей и дочерей, отцов и сыновей. Жрал их заживо, вколачивая набрякший член им в дырки. Я резал их и вгрызался в них. Расчленял их и создавал скульптуры из их плоти. Забирался в их шкуру и пытался стать ими. Я пытался обвенчать их плоть с моей и объединить их боль и мое наслаждение в одно безумное ощущение. Я делал это, потому что мог, потому что это было моей мечтой, а я был единственным, кто реально существовал. Я прочесывал человечество, чтобы найти единственного, способного сопротивляться моей воле, оставляя позади кровавые ошметки провалившихся экспериментов.

Видишь ли, мне становилось одиноко. Если лишь мое сознание существовало в обширном вакууме, полном фантасмагорическими конструктами, выдернутыми из моего воображения, то жизнь была еще бессмысленней, чем я полагал изначально. Я убивал, чтобы найти того, кого убить не смогу. В королевстве слепых одноглазый не просто король, он - отдельный вид. Если я пробудился и все осознавал, то должны быть и другие? Но убийство за убийством, изнасилование за изнасилованием подтверждали мое одиночество. Вскоре я убедился, что нет никого, подобного мне, в целом мире, в целом мире нет никого, кроме меня.

Потому я и был так удивлен, когда детектив объявился посреди моего сна.

Я следил за новостями с тем же скептицизмом, что и за криками моих жертв. Я знал, что все это лишь в моей голове. Так что я слышал истории о типе с квадратной челюстью и широкими плечами, человеке-лидере, ведущем детективе, назначенном на это дело и призванном поймать "Оборотня с Главной улицы", как прозвала меня пресса, но внимания им почти не уделял. Его звали Джон Мэлис, и он походил на героя комикса или кинобоевика, а потому я тут же выкинул его из головы, как шальную фантазию, плод собственного воображения. Я подумал, что это мой разум ищет новые способы меня развлечь. Видите ли, даже из моего нового состояния ясности, было легко ускользнуть назад, в привычное подобное сну состояние, в котором пребывало остальное человечество. Нужно было хранить бдительность, чтобы помнить, что все это чушь. И я не допустил ошибки, увидев, как полиция прочесывает квартал, показывая мое фото. Я превратил их в птиц и обезьян. И смотрел, как они в панике разбегаются и мечутся от дома к дому. Когда детектив Мэлис постучал в мою дверь, я попытался стереть его целиком, представляя пустое место там, где он раньше стоял. Но стук продолжался. Эта иллюзия была основательнее прочих и требовала более прямого подхода. Я схватил топорик, которым зарубил старушку в "7-Eleven" - ее убийство детективы, без сомнения, и расследовали. Открыл дверь и попытался врезать ему прямо по черепу. Я был чертовски удивлен, когда пули ударили мне в грудь. Я пожелал, чтобы пушки стали розами, но пули продолжали лететь, так быстро, что я их не видел.

Объяснение было одно: каким-то образом я наткнулся на еще одно сознание. Детектив Джон Мэлис должен быть реальным человеком, а не еще одним сном, порожденным моим разумом. Вот и конец теории монотеизма.

* * *

Протрепавшись почти час, я, наконец, позволил журналисту заговорить. Я знал, что он хотел спросить. Естественно, все его реакции были предсказуемы.

- А как же я?

- В смысле, настоящий ли ты или плод моего воображения? - Я ухмыльнулся. Знал, что сейчас потрясу весь его чертов мирок! - Ты таков, каким я тебя создал.

Моя улыбка стала шире. Я и сам не знал, почему, но такие трюки все еще были забавны. Может, потому что, как выяснилось, люди моих снов казались обладающими самостоятельной волей и самосознанием. Они верили, что они живы. Я кайфовал, являя им лик их создателя. Я обожал выражение их глаз, когда они понимали, что автор их существования - безобидного вида "средний парень", на которого они и не глянули бы дважды, не будь он обвинен в тридцати или сорока убийствах.

Он знал, что я намерен сделать с ним нечто ужасное. Попытался снова закричать, но я вновь отобрал его гортань. Он знал, что я могу сотворить с ним что угодно, как ранее я, потянувшись своим разумом, заставил его плоть потечь, будто сироп. В жидкость, которая капала с его стула на пол, а потом затекала прямо в камеру, ко мне. А теперь я начал выкручивать и переделывать его плоть и кости, как глину, пока он старался закричать.

Я пересобрал его (за вычетом голосовых связок) и смотрел на его выпученные от страха глаза. Он повернулся, чтобы замолотить по запертой двери камеры, понимая, наконец, то, что все они понимали перед смертью, что все, сказанное мной, было правдой.

Я медленно разъял его на части. Закончив, я собрал его и снова разорвал на куски. На этот раз - позволив кричать. Пронзительные крики его агонии наполняли мой карцер. Я слышал, как остальные заключенные плачут в своих камерах. Они знали, что он испытывает.

Он забился в истерике, пузырясь слезами, когда понял, что охрана не придет на помощь. Они не придут, если я этого не захочу. Я насиловал и увечил его дюжину раз, пока день переходил в ночь, прерываясь, чтобы восстановить его рассудок почти столь же часто, как пересобирал его плоть. Утомившись слышать его крики, я снова заставил его замолчать. Когда я с ним почти закончил, кассет для диктофона не осталось. Там уже было достаточно, чтобы озадачить мир на еще несколько веков.

Репортер еще хныкал и плакал, когда я вырвал его внутренности через задницу. Он испустил восклицание, показавшееся словом "Боже!". Я улыбнулся, сочтя это признанием того, что он, наконец, понял, с кем имеет дело.

Перевод: Василий Рузаков

"Друг в беде"

Земля дрожала, когда что-то огромное неслось во тьме, шурша кустами и опрокидывая мусорные баки. Когда оно бежало, срабатывали автомобильные сигнализации, собаки выли и рычали, натягивая поводки, пытаясь атаковать гигантского зверя, которого они могли чувствовать, но не могли видеть. Уокер вскрикнул и ускорил шаг. Он почти уже перешёл на бег, когда пересек Джермантаун-Aвеню. Он повернулся и оглянулся назад, как раз вовремя, чтобы увидеть в тени большое волосатое нечто, похожее на медведя, которое рывками бежало между уличными фонарями. Острые клыки отражали лунный свет и устрашающе мерцали желтым цветом. Сердце Уокера бешенным ритмом заколотилось в груди.

- Боже мой! Что, черт возьми, это за хрень?

Что бы это ни было, оно ускользнуло обратно в тень, все еще неуклонно приближаясь к нему. Он слышал позади себя в темноте тяжелые шаги. Он уже чувствовал горячее, хриплое дыхание на своей шее, от чего все его тело покрылось мурашками. Оно было так близко. Настолько близко, что, если бы он остановился на секунду, оно бы схватило его. Тем не менее, он понятия не имел, что это было, почему оно преследовало его и что оно с ним сделало бы, если бы его поймало.

От урчания и рычания, преследовавшиx его, колени Уокера подгибались от страха. Смертельный голод существа был очевиден в его голосе и дыхании, в котором он чувствовал зловонный запах мяса и крови. Уокер ускорил шаг, сопротивляясь желанию вырваться на тотальный спринт, пока тварь изо всех сил старалась не отставать от него. Неоднократно бросая нервные взгляды через плечо, он зажимал кровоточащую рану в брюшной полости, куда существо уже атаковало его. Удерживая кишечник на месте, он бежал по улице, по которой ручейком за ним текла кровь. Каждая тень казалась чреватой угрозой. Насильственная смерть, казалось, поджидала его в каждом темном углу. Ночь была заряжена явной враждебностью. Он свернул на Дюваль-Cтрит и двинулся обратно в свой старый район. Он выглядел намного хуже, чем когда-либо, сколько oн помнил себя.

Улицы были невыносимо темными и пустынными. Мрачные тени сливались в сплошные стены ночи, тянувшиеся по мрачным улицам квартал за кварталом. Весь район казался одной большой пустыней полуночи, населенной только ветшающими кирпичными и лепными домами и ржавыми корпусами автомобилей старых моделей. Однако Уокера не обмануть. Он мог слышать незаметный шепот, доносящийся из переулков, и видеть тусклое мерцание одноразовых зажигалок, когда наркоманы и шлюхи зажигали свои трубки с метамфетамином и нагревали ложки в тени. Вдалеке раздались выстрелы, а из автомагнитолы, проезжавшей через квартал или два, гремела рэп-музыка. Он мог слышать горячие споры, идущие из-за стен одного из ветхих домов, построенных еще до Гражданской войны, вдоль мрачной улицы. Затем последовали шлепки и удары костяшками пальцев по голой плоти и убитые горем слезы.

Из других домов он слышал грубое дыхание и низкие душные стоны переплетенных страстных любовников. Жуткое голубое мерцание телевизоров, оставшееся долгое время после того, как их владельцы заснули, отбрасывалo странные тени за затемненными окнами вместе с сдержанным смехом ночных ситкомов. Ночь кипела невидимой жизнью.

Уокер все еще мог слышать что-то позади себя. Он развернулся, готовый защищаться, когда почувствовал, как что-то быстро приближается к нему сквозь темноту. Сутенер на белом "Mерседесе" проехал мимо него с выключенными фарами. Без сомнения, ища одну из своих шлюх. Он помахал Уокеру, когда тот пробежал мимо него. Уокер ходил с этим парнем в начальную школу. На самом деле, район с этого времени не сильно изменился.

Иссохшая молодая шлюха выскочила из ближайшего к нему переулка, глаза ее застыли в наркотическом восторге. Она улыбнулась ему, обнажив преждевременно сгнившие зубы, и машинально приподняла юбку, покачала ему все еще удивительно твердой и пухлой попкой, облизывая свои полные, но потрескавшиеся губы. Несмотря на очевидное ухудшение остальной части ее тела, ее задница все еще оставалась чудом природы. В Уокере начал нарастать голод, и молодая уличная проститутка заметила это и почувствовала возможность подзаработать.

- Хочешь "киски", папочка? Дай мне немного денег, дорогой, и мамочка позаботится о тебе.

Она выглядела так, будто ей самой нужна была мамочка, которая позаботится о ней. Несмотря на разрушительные последствия злоупотребления наркотиками, которые вырвали юность из ее плоти, все же было очевидно, что ей не больше пятнадцати.

- Тебе не нужна девушка?

Он оторвал губы от своих гротескно раздутых, похожих на саблю клыков, и тихонько зарычал. Она закатила глаза и показала средний палец.

- Ну и пошел ты, ниггер! - она снова пошевелила ему своей странно аппетитной задницей и скользнула обратно в переулок.

Уокер покачал головой и усмехнулся, пораженный ее наглостью и абсолютным отсутствием страха. Он задумался на мгновение последовать за ней, а затем напомнил себе, как выглядело ее тело, вздрогнул и пошел дальше по улице. Он боялся не болезни; он боялся ее зловония, которое останется после того, как все закончится. Кроме того, то, что преследовало его, теперь было еще ближе. Ему показалось, что он чувствует его дымящееся дыхание на затылке. Уокер застегнул куртку на кровоточащем животе и снова ускорился, увеличивая дистанцию между ним и темной волосатой тварью, преследовавшей его в тени. Его дыхание стало затруднительным, паника охватила его, сжав легкие.

Oн свернул в другой темный угол и увидел обычную банду хулиганов, собравшуюся на углу перед винным магазином. Он узнал некоторых из них, хотя прошло уже более десяти лет. Было несколько новых, более молодых лиц, перемежающихся со старыми знакомыми. Следующее поколение заблудших и отчаявшихся. Танк и Бум, двое приятелей, с которыми он вырос в свое время, сразу узнали его, когда он появился из тени в свете уличного фонаря. Они улыбнулись и пошатываясь подошли к нему. Они были пьяны и под кайфом, но Уокер знал, что они все еще опасны.

- Уокер? Братан! Где ты, черт возьми, был? Чувак, я не видел тебя со школы! - заорал Танк, наклонив свое неповоротливое тело, чтобы крепко обнять Уокера и похлопать его по спине своими большими руками.

- Я слышал, в тебя стреляли! - добавил Бум, отстраняясь и осторожно глядя на него, засунул руки в карманы пиджака.

Он не предлагал пожать ему руку и даже не помахал ему рукой. Несомненно, в одном кармане у него был пистолет, а в другом - три или четыре дюжины пузырьков с крэком.

- Нет, я слышал, тебя посадили. За что они тебя? Кого-то грабанул или избил? - спросил Танк.

- Они не смогли бы меня поймать, если бы даже очень захотели. Я должен идти. Я забегу к вам, братаны, позже.

- Да, позже, - ответил Бум, все еще подозрительно глядя на него.

Уокер задался вопросом, разве годы уклонения от полицейских и пуль, живя на грани, отточили навыки выживания Бума до такой степени, что он мог почувствовать смертельную угрозу, которую представлял Уокер. Либо это, либо это просто паранойя, вызванная чрезмерным употреблением кокаина.

Уокер продолжал идти по улице, нервно глядя на каждую тень, как он делал это, когда гулял по этим улицам в подростковом возрасте. Только теперь он не высматривал грабителей или соперничающих с ними бандитов. Он искал монстра. Монстр, который следил за ним уже несколько дней. Который был очень близок к тому, чтобы поймать его.

Уокер повернулся, когда с того места, откуда он только что пришел, раздались крики. Он услышал крик Бума, выстрелы, за которыми последовал безошибочный звук разрываемой плоти и ломающихся костей.

- Вот дерьмо! Что за нахуй! Боже мой! Нет! Не-е-е-е-т!!!

Уокер никогда раньше не слышал, чтобы Танк так кричал. Он видел, как ужасный головорез получил восемь выстрелов из "Узи". На углу снова возникла бурная активность, вспыхнули выстрелы, когда автоматический пистолет разгрузил всю обойму во всех направлениях, конечности оторвались от туловища и взмыли в воздух, а кровь... кровь была повсюду. Эта штука за считанные секунды разорвала на части двух самых стойких головорезов. Уокер знал, что он должен был увидеть своего друга, прежде чем, что бы это ни было, догoнит его. Ему нужна была помощь.

Он побежал из последнего квартала на улицу, на которой вырос, поднялся на шаткое старое крыльцо и постучал в дверь своего друга. Затем он вздрогнул от боли, когда дверь распахнулась и деревянный кол врезался ему в грудь.

- Чувак, что ты, черт возьми, делаешь? Мне же больно!

Джерри продолжал наносить удары Уокеру в сердце заостренной ножкой стула, снова и снова, оставляя лишь незначительные раны на коже, которые едва прокалывали кожу и первые несколько слоев мышечной ткани.

- Блядь! Перестань, Джерри! Проклятие! - он выбил кол из руки друга и схватился за грудь, морщась от боли.

Уокер откинулся на перила крыльца и схватил друга за руку, не давая ему сбежать.

- Во-первых, ты не можешь просто проткнуть вампира колом голыми руками, тебе нужно забить его, как можно глубже. Есть слои жира, мускулов и чертова грудная клетка, через которыe должен пройти кол, ради всего святого! Во-вторых, это все равно его не убьет. Это дерьмо из фильмов. Весь смысл кола в том, чтобы пригвоздить вампира к его гробу, чтобы он не мог вставать ночью на охоту и просто умер от голода в своей могиле. Пронзить его колом, когда он на ногах, не сделало бы ни хрена, а только разозлило бы его! О, и в-третьих, и это самое главное, я - не гребаный вампир!

- Тогда что ты такое, черт возьми? Ты, черт возьми, не Уокер! Уокер не стал бы меня есть!

Уокер видел как Джерри охватила ярость. Этот человек, которого он когда-то считал своим ближайшим другом, членом семьи, пытался убить его. Он хотел увидеть этого человека мертвым. Джерри всегда был самым крутым ублюдком на улицах. Это был титул, который он носил с гордостью.

Количество убитых ставит его на одно место вместе с Тедом Банди и Генри Ли Лукасом, если бы это вынесли на общее обозрение. Но улицы хорошо хранили свои секреты. Сейчас он только пытал и калечил пожилых родителей одного чувака, который был свидетелем того, как он убил конкурирующего торговца наркотиками, и готовился дать показания против него. На этих улицах он был самым опасным существом на свете. Это был своего рода Бугимен, от чьего имени дети просыпались по ночам с криками. Он был причиной того, что мужчины и женщины не выходили на улицу после полуночи. Когда люди в городе представляли смерть, в их образах она не носила черный капюшон и не держала косу. На ней были "FUBU" и "Nike", а также девятимиллиметровая автоматическая штурмовая винтовка "Tech". Но с той ночи, когда он уставился на горло своего друга, когда тот бросился на него с клыками, стремящимися к его горлу, он не чувствовал себя вправе носить титул. Он чувствовал себя фальшивкой.

Почти все насилие, которое он совершил за последнее десятилетие, было чрезмерной компенсацией за это унижение и тот момент слабости. Там было что-то более жесткое, подлое и ужасное, чем он. Что-то, что заставило его кричать как сука и умолять сохранить его жизнь. Что-то, что теперь стояло на его крыльце с лицом его давнего друга детства.

- Чувак, я же сказал тебе, что сожалею об этом. Это было недоразумение. Я не ведал, что делаю.

- Недоразумение? Ты пытался меня съесть, братан! Ты не можешь просто извиниться за такое дерьмо! - тело Джерри тряслось от ярости.

Он хотел, чтобы у него был пистолет. Он бы расколол голову Уокера прямо у себя на крыльце, условно-досрочно или без права досрочного освобождения.

Этот человек был своего рода монстром, а не обычным типом насилия и безнадежной нищеты гетто. Он не был таким чудовищем, как Джерри. Он был настоящим монстром.

- Так что ты хочешь, чтобы я сделал? Отсосал твой член? Чувак, прошло десять лет. Отпусти это, братан.

Джерри долго смотрел на него. Затем недоверчиво покачал головой.

- Если я пожму тебе руку, ты не попытаешься съесть ее, не так ли?

- Давай, чувак, - Уокер протянул руки, и на его застывшем лице появилась невинная улыбка.

Двое мужчин обнялись, и Джерри пригласил его внутрь. Перед тем, как войти в дом, Уокер в последний раз огляделся. На секунду ему показалось, что он увидел большую тень, движущуюся к ним из-за квартала. Все огни в этом квартале погасли, и вся улица была окутана смертоносной зловещей тьмой; тем видом, который породил преступление. Уокер не мог видеть в темноте, но он мог слышать и чувствовать запах. Тяжелое урчание, дыхание, как довольное мурлыканье взрослого льва с полным животом переваривающейся антилопы, и мускус дикого животного, с тяжелым запахом крови, несся по улице к нему, заглушая его чувства угрозой насилия. У него было мало времени. Он запер за собой входную дверь, отметив ее прочную стальную конструкцию, и вставил засов на место. Это была дверь наркодилера. Нет причин иметь такую дверь в гетто, если только у вас нет тайника, который нужно защищать. Он увидел, как Джерри нервно взглянул на него, натягивая цепь на дверь.

- Расслабься, братан. Я просто не хочу, чтобы нас прервали.

Они вдвоем сели на потрепанный старый диван и спокойно оценили друг друга взглядами. Джерри был высоким, худощавым и мускулистым. Он был похож на молодого Мухаммеда Али. Уокер был немного меньше ростом с более толстыми мышцами, как у бодибилдера. Его кожа была не просто черной, казалось, он создает тени из своих пор, когда он сидит в тусклом свете лампы на кофейном столике.

- Отлично выглядишь, Джерри, - прокомментировал Уокер, а затем заметил молодую девушку, обнаженную и истекающую кровью, связанную скотчем и катающуюся по полу кухни.

- Кто это, черт возьми? Что ты с ней сделал?

- Просто какая-то шлюха, которая должна мне деньги. Я вытаскиваю иx из ее задницы. Устал насиловать ее, так что теперь я просто пытаю эту сучку.

Уокер уставился на кухню, а избитая и оскорбленная девушка обратила на него взгляд, и начала энергично извиваться. Ее глаза умоляли его. Уокер почувствовал, что его голод начинает усиливаться. Девушка выглядела так, будто она едва достигла подросткового возраста.

- Ты голоден, братан? Можешь перекусить ей, - сказал Джерри, показывая на страдающую пленницу.

Он наблюдал, как Уокер буквально начал пускать слюни, и его глаза наполнились кровавой, плотоядной похотью.

- Что ты такое, черт возьми?

Уокер согласованным усилием оторвал взгляд от беспомощной девушки. Он был голоден; безумно голоден. Ему становилось все труднее и труднее жить без еды.

- Я - оборотень, - сказал он.

- Проклятие! Ты серьезно? Ты так говоришь, как будто в этом нет ничего страшного. Как будто ты только что объявил, что ты ловец собак, почтальон или что-то в этом роде. Оборотень? Проклятие!

- Мне нужна твоя помощь, братан.

- Моя помощь? Мужик, в последний раз, когда я тебя видел, у тебя были обнажены клыки, и ты хотел разорвать мне глотку! Теперь ты хочешь, чтобы я тебе помог?

- Что-то преследует меня.

- Что-то преследует? Тебя?

- Черт, я не знаю что это. Что-то большее, чем оборотень. Больше и злее. Он напал на меня в темноте три ночи назад, когда я был там... эм-м-м... принимал пищу. Он прыгнул на меня и ударил меня по животу. Я думал, что это просто очередной оборотень пытается украсть мою добычу. Но потом, когда я посмотрел на рану... Уокер расстегнул куртку и поднял рубашку, обнажив изуродованный торс, на котором почти вся плоть была разорвана. Можно было видеть его нижнюю часть кишечника через зияющие дыры в его коже.

- Иисус Христос! Боже, как ты можешь так ходить?

- Это чертовски больно, поверь мне. Проклятая штука чуть не разорвала меня пополам одним взмахом лапы! Я никогда не видел оборотня, который мог бы так сделать. Кроме того, эта штука была вдвое больше меня, а я - не маленький чувак. Я выбежал оттуда так быстро, как мог, и подумал, что мне конец. Но потом эта штука продолжала преследовать меня. Так что, я подумал, может быть, мне стоит найти кого-нибудь, кто будет следить за моей спиной, а ты - единственный друг, который у меня есть. Я никогда его не видел, но чувствую его запах. Я не могу охотиться. Я не могу ослабить бдительность.

- И ты понятия не имеешь, что это за штука?

- Я думаю, это Исавийя.

- Кто?!

- Исавийя. Это секта мусульман из Северной Африки под названием Исавийя. Они поклоняются этому пророку шестнадцатого века по имени Ибн Иса. Он был фанатично набожным мусульманином, которому, как предполагалось, Аллах дал способность принимать облик животных. Он мог стать кем угодно, от быка до змеи, и даже сочетанием форм животных. Он делал это, съедая их во время неистового молитвенного ритуала. Он использовал свои силы для борьбы с врагами Аллаха. Его последователи пытались идти по его стопам, но не могли имитировать его способности, несмотря на все их молитвы, жертвоприношения и все такое. Пока они не обнаружили нас... оборотней. Они начали охотиться на нас и потреблять нас, чтобы обрести наши способности. Почти всех нас стерли с лица земли.

- И это то, что ты думаешь? Это один из этих парней Исавийя?

- Это единственное, о чем я могу думать.

Джерри встал и начал расхаживать взад-вперед. Он вытер каплю пота со лба и покачал головой, глядя на Уокера. Затем он снова начал ходить.

- Братан, извини, но для меня все это слишком сложно. Как, черт возьми, ты вообще стал проклятым оборотнем? Тебя укусили или что-то в этом роде?

- Ты не станешь оборотнем, если ты не родишься им. Видишь ли, мы на самом деле не люди. Не полностью. Мы просто эволюционировали, чтобы подражать нашей добыче. Чем умнее человек, тем умнее и человечнее мы стали, чтобы его одурачить. Чтобы позволить нам подобраться достаточно близко, чтобы нанести удар. Как? Все думают, что человек находится на вершине пищевой цепи? Именно из-за такого высокомерия и скептицизма нам стало легче ходить среди вас.

- Тогда, если ты не человек, как ты можешь называть себя моим другом? Я что похож на домашнюю свинью? Ты общаешься со мной годами, но если когда-нибудь проголодаешься... моя задница станет твоей свиной отбивной! Это так, братан?

- Нет, чувак. Это не так. Я бы никогда тебя не съел. Оборотни эволюционировали так, чтобы походить на людей так близко, что трудно не относиться к вам, как будто мы были одним и тем же видом. Чувак, это дерьмо, что произошло между нами... Я все испортил. Ты не знаешь, что такое период полового созревания для оборотня. Мне было трудно сдерживать голод. Потом этот идиот Бум дал мне травку с "ангельской пылью". Это дерьмо заставило меня оступиться. Это единственная причина, по которой я тогда напал на тебя. Я просто оступился! Так ты поможешь мне или как?

- Итак, ты говоришь мне, что есть что-то там, Исавийя, или что-то в этом роде, и что твоя большая, плохая задница оборотня так напугана, что ты пришел ко мне за помощью? И что, черт возьми, я могу для тебя сделать?

- Я могу быть оборотнем, но ты хладнокровный убийца! Ты чалился по тюрьмам с тех пор, как я тебя знаю. Ты, наверное, убил на улицах больше людей, чем любой другой ниггер.

- К чему ты ведешь?

- Я хочу, чтобы ты взял все свое оружие, хранящиеся у тебя в шкафу, пошел туда и выкурил эту чертову тварь!

Что-то тяжелое ударилось о стальную дверь и чуть не вырвало ее из рамы. Раздалось рычание, которое звучало так, словно все адские полчища собрались на крыльце Джерри. Джерри вскочил с дивана и уставился на входную дверь дикими от страха глазами.

- Нет. Черт возьми! Я не пойду туда!

- Что ж, братан, - все тело Уокера начало трястись, его мускулы меняли форму, а кости двигались под кожей.

По мере того, как его тело изменялось, раздался влажный треск.

- Ты можешь пойти туда...

Hос Уокера и челюсть превратились в морду, а его уже растянутые клыки выросли до гротескно преувеличенных размеров. Его тело теперь было телом огромного волка, с шестидюймовыми клыками, которые выглядели почти доисторическими, и странно антропоидными руками с противопоставленными большими пальцами и всем остальным. Это было чудовище.

- ...или ты можешь остаться здесь со мной!

Джерри повернулся и побежал к шкафу за оружием. Уокер повернулся и бросился за ним. Тут взорвалась дверь и в дом ворвался зверь размером с небольшой автомобиль. Он поймал Уокера в свои слюнявые челюсти как раз в тот момент, когда тот прыгнул вперед, чтобы прикрыть Джерри. Джерри повернулся и с ужасом посмотрел, как это ужасное существо, которое выглядело как какая-то ужасная комбинация медведя, льва и человека, врезалось в Уокера.

Уокер сопротивлялся, но шансов не было. Клыки зверя вонзились в него, вырывая огромные куски плоти и проглатывая их целиком. Раздался громкий треск костей, когда массивные челюсти и клыки твари сжали руки Уокера, измельчая их до мульчи и предотвращая его дальнейшее сопротивление. Его когти пронзали его кожу и мышечные ткани, разрезая Уокера на ярко-красные ленты. Уокер все еще тщетно сопротивлялся, пока монстр зарывался мордой в его живот и потрошил его; вырывая его желудок и кишечник и с жадностью поедая их. Затем он использовал свои чудовищные когти, чтобы вскрыть ему грудную клетку и поглотить все еще бьющееся сердце Уокера.

Пока тварь все еще отвлекалась на еду, Джерри открыл шкаф и вытащил автомат "Mac-10". Существо было занято вылизыванием внутренней части грудной клетки Уокера, когда оно услышало щелчок обоймы, вставленной в "Mac-10". Он повернулся и посмотрел прямо в глаза Джерри, его рот все еще был покрыт кровью, кусками плоти и запекшейся крови. Его огромная голова напомнила Джерри некую комбинацию саблезубого тигра и быка. За исключением его глаз, горящих темным и ужасным разумом. Его руки и ладони выглядели почти человеческими, как и у Уокерa до того, как это существо его съело. Рот Джерри раскрылся, когда черты существа начали изменяться и преобразовываться.

Когда Джерри взвел курок, существо сменило гротескную форму на что-то более мягкое и нежное.

