Леонид Жариков

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Рассказ

Леонид Михайлович Жариков

(1911–1985)

От редакции

Дорогие ребята!

«Последняя ночь» — это рассказ о событиях гражданской войны в Донбассе. В нём писатель Леонид Михайлович Жариков, сам уроженец шахтёрского края, рассказывает о подвиге двух мальчиков, об их храбрости, беспредельной преданности и любви к Родине и Советской Армии, о том, как они помогали отцам и братьям в борьбе с белогвардейцами.

Прочитайте, ребята, эту книгу и напишите нам, понравились ли вам её герои. Свои отзывы присылайте по адресу: 125047, Москва, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

В плену

И взойдёт над кровавой зарёю

Солнце правды, свободы, любви,

Хоть купили мы страшной ценою —

Кровью нашею — счастье земли.[1]

Власть в городе менялась по нескольку раз в день. О том, кто занял город, узнавали по флагам на доме лавочника Мурата.

Утром, прежде чем выйти на улицу, мы выглядывали в окна. Если над крыльцом своей лавки Мурат вывесил красный флаг — в городе наши. Тогда все высыпали за ворота. Если чёрный — махновцы. Если болтался жёлто-голубой лоскут — значит, город занял атаман Петлюра; и тогда люди в страхе прятались кто куда.

Но вот прошла неделя, как наша Красная Армия отступила, а над лавкой Мурата всё висел ненавистный белогвардейский флаг: бело-красно-синяя тряпка. Мы с Васькой жалели, что не ушли вместе с Красной Армией. Ведь там, за Пастуховским рудником, наши, там комиссар дядя Митяй, командир Сиротка и отец Абдулки — дядя Хусейн.

Красная Армия несколько раз наступала на город, подходила к самой окраине. Но генерал Деникин прислал какую-то «Дикую дивизию» Шкурб и другие белые войска, и наши не смогли взять город. Бои шли на подступах. Днём и ночью гремели орудия.

Проснувшись утром, я выглядывал в окошко в надежде, что белогвардейцев прогнали, но трёхцветный лоскут по-прежнему висел над кирпичными ступеньками лавки Мурата, напоминая о том, что мы в плену у белых.

И когда с Пастуховского рудника, где находились наши, начинался орудийный обстрел города и прямо на улицах рвались снаряды, я радовался: ведь это были наши снаряды, красноармейские!

Семь дней тянулись, как семь лет. На восьмой день я созвал друзей на чердаке моего пустого дома.

Собралось нас четверо: рыжий Плюха, Абдулка, гречонок Уча и я. Многие ребята умерли от тифа или с голоду. Алёшу Пупка убил белогвардейский офицер за то, что тот распевал запрещённую песенку:

Ой, бог, ты оглох

И залез на небо!

А рабочим выдают

По осьмушке хлеба..

На пустом чердаке, за трубой, ещё лежала примятая солома, на которой спал комиссар дядя Митяй, когда скрывался от белых.

Мы подобрались к слуховому окну. Возле завода горел склад снарядов. Огромные белые клубы дыма, круглые, как бутоны, плавно взлетали к небу. Высоко над терриконом бутон развёртывался и от пламени казался похожим на красную розу, лепестки которой медленно осыпались на землю. Немного спустя донёсся грохот взрыва.

— Во бахает! — сказал Илюха и лизнул у себя под носом.

В эту минуту над крышей завыл снаряд и ухнул где-то неподалёку от нас. Мы так и присели.

— Ого! Дядя Митяй гостинцы белякам прислал, — сказал Уча.

Ребята рассмеялись, и, когда в стороне тонко пропел другой снаряд, Илюха вылупил глаза и крикнул:

— Фунт колбасы белякам на обед!

— Борща кастрюлю! — не своим голосом завопил Абдулка, провожая третий снаряд.

— Огурцов с баклажанами на завтрак!

— Ды-ню-ю! — кричали мы, перебивая друг друга и стуча деревянными босоножками по чердачному настилу.