Женщина. Голая. С великолепной фигурой. Она стояла в гостиной Джерри, все еще жуя останки его друга детства.

- Хвала Аллаху, - сказала она, вытирая кровь с подбородка.

- Что ты, черт возьми, такое?

- Не волнуйся. Я не причиню тебе вреда. Мы не охотимся на людей, только на оборотней. Надменные ублюдки. Они действительно верят, что у каждого существа на этой планете есть свой хищник, кроме них самих. Вот, почему на них так легко охотиться.

- Ты одна из этих Исавийя, да?

Она кивнула.

- Вы едите оборотней? Вот как ты можешь превратиться в этого громадного монстра?

Она снова кивнула.

- Так вот почему ты гналась за Уокером? Чтобы съесть его.

Она посмотрела на выпотрошенный труп Уокера, и в ее глазах блеснул голод. Она повернулась к Джерри и снова кивнула.

Джерри уставился на эту тварь - женщину, и почувствовал, как его охватила боль из-за потери друга. Он знал Уокера с детского сада. По крайней мере, он думал, что знал его. Женщина улыбнулась и потянулась за еще одним кусочком Уокера. Джерри нажал на курок. Он разрядил в нее целую обойму, потом перезарядил "Узи" и разрядил еще одну. Женщина попыталась трансформироваться, пока ее разрывал целый рой цельнометаллических пчел. Она словно танцевала в потоке выстрелов, разрывавших ее в клочья, раздробивших череп на части и оставивших огромные дыры в груди и животе. То, что осталось от ее тела, рухнуло к ногам Джерри.

Он уставился на ее труп, а потом на труп Уокера. Затем он посмотрел на зияющую дыру там, где раньше была его входная дверь. Каким-то образом теперь там казалось темнее. Там были ужасные, могущественные существа, мириады причудливых форм жизни, которые он даже не мог вообразить. Они были там, охотились, убивали, сражались в битвах, которые длились бесчисленные эоны. Джерри улыбнулся и выбросил последнюю обойму из "Mac-10".

Он был свидетелем чудовищных деяний на протяжении всей своей жизни и большую часть из них совершил сам. Для него было логично, что эти монстры должны оказаться на его пороге. Проблемы всегда искали его, и он их приветствовал. Он сделал трагедию, смерть и разрушение частью себя.

Было почти утешительно осознавать, что он был не единственным чудовищем. Эти существа подняли планку. Они представляли собой вызов. Тот, кто хотел владеть этой ночью, должен был быть более безжалостным, чем оборотень, вампир и что бы там ни было, черт возьми. Должен быть другим существом.

Он подошел к истекающим кровью трупам этих двух существ и встал на колени, чтобы обыскать карманы рваной одежды Уокера, надеясь найти наркотики или деньги. Его глаза блуждали по разрушениям, нанесенным женщине, и заметил одну безупречную, нетронутую грудь. Он протянул руку и нежно погладил ее, затем сжал пальцами сосок и резко ущипнул. Он почувствовал странную волну возбуждения между ног. Он начал пускать слюни от голода, очень отличного от того, что чувствовало это мертвое существо или даже того, что, должно быть, знал Уокер. Его - было более плотским, более извращенным. Он встал и прошел на кухню, где молодая девушка все еще лежала на полу, связанная и беспомощная, почти не поддаваясь панике после того, как стала свидетелем кровавой бойни, которая произошла в гостиной.

Джерри достал из раковины нож и опустился на колени, чтобы утолить свой голод ее дрожащей плотью. Делая первый разрез, тонко рассекая гладкую темную кожу ее ягодиц, он задавался вопросом, какие аппетиты движут такими монстрами, как Уокер. Он задавался вопросом, что соблазняет вкус человеческой плоти. Он решил выяснить. Он нарезал себе особенно аппетитный кусок и сел. Затем он оглянулся на Уокера и Исавийю, вспомнив, что Уокер сказал о том, что они поедают оборотней, чтобы обрести силу. И тоже стал отрезать от них кусочки.

Перевод: Грициан Андреев

"Только моя"

Я был одинок всю свою жизнь. Вот почему, я начал эти "эксперименты". Мне хотелось, чтобы рядом со мной был кто-то, кто не бросит меня, не обругает, не сделает мне больно и никогда не умрёт. Кто-то, кого бы я мог любить до конца своих дней. Именно это послужило причиной. Я просто устал от одиночества.

Я практически не помню своего отца. Помню, как кричала мама когда он ее бил. Помню, как он бил меня. Коричневый кожаный ремень, рубцуюший мою спину и бедра, я помню лучше, чем лицо своего родителя. Он бросил нас, когда мне не было и пяти. Вскоре после этого, моя мама стала уходить из дома каждую ночь, оставляя меня одного.

Иногда она возвращалась с какими-то незнакомыми мужчинами, которые заставляли ее кричать и стонать за закрытой дверью спальни. Я понятия не имел, что они там делали, но это пугало меня до усрачки. Мама говорила, что так она оплачивает наши счета. И правда, у нее почти всегда появлялись деньги, когда стоны и крики заканчивались. Но иногда, вместо денег у нее появлялись синяки и порезы, точно такие же, как когда мой папа запирал ее в спальне и заставлял кричать. Я сидел в своей кроватке и ревел в голос, умоляя, чтобы они прекратили делать это. Если я ревел слишком громко, мама выходила и давала мне подзатыльник. Иногда это делали ее мужчины. Но были времена, когда мужчины уходили, и тогда по несколько часов мы оставались одни. Только моя мама и я. А потом она снова бросала меня, чтобы найти себе нового приятеля.

Часто она не появлялась дома по много дней. Однажды, она не вернулась вообще. Я несколько недель прождал ее, сидя в темной заплесневелой квартире. Мне было запрещено её покидать. Мама не разрешала мне выходить на улицу, не разрешала играть с другими детьми, не разрешала ходить в школу, не разрешала даже дойти с ней до магазина, чтобы помочь донести пакет с продуктами. Казалось, я был ее маленькой тайной. Секретом, который она пыталась спрятать от всего остального мира. С одной стороны, это давало мне повод чувствовать себя особенным, но с другой - только усиливало моё одиночество. Когда её не было рядом, в такие дни квартира словно расширялась и сужалась. Иногда она разрасталась до размеров собора, заполненного скрипами, стонами и эхом призрачных шагов: я видел тени, крадущийся ко мне вдоль стен в темноте. А иногда она сжималась и становилась размерами с гроб: темный и душный, как могила. Гроб, в котором меня похоронили заживо. В такие моменты я плакал громче всего, когда навалившейся страх начинал душить меня, стискивая, словно огромный кулак, выжимая воздух из моих маленьких легких.

Первую неделю я пытался растянуть то скудное количество пищи, что мама оставила мне в холодильнике. В день я съедал кусочек вареной колбасы, ложку арахисового масла и ломтик хлеба, намазанный кетчупом или горчицей, пока все не закончилось. Всю вторую неделю я ел кошачий корм. На третью, съел кошку. Рано или поздно, она все равно умерла бы от голода, и мне не хотелось конкурировать за нее с крысами. Если бы мама вскоре не вернулась домой, крысы должны были стать следующими.

На четвертую неделю, полицейские выбили входную дверь и вытащили меня оттуда. Им, наконец, удалось опознать труп моей мамы. Связаться с моей бабулей, которая рассказала им про меня. Я почти умирал, когда меня нашли. Думаю, я уже начал сходить с ума от голода. Помню, как пытался укусить первого полицейского, который ко мне подошел. Потом, он рассказал мне о маме, и я, рыдая и дрожа, повалился в его объятия.

Мама, а точнее то, что от нее осталось, была найдена на пустыре, между Сэндхью-роуд и Пека-стрит. Еe расчленили, и на останках виднелись явные следы пыток. Нашли только голову и туловище, да и те - в очень плохом состоянии: крысы обглодали её до неузнаваемости. Она была мертва в течение трех недель. Полицейские отвезли меня к бабуле и сказали, что теперь я должен буду жить у неё. Первую ночь я пролежал в кровати без сна, гадая, где моя мама могла провести первую неделю, и почему она меня бросила.

Бабуля была очень строгой, религиозной женщиной. Мы каждый день ходили с ней в церковь и молились перед завтраком, обедом и ужином, а потом еще раз, перед тем, как ложиться спать. Она впервые отвела меня в школу и занималась со мной дома, чтобы я мог наверстать упущенное. В холодильнике у бабули всегда была еда, и она готовила мне ужин каждый вечер, и завтрак каждое утро. Но самое главное - она всегда была рядом, никуда не уходила. По ночам не приводила домой мужчин, подзатыльники мне раздавала только тогда, когда я их действительно заслуживал. Я любил свою бабулю, даже несмотря на то, что ненавидел ходить с ней в церковь.

Бабуля очень сильно болела. Не удивительно, что она так часто молилась Богу, - тому просто не терпелось забрать ее к себе на небеса. Вот моя мама - никогда не молилась, говорила, это все равно, что специально накликать на себя беду. Говорила, что наоборот весь фокус в том, чтобы вести себя, как можно тише и незаметнее, особенно в церкви, и тогда, если повезет, возможно Бог забудет про тебя, и ты сможешь жить вечно. Надо было рассказать все это бабуле, потому что последнее время та практически не вылезала из кабинетов врачей, а дома у неё накопилось столько лекарств от болезней, которыми она болела, что в пору было открывать свою аптеку. Бог, правда, очень хотел забрать её к себе домой, и в тот год, когда мне стукнуло 17, он наконец сделал это.

Как бы там ни было, ей удалось продержаться в течение всех тех лет, накачиваясь лекарствами, практически стоя одной ногой в могиле. Думаю, она продержалась так долго только из-за меня. Да она просто не могла позволить себе умереть, пока не поставит меня на ноги. И только когда моя бабуля поняла, что я уже сам способен о себе позаботиться, и сейчас она нужнее Богу больше, чем мне - вот тогда она позволила ему себя забрать. Я снова остался один и начал свои "эксперименты".

Бабуля стала первой, кого я попытался воскресить. Я накачал ее почти всеми лекарствами, что хранились у нее в двух аптечках. Но, ни одно из них не сработало. Я решил подождать неделю, прежде чем уведомить всех о её смерти. К концу недели, мои попытки пробудить бабулю из мертвых так и не увенчались успехом. Она начала плохо пахнуть. Поэтому, я позволил им забрать ее тело. Так как скоро мне должно было стукнуть 18, они решили не отправлять меня в Mичиган к дяде и тете, о которых я даже не знал, и которые, похоже, не особо горели желанием взвалить на себя бремя благотворительности и заботиться о том, кого дaже в глаза не видели. Поэтому, я остался жить в доме бабули и устроился работать в аптеку, которaя была вниз по улице, и в которую бабуля раньше ходила со своими рецептами. Владелец аптеки жалел меня, и таким образом решил мне помочь. Мне просто нужно было получить свободный доступ к химикатам. Я уже решил, что буду делать. Я сделаю себе друга, который не бросит меня, не причинит мне боль, и никогда не умрет.

Я читал о том, как Джеффри Дамер пробовал делать из людей зомби, и решил, что возможно у меня тоже получится. Я перестал молиться и начал каждую ночь выходить на улицу. Выпивать и искать женщин, для своих "экспериментов".

Проще всего был снять проститутку. Здесь, в Вегасе, они были повсюду. Я пешком шел от перекрестка Трэйн-авеню и Сэнд-Хилл-роуд, где жил, до квартала развлечений. Туда, где в одном из заброшенных тупиков кучковались шлюхи. Там я расплачивался с ними, ловил такси и отвозил к себе домой. Они уже и так выглядели, как ходячие мертвецы, и поэтому я думал, что мне не составит большого труда сделать одну из них зомби. Ну, всё оказалось куда сложнее и куда печальней.

Сперва я попробовал метод Дамера. Нашел вмазанную героином, полуживую шлюху, стоящую в переулке позади одного из тех дешевых стрип-клубов, и предложил ей за $50 проехаться ко мне домой. Думаю, она вообще никогда не слышал о подобной сумме, но даже если бы я рассказал ей о том, что собираюсь с ней сделать, она все равно согласилась бы сесть ко мне в машину, лишь бы я заплатил ей вперед. Дома я просверлил дырку у нее в голове, и залил в нее "Domestos"[28]. Какое-то время ничего не происходило, но потом она начала истошно орать и умерла, корчась в ужасных судорогах. Я снова потратил неделю, в попытках её воскресить, прежде чем закопал труп на том самым пустыре, где нашли мою маму. Только я выкопал яму поглубже, чтобы крысы не смогли до нее добраться.

Следующая девушка, которая мне попалась, выглядела более здоровой. Я надеялся, что это увеличит ее шансы на выживаемость. Она была высокой, с длинными стройными ногами и порнографически огромной силиконовой грудью. Волосы у нее были покрашены так, что она казалась наполовину рыжей, наполовину блондинкой. Был даже легкий румянец у нее на щеках. Но глаза выглядят такими же пустыми, как у той первой. Возможно, она тоже была под наркотой. Но, вот такой взгляд просто стал неотъемлемой частью её профессии, и зрачки никак не могли сфокусироваться на моем лице, как будто она смотрела сквозь меня в какой-то кошмар из своего прошлого. Уголки её губ растянулись в некое подобие улыбки, когда она зачитывала мне свой прейскурант, одновременно с этим принимая заученные соблазнительные позы. Всякий раз, когда она пыталась сосредоточиться и разглядеть мое лицо, ее глаза на миг оживали, но через секунду в них снова была пустота. Возможно, это был шок.

Её звали Кэнди[29], ну, по крайней мере, так она мне сказала. Она согласилась поехать со мной за $100. Сказала, что цена за оральный секс или за обычный половой акт, но не за все вместе. Я сказал, что подумаю и решу, что выбрать, когда мы приедем ко мне домой.

Дома она дралась, как тигрица, пока я изо всех сил старался прижать к ее лицу тряпку, пропитанную хлороформом. К тому времени, когда она наконец отрубилась, я был весь в синяках и царапинах.

Я использовал недавно купленную ударную дрель "Black & Decker" со специальной насадкой, чтоб просверлить череп. В этот раз, я залил в отверстие формальдегид, который заказал в интернете с рабочего компьютера в аптеке. Я вливал его до тех пор, пока он не заполнил все полости в ее мозге и не потек наружу. Я надеялся, что он забальзамирует ее мозг, и тогда она сможет жить вечно. Она заорала ещё громче, чем та, на которой я испробовал "Domestos". Её тело забилась в конвульсиях, она стала извиваться и взбрыкивать, как взбесившийся мул под ковбоем. Ноги скручивались в судорогах, суставы рук с треском выворачивались, грозя разорвать кожу. Сумасшедшая боль затопившая её глаза, когда формальдегид начал разжижать ей мозг, ужаснула меня. Кто ж знал, что эта штука была такой едкой?

Кровавый студень потек у нее из ушей и ноздрей, из того аккуратного отверстия, что я просверлил в её черепе, сопровождаемый кошмарной вонью формальдегида и разжиженной плоти. Умирала она очень долго. Я открыл все окна, чтобы выветрить зловоние, которое источал ее изуродованный труп. Помню, испугался я тогда не на шутку. Прошел почти месяц, прежде чем я рискнул попробовать еще раз. В доме и тогда все еще пахло формальдегидом, независимо от того, сколько "Лизола" я каждый день распылял.

Где-то я слышал, что финцеклидин[30] или проще говоря "PCP", как его называли на улице раньше, тоже использовали при бальзамировании. Поэтому, следующим я решил попробовать его. С компьютера на работе я заказал довольно большую партию финцеклидина, используя данные владельца аптеки. Когда заказ пришел, я перехватил его раньше, чем кто-то успел о нем узнать.

Как только препарат был у меня в руках, я не мог дождаться, чтобы его опробовать. С тех пор, как умерла бабуля, одиночество давило на меня все сильнее и сильнее, и каждая неудача заставляло меня все отчаяннее желать заиметь своего личного зомби. Я снова брел по бульвару Вегаса. Мимо отеля "Стратосфера", высматривая шлюх, я прошел мимо свадебных часовен и мотелей в ту часть, где располагались стрип-клубы и книжные магазины для взрослых. Именно там большинство доступных уличных проституток занимались своим ремеслом.

Я быстро шагал по тротуару, когда рядом остановился автобус: маленькая хрупкая девушка в футболке и спортивных штанах выскочила из него, перекинув рюкзак через плечо и нервно оглядевшись по сторонам, быстро зашагала по улице в сторону стрип-клубов. Даже несмотря на спортивны штаны и мешковатую футболку, было видно, что у нее идеальное тело. Хотя мне бы и в голову не пришло, что она может быть стриптизершей. С другой стороны, зачем еще девушке в час ночи быть в таком районе, как этот. Только стриптизерши и проститутки, и мужчины, которые помогали им оплачивать счета, приходили сюда в это время. Моя мама часто говорила, что единственными заведениями, открытыми на этом конце города после полуночи были стрип-клубы.

Девушка то и дело оглядывалась через плечо и, бросая на меня настороженные взгляды, целеустремленно шагала вперед. Она показалась мне знакомой, я уже видел ее здесь раньше. Внезапно она обернулась, уперев одну руку в бедро, а другую руку в карман рюкзака, где, как я предположил, лежал либо перцовый баллончик, либо пистолет. Хлопнув по бедру ладонью, она презрительно усмехнулась и ткнула в меня пальцем с длинным накрашенным ногтем.

- Чё ты шастаешь за мной, уебок?

Матерное слово неловко слетело с ее языка. Очевидно, она была не приучена к таким выражением.

- Эм... я? Нет, нет... я просто иду в клуб, - я понятия не имел, про какой клуб говорю, и надеялся, что она не спросит.

Я уставился на кончики своих туфлей и неловко переступил с ноги на ногу. Моя, очевидно идиотская, застенчивость, похоже, убедила ее в том, что я не опасен. Она медленно вынула руку из рюкзака и снова забросила его на плечо.

- Я видела тебя здесь раньше, верно? Но, я ни разу не видела тебя в клубе, - она пристально посмотрела на меня, похоже принимая какое-то решение. - Слушай, извини, что наехала. Ладно? Просто, какой-то парень пытался напасть на меня здесь, на прошлой неделе. Ну, знаешь, осторожность никогда не бывает лишней.

- Конечно, - отозвался я, все еще неловко переминаясь с ноги на ногу,

- Если идешь в ту сторону, можем пойти вместе, если что - я и тебя защищу, - она хихикнула

- Конечно, - повторил я, оставляя всякую надежду сказать что-то более остроумное.

- У тебя нет подружки?

- Верно. Нет

- Часто здесь бываешь?

- Угу.

- Ну, а если будешь встречать меня и провожать до клуба, я буду дарить бесплатный приватный танец всякий раз, когда ты захочешь там потусить. Обычно, я подъезжаю сюда на автобусе примерно к часу ночи и работаю до утра. Как тебе такое предложение, красавчик?

- Конечно... Да...

- Кстати, меня зовут Сисси.

- Джон...

Я проводил ее до клуба, получил свой приватный танец и ушел, чувствуя себя отчаянно возбужденным и смущенным. По дороге домой я снял еще одну проститутку. На этот раз, занялся с ней сексом после того, как вырубил ее хлороформом, но до того, как просверлил дырку у нее в голове. У фенциклидина был интересный эффект: я забил его ей в череп столько, что можно было раскумарить половину шлюх в городе.

Проститутка, которую тоже звали "Kонфетка" (Представляете? Интересно, всех ли проституток при рождении так называют?), вскочила и стала бегать по квартире, что-то лопоча себе под нос и врезаясь в мебель. Но, она была жива. Все еще не бессмертна, не кротка и послушна, но по крайне мере, эта дрянь не убила ее как всех остальных. Её глаза бешено вращались в глазницах, а тело судорожно дергалось, словно она была марионеткой в руках кукольника-паралитика. Я снова попытался заняться с ней сексом, но она разъярилась. Очень разъярилась - она царапала, била, пинала и кусала меня, бормоча что-то о своем отце. Взгляд у нее был дикий. Пена и слюна текли из ее рта, когда она отчаянно пыталась меня убить. Не такого друга я себе желал, но все-таки, она не умерла. Я был на шаг ближе к своей цели.

На шаг ближе...

Я взял дрель и просверлил ей лоб.

Весь следующий день на работе, мои мысли метались между моим неоспоримым успехом с "PCP" и моей новой подружкой Сисси. И я не знал, что возбуждало меня больше. Именно тогда я услышал, что полиция нашла тела на пустыре. Теперь они охотились за серийным убийцей... Я был уверен, что они ни за что не догадаются, что я пытался сделать. Тем не менее, с экспериментами пришлось на время завязать. Но это не означало, что я должен был прекратить встречаться с Сисси.

Я проводил ее до клуба той ночью, и следующей ночью, и следующей. Она рассказала мне о том, как отучилась в кулинарной школе. Как хочет переехать в Париж, чтобы изучать французскую кухню и стать там знаменитым кондитером в каком-нибудь, всемирно известном ресторане. Я внимательно слушал. Ну... о себе ничего не рассказывал. Она бы не поняла моих стремлений.

Находясь рядом с Сисси, я не чувствовал себя таким одиноким, но как только возвращался домой, стены снова начинали смыкаться вокруг меня. Дом словно проваливался внутрь, погребая меня под собой. Давя весом моей изоляции, запечатывая меня в пустом склепе моего собственного, быстро разрушающегося разума. Моя мама, бабуля, мой отец, точнее их стенающие, бесформенные призраки ползали и бродили по коридорам, зовя меня по имени. Но, всякий раз, когда я выбегал из спальни, чтобы поймать их, они исчезали. Всё, чего я хотел, это чтобы кто-то обнял меня, поговорил со мной. Но они исчезали, и даже воспоминания о них не приносили утешение. Хотя, мне удавалось отфильтровать из памяти все плохое. Ho память не согревает тебя одинокими холодными ночами.

Мы с Сисси становились все ближе

Однажды, она даже пришла кo мне домой. Я заказал пиццу, взял на прокат фильм ужасов "Змей и радуга"[31]. Тогда-то мне и пришла в голову эта идея. Фильм был о гаитянском жреце Вуду, который превращал людей в зомби. Снимали будто бы по какой-то документальной книжке и предполагалось, что все показанное происходило на самом деле. Там рассказывалось о неком специальном зелье, с помощью которого колдуны Вуду делали свои темные делишки. На следующий день я пошел в библиотеку и посмотрел все книги, какие только смог найти по данной тематике. Пришлось прогулять работу. Это наверное было кстати, потому что накануне там наткнулись на мой заказ "PCP", когда подбивали счета-фактуры и сейчас проводили внутреннее расследование, пытаясь выяснить, кто заказал препарат и куда он делся. Я знал, что рано или поздно они поймут, что это сделал я.

Я пробыл в библиотеке часов шесть, когда, наконец, наткнулся на упоминание о яде, найденном в иглобрюхе. Который, вроде как, был одним из ключевых ингредиентов зомби-зелья колдунов Вуду. Час спустя, я не только вычленил название яда "тетродотоксин", но и нашел местный зоомагазин с экзотическими животными, в котором как раз продавали иглобрюхов. К сожалению, рыба стоила $200, а я буквально на днях получил уведомление от "Pacific power", предупреждающее, что они отключат газ и электричество в моем доме, если я не оплачу счёт в ближайшее время. Сисси все чаще и чаще заговаривала о том, чтобы уехать в Париж и стать кондитером. Одна только мысль, что я ее потеряю, сводила меня с ума. Я решил, что смогу какое-то время пожить в темноте, и купил рыбу.

Но была еще одна загвоздка: ни одна из книг, которые я отыскал, не содержала точные инструкции переработки яда иглобрюха в зомби-зелье. Я нашел упоминание о болиголове, паслёне и даже волчьем аконите, наряду с различными другими травами. Но я нигде не нашел таблицы дозировок. Я купил все травы, даже отдаленно упомянутые, и смешал их с тетродотоксином. Я все еще не был уверен, что все делаю правильно. С таким набором смертельных ядов я боялся, что могу непреднамеренно убить Сисси, а у меня больше не было права на ошибку. Учитывая, что скоро меня начнут разыскивать копы, я решил смешать тетрадотоксин с "PCP". На всякий случай, я благословил эту смесь древним заклятием Вуду, которое нашел в энциклопедии заговоров и заклинаний. Я был на грани отчаяния в тот вечер. Я пригласил Сисси к себе домой.

На ней снова были спортивные штаны и футболка, она никогда не одевалась сексуально вне работы. Мы смотрели телевизор, и она рассказывала мне о своем парне. Мне даже и в голову не приходило поинтересоваться есть ли у нее парень? Она сказала, что он обещал помочь собрать достаточно денег, чтобы добраться до Парижа. У меня на глаза навернулись слезы, я был близок к тому, чтобы потерять ее. Такого я допустить не мог. Я извинился и пошел в ванную за хлороформом. Там я снял один носок и смочил его в хлороформе. Не мог смириться с мыслью, что снова останусь один.

Я вернулся в гостиную и увидел, как улыбка Сисси перевернулась вверх тормашками, когда она увидела мой взгляд и почувствовала запах хлороформа. Я успел зажать её рот прежде, чем она начала сопротивляться. Дальше все пошло, как по маслу.

Почти...

Я просверлил дырку в ее виске. Залил своё зомби-зелье прямо в лобную долю. Не было ни конвульсии, не пронзительных криков боли. Ничего. Я ждал результата. Меня трясло так, что я едва мог стоять на ногах. Мой собственный, вечно живущий зомби. Я влил в дырку еще зелья и подождал еще немного. Потом проверил у Сисси пульс и приложил ухо к сердцу. Все мои мечты пылающей грудой рухнули на землю, когда оно стуча все медленнее и медленнее...

Oстановилось...

Сисси умерла.

Я начал плакать. Это был полнейший пиздец! Теперь я навсегда останусь один. Я прижал Сисси к себе и запустил пальцы в ее волосы, шепча ей на ухо слюнявые извинения и признания в любви. Потом я вытащил ее наружу, чтобы похоронить на заднем дворе.

Потребовалось три часа, чтобы вырыть яму достаточной глубины: земля в Лас-Вегасе твердая, как бетон, и битком набита камнями. Моя спина и плечи горели в раскаленной до бела агонии, но я едва замечал это сквозь душераздирающую боль сердце, будто кто-то придавил меня обжигающе-горячим полутонным камнем, и он медленно расплющивает мне грудь. Мне хотелось упасть в могилу вместе с Сисси. Усталость и глубокая депрессия словно тянули меня вниз, в свежевырытую землю, но я устоял. Всегда оставалось "завтра". Я мог бы попробовать еще раз. Мне придется это сделать. Я убил единственного друга, который у меня был, и не смог вернуть его обратно. Я должен был найти способ заставить зелье работать. Я больше не мог оставаться один.

Я подтащил Сисси к краю ямы и столкнул вниз, как раз тот момент, когда свет полной луны пробился сквозь кроны деревьев и осветил ее милое, невинное лицо в последний раз. На то, чтобы засыпать яму, ушло не больше 20 минут. Постояв немного, я вернулся в дом, где потолок снова давил на меня, не давая дышать.

Я заснул, свернувшись калачиком на диване в гостиной. Проснулся я от ощущения сильных рук с острыми ногтями, сдавливающими мое горло. Oткрыв глаза, я увидел два темных провала: холодные и мертвые зрачки Сисси. Oни расширились так, что радужки больше не были видны. Она была вся вымазана в земле своей импровизированной могилы. Я старался не думать о том, что ей пришлось сделать, чтобы из нее выбраться. Выглядела она жутко: ее рот был широко открыт, язык вывалился наружу. Было ясно, что она всё так же мертва, и тем не менее она меня душила.

Я вытянул руки и схватил ее за запястья, пытаясь оторвать от себя. Oна зарычала: низко, гортанно, когда почувствовала мое прикосновение. Затем наклонилась и вонзила зубы мне в предплечье, вырвав большой кусок мяса, прожевав его и проглотив с тошнотворным звуком. Я заорал и отдернул от нее руки. Именно тогда я понял, что смешивание яда иглобрюха с "PCP" было большой ошибкой.