Вдруг к нам донёсся крик перепуганной курицы. Илюха выглянул в слуховое окно и порывисто схватил меня за рукав:

— Шкуровцы!

Мы осторожно, чтобы не выдать себя, прильнули к щёлке.

По улице скакали на конях три шкуровца, а впереди, отчаянно хлопая крыльями, бежала рыжая курица. Один из белогвардейцев бросил чем-то в неё, но промахнулся, другой выстрелил из нагана: курица перевернулась, подрыгала жёлтыми лапами и затихла. Третий наклонился с седла, насадил курицу на острый конец сабли и положил добычу в сумку, пристёгнутую к седлу.

— Споём? — прошептал Уча, бесстрашно сверкая глазами.

— Споём!

Абдулка присел, чтобы его не было видно в слуховое окно, и громко запел:

Ой, дождь идёт,

На дороге склизко!

Мы дружно подхватили:

Утекай, буржуй Деникин,

Уже Ленин близко!

Где-то неподалёку, должно быть в соседнем дворе, разорвался снаряд. Черепица на крыше загремела. Заткнув уши, мы продолжали петь:

Винтовочка тук, тук, тук.

А красные тут как тут.

Пулемёты тра-та-та,

А белые ла-та-та!

Когда шкуровцы скрылись в переулке, мы высунулись в окошко, оглядывая окрестности.

Всюду виднелись крыши землянок, поросшие полынью и лебедой.

На улице было пустынно, как на погосте. В окнах торчали подушки — защита от пуль. Жители прятались в погребах. В первые дни туда выносили только соломенные тюфяки, потом стаскивали кровати, столы, и скоро на голубоватых от плесени стенах вешали на гвоздиках полотенце и рукомойник. Погреб становился жилой комнатой.

Скучно. Все взрослые ушли в Красную Армию. У нас на улице осталось только пятеро мужчин: я, Васька, его безногий отец — Анисим Иванович, Уча и Абдулка. Илюху я не хотел считать мужчиной: он был трус и по целым дням не вылезал из погреба. Отца Учи — старого усатого грека — я тоже не считал мужчиной за то, что он чистил белогвардейцам сапоги.

Главным из всех мужчин был, конечно, Анисим Иванович. Вместе с Васькой он строгал деревянные босоножки на ремешках, а по ночам тайно чинил старую обувь, собранную где попало. Готовые пары Васька выносил в сарай и зачем-то засыпал углем.

Позже он объяснил мне:

— Дядя Митяй придёт скоро, а обужи у красноармейцев нету, вот мы и починяем, про запас.

Я глядел из слухового окна и видел крышу Васькиной землянки, теперь, после гибели родителей, я жил там, и мне вспомнилось, как однажды за эту «тайную» обувь чуть не убили Анисима Ивановича…

К нам пришли четверо. Все они были в чёрных волосатых бурках. Главный, у которого спереди во рту не было двух зубов, оказался, как я потом узнал, комендантом города, есаулом Колькой фон Граффом. Это он два года назад сжёг в коксовой печи моего отца, а потом расстрелял мамку…

Деникинцы были пьяны. Фон Графф, входя, стукнулся головой о притолоку. Разозлившись, он указал на Анисима Ивановича револьвером и спросил:

— Ты сапожник?

— Сапожничаю, — ответил Анисим Иванович.

— Обувь есть?

— Какая обувь?

— Чего дурачком прикидываешься? Сапоги, ботинки починенные есть?

— У сына есть, а мне зачем они? — ответил Анисим Иванович.

Слышно было, как по двору ходили, звякая шпорами, скрипела дверь погреба, чем-то гремели в сарае: шёл обыск.

— Одевайся, — приказал фон Графф.

Васькина мать, тётя Матрёна, бросилась к офицеру:

— Ваше благородие, за что? Ведь он калека.

— Не вой, цел будет твой калека.

Анисим Иванович сполз с кровати, надел шапку и хотел уже взобраться на свою низенькую, на маленьких колёсиках тележку, как фон Графф остановил его:

— У тебя, оказывается, катушек нету. Так бы и сказал.