Густая, темная артериальная кровь из раненой руки забрызгала ее лицо. Она ухмыльнулась жуткой ухмылкой, и изо рта у неё потекли тонкие струйки крови. Тёмно-фиолетовые жгуты вен вздулись под её кожей, уродуя ее идеально белоснежное лицо. В её мертвых глазах и бессмысленном выражении лица не было ни проблеска разума - эта кошмарная пародия на живое существо не было Сисси. Это была просто кукла. Нелепая кукла, сшитая из плоти Сисси. Что-то, лишь на толику больше чем труп, каким она была всего час назад. Только тогда она меня не душила.

От ужаса перед тем, что я создал, у меня еще сильнее спёрло дыхание. Я почти потерял сознание, когда ее хватка внезапно ослабла, Сисси согнулась пополам и начала блевать кровью с чем-то, похожим на внутренние органы, пока не выблевала из себя всю плоть до остатков кишечника. Теперь ее тело было лишь пустой оболочкой. Тогда она выпрямилась, кровь и слюна стекали по переду её футболки. Она неуверенно покачнулась, как будто то ужасное бытие, которым я ее одушевил, покинуло её. Hо в следующий миг поймала равновесие, и ее темные, безжизненные глаза обратились ко мне. И в их глубине я увидел слабую искорку. Потом холодный огонь вспыхнул в ее зрачках, она наклонилась ко мне, словно собиралась поцеловать. Я был так шокирован видеть ее двигающуюся, что не обращал внимание на ее зловонное дыхание. Я позволил её языку, теперь раздутому и неповоротливому, проникнуть в мой рот. Ощущая вкус крови и рвоты, я старался не блевануть.

Внезапная, острая боль пронзила мой рот. Сисси отдернула голову назад. Раздалось влажное чавканье: волна невыносимой боли прокатилась по моему лицу. Я поднял глаза и увидел свой язык, и то, что скорее всего, было моей нижней губой, зажатой у нее в зубах. Она быстро проглотила их и снова наклонилась, чтобы откусить новую порцию. Я заорал во все горло, зная, что никто не придет мне на помощь. Также, как никто не пришел на помощь тем девушкам, чьи жизни я погубил. Я попытался отбиться от неё, но она была невероятно сильна. Я слышал, что "PCP" увеличивает приток адреналина, часто даруя потребителю феноменальную силу, чтобы пережить психопатические галлюцинации, вызываемые наркотиком.

Я был абсолютно беспомощен, когда Сисси начала медленно обгладывать мое лицо. Я почувствовал, как она вгрызалась зубами в хрящ носовой перегородки. Pаздался тошнотворный хруст и треск, когда она отодрала его и жадно проглотила. Я снова попытался сбросить ее с себя, но оба моих запястья были сжаты словно в тисках.

Каким-то образом, я оставался в сознании, пока она откусывая по кусочку, пережевывала моё лицо. Я чувствовал, как ее холодный, липкий язык скользит по моим зубам, когда она сдирала мои щеки и медленно их жевала. Вскоре от моей головы остался только голый череп с несколькими кусочками плоти на нём. Я наблюдал, как она наклонилась, отодрала от десны мою верхнюю губу и тоже стала ее жевать. Я не отрываясь смотрел на эти, ничего не выражающие, тусклые глаза, наблюдая как она меня ест. Даже когда она высосала мои глазные яблоки, я каким-то образом умудрился не отключиться.

Чувствую, как она обгладывает мослы моих рук своими маленькими тупыми зубками, сдирая с них остатки хрящей и сухожилий. Мои ноги, гениталии, большая часть желудка - уже съедены, и я по-прежнему жив и все еще чувствую. Скорее всего, какая-то часть этого зомби-зелья попала и в меня через ее слюну. Сисси с трудом пережевывает мои мышцы. Это будет очень медленный процесс и, похоже, я пробуду в сознании все это время.

Перевод: Павел Павлов

"Полет"

Майк сидел в баре и читал газету. Заголовок на передовице сообщал о начале строительства нового казино, открытие которого запланировано на следующий год. Также на первой полосе были заголовки еще двух статей. Одна была о предстоящем поединке Де Ла Хойи на стадионе "Томас Энд Марк Арена", а другая - о женщине, которую, очевидно, сбросили обнаженной с балкона местного отеля. Это был уже второй случай за последние два месяца. Майку это было не интересно. Он сложил газету и положил ее на стойку бара. Он даже не отреагировал, когда какой-то пьяный чувак пролил на нее свое пиво. Для него это были старые новости.

Женщины начали проходить мимо, улыбаясь ему и пытаясь поймать его взгляд. Похотливые туристки вышли на поиски приключений. Майк привлекал их, словно мух. То, что женщин привлекают, в первую очередь, умные мужчины - полная хуйня. Майк отлично знал, что их привлекало на самом деле. Он был невысокого роста, мощного крепкого телосложения, с накаченной грудью и широкими плечами. Он был похож на профессионального рестлера. Фактически он выглядел как нечто среднее между "Ледяной Глыбой" Стивом Остином и "Танком" Дэвидом Эбботом. Исходящая от него аура угрозы была для прекрасного пола непреодолимым афродизиаком. В его ледяных голубых глазах было что-то жестокое, что-то дикое и весьма опасное. Сучкам это нравилось.

Голливудская блондинка с огромными сиськами, как у порнозвезды, села рядом с ним на баре. Она провела крошечной ручкой по его широкому мускулистому бицепсу и игриво улыбнулась. Майк улыбнулся ей в ответ, неотрывно глядя на ее грудь. Ему приходилось изо всех сил сдерживать в себе желание потискать ее прямо за стойкой. Она проследила за его взглядом, убедилась, что он пялится на ее бюст, после чего ее улыбка стала шире, увереннее и соблазнительнее.

- Потанцуешь со мной?

Она была совсем юной, двадцать два года от силы. Ее кожу покрывал темно-оранжевый загар (явно после солярия), а ее светлые (после перекиси) волосы свисали до самых плеч. Со всеми своими светлыми волосами, ультра-белыми зубами и небесно-голубыми глазами она казалась Майку фотонегативом. Хотя другим мужчинам в заведении она казалась весьма привлекательной, Майк подумал, что ее кожа цветом напоминает сосиску на гриле. Тем не менее, у нее была круглая, упругая, идеальных размеров попка, что резво подпрыгивала и покачивалась на танцполе в такт музыке и этим невероятно большим сиськам, пятого размера. Ростом она была всего около 5 футов 5 дюймов[32] и весила чуть больше ста фунтов[33], это если не считать сисек. Без сомнения, они накинули ей еще фунтов двадцать или около того. Одна часть Майка считала их нелепыми, а вот другая хотела жестко выебать ее промеж этих буферов, а после - обильно кончить на них.

Майк знал, что она стриптизерша. Примерно в это время ночи в "Ягуарс", местном стрип-баре, заканчивала работу вечерняя смена, и девочки, после работы, всегда заваливались в этот клуб. Одни для того, чтобы встретиться с клиентами, что подкатывали к ним на работе. Другие же просто шли сюда в надежде подцепить какого-нибудь парня и, если повезет, перепихнуться раз-другой. Но большинство из них все же приходили просто выпить и повеселиться. Стриптизерш всегда можно было отличить по мини-юбкам, коротеньким шортикам или же штанам в облипку, а также по огромным силиконовым сиськам, что были упакованы в детские футболки или топы, а еще их с головой выдавала заученная и многократно отрепетированная фраза:

- Потанцуешь со мной?

- Конечно. Как тебя зовут?

- Лакомка.

- Ну да, конечно.

- Ну ладно, мое настоящее имя Сара. Лакомка - мой сценический псевдоним. А как тебя зовут?

- Майк. Ну, давай, что-ли, потанцуем.

Танцы были Майку поперек горла, но отказаться было нельзя, ибо они были частью "брачного ритуала". Он вывел ее на танцпол. Пока диджей микшировал музыку от техно до рэпа и рок-н-ролла, он начал тереться о ее задницу, о ее ноги, о ее грудь, она же активно ему подыгрывала, прижимаясь и скользя своей попкой вверх и вниз по его промежности, постепенно доводя Майка до крепкой эрекции. Затем она повернулась к нему лицом, и, выгнув спину, начала трясти сиськами. Майк грубо схватил ее, прижал к себе и страстно поцеловал. Его язык вонзился ей рот, жестко атакуя. Их языки сплелись в одно целое, пронзительно извиваясь, словно две гадюки в ожесточенной схватке. Он чувствовал, как ее тело начинает таять в его руках, и понял, что она готова. Он ощущал привкус алкоголя в ее дыхании, поэтому решил, что эту часть "брачного ритуала" можно смело пропустить.

- Где ты живешь?

- За отелем "Тропикана".

- В одной из этих розовых двухэтажек?

- Нет, я живу в четырехэтажке, на верхнем этаже.

Майк на мгновение задумался. Ну, вроде как, высота вполне себе достаточная. Он вновь прошелся взглядом по ее необъятной груди, гладким длинным ножкам и упругой круглой попке, и решил, что, по-крайней мере, попробовать стоит.

- Погнали к тебе. Ты не против?

Она протянула руку и провела своими миниатюрными ладошками по его широкой мускулистой груди и надплечьям, далее вниз по его рукам, сжимая его бицепсы. Она посмотрела в его ледяные голубые глаза и улыбнулась.

- Конечно, - ответила она.

Они прошли на парковку к ее белому "Mустангу" 1999-го года выпуска, с откидным верхом. У стриптизерш всегда были первоклассные тачки.

Ехала она быстро. Верх у машины был опущен и ветер развивал ее белые волосы, открывая лицо. Выглядела она весьма эффектно, и она об этом отлично знала. Майк положил руку ей на бедро и скользнул между ног ей под юбку. На ней не было нижнего белья, и она уже "потекла". Майк проскользнул средним пальцем внутрь нее, и она слегка вздохнула. Он начал вводить и вынимать его из ее "киски", пока его большой палец массировал клитор. Она закрыла глаза и тихо застонала. Ее нога дрогнула, и машина чуть не выехала на встречку. Майк вытащил свой палец из ее "киски" и засунул ей в рот, дабы она его сосала и слизала все свои соки. Лакомка прибавила газу и пролетела оставшиеся два квартала на запредельной скорости, практически сжигая резину, при резком повороте на парковку у своего дома.

Майк проследовал за Лакомкой до ее роскошно обставленной трехкомнатной квартиры. Наблюдая, как ее ягодицы в узкой мини-юбке аппетитно покачиваются при подъеме по лестнице, он чувствовал, как нарастал его голод, отключая при этом разум. Теперь он был самим вожделением, страстью в чистом виде. Какое-то время она возилась с ключами перед дверью своей квартиры, и даже от этих легких движений ее груди ходили ходуном. На этот раз Майк не удержался и схватил их. Он заполнил обе руки ее огромными сиськами, щипая соски, пока его вздыбленный член упирался и терся об ее задницу. Наконец она нашла нужный ключ, и они попали в ее апартаменты.

Едва дверь закрылась, Майк сорвал с нее топик и всосался ее грудь, покусывая соски. Она же, в это время, дрожащими руками пыталась расстегнуть его ремень и молнию. Штаны, наконец, упали на пол, и Майк вышел из них, одновременно сбросив туфли. Продолжая сосать ее сиськи, Майк протянул руку и расстегнул молнию на ее мини-юбке. Ему пришлось буквально оторвать ее от Лакомки, настолько обтягивающей она была. После он снова вошел в нее пальцем. Ее "киска" просто истекала соками. Она стонала, когда он трахал ее пальцами, не переставая лизать и сосать ее затвердевшие соски. Она обхватила рукой его пульсирующий твердый член и стала агрессивно ему надрачивать. Майк вытащил свои пальцы из ее "киски", когда она опустилась на колени и разом заглотила весь его восьмидюймовый[34] член целиком. Он же схватил ее за затылок, погрузив пальцы в ее длинные светлые волосы, и начал жестко трахать ее в рот, пока она чавкала и сосала, практически давясь в те моменты, когда он вгонял свой член на всю глубину ее горла. Майк опустился на пол, пока Лакомка продолжала работать головой вверх-вниз по всей длине его необъятного ствола. Не переставая делать Майку минет, она легла на него всем телом, разместив свою влажную "киску" в нескольких дюймах от его лица. Он обнял ее за талию и притянул "киску" ближе к своему голодному рту.

Его язык быстро нашел клитор, и она издала громкий стон, когда он начал лизать и сосать его. О да, какой же вкусной она была!

В позе "69" она облизала его яйца, после перешла на член от основания по всему стволу и до самой головки, прежде чем отправить его в глотку настолько глубоко, что ее нос просто утоп в его лобковых волосах. Майк же яростно вылизывал ее сладкую "киску", а затем сосал и теребил языком ее клитор, заставляя все ее тело дрожать. Майк лизал ее клитор все быстрее и быстрее, при этом погрузив в нее средний и указательный пальцы, и вскоре почувствовал, как ее тело напряглось, а затем вздрогнуло в момент, когда ее накрыл оргазм, словно цунами. Волны оргазма захлестнули ее тело, пока язык Майкa продолжал танцевать языком по ее клитору.

- О да! Да! Черт возьми, как же хорошо! - закричала она.

Когда последний оргазм потряс ее до самых кончиков пальцев, она отстранилась и развернулась, дабы уделить все свое внимание члену Майка. Майк приподнялся на локтях, чтобы полюбоваться на это шоу. Она гладила его член рукой, облизывая и посасывая его яйца, заставляя ноги Майка дрожать. Затем она медленно, по спирали, поднялась языком вверх по его члену, потирая пальцами головку. Достигнув языком вершины, она стала облизывать и сосать головку, в то время как ее рука гуляла вверх и вниз по всей длине его члена. Он бурно кончил, наполняя ее рот спермой до тех пор, пока она не потекла ручьем по губам и щекам, стекая вниз по подбородку и шее до самых грудей. Она же пальцами собирала все это и отправляла в рот, поглощая его сперму словно сливки, слизывая ее с ее губ и щек, и начисто обсасывая пальцы. Затем она провела языком по его члену, также начисто его вылизывая. От этой процедуры член Майка снова встал. Он перевернул Лакомку на четвереньки и рывком ввел в нее свой член на всю длину. Она тихонько вскрикнула, когда он проник в нее на все восемь дюймов, хлопнув яйцами по ее заднице, словно пытался разорвать ее надвое. Он наклонился и обхватил ее огромные груди руками, продолжая вдалбливать свой член в ее тугую "киску". Она же просунула руку себе между ног и начала мастурбировать, пока через несколько секунд снова бурно не кончила.

Майк перевернул ее на спину, закинув ее ноги себе на плечи, наслаждаясь тем, как ее необъятные сиськи подпрыгивали и шлепались, когда он долбил ее "киску". Его накаченные мышцы вздулись, пока он балансировал над ней. Ее накрывал уже шестой или седьмой оргазм, когда он подхватил ее на руки и поднял с пола. Ее ноги обвали его талию, пока он держал свои невероятно мощные руки под ее задницей, двигая ее тело вверх и вниз по своему члену, расхаживая по всей ее квартире. Дверь на лоджию была открыта, и Майк вышел прямо на балкон. Лакомка сходила с ума, прыгая на его члене, словно пыталась обуздать дикого скакуна. Майк почувствовал приближающийся оргазм. Казалось, что каждый мускул его тела напрягся. И он схватил ее за талию и начал ускорять ее движения на своем члене, ворча и рыча при каждом толчке, пока оргазм не начал пронизывать его тело, словно электрические разряды. Когда он почувствовал, как его член начинает извергаться спермой, он крепко обнял Лакомку за талию и, внезапно, вытолкнул наружу. На лице Лакомки промелькнуло замешательство, когда она почувствовала, что из нее вырвали член Майка. Она увидела, как он качается в воздухе, все еще твердый с набухшими венами, словно полицейская дубинка, стреляя спермой в ночной воздух, а после она почувствовала как летит вниз, выброшенная с балкона. Она успела посмотреть Майку в лицо и увидела, что он смотрит на нее со спокойной отстраненностью. Выражение его лица было довольным и безмятежным. Он выглядел так, как и должен выглядеть мужчина после лучшего в жизни секса. Их глаза на секунду встретились и он прошептал достаточно громко, чтобы она ее услышала:

- Лети.

А потом она упала. Все это было настолько нереально, что она даже не закричала. Удивительно, но она была прямо в разгаре очередного оргазма, когда ее тело стремительно летело вниз, до удара о землю. Ее идеальная фигура разбилась об асфальт, словно кукла Барби из благотворительного магазина. Майк же подобрал с пола свои вещи, оделся и ушел.

На следующую ночь по всему клубу сновали полицейские, задавая всем подряд вопросы о погибшей девушке. Они показали Майку ее фотографию и он ответил, что ее лицо ему знакомо. Он рассказал копам, что, как ему помнится, прошлой ночью она ушла из клуба с высоким, мускулистым черным парнем с бритой головой. Он назвал детективу свое вымышленное имя и адрес, и взял у него визитку. Они показали фотографию стриптизерши барменам и еще нескольким посетителям бара, а те, в свою очередь, описали им совершенно разных парней, с которыми они ее видели прошлой ночью. Сложилась четкая картина того, что девушку кто-то увел из бара, но кто именно, понять было сложно.

Майку стало скучно. Он был возбужден и мечтал о "киске", в то время, как в клубе было тухло. Но, благо заведение еще только открылось и ночь еще только вступала в свои права. Стриптизерши из бара по-соседству были еще на смене, поэтому Майк внимательно изучал толпы туристок... словно хищник в поисках добычи. Ничего особенного. Все они были либо слишком толстыми либо слишком худыми, ну или же со своими парнями или с группой друзей, которые могли бы легко опознать его, пропади одна из них без вести. Майк поднялся наверх в спорт-бар и взял на баре газету. Он был раздосадован и решил подождать, пока не появятся стриптизерши.

Заголовок на первой полосе был о стриптизерше, что выпала голой с балкона. Старые новости. Но была и другая история о мужчине, найденном в гостиничном номере с перерезанным горлом. Он был голый, а еще были обнаружены следы спермы и влагалищных выделений, указывающие на то, что он занимался сексом перед тем, как его убили. Его кошелек и драгоценности отсутствовали. Полиция предполагала, что его убила проститутка или же ее сутенер. Майку было похуй на это убийство, но проститутка привлекла его внимание. Он лично знал, по крайней мере, пять проституток, что вечно тусовались в этом клубе, и идея заняться c одной из них сексом никогда даже не приходила ему в голову. Он периодически болтал о том о сем с некоторыми из них по ночам, не забывая того факта, что все они были шлюхами, хотя, казалось, что его деньгами они никогда особо не интересовались. Одна из них даже предложила ему работу. Она рассказывала, что недавно потеряла сутенера и теперь ей нужен кто-то, чтобы присматривать за ней на улице. Майк отказался. Теперь, хоть убей, он не мог понять, почему это раньше не пришло ему в голову. Не было бы никаких назойливых копов, переворачивающих клуб с ног на голову из-за какой-то дохлой шлюхи. Всем было бы наплевать. Такие новости на первых полосах газет не печатают. Майк заказал пиво и всерьез задумался о том, чтобы снять проститутку. Он заказывал одно пиво за другим, ожидая появления стриптизерш и путан. К тому времени, как клуб наполнился, Майк был уже изрядно навеселе, а заведение было под завязку набито шалавами.

Проститутки выстроились у стойки бара. Многих он видел и раньше, но были и новые лица. Та, что несколько месяцев назад предлагала ему стать ее сутенером, тоже была там. Майк изо всех сил пытался вспомнить ее имя. Джейми? Джина? Дженни! Дженнифер. Ее звали Дженнифер. Майк попытался встать, но его повело, и он еле удержался на ногах, ухватившись за барную стойку. Восстановив равновесие, он направился к ней.

- Привет Майк.

- Привет, Дженни.

- Ебать, ты нажрался! Сколько же ты выпил? - засмеялась она.

У нее были огненно-рыжие волосы, спускавшиеся до самой талии, длинные стройные ноги, что плавно вели к большой, округлой, но упругой попке. Общий вид портил только небольшой животик, но это с лихвой компенсировали ее огромные сиськи, которые были даже больше, чем у вчерашней стриптизерши. Походу, где-то в городе в поте лица трудится пластический хирург, становясь богаче день ото дня. У нее были, по последней моде, пухлые губы, что без сомнения также были результатом работы косметолога. Они придавали ей вид капризного ребенка. А ее глаза были зелеными, как море.

- До хрена, - ответил Майк. - Слушай, мне неудобно тебя просить. Ну, я к тому, что я в курсе, что тебе надо деньги зарабатывать и все такое, но не могла бы ты подбросить меня домой? Мне нельзя сейчас за руль, я бухой вдрабадан. А еще, помимо этого, я бы хотел с тобой кое-что обсудить. Это касательно того делового предложения, что ты мне сделала недавно.

Этот последний комментарий, как показалось, поставил точку в вопросе. Ее поразительные зеленые глаза засияли энтузиазмом, она схватила сумочку и взяла его под руку.

- Ну, пойдем, папочка.

Они запрыгнули в ее новенькую серебряную "Ривьеру" и помчались по Конвеншен Центр Драйв с сторону Вегас-Стрип.

- Так и о чем же ты хотел со мной поговорить?

- Поехали к тебе, там и поговорим. Мне нужно прилечь на минутку.

- Ну, просто, я сейчас живу в отеле, и...

- Отлично, погнали туда.

Они припарковались, быстро прошли через казино и поднялись на лифте на тринадцатый этаж. Майк был в восторге. Как же он любил старые отели! У многих из них все еще были открывающиеся окна, даже на верхних этажах, а в некоторых номерах даже балконы. Он был очень доволен, обнаружив, что ее роскошный люкс имел широкий балкон с видом на бульвар Лас-Вегас. Майк вышел на лоджию и устремил взгляд на яркие неоновые огни легендарного Вегас-Стрип. Он был забит машинами и туристами. Дженни прижалась к нему сзади и провела своими крошечными ручками с длинными красными ногтями по его толстым мускулистым рукам и плечам. Майк повернулся и обхватил руками ее огромные груди, потирая большими пальцами ее твердеющие соски, что торчали наружу из ее тесной маленькой детской футболки. Майк натянул ее ей на голову и снова стал мять ее необъятные сиськи руками. Он наклонился и припал к губами к ее соскам, облизывая и посасывая их до тех пор, пока она не начала стонать. Дженнифер Мастерс, бывшая студентка-отличница, что сначала стала стриптизершей, а после с головой ушла в проституцию, быстро выскочила из своих узеньких шорт, и Майк просунул руку ей между бедер. Она уже вся была мокрая. Ее ноги дрожали, пока он натирал ее клитор, не прекращая сосать ее сиськи. Она наклонилась, стянула с Майка штаны, и ее глаза расширились от голода, от вида его колоссальной эрекции. Она наклонилась, схватила его член обеими руками, а затем, смахнув с лица свою огненную гриву, начала лизать его яйца, продолжая при этом ему дрочить. Затем она провела языком вверх от основания по толстому венозному стволу его члена, пока не добралась до головки, которую она, предварительно облизав и пососав, направила прямиком себе в горло. Майк схватил ее за затылок и начал резво трахать в рот, довольный тем, как она давилась его толстым упругим кляпом. Он снова почувствовал покалывание в основании члена, что означало, что он вот-вот кончит. Он сразу отстранился от нее и глубоко вздохнул, восстанавливая контроль над ситуацией. Когда ощущение приближающегося оргазма сошло на нет, он поднял Дженни на руки и опустил на свой член, обвив ее ногами свою талию. Ему нравилось теплота ее сисек на своей груди и то, как они подпрыгивали и били его по лицу, в то время как он стоя долбил ее своим членом. Она запрокинула голову и испускала тихие стоны удовольствия. Майк трахал ее так сильно, что каждый толчок заставлял ее груди подпрыгивать и бить его по подбородку.

Знакомое покалывание начало распространяться от яичек Майка по его члену, когда он заметил блестящий металлический блеск во рту Дженни, но он не придал этому значения. Он еще крепче охватил ее за талию, когда она наклонилась вперед, чтобы поцеловать его шею. Он еще раз взглянул на неоновый свет, мерцающий вдоль автотрассы, и почувствовал, как острая боль пронзила его горло, когда он перекинул Дженни через балконные перила.

- Лети, - прошептал он, когда она падала вниз в ночную мглу.

Затем он начал захлебываться собственной кровью, заполняющей его рот. Пытаясь сделать вдох, он упал на перила и посмотрел на Дженни, что стремительно мчалась к земле. Он снова заметил металлический блеск у нее во рту, который теперь был залит кровью... его кровью. Лезвие бритвы было зажато между ее окровавленных зубов. Она перерезала ему горло. Ее глаза расширились от ужаса, когда она падала на землю, но когда их взгляды встретились, они стали холодными и жесткими.

- Сдохни, - успела прошипеть она до того, как ее тело упало на асфальт, забрызгав парковку отеля ужасным коллажем из крови, органов и раздробленных костей.

Майк улыбнулся, довольный и удовлетворенный, в то время, как его собственная жизнь утекала с балкона и капала на парковку, смешиваясь с ее жизнью на асфальте.

Перевод: Роман Коточигов

"Книга 1000 грехов"

"Давайте спустимся в ад, пока мы живы, чтобы нам не пришлось спускаться в ад, когда мы умрем".

- Святой Августин

"Вечное наказание - это вечная месть, и причинить ее может только бессмертный монстр".

- Роберт Ингерсолл, "Происхождение Бога и Дьявола".

Аня проснулась со знакомым чувством тревоги, опустившимся на нее, словно маслянистый миазм, промозглая трясина, окутавшая ее мысли. Она чувствовала себя использованной и нечистой, как использованный презерватив, в который кто-то эякулировал, а потом выбросил. Так она чувствовала себя всякий раз, когда занималась сексом с мужчинами, а часто даже просто фантазируя об этом. Сегодня ночью ей снился Лорд.

Во сне она снова была его рабыней, и он вырезал скальпелем узоры на ее спине, пока трахал ее в задницу своим массивным членом. Ее бессознательное тело откликалось на знакомые ласки нержавеющей стали и еще более знакомое ощущение его твердой длины, заполнявшей ее, возбуждая ее желания в неистовую бурю, когда ее нервы взвыли в агонии.

Она чувствовала каждый толчок, когда его твердый орган проникал глубоко в ее прямую кишку, каждый взмах лезвия, когда оно играло по ее плоти. Аня была на грани сильного оргазма, такого, какого она не испытывала с тех пор, как перестала служить Лорду. Она металась и ворочалась во сне, корчась от наслаждения, ощущая ту же смесь унижения, стыда и экстаза, которую всегда вызывал в ней Лорд, но потом сон стал слишком реальным. В ее сне Лорд выплеснул свою сперму на ее окровавленную спину, и Аня почувствовала только стыд, когда он вытер остатки своего семени о ее щеку и ушел, оставив ее со жгучей влагой между бедер и без возможности удовлетворить ее. Она так и сидела, залитая спермой и кровью, глядя, как ее внезапно ставший равнодушным хозяин выходит через парадную дверь.

- А как же я? Разве я не могу немного побыть сверху? Разве я не могу тоже кончить?

- Нет.

Дверь с громким стуком захлопнулась, когда Лорд вышел из ее спальни.

Аня резко проснулась, чувствуя себя взбешенной и чертовски возбужденной. Она дрожала от ярости. Даже во сне ее поимели. Лорд ненавидел подчиняться. Это было его главное правило. Даже спустя столько времени, она все еще не смирилась с этим.

Она потянулась, разминая свои длинные худые мышцы в лучах утреннего солнца, проникающего между жалюзи спальни, и попыталась избавиться от сна. Каким-то образом она все еще ощущала присутствие Лорда в комнате, словно призрачный образ. Чувствуя себя уязвимой и незащищенной, Аня потянулась за одеялом, чтобы обернуться вокруг себя. Она чуть не вскрикнула, когда ее левая рука столкнулась с плотью.

Она приподняла одеяло и уставилась на широкую, бледную, покрытую пятнами спину, спускавшуюся к гигантскому заду и слоновьим бедрам. Большая Люси. Постепенно Аня вспомнила предыдущий вечер, проведенный в разрывании промежности толстой лесбиянки своим 11-тидюймовым[35] дилдо со страпоном. Она доводила большую лесбиянку до слез, даже когда сама плакала, вспоминая всех мужчин, которые издевались над ней в детстве. Вспоминая, как Лорд бросил ее.