Фон Графф хотел уже уйти, но в это время со двора явился бородатый деникинец. В руках он держал целую охапку починенных сапог, ботинок и опорков.

— Ваше благородие, в сарае нашли, — отрапортовал он.

Фон Графф прищурился, остановился перед Анисимом Ивановичем, играя плетью.

— Тэк-с… — сказал он спокойно. — Врёшь, значит? — И вдруг стеганул Анисима Ивановича плетью по глазам. Ещё раз и ещё.

Васька стоял невдалеке и угрюмо следил за офицером, но, когда свистнула плеть, метнулся к нему.

— Калеку не трогай! — сказал он, упрямо опустив голову.

— А тебе чего, шмендрик? — Фон Графф презрительно взглянул на Ваську. Неожиданно он обнял его за голову и большим пальцем так сильно прижал Васькин нос, что брызнула кровь.

Оттолкнув Ваську к стене, фон Графф приблизился к Анисиму Ивановичу:

— Чья обувь?

— Дитё не смей трогать! — выкрикнул Анисим Иванович и, бледнея, взял молоток. Руки у него тряслись.

— Обувь чья? — зарычал фон Графф и потянулся за наганом.

— Моя.

— Для кого?

— Себе, на хлеб менять.

Фон Графф снова взглянул на тележку Анисима Ивановича, на обрубки его ног и с силой погрозил плетью.

— Я тебе, кукла безногая!.. Завтра кожу принесут, будешь служить на Добровольческую армию! — И фон Графф повернулся так резко, что повалил табуретку полами бурки.

При выходе он опять стукнулся головой о притолоку и, совершенно озлобившись, хватил ногой в дверь так, что она слетела с петель и вывалилась во двор.

Я выглянул в оконце и увидел невдалеке от калитки Сеньку-Цыбулю, сына колбасника. Прячась за углом, он поджидал белогвардейцев.

Значит, это он, предатель, привёл к нам деникинцев.

На другой день Анисим Иванович слёг в постель, чтобы не работать на белогвардейцев, но фон Графф, к счастью, больше не приходил.

Уже завечерело, а мы всё стояли на чердаке, высунувшись из окна, и смотрели на затихший город, на дальний Пастуховский рудник, где наши после орудийной стрельбы, наверно, пили чай с белым хлебом.

— Есть хочется! — со вздохом проговорил Илюха.

— Хоть бы корочку погрызть, — сказал я.

— А у меня в сарае за дровами хлеб кукурузный спрятан, — похвалился Абдулка.

— Принеси, — попросил Илюха. — Жалко?

— Ишь хитрый! — Абдулка качнул головой. — Это я для мамки на шапку выменял. Мамка больная лежит.

И всё-таки голод и дружба взяли верх: Абдулка принёс чёрствый, весь в паутине ломоть кукурузного хлеба, несколько крупинок сахарина и жестяной чайник холодной воды. Хлеб и сахарин мы разделили на части и стали пить «чай», по очереди потягивая из носика белого, побитого ржавчиной чайника.

— Ничего, скоро будем настоящий хлеб есть, — сказал я.

— Почему ты знаешь?

— Знаю. Скоро наши побьют беляков, и тогда хлеб начнётся.

Илюха, Абдулка и Уча молчали. Потом Абдулка солидно, с пониманием дела, заметил:

— Трудновато побить. За беляков Немция заступается.

Илюха мотнул головой, хотел что-то сказать, но подавился и долго кашлял. Слёзы выступили у него на глазах. Отдышавшись, он прохрипел:

— Не знаешь — молчи! Немция не заступается, Германия и Фифляндия за них, вот кто!

Я ухмыльнулся, потому что знал — Фифляндия не заступится.

— Давай поспорим, что Фифляндия не заступится? — предложил я, желая покрепче насолить Илюхе.

— Давай. На что спорим?

— На лимон![2]

— Тю, что на лимон купишь, коробку спичек? Давай на сто лимонов.

— Согласен!

Едва Абдулка разнял нас, как на чердак влез Васька. Пригнувшись, чтобы не удариться о низкие стропила, он подошёл к нам и присел на деревянную перекладину.

— Вы что тут делаете?

Илюха оживился и, глядя на меня со злорадством, сказал:

— Сейчас ты заплатишь мне сто лимончиков. Мы сейчас у Васьки спросим. Вась, а Вась, скажи: Фифляндия заступается за беляков?

— Не Фифляндия, а Финляндия. — Васька взял чайник и напился из него, — А насчёт того, кто заступается, дело ясное: буржуи заступаются, а рабочие за нас.

— Съел, рыжий? Плати сто лимонов! — торжествовал я. Илюха смущённо молчал, и тогда я снова спросил у Васьки: — А скажи, кто одолеет, мы или белогвардейцы?

— Мы победим, — уверенно заявил Васька. — У нас Будённая армия собирается.

— Какая Будённая?

— Красноармейцы все, как один, на конях, с шашками и карабинами. Ух и смелые!

— А кто Будённый?

— Командир из бедняков. Сам лично в атаку ходит. Беляков рубает налево и направо… Они как увидят его издалека, то сразу тикают… Один раз случай был интересный. Отца его белые захватили в плен и говорят ему: «Выдашь сына, отпустим». А он отвечает: «Подавитесь вы своими словами, чтобы я родного сына выдал». Тогда белые говорят: «Мы тебе кишки выпустим и собакам бросим. Живи до утра, а на рассвете казним». Узнал про это Будённый и поскакал к своему товарищу красному командиру. «Дай, говорит, полк кавалерии, мне надо отца выручить». — «Не могу дать, мои люди устали». — «Ну, хоть сотню дай». — «Не могу». — «Тогда десяток бойцов дай». — «Нет». Задумался Будённый, что делать? Ночь кончается, скоро отца расстреляют. Сел он на коня, взял с собой родного брата, и поскакали они вдвоём отца выручать. Влетели в станицу, и тут Будённый громко скомандовал: «Первый эскадрон направо! Второй эскадрон за мной!» Скомандовал Будённый и закричал «ура!». Увидели деникинцы Будённого, и давай бог ноги! Подлетел он с братом к тюрьме, снял часового, открыл тюрьму, подсадил отца на коня, и шукай ветра в поле!..

— Ух, как интересно! — выдохнул Абдулка, живо сверкая глазами.

— Расскажи ещё, — попросил Уча. — Вась, расскажи.

— Рассказал бы, да некогда. Одно дельце надо сделать, — и Васька подмигнул мне.

— Вась, а ты откуда про Будённого знаешь? — спросил Плюха, подозрительно щуря хитрые глаза.

— Сорока пролетала и мне рассказала… А тебе, рыжему, поклон передавала.

Ребята молчали. Абдулка сказал со вздохом:

— Скорей бы прогнали белых.

— Прогоним, чего ты беспокоишься? — сказал Уча. — Скинем их в Чёрное море, нехай купаются вместе с карасями.

— Поесть бы карасиков… жареных, — сказал Плюха, облизываясь.

— Кара-сиков… Тут картошки не видим, — сказал Уча с досадой.

— А помните, как мы обедали в столовой при Советской власти? Бесплатно! Вот была жизнь… — проговорил я с печальной радостью.

— Фартовая была жизнь, — согласился Васька. — А будет ещё лучше. Денику разобьём, и война кончится.

— Расскажи про ту жизнь, Вась.

— Правда, расскажи, — попросил я.

— Такая жизнь придёт, что у вас головы не хватит понять.

— А ты расскажи…

Обняв руками согнутые колени и плавно покачиваясь, Васька задумчиво смотрел в слуховое окно, сквозь которое было видно далёкое небо, повисшее над тревожной, изрытой окопами родной нашей степью. Чуть заметная мечтательная улыбка озарила лицо Васьки.