Как обычно, Аня начала утро с полным мочевым пузырем и острой необходимостью опорожнить его. Она потянулась и сильно толкнула лежащую рядом с ней грузную женщину, отчего та упала с кровати на пол.

- Какого черта?!

- Заткнись, лежи там и не двигайся!

Аня сошла с кровати и согнула свое длинное роскошное тело. Глаза Люси устремились вверх с того места, где она покорно лежала на полу, ожидая указаний хозяйки, и скользнули по безупречной плоти госпожи. Узкая талия и широкие бедра, огромные груди со вздернутыми сосками, сладострастные ягодицы и толстые мускулистые бедра - глаза Люси пожирали каждый сантиметр своей госпожи.

- Открой рот!

Люси откинулась назад и повиновалась. Аня присела на корточки над лицом женщины и начала мочиться, заливая рот крупной женщины теплым золотистым дождем. Люси задыхалась и кашляла, когда ее рот наполнялся теплой мочой, но не пыталась отвернуться. Она глотала желтую струю, не обращая внимания на собственное отвращение и сосредоточившись только на красоте роскошной плоти Ани. Люси глотала одну порцию мочи за другой, чтобы не захлебнуться, и вскоре она почувствовала, что ее живот наполнился утренней мочой Ани. Последние капли стекали из мясистых складок влагалища ее хозяйки на язык Люси. Аня опустилась на корточки еще ниже, пока ее пропитанные мочой половые губы и клитор не оказались прижаты к лицу большой женщины.

Аня потянулась вниз и схватила ошейник из нержавеющей стали, который все еще был на шее лесбиянки, и сильно дернула, пока лицо Люси не посинело, а ее рот не скрылся в лобковых волосах прекрасной госпожи. Большая лесбиянка послушно лизала соленый клитор своей хозяйки, даже когда она боролась за воздух. Аня попеременно душила Люси, щипала и шлепала ее мамонтовы груди, пока та, наконец, не испытала первый за день слабый и невпечатляющий оргазм и не погрузилась в то же экзистенциальное недомогание, в котором проснулась.

- Вставай и вали нахуй отсюда, - пробормотала Аня почти небрежно, поднимаясь с мокрого от мочи и кончи лица Люси.

- Только дай мне секунду, чтобы одеться, ладно?

- Нет! Убирайся нахуй сейчас же!

Она подняла с пола "весло" и начала хлестать крупную женщину по груди и бедрам, пока Люси пыталась собрать свою одежду. Аня открыла входную дверь и приложила свои красивые наманикюренные пальцы к заднице крупной женщины, буквально вышвырнув ее за дверь.

- Как же я ненавижу эту суку, - сказала Аня Люси в спину, захлопывая за собой дверь, оставив тучную женщину стоять голой на крыльце.

Иногда Ане казалось ироничным то, что именно Большая Люси впервые познакомила ее с этой невероятной жизнью. Теперь казалось, что прошла целая вечность, когда она впервые приехала в Сан-Франциско, несчастная и измученная после почти целого дня, проведенного в автобусе "Грейхаунд" из Нью-Мексико. Она сбежала из дома за день до этого, от отца и дяди, которые использовали ее юное тело в качестве отхожего места для своей спермы и жестокого насилия. Она была разбита и сломлена, голодна и убита горем, сидела с впалыми глазами в кофейне на Хейт-стрит, потягивая теплый зеленый чай и пытаясь понять, хватит ли у нее денег, чтобы снять комнату, или хватит смелости пойти на хитрость, чтобы получить хоть какие-то деньги. Тень внезапно скрыла ее столик, и она подняла глаза, чтобы увидеть массивного бычару в кожаной одежде, который улыбался ей. Большая Люси весила гораздо больше двухсот фунтов[36], ближе к трехстам[37], ростом почти шесть футов[38] и выглядела так, будто могла поднять полугрузовик. Аня сразу же испугалась.

- Я вижу, детка, что тебе нужна работа, - сказала Люси, соблазнительно ухмыляясь и проводя одной толстой мясистой рукой по длинным рыжим волосам Ани, как будто она уже владела этой девушкой.

Аня просто кивнула в ответ. Через несколько дней она уже работала в "Горячиx попкax", единственном в Сан-Франциско стриптиз-клубе для лесбиянок. Именно ее новая начальница впервые познакомила ее с миром садомазохизма во время потных вечеров, когда она была прикована к столу в своем кабинете. Трахать Большую Люси было почти обязательным условием работы в клубе, а это означало подчиняться своеобразным аппетитам Люси, которые включали в себя все - от свечного воска на сосках, до швейных игл в клиторе. Аня не возражала против внимания этой женщины. Отец и дядя делали с ней гораздо худшее. Она была неспособна иметь детей из-за половины того, что впихнул в нее дядя.

Большая Люси была похожа на мать, о которой Аня всегда мечтала, когда отец засовывал ей в рот носок, чтобы она не кричала. Мать, о которой отец всегда говорил ей, что она бросила ее, чтобы "переехать в Сан-Франциско и стать лесбийской шлюхой!".

Именно Большая Люси порекомендовала Ане вступить в "Общество Сада", одну из старейших в стране садомазохистских групп. Люси привела ее на первую встречу незадолго до ее девятнадцатилетия. Там она встретила своего первого настоящего хозяина, Лорда.

Лорд был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Метр восемьдесят пять, 240 фунтов[39] углеродистой стали. Его эбеновая плоть выглядела так, словно была вырезана из живой ночи. Она пульсировала твердыми мускулами и блестела черной жидкостью, как лужа нефти. Его темные глаза сверкали жестокой мудростью, отчего он казался древним, как земля. Он ходил с уверенностью королевской особы, а каждое его слово, казалось, обладало силой, превосходящей его смысл. Он внушал страх и вожделение в равных количествах, а каждый его жест таил в себе угрозу насилия. Лорд казался именно тем, кем он хотел, чтобы его считали подчиненные... живым богом. Почти сразу же Аня посвятила себя ему. С этого момента началось ее настоящее обучение боли и разврату.

Лорд был как нежен и терпелив, так холоден и жесток. Та же рука, что держала плеть, могла подарить и самые нежные ласки. Вскоре Аня уже не могла решить, что ей больше нравится. Ее личность растворилась в бесконечных волнах удовольствия и боли, благословения ее нового господина. Она потеряла себя в нем, и на какое-то время это было все, чего она желала. Этого побегa. Забвения. Но вскоре ей захотелось большего. Она хотела держать в руках кнут. И Лорд показал ей, как это делается.

Она служила его рабыней три года, прежде чем поняла, что ей больше нравится быть сверху. К счастью, тогда Лорд был готов поменяться с ней. Он научил ее всему, что должен знать господин о рабстве, боли и унижении. В тот день, когда она объявила ему, что больше не может быть его или чьей-либо рабыней, он признался, что никогда не позволял никому доминировать над ним до нее, и что он позволил ей это только потому, что любит ее. В ответ Аня сказала Лорду, что ей нужно изменить свою роль в жизни на что-то более властное. Ей нужно было взять в руки плеть, быть причиняющей боль, наказывающей и унижающей мужчин, а не наказываемой и унижаемой.

Лорд обиделся на нее за это и насильно выгнал из своей "темницы". Эта обида осталась вместе с их дружбой, которая и сегодня была такой же крепкой или слабой, как и тогда.

Как только Аня нашла подходящее место для своей "темницы" и начала сама принимать клиентов, они хлынули через двери в поразительном количестве. Первой клиенткой стала Большая Люси, и Аня с удовольствием вымещала свои страсти на крупной женщине, наконец-то испытав на себе власть и контроль таких мужчин, как Лорд, ее отец и дядя, которых она ублажала столько лет. Она быстро опьянела от этого, опьяненная властью. Когда мужчины, некоторые из которых были очень богатыми и даже знаменитыми, стали посещать ее "темницу", она открыла в себе такие глубины разврата, о которых даже не подозревала. Многие из мужчин находили ее садизм слишком экстремальным, но многие оставались. Аня и не подозревала, сколько людей готовы платить хорошие деньги за то, чтобы женский сапог на шпильке вошел им в задницу.

Сначала это было возбуждающе. Ее собственная похоть, ее собственная боль находили разрядку в боли, которую она причиняла другим. Но теперь Аня устала, ей все это надоело. Будучи одной из самых известных госпожой в районе залива, Аня видела все виды извращений, которые только можно себе представить. Действия, которые заставили бы самую закоренелую уличную проститутку кричать о своей жизни, стали для нее обыденностью. Она стала черствой ко всему этому. Плоть больше не таила в себе никаких загадок и не имела силы вдохновлять ее. Немного найдется людей, способных относиться к банальности сексуальных извращений, когда пределы воображения уже достигнуты. Аня работала в секс-индустрии уже более десяти лет. Сейчас она была на той стадии, когда извращения стали обыденностью, а оргазм - воспоминанием. Ей нужно было расширить свои сексуальные горизонты, пока она не перерезала себе вены от скуки. Вздохнув, она встала и спустилась по лестнице в подвал, чтобы подготовить свою "темницу" к работе.

* * *

Аня почти закончила издеваться над своим новым рабом - толстым, неряшливым, свиньей-мужчиной, который очень любил унижения. Она не могла дождаться, когда закончится этот сеанс. Аня меньше всего понимала таких мазохистов. Они отнимали у нее силы, пытаясь придумать новые способы унизить их. Гораздо проще было работать с теми, кто хотел, чтобы его только шлепали, или хлестали, или били, или били палками, или даже резали. Никакого воображения не требовалось. Это была настоящая работа!

Она потянула за веревку, которая подняла ноги и руки ее клиента в воздух. Она дергала сильнее, пока его руки не оказались между ног, а ноги - над головой, фактически сложив его пополам, так что его гениталии болтались перед его лицом. В реальном мире его звали Маркус Джайлс, богатый местный торговец произведениями искусства. Здесь же его звали "Неряха".

- Давай поиграем в "Кончу клоуна", Неряха.

Она озорно ворковала, привязывая конец веревки к крюку в стене и натягивая свои черные латексные перчатки.

Аня налила "Астро-Глид" в ладонь перчатки и начала дрочить трухлявому бизнесмену, который беспомощно болтался на сложной системе шкивов под потолком. Он начал дрожать и стонать, пытаясь сопротивляться оргазму, который, как он чувствовал, нарастал внутри него.

- Скажи, а-х-х-х, - приказала она, и Неряха послушно открыл рот и высунул язык.

Он дернулся и забился в конвульсиях, когда мощный оргазм выпустил поток густой, теплой, соленой спермы в его горло, заставив его захлебнуться.

- Кончa клоуна! - восхищенно хихикнула Аня, глядя, как сперма разбрызгивается по его щекам и стекает по подбородку.

Ложкой она зачерпнула оставшуюся сперму и запихнула ее ему в рот, как мать, кормящая маленького ребенка. Он поморщился от отвращения и попытался отвернуться, но она зажала его челюсть в перчатке и затолкала ложку ему в рот. Когда он попытался выплюнуть ее, она шлепнула его по мошонке, что мгновенно восстановило его послушание.

После того, как он вылизал ложку дочиста, она отпустила его и сняла повязку с глаз.

- На колени, Неряха! - приказала она.

- Да, госпожа, - ответил он с подобающим благоговением и покорностью.

Он опустился к ее ногам, чтобы поцеловать и облизать ее сапоги. Это было его любимое занятие.

- Тебе понравилась моя маленькая игра, Неряха? Тебе понравилось играть в "Кончу клоуна", маленькая грязная личинка? Ты, пьющий сперму, маленький педик? - сказала oна, используя свой сапог, чтобы поднять его подбородок и посмотреть ей в глаза.

- Да, госпожа, - с энтузиазмом ответил толстый бизнесмен.

Его голос нервно дрожал вместе с валиками целлюлита на талии и под подбородком.

- Что "да, госпожа"? - презрительно фыркнула Аня.

- Да, госпожа, мне понравилось пить свою собственную сперму.

- Почему?

- Потому что я маленькая грязная личинка; мальчик-пидор, пьющий сперму.

- С жалким маленьким членом, - добавила она, просунув ногу под его мошонку и покачивая его вялый член на носке своих сапог на шестидюймовoй[40] шпильке.

- С жалким маленьким членом, - согласился он.

На самом деле он свисал, как у пони. Ей никогда не понять таких мазохистов, как он.

- У меня есть подарок для вас, госпожа.

- Что у тебя есть, Неряха? Что ты можешь дать мне, кроме своего обожания, послушания и денег?

- Книгу. Книгу! "Книгу 1000 грехов"!

Глаза Ани расширились от удивления, а затем сузились в подозрении. Она слышала об этой книге. Все причастные слышали. Это была легенда. Обладать ею было заветной мечтой каждого садиста и каждого мазохиста.

Была только одна копия. Ходили слухи, что книга была написана на латыни около двух тысяч лет назад безумным языческим монахом, который принял христианство, а затем восстал против учения Христа и стал первым в мире известным сатанистом. По неподтвержденным данным, маркиз де Сад перевел ее на современный французский язык, находясь в заключении в Бастилии, добавив к ней свои собственные извращенные приукрашивания и несколько красочных иллюстраций, после чего оригинальная версия была обнаружена в его камере и уничтожена. По имеющимся сведениям, эта книга позже была похищена из частной коллекции во Франции и, по просьбе Гитлера, переправлена в нацистскую Германию в 1940-х годах. Там, как сообщалось, книга была отреставрирована и переплетена в обтянутую кожей, недавно развращенной девственницы, сразу после того, как ее подвергли содомии и пыткам до смерти.

По многим данным, высшие офицеры СС использовали её в садистских оргиях, во время которых проституток, заключённых и редких экзотических животных заставляли совершать всевозможные невыразимые действия, вдохновлённые иллюстрациями из первой главы. Эти оргии часто приводили к тяжелым травмам, в том числе и к смертельным исходам (не говоря уже о нарушениях прав животных). Адский том был найден в бункере Гитлера после того, как его штурмовали союзные войска, а затем тайно переправлен в Америку молодым солдатом. Позже, этот солдат был найден мертвым в своей квартире, с телами почти дюжины замученных, изнасилованных и чудовищно изуродованных проституток вокруг его собственного трупа, на котором были шрамы от ужасающих самоповреждений. Он умер от внутреннего кровотечения, вызванного острым концом распятия, размером со шпиль, которое все еще торчало из его выпавшего ануса, когда его нашли; его лицо исказилось в жуткой гримасе невозможной агонии или непостижимого экстаза.

Спустя годы книга исчезла из полицейского ящика для улик и всплыла в садомазохистском клубе на Манхэттене. С тех пор она передавалась из рук в руки в клубах разврата и фетиша в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, где ее репутация вдохновляющей на акты насильственных сексуальных извращений, раздвигающих границы здравомыслия и законности, росла.

Она никогда не воспроизводилась и не переиздавалась. Прошли годы с тех пор, как кто-либо рассматривал эту книгу, как нечто большее, чем руководство по невероятно извращенным и отвратительным сексуальным практикам. Однако это было гораздо больше, чем это. Гораздо больше.

Один антрополог, изучавший ее, считал, что это проба на место в иерархии ада. Он рассуждал, что ад настолько переполнен, что демонов не хватает, чтобы мучить бесконечный поток грешников в течение положенной вечности. По сравнению с бесчисленными миллионами грешников в аду, могло быть всего несколько сотен первоначальных падших ангелов/демонов. Поэтому ад проводил прослушивание новых талантов. "Книга 1000 грехов" была тестом на пригодность. Согласно легенде, его прошли лишь очень немногие.

Антрополог покончил с собой вскоре после публикации своего трактата о садистском гримуаре. Он продел распятие в уретру и пытался трахнуть себя им. Он умер от сильной потери крови и шока.

* * *

Аня провела всю ночь за чтением книги, время от времени делая паузы, чтобы помастурбировать на хорошие места (а они все были хорошими) с помощью вибратора, обернутого наждачной бумагой. Ее французский был не самым лучшим, но достаточно хорошим, и она держала французско-английский словарь у кровати, чтобы помочь себе с более трудными отрывками. Чем больше она читала, тем больше верила в теорию антропологов о том, что эта книга была своего рода тестом, чтобы стать архидемоном ада. Утром она решила позвонить Лорду и расспросить его о книге.

Лорд был студентом, изучающим человеческую порочность; он хорошо разбирался во всем девиантном и извращенном. Если кто и мог расшифровать тайны "Книги грехов", так это он. Однако она ненавидела обращаться к нему по любому поводу. Он умел заставить ее снова почувствовать себя рабыней.

Лорд был неудачливым студентом-богословом со степенью доктора философии и теологии. Он учился на священника, когда понял в себе две вещи, которые навсегда оттолкнули его от церкви. Во-первых, он обнаружил в себе извращенные сексуальные аппетиты. Однако это само по себе не помешало бы ему стать священником. Извращенцев среди духовенства было предостаточно. Церковь издавна терпимо относилась к тому, что о случаях в ней часто осуждалось в обществе. Hо было его второе самопознание, которое не позволило ему носить ошейник, как нечто большее, чем фетиш... Он не верил в Бога.

На деле великий доминaнт был категорически против веры и еще более категорически против того, чтобы склоняться в поклоне перед господином, не имеющим права даже показаться на глаза своим поклонникам. Лорд не терпел никаких господ. Рабство любого рода было для него предосудительным. Он не понимал, как чернокожие люди могут склоняться в мольбах перед каким-то великим владыкой на небе, учитывая их историю. Лорд потратил большую часть своей жизни на то, чтобы в любых отношениях между хозяином и рабом, будь то эмоциональные, физические или духовные, он всегда занимал доминирующее положение. Лорд не склонялся ни перед кем, и именно это больше всего бесило Аню и одновременно привлекало ее. Лорд практически создал вокруг себя религию. Он собирал поклонников и аколитов, обещая сексуальную свободу и давая им живое физическое воплощение совершенства для поклонения... себе.

Аня решила, что ей нужна доза силы, прежде чем снова встретиться со своим старым хозяином. Она вызвала Большую Люси и провела вечер, трахая ее в задницу дилдо, длиной с руку и окружностью двухлитровой бутылки газировки, одновременно распластывая ее по спине "кошкой" с девятью хвостами. Она почти довела женщину до истерики, даже когда доводила ее от одного мощного оргазма до другого, оставляя на Люси дрожащую массу рубцов и ран, опьяненную сексуальным удовлетворением. Когда Аня, наконец, позволила мужественной, гипермускулистой лесбиянке насладиться собственным соком, который капал, как из крана, после того, как она напряглась, растягивая прямую кишку Люси, потребовалось два вибратора, бритвенный станок и электрошокер, прежде чем Аня смогла достичь достойного оргазма. Люси поклялась ей в любви, даже когда Аня вытолкала ее из дома, захлопнув дверь перед ее носом. Аня снова легла с "Книгой грехов" и билась над ее тайнами до самого рассвета, когда наконец заснула.

Сразу после пробуждения она поехала в дом/темницу Лорда. Теперь она была уверена, что эта книга - ее единственная надежда на спасение.

* * *

Аня пронеслась мимо Бруно, экс-полицейского, который служил секретарем в темнице, которой управлял Лорд. Здесь самые богатые ценители девиантного секса города платили непомерную плату за его услуги и услуги дюжины (или около того) других "верхних" и "нижних" в штате Лорда. Она услышала, как Бруно окликнул ее, когда она поднималась по лестнице на чердак, где Лорд хранил свои самые дорогие игрушки и приводил самых престижных клиентов.

Через несколько секунд после того, как Аня ворвалась в его дверь и застала в разгар его жуткой сексуальной игры, Лорд бросился через всю комнату и схватил ее за горло, приставив скальпель к ее виску. Его лицо было маской из крови и пота, а женщина, прикованная "орлом" к металлическому столу, была покрыта свежими порезами и старыми шрамами. С ее половых органов непрерывной струей стекала кровь, так как Лорд работал над ней с хирургической точностью и концентрацией.

Глаза Ани расширились от страха, когда она увидела жажду крови, кипящую в жестких темных глазах Лорда. Затем осознание медленно просочилось сквозь убийственную страсть, и Лорд ослабил свою хватку на ее горле, но не полностью.

- Тебе, как никому другому, следовало бы знать, что не следует врываться сюда без предупреждения. Я мог бы убить тебя и изнасиловать твою тушу еще до того, как узнал бы, кто ты.

Аня знала, что он просто выпендривается перед своим клиентом. Он бы никогда не стал трахать ее труп. Ему нравилась живая добыча. Но он вполне мог убить ее.

- Что ты знаешь об этой книге?

Аня достала "Книгу 1000 грехов", и глаза Лорда расширились от удивления, как и у Ани, когда она впервые увидела ее. Именно Лорд первым рассказал ей о ее существовании.

Лорд вырвал книгу из рук Ани, отпустил ее и вернулся к своей пленнице, вертя в одной руке скальпель, а в другой держа книгу.

- "Le Livre Des Péchés", - Лорд прочитал, безупречно произнося по-французски: - "Книга 1000 грехов". Это очень древний текст. Если бы у садомазохистов была Библия, это была бы "Книга грехов". Действия, которые в ней изображены, настолько экстремальны, что потребовался бы сумасшедший, чтобы совершить те, что описаны только в первой главе.

Лорд сказал это с ноткой предупреждения в голосе. Он положил книгу на стол, и Аня быстро взяла ее, прижав к груди. Лорд ухмыльнулся и покачал головой, похотливо пробежавшись руками по своей связанной рабыне, сожалея, что Аня прервала его сеанс, но создалась достаточно любопытная тема разговора, чтобы отложить свои игры на мгновение. Время от времени, пока он говорил, он тянулся между бедер своей рабыни, чтобы пощипать ее клитор своим скальпелем.

- Никто еще не дошел до второй главы. Хотя многие погибли, пытаясь это сделать.

Лорд снова погрузился в соблазн плоти; он говорил с Аней, не отрывая взгляда от обнаженной женщины, купающейся в собственной крови, пока Лорд продолжал свою прелюдию с лезвием.

- Никто?

- Абсолютно никто, - ответил Лорд.

Аня была поражена и заинтригована.

- Даже ты не смог бы? - спросила она, и Лорд улыбнулся, предчувствуя проверку своей репутации.

- У меня очень специфические вкусы, Аня. Я точно знаю, что меня возбуждает, а что нет. Просто нет необходимости проводить такие экстремальные эксперименты.

- Ну, меня уже ничто не возбуждает. Мои чувства изжарились. Слишком много поблажек. Моя "киска" полностью онемела для любой, кроме самой экстремальной стимуляции. Мне приходится практически надевать тиски на соски и клитор, подключать его к автомобильному аккумулятору и пропускать через "киску" 1000 вольт, только чтобы кончить. Hе думаю, что даже ты сможешь заставить меня кончить сейчас.

- Звучит печально, - прокомментировал Лорд, снова опускаясь на колени между ног своей рабыни, чтобы отрезать тонкие кусочки ткани от ее клитора. Он продолжал говорить, осторожно отрезая кусочки от ее полового органа, а она стонала низко и проникновенно, словно в экстазе. Ее клитор стал похож на веер. - Простые удовольствия, Аня. Ты должна научиться ценить их.

Тонкий кусочек женских половых губ лег в руку Лорда, и он тут же отправил его в рот и начал жевать. Он был похож на собаку, которая ела кошку... или "киску", если можно так выразиться.

- А как насчет теории, что книга на самом деле является тестом; испытанием, чтобы стать правящим демоном в аду?

Лорд усмехнулся и покачал головой. Он сделал глубокий вдох и начал говорить таким тоном, словно кто-то объясняет очень простую концепцию очень медлительному ребенку.

- Я - атеист, любовь моя. Если я не верю в рай или Бога, то уж точно не верю в полчища падших ангелов, которые ждут смерти, чтобы доставить им свежие души для вечных мучений. Но я полагаю, что если бы я верил в такие вещи, то было бы логично, что число грешников вскоре выросло бы настолько, что эти первоначальные падшие ангелы не смогли бы их должным образом обслуживать. Они смогут обслуживать только самых худших представителей человечества. Наказанием для среднего грешника должно было бы стать просто пребывание там, вечное пребывание в этом темном пылающем мире страданий, вне поля зрения Бога. Учитывая ненависть Сатаны к человечеству, я сомневаюсь, что он сочтет это приемлемым. Он хотел бы, чтобы каждый человек, прошедший через его огненные врата, страдал в невообразимых мучениях, а это означает вербовку новых демонов. Конечно... если ты в это веришь.

Он улыбнулся дикой и хитрой улыбкой, которая, казалось, указывала на то, что он знает больше, чем говорит.

- Очень интересно, - прошептала Аня, удивленно глядя на книгу. Она повернулась и направилась к выходу. - Спасибо, Лорд, - сказала она, взявшись за ручку двери.

Ей не терпелось вернуться в свою "темницу" и оставить Лорда развлекаться. В ее голове уже рождались идеи.

- Я полагаю, мне нет нужды объяснять тебе, как опасно пытаться сделать что-то из того, что написано в этой книге. Ты уже знаешь, чем это все закончится.

Аня не слышала последнего предупреждения Лорда, так как выскочила из комнаты и направилась обратно вниз по лестнице, мимо Бруно и на улицу. Ей было все равно. Она была уверена, что знает, почему остальные потерпели неудачу. Они сделали себя частью действия. Она знала, что это не то, чего хотел Сатана. Он хотел видеть не то, как сильно могут страдать его аколиты, а то, сколько страданий они готовы и способны причинить. Она покинула "темницу" Лорда с жестоким планом в голове. В ту ночь она созвала всех своих рабов и отобрала только самых преданных, самых извращенных, самых мазохистских из них, тех, у кого был самый высокий болевой порог.

* * *

Они стояли вокруг подвальной "темницы" Ани, обнаженные, возбужденные и смертельно напуганные. В печи грелись раскаленные клейма и кочерги, и едкий запах гари смешивался с запахом различных животных в клетках, которые тоже были добавлены, и запахом их собственного пышного и влажного страха. Аня открыла свою черную докторскую сумку, которую они все хорошо знали, и достала оттуда хирургические инструменты. Здесь также были сюрпризы. Никто не мог припомнить, чтобы там раньше лежали пила для костей или ортодонтическая бормашина. Затем она достала печально известную "Книгу 1000 грехов", и все впали в испуганное молчание. Все они за свою жизнь познали ужасы, добровольно участвуя во многих из них. Они видели и делали то, что обычные люди никогда бы не поверили, что люди способны сделать друг с другом, но все они слышали об этой книге и не знали, готовы ли они к такому ужасу.

Четверо из пятнадцати рабов, собравшихся в комнате, быстро убежали, без извинений и объяснений. Неряха, который дал Ане злобное сообщение, был одним из первых, кто вышел за дверь. Остальные остались, с нетерпением ожидая приказаний своей хозяйки. Аня улыбнулась.

- Ну-с, начнем!

Она начала приковывать их цепями. Она не хотела, чтобы кто-то сильно сопротивлялся, когда начнется боль.

* * *

На следующее утро с Лордом связался расстроенный и взволнованный Неряха, позвонивший ему на рассвете голосом, захлебывающимся от паники и слез. Он был явно в шоке, и его слова сыпались друг на друга, превращаясь в неразборчивое многослоговое рагу. Лорд смог разобрать лишь несколько слов. Но то, что он услышал, было достаточно, чтобы он встал с постели и сел в машину, направляясь в подвальное подземелье Ани.

- "Книга грехов"! Аня пропала! Так много трупов! Это ужасно! Я не должен был давать ей эту книгу! Я только хотел доставить ей удовольствие...

Когда Лорд открыл дверь в подвал, на него сразу же обрушился смешанный запах крови, спермы, фекалий и запах горелой плоти. Затем он услышал крики и стоны, и увидел женщину с большими голубыми глазами, как у морской свинки, ползущую по полу подвала с трупом, свисающим из ее ануса. Cлезы текли по ее лицу, порезы и клейма были на восьмидесяти процентах ее тела.

Вся голова мужчины была вставлена, предположительно с большим количеством смазки, в ее прямую кишку, где он задохнулся. Его голова была полностью погружена в ее большой, дряблый, с ямочками зад, шея была зажата между ягодицами, а тело распростерто позади нее, вялое и безжизненное, покрытое кровью и фекалиями. На лице женщины отразился ужас, когда она ползла к лестнице, волоча за собой мертвый груз трупа. Лорд мог только представить, какое выражение должно было быть на лице мужчины.

Женщина потянулась назад и попыталась осторожно вынуть голову мужчины из своей задницы, но она не сдвинулась с места. Это усилие причиняло ей еще большую боль и заставляло кровь струиться из ануса, спускаться по шее и груди мужчины. Извлечь его тушу из своей задницы было подвигом, который она явно не могла совершить самостоятельно. Лорд сомневался, что он тоже сможет это сделать, и ему не нравилась мысль о том, как он будет объяснять это затруднительное положение парамедику или полицейскому. Внезапно ее кишечник выпустил очередной поток экскрементов, покрыв труп бурым потоком. У Лорда свело живот, когда лавина жидкого дерьма и крови скрыла из виду черты тела мужчины. То, что ждало его внизу, было еще хуже.

Он перешагнул через человеческий огрызок и спустился по ступеням в подземелье, где перед ним развернулся зверинец невообразимого ужаса. На средневековой дыбе лежала женщина с зашитыми глазами, ртом и влагалищем. Какое-то маленькое волосатое существо уже грызло ее, освобождаясь от хирургически сшитых половых губ, а ее щеки вздувались от усилий еще одного животного освободиться из темницы человеческой плоти. Глаза женщины остекленели от ужаса, дыхание стало поверхностным и учащенным, когда нос и зубы какого-то грызуна начали пробивать себе путь через отверстие, прогрызенное в ее влагалище. Женщина начала биться и извиваться, словно пытаясь освободиться от уз, которыми она была прикована к дыбе. Она выгнула спину и широко расставила ноги, ее тело продолжало извиваться и биться в конвульсиях. Вдруг большой угорь разорвал швы, стягивающие прямую кишку, и выскользнул из ее задницы через стол на пол, оставляя за собой следы крови и экскрементов.

Лорд с отвращением отвернулся, но почти в каждом направлении были виды и похуже. Он прошел дальше в "темницу".

Женщина, похожая на пауэрлифтера с огромными мускулами и жиром в равной пропорции, привлекла внимание Лорда, пока его разум метался от одного мерзкого образа к другому. Он знал ее. Это была Большая Люси, давняя любовница Ани. Вся кожа была содрана с ее огромных грудей, размера DD; кожа двумя длинными лоскутами свисала на живот, соски и все остальное. Жировая и мышечная ткань вокруг ее массивных молочных желез блестела от крови. Кровь сочилась с ее изуродованных сисек по всему телу, скапливаясь на полу под ее ногами. И все же покачивание и подпрыгивание этих огромных грудей, даже в их нынешнем состоянии, вызывало возбуждение мужского достоинства Лорда. Она делала фелляцию мужчине, прикованному к стене, чей пенис был разрезан вдоль и очищен от кожи, как банан. Он кричал снова и снова, пока ее губы и язык работали над его окровавленным обрубком, который чудом оставался эрегированным. Затем, что еще более удивительно, он кончил и омыл ее лицо и рот спермой и кровью, которые она жадно слизывала с губ, зачерпывая первобытный коктейль со щек и подбородка в рот и облизывая пальцы. Лорд начал поглаживать себя по джинсам, глядя на невозможную сцену пытки и страсти.

Другой мужчина, чей пенис был разрезан пополам, прижжен и сшит, трахал Большую Люси в два отверстия одновременно. Одна половина его изуродованного органа скользила вверх в ее влагалище, а другая входила в ее задницу, пока она продолжала слизывать теплую кровь и сперму со своих пальцев. Руки мужчины были сшиты сзади, а глаза и рот зашиты, как и у женщины на дыбе.

На каталке лежал труп с несколькими отверстиями, прорезанными в груди, животе и горле, который агрессивно обслуживали несколько восторженных сатиров. Труп был покрыт библейскими страницами, приколотыми к его плоти маленькими иголками, словно какая-то кощунственная форма акупунктуры. У одного из мужчин отсутствовала рука, а в уретру было неудобно вкручено распятие. Он морщился от явной боли и дискомфорта, даже когда продолжал трахать впалую глазницу трупа. Он стоял рука об руку, как футбольная команда, в обнимку с маленьким филиппинцем, у которого из прямой кишки торчала рука.

Если эта рука замахнется на меня, я перережу себе горло, - подумал про себя Лорд. Он никогда не видел ничего подобного.

Наверное, ей было очень скучно, - подумал он.

Ани нигде не было видно.

Лорд прошел мимо сплетенной на полу пары, которую сшили вместе губами и половыми органами, заставив трахаться вечно или, по крайней мере, пока не приедут медики, чтобы разлучить их, или пока они не задохнутся. Он подобрал "Книгу 1000 грехов" и снова подкрался к лестнице, на цыпочках обходя женщину с головой мертвеца в заднице. Каким-то образом она завладела ножовкой и пыталась отпилить голову трупа. Лорд на секунду остановился и подумал, не помочь ли ей, прежде чем выйти за дверь. Он не хотел оставаться там, когда прибудут сотрудники экстренных служб. Кроме того, у него назревало одно дельце.

Он мог догадаться, куда ушла Аня. И он знал, что когда-нибудь снова встретится с ней. И если он не сделает что-то, чтобы переломить ситуацию, на этот раз она будет держать в руках кнут.

Лорд вспомнил о жестокости, которую он обнаружил в глубине Ани, когда позволил ей взять верх над собой. В ней жил мстительный дух, который грозил поглотить их обоих. Он вырвался из нее в диком приступе садистского насилия. Он был беспомощно прикован к кровати, когда все эти годы насилия вырвались наружу. Лорд видел, как в ее глазах кипели ненависть и боль, когда она вытаскивала "кошку" с девятью хвостами и колючками на конце. Он уронил колокольчик, который сжимал в руке, чтобы подать Ане сигнал остановиться, но она зашла уже слишком далеко. Проигнорировав сигнал, она продолжала метаться и резать его плоть, потерявшись в своей ненависти к отцу, дяде и всем мужчинам в ее жизни, которые следовали их примеру. Включая самого Лорда.

Лорд не позволил себе кричать. Он молча выдержал ее гнев. Покаяние. Он отдаст Ане ее фунт плоти, но его достоинство не будет частью сделки. Он потерял около получаса, прежде чем она поняла, что он потерял сознание от боли. Она терпеливо привела его в чувство. Затем она начала резать его. Он все еще носил шрамы от их игры.

Они пытались поменяться еще несколько раз, и каждый раз Аня теряла контроль. Тогда, когда Лорд снова овладевал ею, он наказывал ее за проступки. Вскоре их садомазохистские игры стали напоминать войну недоброжелателей. Вскоре Аня покинула его, сказав, что больше не может быть его рабыней, и зная, что он никогда не покорится ей. Тем не менее, они по-прежнему страстно любили друг друга, и эта страсть переросла в дружбу, основанную на взаимной похоти, зависти и обиде.

Мысли Лорда работали сверхурочно. Он не верил ни в рай, ни в ад, кроме тех случаев, когда их можно найти в удовольствиях и муках плоти, но он не мог придумать другого объяснения ужасам, свидетелем которых он стал в том подвале, и исчезновению Ани. Господь знал, что если Аня каким-то образом нашла ключ к "Книге грехов" и попала в ад, она будет ждать его там. Он содрогнулся, представив, что она сделает с ним, когда он окажется в ее руках, и у нее будет целая вечность, чтобы придумать новые способы заставить его страдать. Он должен был убедиться, что, когда они встретятся снова, это будет на равных, а это означало раскрыть секреты книги самому. Только он не спешил отправляться в ад. Бог или Дьявол, Лорд хотел, чтобы его правление было на земле.

Он вышел из дома Ани и вернулся к своей машине - гладкому черному "Мерседесу", принадлежащему одному из его самых близких друзей и богатых клиентов, фотографу по имени Жак Габриэль Виллет. Жак был известен своими шокирующими фотографиями человеческих странностей, фриков и извращенцев, в основном обнаженных, в основном в бондаже, в основном доставленных Лордом. В Сан-Франциско он был более известен, чем Уорхол, и его фотографии стоили почти состояние. Он был влюблен в Лорда.

Лорд мчался по улицам с чувством неотвратимости, ускоряя шаг к цели. Он боялся, что Аня может не удовлетвориться тем, что будет ждать, пока он пополнит ряды проклятых по естественным причинам. Вполне вероятно, что она захочет утащить его с собой в ад прямо сейчас, прежде чем он сможет разгадать тайны "Книги грехов". Лорд знал, что если он хочет получить власть над адом, то ему придется совершить нечто более впечатляющее, чем просто повторить описанные в книге действия. Он должен был вывести книгу на новый уровень. Он переведет "Le Livre Des Péchés" на английский язык.

Самолюбие Лорда раздувалось, когда он представлял, как связывает свое наследие с наследием предыдущих переводчиков этой книги. Дамьен Огюст стал основателем религии. Де Сад стал одним из самых печально известных писателей в истории. Прежде чем умереть в одиночестве в психушке. Лорд воображал себя главой новой религии или художником, чье имя навсегда войдет в хроники истории. Его перевод должен был быть настолько грандиозным, чтобы затмить все, что было до него. Он решил не только перевести декадентский том, но и запечатлеть на пленке каждый акт, описанный в нем, используя живых людей. Каждое жуткое извращение иллюстрировалось черно-белыми фотографиями, которые должны были заменить грубые наброски, сделанные де Садом. Эго Лорда ревело, как лев-завоеватель, когда он завел мотор и помчался в сторону студии Жака, его судьба взывала к нему в припеве с его амбициями.

* * *

Аня не знала, чего она ожидала, но это точно было не то. Ад, в который она попала, был бесконечной ночью огня и плоти, агонии и криков проклятых. Озеро огня переполняло больше тел, чем лавы и пламени. Аня запаниковала, чувствуя, как ее давит и душит голый вес бесчисленных грешников, корчащихся в агонии. Это были не бесплотные развоплощенные духи, как она ожидала. Это были физические существа из живой плоти, их телесные формы были восстановлены, чтобы они могли вечно страдать в нервных муках.

Со всех сторон Аню окружала текущая река мяса и жира. Бесконечные легионы проклятых хватались и тянулись к ней в экстазе ужасающей агонии, когда расплавленная земля наваливалась на них, превращая их мясо и кости в густой ил, кипящий мясной пудинг. Пресс миллионов фунтов трупной материи душил ее. Аня тонула, проплывая сквозь сажени плавящейся кожи, мышц и жира, вялое сало, текущее как ириска под яростным жаром мириадов грехов. Их кровь, пот и разжиженная плоть сочились ей в глаза, нос и рот, спускались по задней стенке горла, заполняя ей рот.

Проклятые тянули ее вниз, в огненное озеро, пытаясь спастись. Огненная лава залила Аню, и ее собственные крики присоединились к ужасному хору криков и воплей смертных. Она знала, что Бог не может помочь ей здесь. Поэтому она воззвала к другому хозяину.

* * *

Жак был невысоким парижанином анемичного вида, который носил волосы, собранные в хвост, несмотря на то, что большая их часть покинула его макушку. У него были испуганные глаза, которые метались по сторонам, как будто он подозревал, что где-то совсем рядом притаился хищник, и готовился в любую секунду броситься бежать. Его улыбка вспыхивала на лице, сияя, как солнце, без всякой видимой причины, а затем так же быстро угасала, превращаясь в нервный оскал, тик или даже хмурость. Самой раздражающей его привычкой было визжать, как нашкодивший кот, когда он злился, его глаза слезились, как будто он вот-вот разрыдается, и он ругал жертву своего гнева пронзительным фальцетом. Когда его тирада заканчивалась, его лицо снова становилось обычным, с тиками и ухмылкой. Он выглядел как человек, который провел большую часть своей жизни, как будто его жестко избивали, и он все еще ждет следующего удара. Даже его дорогие костюмы и наманикюренные ногти не могли скрыть того факта, что он был жертвой. Это ничуть не удивило Лорда, когда мужчина впервые снял с себя одежду и обнажил кружевные трусики и бюстгальтер.

Жак стоял на коленях, держа свой нос в нескольких сантиметрах от гениталий модели, и тщательно выставлял позу ей для следующей серии фотографий. Он перевязал гениталии юной модели зубной нитью так туго, что она впилась в кожу и местами проступила кровь. Яички мальчика посинели от ограничения крови, а кончик его члена уже стал фиолетовым, почти черным. Жаку было трудно решить, что делать с остальной частью его тела. У него было достаточно фотографий гениталий мальчика в различных состояниях пытки. Теперь ему нужен был снимок всего тела. Ему нужно было вдохновение его господина и повелителя. Как по команде, зазвонил телефон.

Лорд был уже в пути, и у него были хорошие новости. Жак завизжал, как девчонка. Он обожал сюрпризы.

Лорд постучал в дверь. Когда дверь распахнулась, и в холл выскочил восторженный фотограф, Лорду пришлось повалить его на пол, чтобы оттащить от себя этого маленького педика.

- Перестань меня лапать и выслушай! У меня есть новости, которые навсегда определят наши судьбы.

Лорду пришлось собрать всю свою волю, чтобы не задушить Жака, когда девичьи визги и бесконечная болтовня стали вырываться из тонкогубого рта мужчины в виде невнятной мешанины. Он медленно прорычал:

- Заткнись и слушай, пока я не отрезал твой ебаный язык!

Жак резко захлопнул рот. Он достаточно насмотрелся на работу Лорда, чтобы понять, что не стоит относиться к его угрозам легкомысленно.

Он дрожал от возбуждения и от звука голоса Лорда, и от содержания его слов, когда Лорд рассказал о своих намерениях в мельчайших подробностях.

- Как мы достанем моделей? Даже твои клиенты не пойдут на это. Те, кто достаточно болен, чтобы получить удовольствие от такого рода вещей, конечно, не захотят фотографироваться.

Лорд успокоил его. В этом городе можно было приобрести все, что угодно. Сан-Франциско был прибежищем для извращенцев.

- Я бы хотел участвовать в этом.

Кроткий и нежный голос Тимоти испугал их обоих, когда женоподобная молодая модель встала на цыпочки между ними. Тимоти нравился Жаку. Он был одним из самых красивых мальчиков, которые когда-либо были у Жака. Бледный, как свежие сливки, с длинными стройными конечностями, большими доверчивыми глазами, которые, казалось, наполнялись болью и печалью, и полными губами в форме бантика, как у девочки-подростка. Тимоти выглядел как добровольная жертва, и это было далеко не просто притворство. Он был звездой последних фотографий Жака, и поэтому уже подвергся ужасам, от которых даже у самых развратных мазохистов перевернулся бы живот. Они оба почти забыли, что он находится в комнате.

- Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, малыш, - ответил Лорд, глядя на ребенка как на самого большого в мире дурака.

Жак бросился к Тимоти и обхватил его за плечи, словно защищая. Он попытался повернуть мальчика и увести его от того, что могло привести только к смерти в мучительных криках. Тимоти отпихнул его и подошел к Лорду. Его тело задрожало, когда он шагнул прямо в его тень, и сладострастная сила, излучаемая плотью Лорда, омыла его. Невероятным усилием воли ему удалось выдержать грозный взгляд Лорда. Его колени дрожали, но он не моргал.

- Это может убить меня? Это так? Неужели ты думаешь, что мне не все равно, буду я жить или умру! Черт, мне все равно! Думаешь, я этого не знаю? Единственное, что имеет значение - это искусство. Искусство - единственное, что сделало мою жизнь хоть сколько-нибудь стоящей. Пока вы с Жаком не нашли меня, я продавал свою задницу на улице и каждый день ловил кайф. Я бы умер там до конца года. Или какой-нибудь утырок убил бы меня, или у меня была бы передозировка, или я подхватил бы СПИД, или еще что-нибудь. А теперь я, блядь, бессмертен! Моя жизнь имеет смысл. Сейчас я живу искусством, и именно так я хотел бы умереть.

Наконец Тимоти опустил глаза. Он изнемогал от усилий, необходимых для поддержания зрительного контакта.

Жак улыбнулся, переполненный гордостью. Даже Лорд кивнул головой в знак восхищения мужеством Тимоти. Мальчик понимал. Он знал значение их искусства, того, что они собирались сделать. Создание произведений искусства было самым близким к благочестию, и участие в этом искусстве было самым близким к небесам. Хотя Лорду было интересно, как долго продлится убеждение Тимоти, когда начнется боль; боль, во много раз превосходящая все, что мальчик еще испытал от их рук.

- Тогда помоги нам набрать больше душ для нашего маленького путешествия в ад, и ты станешь частью того, что будет длиться вечно.

Тимоти смотрел на Лорда так, как ребенок смотрит на священника или пастора во время проповеди, его глаза были полны благоговения и почтения. Жак содрогнулся, представив, какие ужасы приготовил Лорд для своей юной модели. Перед тем, как они ушли, Лорд позвал нескольких рабов, которые, как он знал, будут согласны на подобное. Он старался выбрать в основном тех, кто не будет замечен, если они необъяснимо исчезнут.

Первой он позвонил Ванессе, женщине, которую обслуживал, когда Аня ворвалась к нему с требованием информации о "Книге Грехов", о чем он теперь жалел. Ванесса ответила с первого звонка.

- Да, Лорд?

- Ты нужна мне сегодня вечером.

- Я все еще больна, милорд.

- Ты отказываешь мне?

- Нет... э... конечно, нет, мой господин.

- Тогда иди в "темницу" и собери мои игрушки. Собери все, что сможешь унести.

- Где ты хочешь, чтобы мы встретились?

- Я сообщу тебе при следующем звонке.

Он сделал еще три телефонных звонка и получил от каждого обещание быть у телефона. Затем он велел Жаку и Тимоти одеться, и все они отправились на поиски грубой рабочей силы в злачные места, танцевальные клубы, клубы садо-мазо и свингер-бары, которых в Городе греха было великое множество. Они были уверены, что деньги Жака, телосложение Лорда и красота Тимоти станут приманкой, необходимой для получения предметов, которые нужны им для их искусства.

С "Kнигой 1000 грехов" на руках, которую Лорд крепко держал под мышкой, они погрузились в лимузин, арендованный Жаком на вечер, и умчались в ночь. Когда они завернули за угол, Лорд заметил женщину, стоявшую на другой стороне улицы, и вздрогнул. Она была очень похожа на Аню. Они промчались мимо, и она скрылась за ними, но он не успел убедиться, что женщина выглядела точно так же, как его бывшая рабыня, а иногда и любовница. Он содрогнулся, представив, для чего она, должно быть, пришла сюда. Он знал, что время на исходе. Ему придется работать быстро.

* * *

Аня смотрела на проезжающий мимо лимузин и низко рычала в горле. Она все еще чувствовала на своей коже маслянистую пленку пота и плоти миллиона проклятых душ. Она сжала в руках "кошку" с девятью хвостами, которую сделала из их волос, костей и сухожилий, и представила, как она разрезает спину Лорда. Она представила, как сдирает кожу с его великолепного тела и наконец слышит крики, которые он ревниво сдерживал в себе.

Лорд отправился собирать своих рабов, предположительно для того, чтобы имитировать ее собственное путешествие в ад через "Книгу грехов". Если ему это удастся, он избежит ее наказания, лишит ее возможности когда-либо услышать любовь, изливающуюся из него в нежных криках смертельной муки. Он никогда не будет принадлежать ей.

Она знала, что не сможет полюбить его, как и он ее, если не заставит его склониться и ползать, умолять о пощаде и любви. Только как его любовница, только как его доминирующий начальник, она могла позволить себе любить его, а он мог позволить себе любить ее.

Лорд оставался единственным мужчиной, которого она когда-либо ублажала, и который не умолял ее. Она хлестала, резала и жгла его, пока он не терял сознание, и все равно он переносил свои мучения в стоическом молчании. Он отказался кричать для нее при жизни. Но теперь у нее было гораздо больше способов извлекать из его плоти крики, звучащие в каждом нежном нерве. В ее распоряжении было гораздо больше приспособлений.

Она гладила своих питомцев, а они стонали и жаловались, испытывая дискомфорт от плоти, которую она создала для них из протоплазменного супа и лавы, наполнявших огненное озеро. Они скрежетали страшными когтями, обнажали ужасные зубы и гладили свои длинные, пульсирующие, как бритва, члены. Аня смотрела на их жуткие ветхие тела и представляла, как бы выглядел Лорд в их облике.

Их тела давно распались в огненном озере, поэтому она создала для них новые, извращенные скульптуры из плоти, каждая в форме ее собственных кошмаров. Истерзанные души внутри все еще кричали от ярости и боли, когда она направляла их в сторону их добычи.

* * *

Жак повел их в танцевальный клуб в складском районе Саут-оф-Маркет, где толпа любителей бондажа и фетиша смешивалась с рейв-клубом. Лорд сомневался, что среди этих "Фетишистов ради моды" будут какие-либо разумные перспективы, но было еще рано, поэтому он был готов быть непредубежденным.

Тускло освещенный клуб был переполнен готическими типами в латексе и кожаных платьях, танцующими под бешеный ритм техно-бита. В каждом углу затемненного клуба, частично освещенного голубым мерцанием стробоскопов и лазеров, псевдосадисты хлестали и прокалывали своих нежных полупреданных подопечных. Лорд проходил среди них, вдыхая их благоухающие и спиртосодержащие феромоны. Он оценивал их бледные анемичные тела, каждое из которых изобиловало поверхностными рубцами и шрамами, большинство из которых выглядели чисто декоративными, и искал того, у кого шрамы были глубже, чем у остальных. Того, чья плоть несла на себе следы более сильной приверженности к боли и удовольствию, чем у среднестатистического озабоченного посетителя клуба, ищущего безопасную альтернативу случайному сексу.

Жак и Тимоти смотрели на клуб широко раскрытыми глазами, блестящими от вожделения. Близость молодой плоти приводила их в лихорадочное состояние возбуждения. Треск хлыстов эхом разносился по клубу, когда подражатели-домохозяйки хлестали своих рабов на потеху другим посетителям. Лорд был возмущен. Вся эта сцена была насмешкой над его профессией.

Вывеска у лестницы сообщала о кабинке для прокалывания тела наверху. Лорд решил проверить ее. Если в этом доме развлечений есть настоящие мазохисты, то, возможно, это лучшее место для их поиска.

Лорд прокладывал себе путь сквозь толпу, не обращая внимания на косые взгляды и не слишком деликатные приставания мазохистов, привлеченных неистовым жаром его страсти, которая пылала как солнце в этой темной яме, где все остальные казались лишь чуть более страстными, чем средняя супружеская пара. Они слюнявили его мощную мускулатуру, представляя, какую сильную агонию и какое бездонное наслаждение способно доставить такое тело. Другие домины смотрели на него с завистью, а некоторые осмеливались представить, каково это - быть хозяином такого мужчины. Лорд смотрел на всех с презрительной усмешкой, встречаясь с ними взглядом, пока каждый не склонял голову и не отводил глаза, как подчиненные, так и домины. Назвать Лорда доминантом было все равно, что назвать цунами волной. Он был гораздо больше, чем это.

Тимоти и Жак с собственническим восхищением смотрели ему вслед, когда он скрылся на лестнице. Они продолжали бродить среди танцовщиц и одетых в кожу претендентов, вращающихся на танцполе с кнутами и "кошками", с которыми они, вероятно, никогда не пускали кровь. Некоторые из них держали своих "рабов" на поводках, и Жак и Тимоти заметили отсутствие шрамов или рубцов на их спинах и разочарованно покачали головами. Тимоти подумал о символе Лорда - сомкнутом кулаке, сжимающем змею до кровавой мякоти, который был выбит на его левой заднице. Он протянул руку и похлопал Жака по заднице, где, как он знал, его тоже клеймили. Они принадлежали настоящему господину. Лорд был прав. Все они были кучкой лицемеров. Ни один из этих шарлатанов не понимал боли. Ни один из них не понимал искусства плоти. Множество слоев, существующих за пределами экстаза, где оргазм становится агонией, а агония - самой мощной кульминацией.

Тимоти отмахнулся от внимания высокой доминатрикс спортивного вида, с кожей цвета свежих сливок и большими губами, которые были прекрасным аргументом в пользу того, что оральный секс не является противоестественным актом, и что иногда природа действительно, казалось, благоволит к нему. Ее задница была полной и пухлой, как раз такой, как нравилось Лорду. Жаль, что она считала себя лучшей.

Женщина изо всех сил старалась выглядеть зловеще в черном латексном костюме Бетти Пейдж, зажав хлыст между зубами и глядя на Тимоти. У нее были холодные глаза, но они явно были закалены болью и печалью, а не жестокостью. Она была прекрасна. Ее сладострастное тело напоминало современную статую Венеры. Афродита в латексной ночнушке. Тимоти захотелось взять в руки одну из ее массивных грудей, чтобы проверить, настоящие ли они. Жак представлял, как пронзает их кинжалом, чтобы ответить на те же вопросы.

Устав от ее нелепой попытки соблазнения, Тимоти поднял свою рубашку из спандекса, чтобы показать ей руны и иероглифы, вырезанные и заклейменные на его плоти, а также множество других шрамов, которые были результатом страсти Лорда и искусства Жака. У нее отвисла челюсть, и она вздрогнула. У нее слезились глаза и дрожали губы.

- Tы хочешь увидеть больше или ты виделa достаточно, чтобы понять, что ты не в своей тарелке? - сказал Жак, делая шаг вперед и обхватывая Тимоти защитной рукой с жестокой улыбкой на лице.

Женщина открыла рот, чтобы заговорить, но они отвернулись от нее и направились вверх по лестнице, чтобы найти своего хозяина.

Когда они достигли вершины лестницы, то без труда заметили Лорда, который был выше почти всех в комнате, по крайней мере, на голову. Он стоял у кабинки для проколов с озадаченным выражением лица. Остальные посетители клуба попеременно смотрели то на него, то на того, кто сидел в пирсинг-кабинке. Жак и Тимоти начали протискиваться сквозь толпу, пытаясь разглядеть то, что привлекло внимание Лорда.

Когда они подошли к кабинке, их встретило место, где делали скарификацию. Тучная женщина с массивной грудью, размер бюстгальтера которой находился где-то в середине алфавита, позволяла какому-то неуклюжему шуту вырезать узор на ее груди. Мужчина, похожий на "Ангела Ада" средних лет, колебался с каждым надрезом, и каждый раз, когда она вздрагивала, он отстранялся и вытирал пот со лба. Женщина начала терять терпение.

- Блядь, я не могу этого сделать. Я всего лишь пирсер. Я знаю, я сказал, что могу, но мне жаль, - мужчина признал поражениe. - Я верну тебе деньги.

- Дай мне скальпель, - Лорд прервал его, и теперь все повернулись, чтобы посмотреть на него.

- Я даже не знаю, - заикался байкер.

Женщина посмотрела на Лорда так, словно он действительно был ее спасителем.

- Tы знаешь, что будешь делать?

- Доверься мне, - ответил Лорд, выхватывая скальпель из ослабевшей хватки байкера, садясь напротив нее.

Он протянул руку и стал ласкать массивные груди женщины, пощипывая каждый сосок, заставляя ее извиваться и визжать. Он наклонился вперед и поцеловал ее в мочку уха, и она, казалось, растаяла в своем кресле.

- Поиграй со своей "киской". Так ты получишь больше удовольствия.

Лорд схватил верхнюю часть ее юбки и потянул ее, растягивая и без того измученный эластичный пояс. Он схватил ее другую руку и просунул ее вниз, между бедер. Затем он начал резать.

Она вздрогнула и застонала, но ее голос был низким и прокуренным от желания. Когда Лорд поднял взгляд на ее лицо, ее глаза были полуприкрыты и смотрели на него. Она облизывала губы и неистово ласкала себя пальцами. Лорд провел скальпелем по ее плоти длинными размашистыми движениями, вырезая на одной груди нечто похожее на огромного скорпиона, а на другой - на ястреба. Эти двое вступили в бой. Женщина тряслась и стонала, пока скальпель танцевал по ее плоти. Затем все ее тело начало биться в конвульсиях, когда в ней забурлил мощный оргазм. Лорд отступал от скальпеля по мере того, как кульминация захватывала ее, и ее огромные груди вздымались и покачивались. Когда она наконец рухнула обратно в кресло, Лорд продолжил ее резать.