— Перво-наперво тогда ни одного богача на свете не останется. Захочешь нарочно найти, и ни одного буржуя не сыщешь на всей земле, во всех странах- государствах и за морями-океанами, где живут разные люди: французы, турки, поляки… И воевать тогда люди не будут. В городах построят высокие дома. А в них лампочки загорятся. Не керосиновые, а такие особые… фонари! Много-много, может, целый миллион или сто тысяч. Ярче солнца засияют эти лампочки!.. А на улицах будут абрикосы расти, вишни и разные тюльпаны. Даже в заводе, прямо в цехах будут расти деревья. Стой себе, работай и слушай, как птицы поют… Ребятишки тогда все до одного научатся читать и писать, а когда вырастут, сами станут… председателями! Вот какая жизнь придёт! Коммунизм называется…

— На всей земле так будет?

— На всей, — сказал Васька. — Останутся на свете одни рабочие и крестьяне.

— А скоро это будет? — спросил Абдулка.

Уча даже рассердился на Абдулку и строго сказал:

— Тебе прямо завтра подавай! Васька что говорит? Надо сначала Денику прогнать.

— Конечно, — подтвердил Васька, — их вон ещё сколько, буржуев, тьма-тьмущая. Но мы будем бороться, и все пойдём к Будённому… — Васька опять глянул на меня украдкой и еле заметно кивнул. Я понял: Васька пришёл сказать мне что-то по секрету…

Дядя Митяй

Мы спустились с чердака. Перестрелка в городе утихла.

До самой землянки Васька молчал, а во дворе остановил меня, обернулся в одну, потом в другую сторону и сказал шёпотом:

— Знаешь что?.. Дядя Митяй у нас.

— Побожись!

— Правду говорю.

С замирающим от радости сердцем я распахнул дверь землянки и замер от того, что увидел.

За столом спиной к двери сидел лысый белогвардеец, он разговаривал с Анисием Ивановичем. У белогвардейца синие погоны выгнулись на плечах, защитного цвета солдатская гимнастёрка была перехвачена широким ремнём и пузырилась на спине. Я в страхе отступил назад.

Белогвардеец обернулся, и я узнал в нём дядю Митяя. Только он сильно похудел, и чёрных, как уголь, усов не было.

Я любил дядю Митяя и бросился бы к нему, но что означали белогвардейские погоны? Не может быть, чтобы дядя Митяй стал беляком!

Он узнал меня и, передразнивая, вытянул губы, один глаз вытаращил, а другой зажмурил. Раньше я бы рассмеялся, но сейчас… В растерянности глядел я на Ваську, на Анисима Ивановича, мне вспомнился отец, сожжённый белыми в коксовой печи, мать, расстрелянная ими.

— Думаешь, дядя Митяй беляком стал? — спросил у меня Васька, сдерживая смех. — Не бойся…

— Дядя Митяй, ты беляк, что ли?

— Так точно, ваша сковородь! — ответил он, и все, кто был в землянке, рассмеялись.

А дядя Митяй подмигнул мне с улыбкой, дескать, не горюй, всё будет хорошо, повернулся к Анисиму Ивановичу и как будто сразу забыл обо мне.