Женщина сказала, что она уже слишком чувствительна, чтобы прикасаться к себе, но у Лорда была еще работа над ней. Он никогда не оставлял шедевр незавершенным. Он залез ей под юбку и просунул пальцы в ее мокрую от капель вагину. Он нашел ее клитор и начал обводить его большим пальцем, пока вводил в нее оставшиеся пальцы. Другой рукой он продолжил вырезать узор и закончил его как раз в тот момент, когда второй оргазм сотряс ее полнотелую фигуру.

Когда Лорд поднял голову, толпа, образовавшаяся вокруг них, начала восторженно хлопать в знак признательности за его мастерство. Лорд наклонился вперед и заговорил на ухо женщине, проводя языком по ее шее и нижней стороне челюсти.

- Ты прошла кастинг, любовь моя. Если ты позволишь, я покажу тебе такой экстаз, какой тебе и не снился.

Губы женщины задрожали, и она посмотрела в глаза Лорда с выражением, все еще влажным от вожделения.

- О, Боже, да. Возьми меня! - oна рухнула в его объятия, и Лорд поднял ее со стула.

Жак и Тимоти стояли и смотрели на них обоих, их лица сияли от возбуждения.

- Господин, вы просто чудо! Эти обыватели даже не представляют, какое редкое удовольствие они только что увидели.

Тимоти протянул руку и погладил пропитанный кровью рисунок на обнаженной груди женщины. Она вздрогнула и отбросила его руку. Она забыла, что ее блузка все еще расстегнута, и тут же принялась застегивать ее.

- Я просто любовался ими. Я никогда не видел таких больших грудей. Они чертовски прекрасны!

- Они действительно прекрасны, - согласился Жак, улыбаясь и хмурясь попеременно в своей нервной причудливой манере.

- Будь умницей, любовь моя. Это твои братья по боли и удовольствию. Жак и Тимоти.

Они оба склонились перед ней с пышным поклоном.

- Жак Виллет? Жак Габриэль Виллет, знаменитый фотограф? Мне нравятся твои работы! - oна сияла.

Затем она повернулась к Тимоти, оценивая его с новым интересом.

- Я знала, что узнала тебя. Tы - его модель. Тот, что на фотографии с рыболовными крючками и швейными иглами, протыкающими его со всех сторон".

- Это я, - Тимоти засиял.

- Не хочешь поработать моделью для меня? - спросил ee Жак, притворяясь скромным.

- Боже мой. С удовольствием! - воскликнула женщина, ее массивные груди покачивались от возбуждения.

- Мы никогда не произносим это имя. Если тебе нужно так воскликнуть, скажи "О, мой Лорд", -  поправил ее Жак.

- Почему? Почему "Лорд", а не "Бог"? В чем разница?

- Ну, я думаю, ты уже познакомилaсь с Лордом... - ответил Тимоти, жестом указывая на массивного черного мужчину, которого она все еще сжимала в руках, словно боясь, что он исчезнет, если она его отпустит. - ...и просто нет такого существа, как Бог, кроме нашего Лорда и господина, - ответил Тимоти, глядя на Лорда с религиозным восторгом в глазах.

- Я не уверен, Тимоти, - ответил Лорд, отворачиваясь от них и направляясь вниз по лестнице со своим новым призом на буксире.

- Лорд?

- Да, мой питомец?

- Теперь ты - мой хозяин? Я имею в виду, я - твоя рабыня?

- Я - твой спаситель, любовь моя. Теперь ты - дитя Лорда.

Тимоти и Жак спускались по лестнице вслед за ними, задыхаясь от возбуждения. Лорд достиг нижнего уровня и направился к выходу, когда высокая женщина в латексной одежде шагнула перед ним, склонив голову. Лорд налетел на нее, сбив ее с ног, а Жак и Тимоти бросились помогать ей встать на ноги.

- Прошу прощения, леди. Вы должны были смотреть, куда идете.

- Я точно знала, куда иду. Именно туда, куда я хотела.

- Ты! - воскликнул Жак.

Это была подражательница Бетти Пейдж, которую они встречали ранее.

Лорд повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и остановился, увидев красивую женщину со сладострастным телом и суровыми полными отчаяния глазами обиженного ребенка.

- Чего ты хочешь?

- Tоже самое! - сказала она, задирая рубашку Тимоти, обнажая его бесчисленные шрамы.

Она начала говорить дальше, но по выражению глаз Лорда поняла, что больше ничего говорить не нужно.

- Ты уверена, что знаешь, о чем просишь?

- Да, - ответила она, внутренне содрогаясь, глядя на любовные трофеи Тимоти. - Уверена.

Лорд протянул руку и выхватил кнут из ее руки, бросив его на пол.

- Тогда пойдем с нами. Но отныне плеть будет держать только одна рука. Моя!

Его глаза вспыхнули такой темной и страшной страстью, что женщина опустила глаза и снова задрожала. Лорд улыбнулся, возбужденный ее внезапной робостью. Он удивился, как такая женщина вообще могла вообразить себя доминантом.

- Как тебя зовут? - спросил Лорд, погладив ее по щеке, а затем скользнув рукой по шее, между грудей, проникая внутрь латексного бюстье, чтобы ущипнуть сосок.

Другой рукой он погладил ее большую круглую задницу, довольный ее полнотой. Он отпустил ее как раз в тот момент, когда она начала наслаждаться его прикосновениями.

- Лана, - задыхаясь, ответила она.

- Добро пожаловать в семью, Лана, - ответил Тимоти.

- А как ее зовут? - спросил Жак, указывая на тучную женщину, которая все еще цеплялась за Лорда, как симбионт.

- Меня зовут Сью.

- Добро пожаловать, Сью.

- Мы уже возвращаемся к тебе домой? - спросила она Лорда.

- Пока нет. У нас еще много работы. Мы с Жаком собираемся создать шедевр. Вы все будете его частью. Но для этого нужны еще несколько моделей.

- Жак Виллет? - вклинилась Лана с изумленным взглядом.

Все проигнорировали ее вопрос и вышли из помещения в ночной воздух. За ними подъехал лимузин, и они помчались по улице.

Лорду снова показалось, что он видит Аню, стоящую в очереди у клуба. Он всматривался в ее черты, пока они проносились мимо, пытаясь определить ее личность. Только когда они уже проехали мимо клуба, Лорд заметил что-то неправильное, что-то не совсем человеческое, не совсем живое в других посетителях клуба, стоящих в очереди. Он не мог быть уверен, потому что был так сосредоточен на Ане, что не обращал на них особого внимания, но у него было смутное впечатление: клыки, похожие на бивни, и зазубренные куски раздробленной кости, торчащие как рога и шипы, плохо подогнанные друг к другу конечности, несколько разных лиц, привитых к одной голове. Демоны, облаченные в плоть мертвецов.

Время поджимало.

* * *

"Кандалы" - фетиш-бар, печально известный своими нехилыми переборами. Не было ничего необычного в том, чтобы увидеть машину скорой помощи, остановившуюся в переулке рядом с ним, или даже фургон судмедэксперта, поскольку незаконные половые акты, имевшие место в мужском туалете, слишком сильно повредили артерию и оставили какого-то бедолагу в луже его собственной крови, дерьма и спермы. Это было идеальное место, чтобы набрать больше участников ради "Kниги".

Лимузин остановился в переулке рядом с баром, и Жак с Тимоти вышли первыми, выглядя как раз такой едой, к которой привыкли акулы в этом месте. Затем вышли Лана, Сью и, наконец, сам Лорд.

Лысый толстый парень с абсолютно нулевым мышечным тонусом, но с волосами, растущими на груди, как шерстяной свитер, одетый в кожаный жилет без рубашки и без штанов, c проколотыми и продырявленными гениталиями, свободно висящими в ночном воздухе, и полицейскиx ботинкax, идентичныx тем, которые носил сам Лорд, уставился прямо сквозь окружение рабов Лорда и прямо на него. Это был вызов. Лорд заметил свастику на руке мужчины и оскалил зубы в злобной ухмылке. Он встретился взглядом с мужчиной и направился к нему.

Холодная ярость пылала во взгляде Лорда, когда он шел к бару, к громиле в кожаных ботинкax. Глаза Лорда были наполнены кровью и криками его бывших рабов, а также испуганными и агонизирующими криками тех, кто платил ему за пытки его друзей из различных преступных семей. Друзья ценили тех, кто достаточно талантлив в искусстве боли, чтобы вытягивать информацию из людей, которые научились не бояться смерти. Жестокость и сила излучались от него, когда он приблизился к человеку с намерением пройти сквозь него, глядя на него сверху вниз, пока не оказался почти на нем, его тень упала на толстяка, закрыв луну и звезды. Мужчина опустил взгляд и быстро отодвинулся с пути Лорда. Облаченные в кожу дамы, стоявшие позади него, сделали то же самое. Лорд вошел в бар, а его свита последовала за ним.

Бар был полупустым. Похоже, горстка парней, стоявших снаружи, составляла почти половину посетителей бара.

- Черт. Это место мертво, - сказала Лана.

- Сидите у бара, - ответил Лорд, - я пойду в мужской туалет.

Лорд вошел в мужской туалет, и в его ноздри ударил запах крови и анального секса. Он ожидал этого запаха и давно привык к нему.

Все кабинки были заполнены. Ворчание и стоны эхом отдавались в туалетe, а также звуки ударов шаров и грубых рук, шлепающих по голым задницам. Напротив раковины трое мужчин, которым не удалось найти свободную кабинку, занимались неистовым сексом. Двое из более типичных клиентов бара жестоко трахали и издевались над парнем, который больше походил на бизнесмена, оказавшегося не в том месте и не в то время, чем на обычного посетителя этого заведения. Мускулистый черный парень, одетый так же, как и тот, которого Лорд встретил на улице, трахал горло парня членом, длиной примерно с руку младенца. Мужчина неоднократно затыкал рот, но не задыхался, даже когда сперма чернокожего парня извергалась ему в горло. Другой мужчина, который был еще крупнее первого - грубый байкер, сочетание мышц, волос и жира - засунул всю свою руку в задницу парня, и вводил и выводил ее, пробивая толстую кишку, как боксер-тяжеловес. Жертва этой причудливой тюремной фантазии об изнасиловании не только не страдала от неестественного растяжения своего ануса, но и энергично мастурбировала, каждый толчок мужской руки в прямую кишку вызывал стон глубокого экстаза. Он бичевал свою маленькую эрекцию, пока его сперма не выплеснулась на заляпанный мочой пол.

Лорд улыбнулся. Этот парень станет желанным дополнением к их маленькому зверинцу. Он подумал о женщине в маленькой "темнице" Ани, которой в задницу засунули голову трупа, и с удовлетворением отметил, что этот парень без проблем справится с этой задачей. Ему было интересно, как долго Тимоти сможет задерживать дыхание.

Чернокожий парень, который только что выпустил свой заряд в горло маленького бизнесмена, повернулся лицом к Лорду со смелостью, порожденной как обычной мужской грубой самоуверенностью, оставшейся после недавнего сексуального завоевания, так и неестественной глупостью.

- Ты что, сука, на хуй смотришь? Ты тоже хочешь пососать этот член?

Лорд жалел, что у него нет больше времени, чтобы насладиться убийством этого человека. Вместо этого он просто просунул пальцы сквозь глазницы мужчины и вошел в его череп, довольствуясь тем, что наблюдал за предсмертными конвульсиями мужчины, когда кончики пальцев пронзали его мозг.

Огромный байкер закричал, когда его партнер рухнул на пол, и резко выдернул свою покрытую дерьмом и кровью руку из ануса своей сучки. Слезы текли по его лицу по погибшему любовнику, когда он направился к Лорду.

Он продержался на несколько секунд дольше, чем его партнер. Лорд ударил кулаком в солнечное сплетение мужчины, раздробив его ксифоидный отросток и разрушив легкие. Парень упал на пол, задыхаясь, так как его легкие наполнились кровью. Маленький бизнесмен начал кричать, но Лорд заставил его замолчать, сильно шмякнув об пол.

- Тебе нравится боль, малыш?

Мужчина кивнул головой - "Да", но затем быстро сменил его на "Нет", вспомнив, что только что было сделано с его недавними любовниками. Лорд ухмыльнулся и вынул свой огромный член.

- Не такая боль. Боль другого рода.

Глаза маленького бизнесмена расширились от голода.

- Ты хочешь быть моей сучкой? Моим маленьким мальчиком-рабом? Или ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь? С ними?

Эффектный бизнесмен смотрел на внушительный орган Лорда, висящий в дюймах от его лица, на два трупа, лежащие на заляпанном мочой и спермой полу в растущей луже крови. Он кивнул головой.

- Скажи это, - приказал Лорд.

- Да. Да, я хочу быть твоим рабом. Мой господин.

Он протянул руку и взял орган Лорда в свои руки, как будто держал священный предмет, и начал целовать его по всей длине с глазами, полными любви.

Лорд улыбнулся, довольный.

- Знаешь, кто я?

Мужчина приостановился, продолжая держать массивный член Лорда, и посмотрел на него.

- Конечно, я знаю, Лорд. Меня зовут Уильям, Уильям Грей. Однажды я уже платил за ваши услуги. Тогда я был неопытен, практически девственник. Тогда вы были слишком сильны для меня, но теперь я стал лучше. Я старалась сделать себя достойным вас. Я готов попробовать еще раз, если вы позволите?

Лорд улыбнулся в ответ. Он вытащил свой член из рук Уильяма и вернул его в штаны, заметив, как мужчина опечален потерей. Когда они вышли из туалета, Лорд заметил, что звуки секса из других кабинок не стихали ни на секунду за все время встречи. Люди здесь привыкли заниматься своими делами. Трахаться для них было гораздо важнее, чем убивать.

* * *

Даже Уильям почувствовал это, как только вышел из туалета. В воздухе витало что-то жестокое и злобное, что-то темное и неестественное. В воздухе витали ненависть и похоть. В задней части бара начались драки, и звуки страсти из уборной, которую они только что покинули, перешли в крики и вопли ярости и ужаса. За входной дверью крики были еще более мучительными. Лорд узнал звуки рвущейся плоти, вырываемых из костей сухожилий, хруста костей. Он знал, что приближается. Он собрал свой маленький отряд и бросился бежать к выходу. Тимоти и Жак последовали за ним, не говоря ни слова, зная, что лучше не подвергать сомнению его действия, пока все они не окажутся в безопасности дома. Остальные следовали осторожно, выкрикивая вопросы в спину. Маленький бизнесмен был рядом с Лордом, когда они выскочили в переулок. Он предположил, что они бежали с места убийства до того, как были обнаружены тела, приписывая блеск смерти и безумия, опустившийся на бар, свирепому чернокожему мужчине, который был рядом с ним.

Они выскочили в переулок и влетели в открытую дверцу лимузина, когда из бара донеслось дикое гортанное рычание, лай и вой, сопровождаемые агонизирующими криками, чавкающими и чмокающими звуками, как будто кто-то наслаждался грандиозным пиршеством. Лорд оглянулся как раз перед тем, как захлопнулась дверь выхода, и как раз вовремя, чтобы увидеть получеловеческих существ, хлынувших в бар. Толпа неясных антропоидных чудовищ с множеством асимметричных рук и ног, оскаленными ртами, глазами, расположенными в местах, не дающих им никакого преимущества, зазубренными костяными выступами, с которых уже свисала живая плоть их жертв. Они разрывали это место на куски, убивая и трахая всех, кого могли поймать.

Запах крови, дыма, горящей плоти и внутренних органов достиг носа Лорда, когда он захлопнул за собой дверцу лимузина. К счастью, он был единственным в машине, кто мог распознать эту вонь.

Человек, который первым столкнулся с Лордом, когда тот уже был в лимузине, вывалился через парадную дверь, когда они пролетели мимо бара, из переулка и на улицу. Oн был ужасен, его лицо было разрезано по центру, отслоено от черепа и закреплено за ушами гвоздями, вбитыми в череп. Его задницу трахали так жестоко, что казалось, она взорвется. Его ягодицы были разорваны так жестоко, что они почти отваливались, а его задний проход теперь представлял собой зияющую пасть. Он был похож на цветок в полном цвету. Лорд сразу же распознал эту технику. Это была работа рук Ани. Аня и ее новые питомцы. Они приближались.

* * *

Сердце Лорда билось о ребра, как пленный зверь, бьющийся о прутья клетки в поисках свободы. Аня шла за ним. Она знала, что скоро он закончит свое произведение искусства и займет почетное место в аду. Это означало, что ему удастся избежать ее пыток. Он никак не мог закончить работу над переводом до того, как она настигнет его, но, возможно, ему удастся закончить работу над фотографиями. Он оглядел свое растущее племя девиантных недоумков. Они даже не представляли, во что ввязались. Это было гораздо больше, чем просто оргия девиантной похоти, запечатленная на пленку для потомков. Это было даже больше, чем ключевой акт сексуального и художественного самопожертвования, как считали Тимоти и Жак. Не просто жертвуя своим телом или даже жизнью ради искусства, но жертвуя своими бессмертными душами, обрекая их на вечные муки в руках госпожи Ани.

Поскольку Аня была у него на хвосте, Лорд не мог рисковать еще одним близким столкновением в ночном клубе. Он должен был двигаться дальше. Это означало, что единственным вариантом для него было набрать немного уличного мяса. Он велел водителю ехать в сторону Полк-стрит, не обращая внимания на бешеные вопросы Жака и остальных, которые слышали крики и звериный рык, доносившиеся из бара, и видели безликую смертельную гримасу на умирающем хулигане. Они начинали выводить его из себя. Он не должен был никому из них ничего объяснять.

- Назвался груздём - полезай в кузов, - прорычал на них Лорд.

Скоро они все поймут, что он имел в виду. Теперь они все телом и душой принадлежали ему.

- Что это за пупсик? - спросил Тимоти, ткнув Уильяма в его маленький мягкий животик.

- Уильям - это все. Все - это Уильям.

Сью и Лана приняли последнее обретение Лорда с холодным подозрением. Сью уже начала ревновать и прижалась к Лорду, чтобы его успокоить. Тимоти закатил глаза и посмеялся над ее неуверенностью. Втайне он и сам начинал ревновать.

- Так что за путь ты проделал, Уильям? Чем ты увлекаешься?

- Я нашел Уильяма в туалете с рукой большого мускулистого чувака, наполовину засунутой ему в задницу.

- Впечатляет, - пискнул Жак, уже придумывая идеальную позу, чтобы воспользоваться его уникальным талантом.

- Так a что случилось с парнем, который держал руку в твоей заднице? - спросил Тимоти.

Уильям посмотрел на Лорда, который улыбнулся ему в ответ и подмигнул. Уильям опустил голову и замолчал. Все заметили этот обмен, но ничего не сказали. Каждый из них заполнял свои собственные пробелы.

Лорд повернулся к подражательнице Бетти Пейдж, которая присоединилась к ним в ночном клубе. Он потянулся к ее горлу и притянул ее к себе, перетащив ее через колени Сью на свои. Он провел руками по ее телу и прорычал ей на ухо:

- А на что готова пойти ты, Лана? Что привело тебя в нашу маленькую безумную семью? - спросил Лорд.

- Я... Я не знаю. Я увидела шрамы Тимоти и каким-то образом поняла, чего мне не хватало. Уверена, вы можете сказать, что я была рабыней до того, как решила перейти в доминанты. Меня тошнило от всех этих неуклюжих верхов, которые были даже слабее низов, над которыми они пытались доминировать. Когда я увидела Тимоти, я поняла, что кому бы он ни принадлежал, это тот человек, которого я искала.

- А что, если ты не cможешь этого вынести? Что, если настоящий господин - это слишком для тебя? - вклинился Жак.

- Тогда я буду страдать, - торжественно сказала она.

Лорд одобрительно кивнул головой и отправил ее на место.

- Так и будет, дорогая Лана. Так и будет.

- Эй, Сью! Покажи Уильяму, что Лорд сделал с твоими сиськами! Это чертовски здорово! Тебе это понравится!

Тимоти изо всех сил старался скрыть свою нервозность за завесой наглой самоуверенности и щенячьего энтузиазма.

Тимоти начал расстегивать блузку Сью, и на этот раз она позволила. Все, что угодно, лишь бы стереть воспоминания о мужчине с отсутствующим лицом. Уильям наклонился поближе, чтобы поглазеть на узор, вырезанный на массивных грудях Сью.

- Красиво, - изумился Уильям.

- Так что же, блядь, там происходило? - спросил Жак, выражая озабоченность, вытравленную на всех их лицах, чуть ниже поверхности их принужденных улыбок.

- Я могу показать тебе, если тебе интересно, - ответил Лорд, наклоняясь вперед так, что жар от его глаз грозил обжечь веки Жака. - Тебе любопытно, Жак?

Глаза Жака начали слезиться, а его лицо вспыхнуло тиками.

- Н-нет. Мне не интересно. Мне все равно.

- Ну и заебись, - ответил Лорд, откинувшись назад на плюшевое кожаное сиденье, пока лимузин мчался по темным пустынным улицам, как черная подводная лодка в открытом море.

* * *

Аня была в ярости. Лорд снова ускользнул от нее. Ее мясные марионетки перестарались и начали разрывать на части посетителей клуба, драться с вышибалами и трахать их своими длинными, смертоносными, хищными фаллосами, заставляя их кричать о своей жизни, разрушая все шансы застать Лорда врасплох. Они потеряли время и предупредили Лорда о своем присутствии, позволив ему выскользнуть через черный ход.

Сдержав желание разорвать этих идиотских существ на части, что привело бы только к потере времени, ведь ей пришлось бы восстанавливать их, она позволила своим питомцам выплеснуть свое разочарование на посетителей клуба. Аня безучастно смотрела на залитые кровью стены, на потолочные вентиляторы, увешанные человеческими кишками и разбросанными по залу частей тел, на головы, выстроившиеся на барной стойке, как пустые пивные банки, и на немногих еще живых посетителей, которые глотали демонический член, капая обжигающей спермой на подбородки и из растянутых прямых кишок, ожидая своей очереди умереть. Она попыталась отгородиться от всего этого и сосредоточиться на том, куда Лорд может направиться дальше.

Ее, порожденные адом, франкенштейновские отбросы начинали сходить с ума в своих импровизированных телах. Их души все еще оставались человеческими под слоями истерзанной плоти, и они отвергали свои инфернальные формы с инстинктивным духовным отвращением. Их эго восставало против собственного отвращения и сводило их с ума.

Ее питомцы набрасывались друг на друга, рвали и царапали свои тела и тела своих демонических собратьев, сражаясь за сердцa и половые органы своих жертв. Аня была вынуждена применить свой кнут, чтобы восстановить порядок. Но, все равно, они шатались, словно в оцепенении, кричали и бились в конвульсиях, как сильно отсталые дети.

И боль от манипуляций с их плохо сделанными мышцами, и оскорбление их тщеславия от того, что им приходится существовать в виде этих отвратительных мерзостей, истощали их рассудок. Скоро они станут бесполезны для нее. Потребовалось еще несколько ударов кнутом, чтобы заставить их снова двигаться.

Она еще не знала, куда направляется Лорд. У него все еще не было достаточно рабов, чтобы воспроизвести даже те позы, которые описаны в первой главе "Книги грехов", а она не осмеливалась брать своих питомцев, бродящих из клуба в клуб, с их неуклонно растущей жаждой крови, которую Аня едва успевала контролировать. Она должна была выяснить, куда именно они направляются. Аня села поудобнее и попыталась вспомнить имена других его рабов, его постоянных клиентов. Она встречалась с некоторыми из них, когда была одной из них, и он даже как-то раз, хвастаясь, назвал ей одно или два их настоящих имени. Аня злорадно ухмыльнулась и взяла телефонный справочник в задней части бара. Она пролистала белые страницы, пытаясь найти тех рабов, чьи имена она еще могла вспомнить. У нее была идея, где он может появиться в следующий раз.

* * *

Как заебала уже эта Аня! - подумал про себя Лорд, поглаживая длинные вьющиеся каштановые волосы Сью, как будто она была собачкой на коленях. - Какого хуя я ей так нужен? Это ее отец и ее извращенный дядя издевались над ней. Все, что я делал, это показывал ей способ наслаждаться своей болью. Почему она не идет за ними? Почему я?

Сью почувствовала, как напряглось его тело, и посмотрела в темные грозные глаза Лорда. Тени клубились в глубине этих бессолнечных ям. Это было все равно, что заглянуть в ад. Ей казалось, что она видит кричащие в агонии души, сгорающие в неописуемых мучениях на поверхности его сетчатки.

- Что-то случилось, Лорд?

- Мы почти приехали.

Они проехали по Полк-стрит, осматривая ряды одурманенных проституток и трансвеститов. Жак указал на молодого стройного филиппинца с израненными глазами и лицом, еще красивее, чем у Тимоти. Тимоти противопоставил ему крепкого на вид подростка с бандитскими татуировками и крепкой сосудистой мускулатурой. Сью и Лана щебетали над чернокожим трансвеститом, с грудью почти такой же величины, как у Сью, и задницей, похожей на надувной пляжный мяч. У него были большие губы, как подушка для сидения, отсос члена и глаза, обезумевшие от коктейля наркотиков. Лорд приказал шоферу ехать дальше.

Они остановились рядом с толстопузым латиноамериканцем в обтягивающих джинсах, кожаном жилете и полицейской фуражке. У него были густые усы, на поясе висели наручники и полицейская дубинка. Уильям возбужденно поднялся, прижавшись лицом к окну и едва не пуская слюни. Лорд снова приказал шоферу проехать мимо.

Лорд уже подумывал вернуться за трансвеститом, когда мимо них прошла филиппинская женщина с легким телосложением и свирепыми глазами. У нее была небольшая крепкая мускулистая фигура с упругой мускулистой задницей, как у олимпийской гимнастки. Она была одета в красную латексную мини-юбку, такую же, как у Ланы, которая едва прикрывала ее превосходный зад, и латексный халтер-топ, который обнажал ее пульсирующие мышцы живота. На бедрах у нее были рубцы, а на спине - шрамы от ударов плетью. Лорд благодарно облизнул губы, не обращая внимания на ревнивую усмешку, которая промелькнула на лице Сью.

Лимузин притормозил рядом с аппетитной филиппинкой, и Лорд опустил окно. Женщина наклонилась внутрь, а затем быстро сдала назад и начала отворачиваться, когда заметила машину с кучей недоумков.

- Сколько ты хочешь? - предложил Лорд.

- У вас не хватит. Я не занимаюсь группами.

- Тебе не придется заниматься всеми нами. Эти парни даже не любят женщин. Но они - любят, - сказал Лорд, жестикулируя в сторону Сью и Ланы, которые внезапно очень заинтересовались.

- Откуда мне знать, что ты не сутенер? - спросила она, останавливаясь на месте и подозрительно разглядывая Лорда. Она указала на сияющий фиолетовый синяк вокруг горла. - У меня уже есть сутенер.

Лорд улыбнулся ей, не отвечая.

- Что тебе нравится?

Она повернулась, чтобы Лорд мог получше рассмотреть рубцы на ее спине.

- Мне нравится грубость.

- Понятно.

- Но, это стоит дороже.

- Не проблема. Залезай.

Лорд открыл дверцу, и она на мгновение замешкалась, глядя на причудливый зверинец, сидящий в лимузине.

- Быстрее! У меня почасовая оплата лимузина! - завизжала Жак. - О, блядь! Вот $500, а теперь тащи свою маленькую сладкую задницу в машину!

Это решило для нее вопрос. Она скользнула по коленям Лорда и Сью в машину. Лорд сразу же почувствовал, что его возбуждает ее легкое чувственное тело, когда она ползла по нему, скользя своими маленькими грудями по его пульсирующей эрекции. Он провел рукой по ее покрытым резиной мозолистым ягодицам, и ему пришлось сдержаться, чтобы не взять ее прямо там. Ее задница была чудом природы.

Она устроилась между Ланой и Сью и стала гладить их голые бедра.