— Вот, значит, какие дела, Анисим, — продолжал он разговор с Анисимом Ивановичем. — Трудно мне было пробраться к белым, да всё же пробрался. В заводе, в механическом цехе, охрана — двое часовых с винтовками. Пришлось переодеться в рабочую спецовку. Взял я для маскировки кусок железного прута, иду. Часовой покосился на меня, но пропустил. Иду в механический цех, а сам думаю: там же свои ребята, а есть, как ты знаешь, немало меньшевиков. Узнают — выдадут. Тогда я решил не испытывать судьбу, зашёл в механический и копаюсь в чужих инструментах, вроде бы занят работой… Гляжу, стоит на рельсах бронепоезд «Орёл» — такая надпись на паровозе. И слышен гром — клепают бронированные щиты. А на площадках вижу — пушка, пулемёты… Эге, думаю, вот чем заняты белые… Прошёл я быстро через цех, а там, в тупике, стоят на рельсах ещё три готовеньких бронепоезда: «За Русь святую», «На Москву» и «Генерал Деникин». Думаю, плохо дело… Вижу — и с той стороны охрана. Решил я пойти на риск. Подхожу к часовому, рыженький такой, плюгавый, глаза блудливо смотрят по сторонам. А у меня кисет в кармане с хорошим табачком. Присел неподалёку и предлагаю: дескать, давай покурим, голубчик. Смотрю, ухмыляется, значит, охота ему покурить. Поглядел он по сторонам и говорит тихонько: «Сверни незаметно, а то как бы караульный не увидал». Я рад стараться — свернул ему большущую цигарку, на длинный разговор, и сижу помалкиваю, хочу, чтобы он сам заговорил… Так оно и вышло… Затянулся он моим большевистским табачком и словно одурел, спрашивает: «Скоро ли ремонт закончите?» Отвечаю: «К вечеру закончим». А он и говорит: «Ну вот и слава богу, а то, слыхал я, в ночь будем красных окружать — это наш начальник разведки говорил господину есаулу». Стоп, думаю, надо уточнить, и говорю: «Когда же вы успеете к ночи-то этакие махины перебросить на станцию?» Часовой усмехнулся и сказал: «Машина шибче человека бегает. Ноги-то у неё вон какие — колёсы, кати да кати… Они, чай, на парах», — и часовой показал рукой на три готовые бронепоезда. Вижу, и правда— военные расхаживают, командир что-то там кричит, машинист в будке виден. Соображаю, что дело наше плохо… Попрощался я с часовым — отсыпал ему махорки в пригоршню, — а сам ходу! Опять в тайном месте переоделся в белогвардейскую форму — и скорее на явочную квартиру. Срочно, хотя ещё не наступил вечер, послали мы одного комсомольца с донесением к нашим. Сам я пошёл, чтобы посмотреть с горы — пройдёт ли? Нет, арестовали и повели куда-то, должно быть, в штаб. Самому идти — верная гибель, у меня хоть и был документ на имя белогвардейского солдата, да только липовый…

— Да-а, конечно, — в раздумье проговорил Анисим Иванович, — в таком положении мальчишка только и поможет.

Дядя Митяй поглядел на Ваську и улыбнулся ему:

— Не забыл?

— Нет.

Дядя Митяй попросил меня принести из сарая ведро угля. Я понял, что мне не доверяют, с обидой взял ведро, а под окном остановился и слушаю, как дядя Митяй говорит Ваське:

— А ну, повтори.

Васька вытянул руки по швам и начал:

— «Командиру четвёртого полка товарищу Сиротке. Завтра на рассвете кавалерийский полк Шкуро при трёх бронепоездах, тридцати пулемётах пойдёт в наступление. Не ожидая, немедленно атакуйте… Сигналом красной ракеты дайте знак. Красные партизаны ударят с тыла. Передаёт комиссар Арсентьев».

Васька ни разу не запнулся.

— Молодец! — похвалил его дядя Митяй. — Теперь погуляй, я после ещё спрошу. Нужно накрепко запомнить.

Я сбегал в сарай, торопясь, насыпал ведро угля и вернулся в землянку.

Васька надел картуз, и мы вышли во двор…

Васька получает задание

За сараем мы сели в высокую лебеду.

— Вот что, Лёня, — сказал Васька в раздумье, — это я приказ выучил. Сегодня ночью пойду на рудник, чтобы передать нашим. Если хочешь, идём вместе.

Я молчал, не зная, что ответить.

— …И больше не придём, — продолжал Васька. — Нас запишут в красноармейцы, дадут винтовки, сабли, и тогда мы отплатим белякам за всё. Они погубили твоего отца и моего сделали калекой. Ну, пойдёшь?

И вспомнился мне отец, до слёз стало жалко мать. Я должен отомстить за них. А дядя Митяй не белогвардеец, я ошибся, счёл его белым, просто он переоделся. Чего же трусить?

Я встал. В сердце моём не было робости.

— Идём!

— Хорошо! Домой ты уже не заходи, а жди меня около Витькиного дома. Понял?

— Понял.

— Бояться не будешь?

— Нет.

— Ну, смотри. Там смелым нужно быть: трудно, а ты иди. Больно, а ты не плачь. Понял?

— Понял.

Когда Васька вернулся в землянку, я постоял минуту в раздумье и пошёл к сараю. Там я откопал свой клад: взял в карман десять штук патронных гильз, перочинный ножик и пуговицу, на которой была звезда.

В землянке тускло светилось оконце. Я подкрался и заглянул в него, чтобы последний раз увидеть Анисима Ивановича и тётю Матрёну, так заботливо приютивших меня, когда я стал сиротой.

Дядя Митяй надевал через голову Ваське нищенскую суму и напутствовал:

— Если поймают, говори: к тётке на рудник идёшь, скажи — милостыню в городе собирал. Сначала пойдёшь по-над карьером. Потом влево свернёшь, к водокачке, а там по «Дурной балке». Пригнись, когда будешь идти, чтобы не приметили.

— Ты потише, Васечка, — вытирая слёзы, проговорила тётя Матрёна, — не беги, если кликнут, не дерись.

— Будь вроде как непонятливым, — добавил Анисим Иванович. — Да вертайся поскорее — мать убиваться будет, сам знаешь.

Васька молча собирал в сумку куски макухи.[3]

Дядя Митяй одёрнул гимнастёрку, попрощался с Анисимом Ивановичем, обнял тётю Матрёну.

— Прощевайте. Для связи, значит, теперь Лёнька у нас. Ну, пошёл.

Хлопнула дверь.

Я прижался к земле. Дядя Митяй прошёл мимо, чуть не наступил мне на руку. За ним шёл Васька. Они остановились невдалеке, помолчали…

— Видишь, какое дело, Вася, — услышал я голос дяди Митяя. — При матери не хотелось говорить. Приказ этот… как бы тебе сказать… на смерть нужно решиться, но доставить. Две тысячи людей наших погибнут от рук белогвардейцев. Так что, если прохода нет, беги. Что будет, то будет — беги, и всё. Людей мы обязаны спасти.

— Не бойся, дядя Митяй, я пройду.

— Тяжело тебя посылать, ты для меня вроде сына, — продолжал комиссар задумчиво, — теперь ты большой и понимаешь: живём, чтобы народу легче стало.

— Понимаю, дядя Митяй, — с волнением ответил Васька, — ты не беспокойся, я где хочешь пройду!

— Ну, прощай…

Я услышал звук поцелуя.

По улице удалялись шаги дяди Митяя. Они долго звучали в тишине, постепенно ослабевали и, наконец, совсем затихли.

— Вась, а Вась! — позвал я.

Он прошептал:

— Иди, куда сказано, я тогда свистну.

Я поднялся и вышел на улицу.

Пустой дом отца, заброшенный и страшный, смутно виднелся в темноте. Мне стало жаль покидать его.

На углу улицы я вошёл в палисадник и лёг между кустами сирени. Земля была тёплая. Я прижался к ней щекой и слушал, как стучится в землю моё сердце…

Вскоре послышались шаги и шуршанье платья. Мимо прошёл Васька с матерью: она провожала его. Я слышал обрывок их разговора.

— Сыночек, — шептала тётя Матрёна, — берегись, ради бога, и возвращайся скорей. А то как же нам…

— Не печалься, мама, — негромко, с нежностью проговорил Вася, — и не жди меня понапрасну. Может, я задержусь там, у своих, а вы с батей как- нибудь побудьте без меня. А потом я приду с Красной Армией…

Больше я ничего не слышал и потерял их во тьме. Я лежал не двигаясь. Потом тётя Матрёна, возвращаясь, снова прошла мимо. Я видел, как она крестилась и шептала: «…Да будет воля твоя и царствие твоё на земле…»

Когда шаги смолкли, невдалеке раздался свист. Я ответил. Васька подошёл, сел рядом. Мы прислушались. Над степью стояла тишина. В городе внезапно, как дробь, простучали копыта казачьего разъезда, и снова стало тихо.