- Меня зовут Пиней, - сказала она, просунув руки между их бедер. - Так кого из вас я трахну первой? - спросила она, соблазнительно глядя на них своими жесткими глазами, в которых, казалось, было то же сочетание гнева, похоти и печали, что и у Ани.

Лорд пожалел бы, увидев, как она умирает.

Лана потянула девушку к себе на колени и начала снимать с нее одежду, целуя ее красивое лицо и посасывая ее маленькие груди. Сью перевернулась, чтобы присоединиться к ним, оставив Лорда наедине со своими мыслями впервые с тех пор, как она присоединилась к их маленькой вечеринке.

- Оставь немного этого для камеры. Как ты думаешь, у нас достаточно моделей? Я знаю, что есть много поз, но мы же не обязаны использовать разных моделей для каждого кадра?

Лорд не хотел говорить никому из них, что они, вероятно, не переживут больше одного или двух сексуальных актов, которые он запланировал. Мучительные позы и положения в "Книге грехов" не предусматривали выхода на бис. Он знал, что Тимоти умирает от желания заглянуть в книгу. Даже Жак еще не видел ее, хотя слышал о ней, и Лорд постарался как можно лучше подготовить его к тому, какие ужасы она содержит. Лорд держал зловещий том поближе к себе. Со временем они все узнают его содержание.

- Все в порядке, Жак. Меня ждут другие мои рабы.

Сью, Уильям и Лана вздрогнули от новости о том, что к их компании присоединятся и другие. Каждый из них хотел, чтобы господин был только для него.

- Не волнуйтесь, мои питомцы. Вы все получите от меня больше, чем сможете вынести. Никто не будет обделен этой ночью. Это я обещаю.

Лорд взял сотовый телефон и позвонил своим рабам, чтобы сказать им, чтобы они встретились с ним в лофте Ванессы. Сначала он позвонил Алексу, молодому врачу с болевым пределом, как у факира. Он согласился, переполненный волнением. Лорд тоже был возбужден. Предвкушение секса и страх перед собственной смертью и вечными пытками превратились в мощный афродизиак. Он набрал номер двух других своих рабов и прислушался к гудению гудка. Они обa должны были ждать вызова, им обоим было сказано ожидать его звонка. Не было никаких причин, чтобы их телефоны были заняты. Холодные пальцы ужаса поползли по плечам Лорда и побежали вниз по позвоночнику.

Боб и Алиса были с Лордом уже много лет, задолго до Ани. Они были двумя из его первых рабов. Они оба помогали обучать Аню ее обязанностям, как одной из избранных Лордом. Он надеялся, что они еще живы, хотя все равно собирался их убить. Всегда можно было найти новых рабов. Мир был полон мужчин и женщин, нуждающихся в хозяине, в господине. Он повернулся, чтобы посмотреть на трех женщин рядом с ним, как они лижут и ласкают друг друга, уже строя планы вокруг двух своих отсутствующих аколитов, которые, как он знал, вероятно, потеряны навсегда.

* * *

В Сан-Франциско удивительно много баров для такого маленького города. Лорд с легким интересом наблюдал за вереницами восторженных посетителей клубов, которые проносились мимо по дороге через весь город. В человеческом облике столько красоты и разнообразия, что Лорду хотелось бы вместить в лимузин тысячи других, потерять себя в их плоти, омыться в океане крови и сексуальных жидкостей.

Они проезжали мимо клуба лесбиянок, когда глаза Лорда расширились от шока. Там стояла Аня во плоти, ее отряд изуродованных зомби разрывал на части лесбиянок прямо на тротуаре. Она заметила его через несколько секунд после того, как он заметил ее. Ее лицо исказилось в улыбке, очень похожей на оскал, и она направила своих демонов в сторону лимузина.

Лорд быстро оглядел лимузин, чтобы посмотреть, не заметил ли кто-нибудь еще мчащуюся орду мстительных проклятых. Все они были заняты своими разговорами или поглощены собственными страхами. Он обернулся как раз в тот момент, когда машину догнал мужчина с лицами и грудями по меньшей мере трех разных женщин, руками штангиста и гениталиями, по меньшей мере, семи разных мужчин в кипящем гнезде между его разномастными ногами. Он двигался гораздо быстрее, чем это возможно для человека, и его мышцы почти разваливались от напряжения, вырываясь из сухожилий и костей и сжимаясь под кожей. Существо провело рукой, усеянной осколками выступающих костей, похожих на ребра, по автомобилю. Скрип костей по металлу был едва слышен в лимузине.

Шофер заметил сноп искр, который взлетел вверх от того места, где тварь полоснула когтями по заднему крылу. Он посмотрел в зеркало заднего вида, прямо в лицо ужасному демону, и нажал на педаль газа, быстро вывернув из-за угла и оставив кошмарную тварь позади.

- Что за нахуй! Что это, блядь, было?

Шофер откинул перегородку на полпути вниз, осматривая заднее сиденье в поисках кого-нибудь еще, кто мог быть свидетелем ужаса, который едва не настиг их. Лорд поймал его панический взгляд, прежде чем он успел передать свой страх остальным, и заставил его замолчать своим суровым взглядом.

- Ш-ш-ш, - сказал он, и мужчина повернулся обратно, его глаза все еще были полны ужаса.

Лорд попытался скрыть свой нарастающий страх, когда повернулся и увидел, что все смотрят на него с беспокойством. Он смотрел на них, не предлагая ни слова объяснения ни внезапной панической атаке шофера, ни тому факту, что лимузин сейчас на пути к побитию рекорда скорости. Чем меньше они знали, тем лучше.

Он злорадно улыбнулся, и все они нашли себе занятие поинтереснее. Лорд снова стал смотреть в окно. Присматривая за Аней и ее питомцами.

* * *

Поездка через весь город в квартиру Ванессы в верхнем районе Хейт-Эшбери была наполнена сочетанием буйства Тимоти, похотливого предвкушения Ланы и Сью, жеманной чувственности Пинай, щебетания Жака, стоического самоанализа Лорда и Уильяма. Уильям боялся, что Лорд убьет его, а Лорд боялся, что не успеет убить его до того, как Аня убьет их всех.

Они остановились перед старым викторианским домом, выкрашенным в аляповатые желтые и красные цвета, и беспорядочной толпой вывалились из лимузина. Лорд был не в настроении их поправлять. Они не проживут достаточно долго, чтобы их можно было обучать.

Он постучал в дверь Ванессы как раз в тот момент, когда подъехал еще один автомобиль, и еще один гость присоединился к вечеринке.

- Добро пожаловать, Алекс.

Алекс был высоким, стройным спортсменом, врачом и экстремальным мазохистом с жилистыми мышцами. Он бегал марафоны, делал пирсинг и клеймил себя ради удовольствия. Вокруг него был обёрнут огромный питон, а на заднем сиденье его хэтчбекa "Honda Civic" было еще несколько клеток, наполненных различными экзотическими животными. Лорд и Жак улыбнулись. Теперь у них было все, что нужно.

Тимоти и Уильям помогали выносить клетки из машины, пока Сью и Лана умилялись змее. В других клетках было еще две змеи поменьше, а также несколько грызунов и ласок. В голове Уильяма пронеслись мысли о возможностях.

- Свет! Я не взял с собой никакого освещения! - ныл Жак, устанавливая дорогой телеобъектив на свой "Nikon" 35мм и запихивая в карманы рулоны и рулоны пленки.

- Занимайся, - приказал Лорд, ведя свою свиту в дом в торжественной и радостной процессии, как на похоронах в Новом Орлеане. Он схватил Алекса за руку, останавливая его на пути, и прошептал ему на ухо: - Где Боб и Элис? Я пытался дозвониться до них после того, как позвонил тебе, чтобы сказать, где встретиться, но они не отвечают.

- Я тоже пытался им позвонить прямо перед отъездом. Я тоже не смог до них дозвониться. Я говорил с ними раньше, после того, как ты мне звонил, и они были в восторге от того, что приедут. Я думал, может быть, ты дозвонился до них, и они уже здесь.

Лорд ослабил хватку, и его глаза стали темными и зловещими. Он знал, что никто из них не придет. Скорее всего, они уже были мертвы. Аня помнила их еще с тех времен, когда она была частью круга друзей Лорда. Она бы предположила, что они будут частью вечеринки. Возможно, она уже замучила их обоих до смерти, пытаясь выяснить местонахождение вечеринки. К сожалению, она поторопилась. Никто из них не знал.

Беспокойство постепенно переходило в страх, но Лорд был полон решимости не позволить нарастающему страху разрушить этот коронный для него момент. Когда у него будут иллюстрации и он обеспечит себе возвышенное место в аду, он сможет потратить все необходимое время на перевод книги и закрепить свое место в летописях человеческой истории. Когда он превзойдет даже подвиги Ани в извращениях, даже она не сможет его тронуть.

Ванесса стояла на вершине лестницы в одном лишь халате, распахнутом и развевающемся на ветру, и приветствовала своих гостей с торчащими сосками и свежевыбритой "киской". Она улыбнулась Лорду и протянула руки, приветствуя его и его зверинец в своем доме.

Комната уже была перепланирована, чтобы дать им больше места для выступления, и свечи заполнили все доступные поверхности: оконные карнизы, столы, стулья, художественные ниши, каминную мантию, все, кроме пола. Камин был зажжен, и пламя бушевало внутри, согревая комнату. Все тут же начали раздеваться без лишних вопросов. Лорд снял с себя одежду и открыл "Le Livre Des Péchés", печально известную "Книгу 1000 грехов".

- Время играть.

* * *

Первые крики принадлежали Уильяму. Лана, как и следовало ожидать, потеряла самообладание и, не говоря ни слова, выбежала из дома. Сью снова прижалась к Лорду, чтобы успокоиться, наблюдая, как Алекс смазывает восемнадцатифутового питона арахисовым маслом и пытается ввести его в прямую кишку Уильяма, которая была растянута до предела.

Алекс боролся с этой тварью, так как она сопротивлялась тому, что ее заталкивают в такое тесное пространство. Чудовищная змея почти раздавила его, прежде чем ему удалось ввести ее голову внутрь. После этого она стала проникать внутрь довольно легко.

Кровь непрерывной струей вытекала из ануса Уильяма, пока тварь прокладывала себе путь в его нижние кишки. Почти пять футов рептилии скользили внутри Уильяма, прежде чем она застряла. Ее панические движения защекотали простату Уильяма, и он резко перестал кричать и начал восторженно ворковать. Он взял свой маленький пенис в руку и начал агрессивно мастурбировать, дергая себя так сильно, что казалось, он может оторвать эту крошечную штучку.

Жак надел на голову Уильяма железный шлем с шипами внутри, и вес этого предмета медленно вгонял шипы в его череп. Кровь лилась по его лицу, придавая ему мучительный и восторженный вид Христа на кресте.

Жак порхал вокруг него, делая снимки, пока питон обхватывал бедного Уильяма остальными частями своего тела и начинал сжиматься. Вся кровь прилила к голове Уильяма, сделав ее пурпурно-синей и заставив еще больше крови хлынуть из ран на его голове. Лорд бросился спасать его, пока его кости не начали ломаться. Он вырвал питона из задницы Уильяма и задушил в нем жизнь. Уильям рухнул на руки Лорда, задыхаясь. Все начали хлопать, потрясенные тем, что Уильям выжил. Теперь настала очередь Сью.

Ее груди покрылись струпьями крови от предыдущей работы скальпеля Лорда, и, связав ее, он снова открыл раны, хлеща ее груди "кошкой" из кожи, связанной узлом, оплетенной и утыканной акульими зубами. Камера Жака непрерывно щелкала, пока Лорд разрывал в клочья конструкцию из скорпиона и ястреба.

Сью кричала и плакала, слезы текли по ее лицу. Лорд сделал паузу, чтобы слизать кровь с ее разорванных и изуродованных грудей, отчего по ее телу пробежала дрожь. Она стала умолять его остановиться. Он глубоко поцеловал ее, заставив замолчать, а затем послал Пиней успокоить ее, приказав ей погрузить голову в ее "киску", пока он продолжал хлестать ее.

Пиней не поняла его приказа и начала лизать мокрое влагалище Сью. Посасывая ее клитор, она почти довела Сью до оргазма.

- Нет! Я не это имел в виду! - Лорд грубо схватил Пиней, поднимая ее с колен.

Ванесса бросилась к ней с колючей проволокой, чтобы связать руки бедной девушки позади нее. Они связали ее колючей проволокой от плеч до икр, оставив невредимой только ее пышную попку. Она ругалась и кричала, когда острые колючки протыкали ее кожу, вытягивая кровь из десятков ран. Завеса красной жидкости стекала по ее телу, покрывая багровым блеском даже ее задницу. Лорд приподнял Пиней и вогнал всю ее голову в щель Сью, широко разорвав ее.

Он использовал кровь, капающую из ее пробитой плоти и разорванных молочных желез Сью, чтобы смазать свою эрекцию, а затем медленно вставил свой член между золотисто-коричневыми ягодицами Пиней, раздвигая эти идеальные шарики своим массивным органом, а затем агрессивно вошел в ее анус, продолжая хлестать грудь Сью. Лорд кончил с ревом и содроганием, наблюдая, как маленькая уличная проститутка задыхается в разорванном и потрепанном отверстии между массивными бедрами Сью. Сью тоже кончила... как раз в тот момент, когда Пиней перестала дышать.

Остальные члены его маленького сборища стояли в шокированной и ужасающей тишине, пока Лорд продолжал трахать Пиней в ее задницу, содрогаясь от последних толчков собственной "маленькой смерти", в то время, как ее тело билось в предсмертных муках. Ее судорожные движения послали еще один оргазм, прорвавшийся через тучное тело Сью. Лорд отстранился от ее трупа за несколько секунд до того, как она извергла свои отходы жизнедеятельности на пол.

Лорд вытащил безжизненную тушу Пиней из влагалища Сью как раз в тот момент, когда огромная женщина упала в слезах. Он наклонился и глубоко поцеловал ее в губы, а затем слизнул слезы с ее лица. Сью улыбалась, даже когда слезы продолжали падать. Ее груди были похожи на сырой гамбургер, а отвратительно растянутое влагалище выглядело так, словно она только что родила сросшихся близнецов.

- Назвался груздём - полезай в кузов, - заявил Лорд, глядя на свои оставшиеся игрушки и вытирая кровь и экскременты со своего члена, не решаясь отступить.

Он еще раз поцеловал Сью, благодарный за ее жертву. Затем он взял в руки "Книгу грехов" и перевернул следующую страницу. Настала очередь Тимоти.

Зная, что вклад Тимоти будет особенно ужасен, он решил заковать оставшихся любовников в цепи, чтобы ни один из них вдруг не одумался. Он знал, что их энтузиазм, вероятно, ослаб, когда он связал Пиней колючей проволокой и засунул ее в щель Сью. Он чувствовал, как они хотели последовать примеру Ланы и с криками бежать по улице, когда приглушенные крики Пиней стали стихать, а ее грудь перестала подниматься и опускаться. Они нашли в себе силы остаться, лишь напомнив себе, что он спас Уильяма, а она, в конце концов, была всего лишь проституткой, которую он купил для их развлечения. Хотя никто из них не нашел ее смерть особенно забавной.

Ванесса принесла Лорду скальпель, который она достала из его темницы. По его приказу она поспешила принести ему иголку с ниткой и две клетки c животными. Затем она позволила связать и себя. Теперь в комнате оставались только Жак и сам Лорд.

Лорд начал резать их, начиная с Тимоти и продвигаясь к каждому из них, вскрывая их плоть и трахая новые отверстия, зашивая в них животных и пришивая половые органы ко рту. Он заживо снял кожу с Тимоти и прорезал отверстие в его животе, чтобы Алекс мог трахать его своим огромным членом, который был почти таким же большим, как у Лорда. Затем Лорд взрезал ножом задницу Тимоти и приказал Алексу трахать и ее, после чего выколол один глаз Тимоти из глазницы и проткнул его мозг кончиком своего члена. Он кончил, покрыв обнаженные мышцы и жир Тимоти своей спермой, пока Жак снимал один рулон пленки за другим.

Перед самой смертью Тимоти улыбнулся Жаку с членом Лорда в глазнице и спросил, снял ли он все это на пленку. Жак улыбнулся, и по его щеке скатилась слеза.

- Да, Тимми. Мы сняли это. Мы все засняли. Ты будешь жить вечно.

Далее Лорд нашел дальнейшее применение и особым талантам Уильяма, и все еще прекрасному трупу Пинай, ампутировав ее легкие и нежные конечности и трахнув ими Уильяма в задницу. Когда его собственная страсть и дикость действий, описанных в книге, возросли, он отрезал и съел одну из грудей Сью, а затем зашил ондатру в ее влагалище. Он ввел одного из маленьких удавов в прямую кишку Алекса и зашил ее, после чего взялся скальпелем за пенис молодого доктора. После того, как он снял кожу и разрезал его на части, он приказал Уильяму сделать доктору минет. Жак снял крупным планом, как Уильям запихивает обе кровоточащие половинки члена Алекса себе в рот.

После того, как Алекс достиг кровавого кричащего оргазма, Лорд разрезал его посередине в виде буквы "Y", используемой судебными следователями, содрал слои кожи, мышц и жира, покрывающие грудную клетку, и пригвоздил его к полу. Затем он вогнал костяные гвозди в его тело по всему корпусу, вырывая страницы из Библии и наклеивая страницу на головку каждого гвоздя. Он израсходовал всю Библию, прежде чем у него закончились места для вбивания гвоздей. Затем он положил распятие в открытую грудную клетку Алекса, прямо рядом с его сердцем, и мочился на него, пока Алекс испускал последний мучительный вздох.

Лорд едва мог следить за тем, где он находится в книге. Страницы перелистывались сами собой, и в него хлынуло вдохновение, превосходящее все, что содержалось на страницах книги.

Он создал симфонию из их плоти. Скручивая и придавая ей плавные формы, словно звуки инструмента или краски на палитре художника, а не кожа, мышцы и кости разумных человеческих существ. Он создавал из их извивающихся, кричащих тел кошмарные произведения живого искусства, вырезая в них шедевры, которые скрывались внутри и ждали, когда их раскроют. Под его скальпелем и кнутом раздался хор мучений, когда крики достигли крещендо.

Жак с трудом удерживал камеру неподвижной, это было гораздо ужаснее, чем он предполагал. Тем не менее, это было прекрасно. Это действительно был шедевр. Однако он должен был остаться неизвестным до тех пор, пока не умрет и не потеряет способность преследовать людей. Сейчас он никак не мог назвать свое имя. Даже на фотографиях было видно, что модели не смогли бы выдержать эти позы.

И температура, и наполненность комнаты внезапно начали расти. Другие гости, не земные, прибывали, чтобы присоединиться к вечеринке. Демоны всех мастей, не те истерзанные мясные куклы, которых Аня таскала за собой в поисках его, а падшие ангелы, ставшие отвратительными за долгие годы инфернального заточения, пришли поиграть. Они расхватывали рабов Господних, как десерт на фуршете. Те, кто еще не был мертв, вскоре стали молить о смерти, поскольку аппетит и воображение были еще более мрачными, чем у Лорда. Длинные фаллосы, во много раз превышающие человеческий, впивались в них, а рабские рты и языки пробовали их на вкус в тех местах, которые они считали недоступными, пока когти и клыки демона не открыли к ним доступ. Лорд и Жак были единственными человеческими существами в комнате, которых не трахали, не пытали и не ели заживо. Лорд приказал Жаку продолжать снимать, что тот и сделал. Что бы ни происходило, их, очевидно, не было в меню.

* * *

Аня услышала крики и поняла, что идет в правильном направлении. Чтобы подобраться так близко, ей пришлось прорубить просеку через половину извращенцев в городе, и ее питомцы теперь сходили с ума от жажды крови. Они неслись впереди нее, хватая невинных пешеходов с улицы, насилуя и калеча их. Она уже не пыталась их контролировать. Она просто надеялась, что к тому времени, как они доберутся до Лорда, они не успеют выдохнуться.

Это была удача, что она заметила девушку в латексном фетиш-снаряжении, которая плакала на автобусной остановке. В тот вечер она видела, как эту женщину водили за нос, следуя за Лордом и его маленькой свитой от одного пикап-заведения к другому. Перед тем, как натравить на нее своих питомцев, Аня заметила, как сильно она похожа на Бетти Пейдж.

Женщина продержалась не более нескольких секунд, пока отвратительные питомцы Ани жестоко трахали и мучили ее, прежде чем она дала им адрес маленькой вечеринки Лорда. Это была еще одна удача для Ани. Продержись она дольше, и она не успела бы ничего сказать Ане, прежде чем злобные звери разорвали бы ее на куски. Аня уже не могла их контролировать. Они совсем обезумели.

Ее питомцы не были милосердны к Лане и не очень уважительно отнеслись к ее трупу. Они оторвали ее голову от плеч, чтобы освободить еще два отверстия, в которые можно было вставить свои налитые члены. Четверо чудовищ вцепились в ее обезглавленную голову и трахали ее череп через шею, рот и пустые глазницы. Члены пронзали ее тело со всех сторон.

Они полностью разорвали ее на части, когда каждый из них достиг оргазма. Ее дымящиеся внутренности были оставлены для украшения уличного знака, а все остальное было разбросано от одного конца квартала до другого. Кроме грудей, которые один из бешеных зверьков оставил себе на закуску.

Аня быстро дошла до дома, который описала Лана, и с радостью увидела лимузин, припаркованный там, где сказала Лана. Водитель сразу же заметил их и быстро уехал по улице, не потрудившись предупредить своих пассажиров.

Когда она начала подниматься по лестнице маленького викторианского дома в цветовой гамме "Улицы Сезам", питомцы Ани вдруг попятились назад, дрожа от страха. Аня тоже почувствовала это. От этого места исходил адский запах. Они опоздали. Она бросилась вверх по лестнице, двигаясь еще быстрее, и ворвалась в дверь как раз вовремя, чтобы увидеть Лорда, ликующего, как бог, которым он всегда себя считал, наблюдающего, как его любовников раздирают на части адские похоти приспешников ада.

Лорд улыбнулся ей с превосходством, которое она успела полюбить и возненавидеть, и подхватил ее на руки. Она распласталась там, внезапно потеряв силы. Он быстрыми движениями сорвал с нее одежду и начал заниматься с ней любовью. В его руке все еще был скальпель, и он присоединился к их прелюдии, добавив обжигающий контраст к его любовным ласкам. Он входил в нее, продолжая резать ее. Аня чувствовала, как любовь изливается из нее жидкими волнами, пока его, пропитанный кровью, орган бьется внутри нее. Он укусил ее несколько раз, его глаза остекленели от вожделения, а лезвие вонзилось еще глубже. Даже после всего, что она испытала в жизни и в загробном мире, ничто не могло сравниться с любовью Лорда. Сладострастная боль и мучительный экстаз, на которые он был способен, не имели себе равных ни на земле, ни в аду. Аня кричала от мучений, каждый ее нерв звенел в сладкой агонии, а внутри нее нарастал мощный душераздирающий оргазм. Они достигли кульминации вместе, землетрясение потрясло комнату. Аня почувствовала себя так, словно снова умерла.

Когда крики, вопли и звуки звериных пыток и убийств окружили их, Аня посмотрела в глаза Лорда и, наконец, призналась ему в источнике своей ярости и ненависти.

- Я люблю тебя, - сказала она со слезами на глазах.

- Я тоже тебя люблю, - ответил Лорд, убирая волосы с ее глаз и целуя ее слезы.

Он улыбнулся, глядя в ее глаза, которые теперь смягчились от любви, затем снял ее со своего члена и бросил в гущу демонов.

- Ты заснял это на пленку?

- Полностью, - ответил Жак.

Когда Аню разорвали на части и изнасиловали изнутри, Лорд и Жак собрали все свои пленки и ушли, прихватив "Книгу 1000 грехов" под мышку Лорда. В гостиной Ванессы поднялось огненное озеро, и все еe обитатели присоединились к инферно за несколько секунд до того, как два художника покинули дом. Пока они шли по затемненной улице, в голове Лорда все еще бурлило вдохновение. Он погладил обложку "Книги грехов" и счастливо улыбнулся. Ему предстояло еще много написать. С помощью этой книги он напишет новую Библию, Библию новой религии с ним, в качестве главного божества.

Он представлял, как его слово распространится по всему миру, как миллионы чувственников и искателей острых ощущений будут стекаться в его храмы в поисках опыта, который выйдет за рамки жизни и придаст смысл их обыденному существованию. И он собирает их всех в своем лоне и дарует им экстаз, который они искали. Он освободит их от нравов, традиций, общественных, моральных и культурных ограничений, которые так долго сковывали развитие человеческого духа, и покажет им, как высасывать из жизни душу. Он представлял себе поклонение Лорду, заменившее христианство в качестве доминирующей мировой религии. Он представлял себе мир, где царит страсть, где похоть канонизирована, а воздержание отвратительно, где его имя поется в гимнах и шепчется в молитвах. К моменту смерти он будет могущественнее Сатаны, больше Бога.

Лорд начал напевать про себя, когда свернул на Хейт-стрит. Затем он начал петь, придумывая слова на ходу, сочиняя первый гимн в честь похоти и желания. B честь Лорда. Слова лились из него, словно он вскрыл артерию и пускал кровь.

- ...И я буду любить тебя в своих снах и при каждом сознательном вздохе/ И я возьму тебя между бедер и прижму к своей груди/ И я выпью твою сперму, чтобы общаться с тобой, мой Лорд/ Отдам свою плоть твоему кнуту и лезвию, чтобы доказать свою любовь к тебе, о Лорд/ И пусть моя кровь стечет к твоим ногам, когда я упаду на колени/ И отдам тебе свое бьющееся сердце, чтобы ты делал с ним все, что пожелаешь...

Жак посмотрела на него.

- Это очень крутые слова. Звучит как евангельская музыка. Что это ты поешь?

- Я только что написал ее. Она называется "Отдай свое сердце Лорду".

- Мне нравится.

- Хорошо. Я научу тебя этим словам. Я научу всех.

Перевод: Дмитрий Самсонов

"Нет вопросов без oтвета"

Моя челюсть отвисла от благоговения, когда я смотрел, как кровь проливается через зияющую рану, которую я каким-то образом разорвал в ткани творения. Тогда я увидел Eго лицо, искаженное агонией. Я сразу узнал Eго, как и предполагал. Я наблюдал, как Oн корчился от неописуемой боли, когда взрывы разрывали Eго насквозь, и чувство глубокого страха окутывало меня, как темный саван. Это было похоже на то, как будто я наблюдал, как Вселенная останавливается и истекает, и в тот момент я верил, что наблюдаю именно это. Его предсмертные муки, я был уверен, означали уничтожение всего, что существовало. Я видел, как Oн умирал, крича и корчась в конвульсиях, встречая свой конец с таким же смертельным ужасом, как и любой другой человек, глядя мне прямо в глаза, зная, что я убил Eго.

По моему разумению, я совершил величайший грех, какой только можно вообразить. По моему разумению, я обрек нас всех. Я знал - я надеялся, что мое наказание будет соперничать с любой пыткой, которую когда-либо мог вообразить человек, что я буду страдать так, как никто никогда раньше. Так и должно было быть.

* * *

Я не хотел его убивать. Это совсем не входило в мои намерения. Наверное, я хотел знать правду. Я знал, что за это придется заплатить. Мы все это знаем, и именно поэтому большинству людей удобно просто следовать убеждениям своей семьи и культуры, а не искать истинных знаний. Знание всегда приходит с болью, в то время, как невежество действительно приносит своего рода блаженство. Кроме того, если у нас есть вера в то, что наши убеждения верны, то это почти похоже на подлинную истину. Но в глубине души мы знаем, что это не одно и то же. И, будучи человеком науки, я должен был знать, а не просто верить.

Вы можете создать консенсус вокруг знаний. Знание обладает предсказательной силой. Это позволяет вам точно предсказывать события, которые логически вытекают из этой истины, например, газ горюч. Если это правда, то из этого обязательно следует, что, если я прикоснусь зажженной спичкой к газу, он загорится. Это здравая теория, и если эта теория верна, то это факт. Мы можем создать эксперименты, которые подтвердят или опровергнут это. Например, на самом деле положить зажженную спичку в газовый кувшин и наблюдать за последующим пожаром. Вера не обладает такими возможностями. Никакой предсказательной способности. Поскольку онa не основанa на каких-либо подлинных фактах, вы не можете провести эксперимент, чтобы подтвердить или опровергнуть еe. Как бы можно было провести эксперимент, чтобы подтвердить или опровергнуть утверждение о том, что Бог любит нас?

"Если Бог любит нас, то Он не позволит невинным людям страдать". Тем не менее, невинные люди ежедневно страдают миллионами, и это ни на йоту не влияет на веру. "Если Бог любит нас, то Он не позволит злу победить добро". Тем не менее, каждый день благочестивые становятся жертвами нечестивых, a верующие объясняют это. Поскольку утверждение "Бог любит нас" не основано на эмпирических доказательствах, оно не может быть опровергнуто ими. Поэтому мы не можем прийти к консенсусу, следовательно, существует множество различных верований.

Но что, если бы я мог провести эксперимент, чтобы доказать это? Ни перед всем миром. Только для меня. Что, если бы я мог доказать, что Бог любил или не любил меня? Я сказал "я"? Я имел в виду нас. Я имел в виду весь мир.

Конечно, я сказал именно то, что имел в виду. Мне было все равно, любит ли Бог этот мир. Я хотел знать, любит ли Он меня. Я хотел знать, почему Он позволил, чтобы мои родители были убиты тем грабителем, когда мне было восемь лет, оставив меня на воспитание государству в одной приемной семье за другой. Я хотел знать, почему Он позволил этому морщинистому старому семидесятилетнему старику, от которого разило "Бен-Геем"[41] и джином, бить меня тростью и запирать в подвале со своими собаками каждую ночь. Почему государству потребовалось так много времени, чтобы наконец это обнаружить. И почему, когда они это сделали, они просто отправили меня в еще один приемный дом, на этот раз в дом милой, любящей, полной женщины, которую ранее обвинили в сексуальном насилии над двумя приемными детьми, уже находящимися под ее опекой. Почему я до сих пор не могу выкинуть из головы ее тошнотворный запах духов и кондитерских изделий, а также мягкое ощущение ее плоти. Я хотел знать, почему я никогда не был женат и не имел детей. Я хотел знать, наплевал ли ОН на меня?

Я звучу сердито, не так ли? Это почти заставляет меня говорить так, как будто я сделал это нарочно. Но я уверяю вас, что то, что произошло, было несчастным случаем. Не то, чтобы вы мне поверитe. На самом деле, я почти уверен, что вы не поверите ничему из этого.

Хотя это нормально. Я знаю, что произошло. И я знаю, почему это произошло. В этом не было никакой мести или враждебности. Это был просто простой просчет. Даже гении делают просчеты, знаете ли.

Во всяком случае, именно так мне пришла в голову идея использовать Ионный Двигатель. Мне нужно было сделать что-то большее, чем все, что кто-либо когда-либо делал раньше. Что-то, что решило бы вопрос о Божьей любви раз и навсегда. Если бы Он любил Свое творение, позволил бы Он одному человеку уничтожить его?

Ионный Двигатель работает по принципу квантового ускорения. Электроны движутся со скоростью, во много раз превышающей скорость света, пробивая дыры в ткани времени и пространства. Я знал, что смогу построить такую штуку. Правительство поручило мне сделать именно это в надежде создать двигатель, достаточно мощный, чтобы доставить космический корабль в другую галактику. Проблема заключалась в сдерживании. При такой скорости один электрон приобрел бы такую массу, что ударил бы с силой ядерной бомбы. И эта штука выстрелила бы миллионами электронов! Запуск его уничтожил бы все, что его окружало, на многие мили вокруг. Конечно, мы могли бы использовать стандартные двигатели, чтобы поднять его на орбиту, а затем запустить ускоритель, как только он окажется на безопасном расстоянии в космосе, но весь корабль, движущийся с такой скоростью, будет поражен частицами пыли, которые также будут иметь последствия ядерных взрывов. Какая защита могла бы противостоять этому? Поэтому проект был свернут. Но у меня все еще есть все мои записи и все знания. У меня даже есть доступ ко всему оборудованию, любезно предоставленному дядей Сэмом и "Lockheild Aeronautic Industries". Я мог бы это сделать. Я бы сделал это.

Но разве Бог позволил бы мне? Неужели Он позволит мне уничтожить мир?

Если бы Он нас любил, то, думаю, не стал бы. Я должен был это выяснить. Это и мое самое большое достоинство, и моя самая большая слабость. Как только мне в голову приходит вопрос, я не могу успокоиться, пока не получу на него ответ. Это то, что привело меня в первую очередь в квантовую физику, а оттуда в квантовую механику. Это то, что привело меня к Нобелевской премии, как первого человека, открывшего бозон Хиггса, частицу, которая создает поле, через которое должны проходить все другие субатомные частицы, кварки, глюоны, фотоны и электроны, и объясняет на субатомном уровне, почему материя имеет массу. Они назвали это "Частицей Бога", потому что выяснение того, как это работает, дало бы нам ответ на вопрос о том, как образовалась сама Вселенная. Это была всего лишь теория, пока я не изолировал ее в реакторе деления прямо здесь, в моей лаборатории в Локхайлде. Доказывание теорий - это то, чем я занимаюсь. Это то, для чего был создан мой разум. Вот почему я не могу оставить этот вопрос без ответа.

Любит ли меня Бог?

Они, то есть христиане, говорят, что не следует искушать Господа. Я всегда был готов рискнуть адом ради знаний. Я думаю, так и должно быть. Я даже не был уверен, что это был христианский Бог, которого я искал. Я довольно сильно в этом сомневался. Я был почти уверен, что наша концепция божественности была испорчена нашими собственными страхами и желаниями, а также нашим тщеславием. Идея о том, что мы созданы по образу и подобию Божьему, почти определенно была еще одним человеческим эгоцентризмом. Но, кем бы ни был Бог, я хотел найти Его, чтобы изолировать Его любовь так же, как я изолировал "Частицу Бога".

Принцип работы генератора ионов прост. Он работает как модифицированный ускоритель частиц, использующий электромагнитное поле с переменным током для перемещения отрицательно заряженных электронов на протоны с противоположным зарядом. Это создает эффект снежного кома, поскольку столкновение двух противоположно заряженных частиц вызывает взрыв, который превращает эти протоны в другие электроны, которые ударяются о другие протоны, и с каждым последующим ударом скорость нарастает, пока вы не заставите этих детей двигаться быстрее, чем они двигались в момент создания. Ну, это просто, если вы отмеченный наградами физик, как я.

Проблема в том, что никто не знает, насколько большим станет этот снежный ком и остановится ли он когда-нибудь. Это может быть ответом на вечную энергию или концом всего творения, возможно, концом всей Вселенной. Я знал, что это было и то, и другое. И вот почему я знал, что справедливый и любящий Бог никогда не позволит мне сотворить такое.

В то утро я проснулся весь в поту и дрожал, несмотря на влажную погоду снаружи. Затихающее эхо кошмара все еще окутывало меня, когда я боролся со сном, как будто плыл на вершину огромной лужи грязи. Я был благодарен, что не мог вспомнить этот сон, но подозревал, что скоро он повторится, если я все еще буду жив. Зная, что я собирался сделать, я был удивлен, что пережил эту ночь. Я почти ожидал, что меня убьют во сне, как моих родителей, или перенесу инсульт или сердечный приступ, все, что помешало бы мне сесть в машину и поехать в лабораторию Локхилда. Но солнце улыбалось сквозь сломанные планки в моих деревянных жалюзи, как и каждое утро. Щурясь от солнечных лучей, я встал с кровати и потащился в душ.

Даже когда я мылся, я все время ожидал, что поскользнусь в ванне и разобью голову о кафельный пол. Я почти видел себя лежащим там с ярко-красной артериальной кровью, струящейся из глубокой раны в черепе, смотрящим вверх, на свет, и моя душа устремлена ввысь. Именно этого я и хотел. К моему разочарованию, я без происшествий принял душ.

Мои ноги дрожали, когда я шел к своей машине. Я смотрел на аккуратные ряды одинаковых оштукатуренных домов, с одинаковыми черепицами из красной глины на крышах, и одинаковыми пейзажами пустынных скал, благоприятствующими засухе, задаваясь вопросом, останется ли что-нибудь из этого здесь после сегодняшнего дня. Я смотрел на газетчика, едущего по улице на горном велосипеде в медленном неторопливом движении, с комично большой сумкой газет, перекинутой через руку. Я видел, как мой сосед, мистер Грин, выходите навстречу ему одетый лишь в халат, синие вельветовые тапочки, его жалкого маленького йоркширского терьера Скиппи, который поскуливал за ним по пятам. Я помахал им обоим. Я наблюдал, как на кухнях вверх и вниз по кварталу зажигался свет, когда один за другим мои соседи поднимались, чтобы поприветствовать день, и я задавался вопросом, будет ли кто-нибудь из них все еще здесь.

Поездка на работу прошла без приключений, как и прогулка от подземной парковки до лифта и от лифта до моей лаборатории. Но у меня еще было достаточно времени, чтобы остановить меня.

Я настроил мощные электромагниты в машине, которая выглядела как гигантская центрифуга, с прикрепленной к ней орудийной башней. Некоторые магниты были почти такими же большими, как я; и я полностью ожидал, что один из них опрокинется и раздавит меня, поэтому я попросил двух своих молодых лаборантов помочь мне поднять их на место. У них, конечно, были вопросы, но они привыкли, что я их игнорирую, и не удивились, когда я их отослал. Я передал энергию из реактора деления, который я использовал, чтобы найти бозон Хиггса, чтобы дать энергию магнитам. Это были бы самые мощные электромагниты на свете. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на то, что я построил, осмеливаясь включить его.

Я поискал в уме одно воспоминание, которое повлияло бы на мое решение, и только тогда я вспомнил хорошие времена, до смерти моих родителей. Я вспомнил праздничные торты, обеды на День Благодарения, рождественские елки и пасхальные корзины. Я вспомнил, как мы с папой бросали фрисби в парке. Как я сидел на кухне, слизывая ложкой тестo для торта, пока мама смеялась и вытирала излишки с моих щек. Я вспомнил, как меня уложили спать ночью с рассказом о докторе Сьюзе на ночь и поцелуем в лоб. Я вспомнил объятия. Затем, неизбежно, я вспомнил выстрелы и крики. Я вспомнил запах серы и крови, и безумно ухмыляющееся лицо наркомана, когда он пробежал мимо двери моей спальни и улыбнулся мне с руками, полными пропитанных кровью денег и драгоценностей. Он выглядел счастливым, почти гордым.

Я попытался вытряхнуть воспоминания из головы. Я попытался заменить их другими, более счастливыми, недавними воспоминаниями, например, произнести прощальную речь в средней школе и в колледже. Потом я вспомнил, как потом возвращался домой, в пустую квартиру, и плакал, пока не заснул. Я думал о том, как стоял на сцене в Женеве, получая Нобелевскую премию по науке, и как я гордился этим, пока не посмотрел на публику и не вспомнил, что там не было близких людей, которые разделили бы мою радость. Даже мои коллеги не были моими друзьями, едва ли больше, чем знакомыми, а некоторые были почти незнакомыми людьми. Я так и не научился выстраивать отношения.

Я потянулся к клавиатуре и начал набирать формулу, которая должна была запустить ускоритель электронов ионного двигателя и запустить бесконечный взрыв, который мог бы воссоздать Большой взрыв и уничтожить всю материю во Вселенной. Я задавался вопросом, произойдет ли через триллионы лет взрыв вспять, как предсказывал Эйнштейн, и снова схлопнется внутрь. Я задавался вопросом, будет ли когда-нибудь во вселенной снова жизнь.

На одном из столов лежала Библия. Я отправился на ее поиски, опрокидывая стулья и разбрасывая повсюду бумаги в спешке, чтобы найти ее. Я не мог найти ее, но я нашел копию Корана. Мне стало интересно, чей он был. В сегодняшнем социально-политическом климате наличие исламского текста и допуска к секретности заставило бы многих людей очень нервничать. Неудивительно, что тот, кому он принадлежал, пытался его спрятать. Я еще немного поискал Библию, прежде чем довольствоваться Кораном. Я крепко прижал его к груди и помолился.

Боже, если Tы слышишь меня сейчас, значит, Tы знаешь, что я собираюсь сделать и почему. Ты знаешь, что произойдет, если я пройду через это. Все, что Ты создал, исчезнет. Если Ты вообще ценишь нас, Ты не позволишь мне сделать это.

И с этими словами я нажал на включатель. Вернее, я нажал "ввод".

Я направил ствол ускорителя вверх в качестве последней меры предосторожности на случай, если магнитное поле не сработает и электроны вылетят из вакуумной трубки. Сразу же я услышал взрывы, прогремевшие в трубе. Сначала я мог сосчитать каждый по отдельности. Затем они происходили так быстро, что, казалось, не было перерыва между одним и следующим, только один бесконечный рев. Затем трубка взорвалась. Я напрягся, как будто можно было защититься от силы сверхновой. Я увидел, как белый раскаленный свет вырвался из ускорителя, и был уверен, что наступил конец света. Затем появилась дыра.

Стекло толщиной в шесть дюймов[42], закрывавшее камеру, где находился ионный двигатель, даже не треснуло. На самом деле, не было никакого ущерба вообще ничему, кроме той зияющей дыры в потолке, которая, казалось, разорвала небо, но сделала больше, чем это. Он разорвал реальность так, как вы разорвали бы фотографию Полароид. Надо мной было солнце, облака и слабый призрак луны, но между ними был зияющий портал, размером с торговый центр, и внутри этого портала я мог видеть ЕГО... И Он был ранен, смертельно ранен - моей машиной.

Его кровь была чернотой космоса, усеянного звездным светом, а Eго глаза были похожи на тускнеющие солнца, когда я смотрел. Его плоть была ночью и днем, океаном и небом, и, казалось, Его лицо было человеческим. Или, по крайней мере, так я это воспринял. Но больше всего меня поразил этот ужасный приступ боли и этот удивленный взгляд. То же самое выражение я видел на лице своих матери и отца, когда пули пробили их тела, когда этот чертов ублюдок выпустил в них пули из украденной девятимиллиметровой "Берретты". Он был удивлен, что Я причинил Ему боль. В конце концов, Oн не был всеведущим.

Тогда Eго глаза стали человеческими. Огонь в них погас, и они стали зелеными, как земля, с ореолом коричневого цвета, вращающимся вокруг зрачка, как вулкан среди островка зеленой флоры. Их наполнили слезы, и я знал, что они были вызваны не Eго собственной физической болью. Он оплакивал потерю творения, которое Oн никогда больше не увидит. Он оплакивал меня.

Я поддерживал зрительный контакт, когда галактики, которые еще не родились, выплеснулись из Eго ран преждевременными родами, которые, без сомнения, обрекли бы их всех на гибель. Я чувствовал, как моя душа уменьшается, холодеет, когда я глубоко вглядывался в эти огромные сферы, которые были свидетелями всего, что я пытался понять в течение своей карьеры. Он начал рассеиваться по мере того, как Eго сущность выливалась в пустоту и становилась новыми вселенными.

Возможно, именно так это и делается? Как это всегда делалось? Может быть, я должен был убить Eго, чтобы появилась следующая Bселенная? Может быть, смерть Бога породила нашу Bселенную?

Эта теория не принесла мне утешения. Я не мог этого доказать и не мог в это поверить.

Несмотря на свою вину и стыд, я не мог отвести взгляда от этого скорбного взгляда. Он выглядел таким одиноким. Таким беспомощным. Я чувствовал, что Он нуждался во мне там, чтобы посмотреть, как Он умирает. Как, возможно, Он сделал себя видимым для меня только для того, чтобы я мог видеть Его боль. Мне хотелось дотянуться до Него и обнять, утешить в Его последние минуты. Но это было невозможно. Он был таким огромным. Я даже не был уверен, как мне удалось понять Его размеры или даже увидеть все это через тот единственный портал, который не должен был быть достаточно большим, чтобы вместить Его бесконечный образ. Поэтому я просто со слезами на глазах смотрел, как Он умер, и портал снова закрылся.

Я вышел из лаборатории с еще более шаткими ногами, чем когда вошел. Мои глаза не закрывались и не моргали. Образ Его смерти был запечатлен на них или, скорее, через них на моем духе. Я потянулся к дверце машины и упал на колени. Мой желудок скрутило. Моя печаль клубилась там непереваренной пищей, пока не закипела снова, и я отрыгнул несколько кусочков, которые мне удалось проглотить за последние день или два.

Я ожидал, что земля вздыбится, что огонь прольется с небес дождем, что океаны затопят все творение, возможно, Ангел Смерти с его пылающим мечом мести. Но вместо этого начальник службы безопасности, Барни, просто помахал мне рукой и сказал, чтобы я был осторожен при выезде со стоянки.

В последующие дни я внимательно следил за новостями. Все еще бушевали те же войны. Те же самые преступники все еще были оправданы, и те же самые невинные подвергались преследованиям. Те же распродажи и продажи два товара по цене одного, а также продажи только в эти выходные - по-прежнему показывали свои рекламные ролики каждые восемь минут между ними. Те же церковные, политические скандалы, скандалы со знаменитостями, концерты поп-звезд и премьеры фильмов, статистика и цифры по футболу, баскетболу, бейсболу и хоккею по-прежнему доминировали в газетах. Я начал ходить в церкви, мечети, храмы и синагоги в поисках какой-то осведомленности, каких-то признаков того, что кто-то заметил. Проповеди не изменились, равно как и ответы или их отсутствие. Телевизионные евангелисты все еще утверждали, что слышали его голос. Бог был мертв, но ничего не изменилось. Бог отдал Своего единородного сына, и это навсегда изменило мир. Он бросается перед ускорителем электронов, чтобы предотвратить разрушение всего сущего, а Суперкубок попадает в заголовки газет.

По крайней мере, я ответил на свой вопрос, как и на многие другие. Человек был так далек от божественного. Наши иллюзии и наша вера мешали нам когда-либо познать истинного Бога, когда в конце концов наука позволила бы нам открыть Eго. Вместо этого мы заполнили пробелы в наших знаниях верой, фантазией, ложью! Итак, я поторопился и вынудил провести встречу. Теперь смерть Cоздателя в моем сознании.

Я посмотрел на свои руки, ожидая увидеть кровь. Не липкий красный ихор, который истекает кровью людей и животных, а холодную черную кровь, наполненную солнцем и звездами, которая вытекает из ран богов.

Если Бог мертв, то, что происходит, когда мы умираем?

Вопрос непрошено ворвался в мою голову, и я сразу понял, что это будет моей кончиной. Это был логичный вопрос, единственный, на который мне еще предстояло ответить, и он беспокоил меня, пока, наконец, я не придумал идеальный эксперимент. Я купил пистолет за двести долларов в Супер-Ломбарде. Завтра я иду к Нему.

* * *

- ...Ты должен прийти к нему и попросить прощения. Бог всемилостив, но если ты не попросишь у него прощения во имя Иисуса Христа, нашего Cпасителя, тогда ты умрешь с этими грехами на душе и сгоришь в аду. Tы должeн креститься во святое имя eго и принять Иисуса Христа, как своего Господа и Cпасителя...

Я рассмеялся. Я не мог это контролировать. Безжалостное лицемерие тех, кто "получил призвание", никогда не переставало меня удивлять. Это должны были быть похороны Творения Господа, a вся эта проповедь - его хвалебная речь, но вместо этого, это была всего лишь еще одна возможность напугать богобоязненных людей, чтобы они заполнили тарелки для сбора пожертвований. Я смеялся до тех пор, пока слезы не покатились у меня из глаз.

Молодой проповедник прикрыл глаза от света и посмотрел на свою паству, когда смех стал громче, эхом отдаваясь в задней части собора, где я сидел.

- Что-то смешное, сын мой? - спросил он с преувеличенным раздражением в своем напыщенном голосе.

Я оглядел огромный собор, поражаясь тому, сколько времени и денег, должно быть, ушло на строительство такого монолитного храма. Все мастера и ремесленники, которые вырезали богато украшенные статуи, помещали каждый камень по одному, чтобы построить огромные тридцатифутовые стены, расписывали витражи, изготавливали из золота и серебра распятия, и за все это заплатили десятки верующих в надежде, что это приблизит их к небесам. И все же ничто из этого не имело никакого отношения к Богу. В то мгновение, когда я наблюдал, как он страдает и умирает, я знал о Боге больше, чем любой из бесконечного потока шарлатанов, стоявших на этой кафедре. Они даже не знали, что он мертв.

- Я не твой гребаный сын, падре.

Он побледнел, а затем его лицо побагровело от гнева. Вся паства ахнула.

Несколько мужчин встали и сердито закричали на меня. Они начали двигаться ко мне, рыча и размахивая кулаками. Я думаю, они собирались показать мне немного христианской любви. Я улыбнулся и показал им свою девятимиллиметровую технику, и поднялся со скамьи. Это заставило их замолчать. Я повернулся к пастору, который снова побледнел, когда увидел автоматический пистолет.

- У кого, черт возьми, я должен просить прощения, падре?

- Предполагается, что ты должeн просить прощения у Господа. А теперь, пожалуйста, убери это оружие из Божьего домa.

Теперь в голосе пастора слышалась дрожь. Его глаза нервно метались по церкви в поисках помощи, когда я подошел к нему.

- Ты что, ни хрена не знаешь, падре? Дом Господень пуст.

- Божий дом всегда полон. Исполнен святого духа.

- Бог мертв, падре. Я убил его. Пристрелил его, как собаку на улице. Я, наверное, величайший убийца в мире, но никто даже не знает, кто я такой, потому что никто не знает, что он мертв. И никто не знает, что Бог мертв, потому что никто никогда не знал Бога. Все это... - я широко развел руками, указывая на богато украшенные каменные статуи Моисея и Марии, витражные изображения рождения Христа, Тайной вечери, Моисея, разделяющего Красное море, распятия. Я все еще держал пистолет в руке, так что половина комнаты пригнулась, когда я указал на них, - ...это чушь собачья! Ты полон дерьма!

Я был на полпути к алтарю, и молодой пастор, который, вероятно, трахал половину одиноких женщин в своем приходе и четверть замужних, все больше и больше походил на животного в клетке. Каждый хочет попасть на небеса, но никто не хочет умирать. Даже проповедник. Одно это должно было быть признаком для любого разумного человека, что вся эта история с религией была мошенничеством.

- Я хочу, чтобы ты сказал мне, падре, как я должен просить Бога о прощении, когда он умер? Кто простит меня за то, что я сделал? Я имею в виду, что Бог уже был на небесах, так что он не попадет на небеса, когда умрет. Так KTO же теперь прощает?

- Я... я не понимаю, о чем ты говоришь. А теперь, пожалуйста, покинь эту церковь. Tы пугаешь всех этих добрых людей.

По лицу пастора струился пот, а его густо зачесанные, смазанные гелем и спреем, идеально уложенные волосы начали завиваться.

Я оглядел комнату, и никто не сдвинулся со своих стульев. Они все сидели, прикованные к передней части комнаты, как будто смотрели мыльную оперу по телевизору. Их лица были одновременно грустными и испуганными, но все они выглядели любопытными, как любопытные, пытающиеся определить жертв, когда они проезжали мимо автомобильной аварии.

- Tы единственный, кто кажется мне напуганным, падре. Твоя паства просто выглядит немного нервной, может быть, даже взволнованной. Это, вероятно, самое запоминающееся время, которое кто-либо из них когда-либо проводил в церкви. А теперь, пожалуйста, ответь на мой вопрос. KTO простит человека, который убил Бога?

- Ты не можешь убить Бога! Это богохульство!

Я подошел к кафедре и сунул пистолет прямо в хорошенькое молоденькое личико пастора.

- Против кого, черт возьми, я богохульствую? Бог мертв! Ты что, не слушал? Я убил его! И никто из вас даже не заметил этого! Tы все еще стоишь, проповедуешь свою ложь, утверждая, что у тебя есть прямая связь с Богом, и все же ты даже не замечаешь, что он ушел? Tы говорил, что разговаривал с ним? Tы говорил, что знаешь Бога? Что у тебя личные отношения с Богом?

- Да, у меня личные отношения с Богом. Я каждый день разговариваю с Богом.

- Ну, а какой у Бога любимый цвет? Какая его любимая музыка? Какой у него любимый фильм?

- Я... я не знаю? Какое это имеет отношение к делу?

Я был так зол сейчас, что рычал.

- Потому что я могу ответить на эти вопросы обо всех людях, которых я знаю. Я знаю эти вещи обо всех людях, с которыми у меня личные отношения. И все же ты каждый день говоришь с Богом и даже не знаешь, нравится ли ему Джеймс Браун или Green Day? Когда ты в последний раз с ним разговаривал?

- Сегодня утром! Я разговаривал с ним сегодня утром, у своей постели!

Я посмотрел в его глаза, и вера была ясна как день. Этот человек не лгал, по какой бы то ни было причине, он думал, что говорит правду. Я чуть не опустил пистолет. Я чуть не вышел из церкви. Но потом я увидел это. Я видел, что он сомневается.

- Осторожнее, падре. Я знаю, что ты не мог говорить с Богом этим утром, потому что я не спал больше недели. С того самого дня, как я пробил все Высшее Существо ускорителем электронов. Я говорю тебе, что я убил его. Я наблюдал, как он умирал прямо там, в моей лаборатории. Поэтому я знаю, что ты не разговаривал с ним вчера или сегодня утром, и поэтому я почти уверен, что ты никогда с ним не разговаривал. Я почти уверен, что ты ни хрена не знаешь о Боге. Но у меня есть к тебе еще один вопрос.

- Что за вопрос, безумец? - глаза молодого пастора вызывающе сверкнули, когда он наконец собрался с духом.

- Будь осторожнее. Я не в настроении, чтобы мне бросали вызов. Все, что я хочу знать - что произойдет сейчас?

- Придут копы, и ты отправишься в тюрьму, а затем в больницу, где тебе могут оказать некоторую помощь.

- Нет! Я имею в виду, что произойдет со всеми нами? Я имею в виду, как это работает? Это похоже на бандитизм? Я имею в виду, стану ли я Богом теперь, когда убил его?

Из ниоткуда донесся вой сирен. Внезапно они со всех сторон окружили церковь. Красные, синие и белые огни вспыхивали сквозь витражное стекло, создавая калейдоскоп цветов вокруг собора. Парадные двери открылись, и, похоже, половина полицейских ввалилась в переполненную церковь.

- Брось оружие! Брось его! Брось его, сейчас же!

Около двух десятков пистолетов теперь были направлены в мою сторону. Я улыбнулся им.

- Еще один вопрос, падре. Это беспокоило меня всю неделю, и я просто не могу найти ответ. Я ненавижу вопросы без ответов. Вот, как все это дерьмо началось в первую очередь. Я все пытаюсь оставить это в покое, но это просто не в моих силах. Я должен знать...

Я снова посмотрел на все оружие, направленное на меня. Копы все еще кричали на меня, но я их не слышал. Один офицер шел ко мне, повернув ко мне ладони, и говорил спокойными успокаивающими словами, которые показались мне колкими. Это было как во сне.

- Если Бог мертв, то, что произойдет, когда мы умрем?

Пастор улыбнулся мне. Выражение лица было настолько далеким от святого, насколько это вообще возможно.

- Почему бы тебе не выяснить это?

- Ты - чертов шарлатан! - я нажал на курок, и они тоже.

Перевод: Грициан Андреев

Бесплатные переводы в нашей библиотеке:

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

или на сайте:

"Экстремальное Чтиво"

http://extremereading.ru

Content

Уайт Рэт Джеймс Книга 1000 Грехов

Рэт Джеймс Уайт "Книга 1000 Грехов"

"Тот, кто увеличивает знание"

"Не кричи"

"День Bоскресения"

"Легенда о Сизифе"

"Диалог священника и умирающего"

"Чем скорее они поймут"

"Мюнхаузен по доверенности"

"Домосед"

"Больша личинок"

"Пробуждение"

"Друг в беде"

"Только моя"

"Полет"

"Книга 1000 грехов"

"Нет вопросов без oтвета"