Последняя ночь

— Пойдём, — сказал Васька, вставая. — Надо проскочить незаметно. Если поймают — говори, что ты мой меньшой брат и что мы идём к тётке на рудник. А не поверят и станут бить — нехай бьют, молчи. Теперь ты должен быть, как… — он пошарил в густой траве и поднял камень, — как этот камень, видишь? Он не боится, и ты не бойся. В тебя стреляют, а ты иди… Ну, не боишься?

— Нет, — ответил я.

— Пойди-ка сам до водокачки.

Я встал, колени мои дрожали. Я нагнулся и поднял камень.

— Ты чего?

— Так, я камень взял.

— Зачем?

— А если собака попадётся?

— Нету собак там, брось, — недовольно прошептал Васька.

Я бросил камень, и смелости во мне убавилось наполовину. Я вышел из палисадника, робко оглянулся по сторонам и с замирающим сердцем пошёл с горы. По бокам зияли чёрные ямы, и в каждой из них мне чудился страшный шкуровец с выбитыми зубами.

«Чего я боюсь? — думал я и сам себе отвечал: — Ничего не боюсь. Здесь волков нету, а если встретится, я ему…» За водокачкой послышались приглушённые голоса, и мне по-настоящему стало жутко. Я повернул назад было и столкнулся с Васькой. Он шёл за мной.

— Давай говорить, будто мы ничего не знаем, идём к тётке, — тихо подсказал Васька и весело заговорил — Сейчас придём домой. Тётя Варя нам лепёшек напечёт. Ох и наедимся мы! Правда?

— Ага! — крикнул я так громко, что Васька толкнул меня в бок.

— Тише!

Стал накрапывать дождь. Над заводом в чёрном небе сверкали огненные сабли молний.

Шурша босыми ногами по траве, мы двигались почти на ощупь.

Вдруг во тьме возле нас кто-то зашевелился, послышался не то сдавленный смех, не то хрипловатое пение. Потом я разобрал: кто-то негромко и гундосо бубнил себе под нос песенку:

Сама садик я садила,

Сама буду поливать…

Потом где-то рядом с нами раздались шаги, и грубый мужской голос спросил:

— Тимофей, ты куда махорку дел?

— В шинели махорка, — отозвался хрипатый.

Минуту было тихо, лишь шуршала трава, кто-то прошёл мимо, чуть не наступил мне на руку. И мы услышали приглушённый разговор двоих.

— У тебя тихо?

— Ничего не слыхать.

— Есаул посты не проверял?

— Нет ещё.

— Болтали вчера, будто в наступление пойдём.

— Когда?

— Не знаю.

— Так и так красным крышка.

— Бабушка надвое сказала…

— Ну, вот ещё… Знаешь, какая войска собралась у нас. Да ещё, сказывают, аглицкие танки придут, а это вон какая машина: на хату наедет — и дочиста развалит, до хундамента. Была хата и нету…

Мне было так страшно, что я готов был подхватиться и броситься наутёк. Васька точно почувствовал мой страх и больно сжал мне локоть. Мы лежали не дыша. Подождав минутку, когда шаги удалились, Васька потянул меня за подол рубахи, и мы поползли.

Тишина была такой напряжённой, точно всё, что было в степи, прислушивалось к нам.

И тогда неожиданно, как гром, прогремел над нами голос, до крайности испуганный и нас испугавший:

— Стой, кто здесь?

Мы вросли в землю, замерли от страха.

— Подымайся, иначе стрелять буду!

Я увидел над собой лохматую казачью папаху с белой кокардой.

Васька поднялся. Встал и я.

— Это мы, — виновато и тихо сказал Васька, — мы братья…

— Кто такие? Пропуск! — грозно крикнул часовой, и тотчас в стороне послышались чьи-то лёгкие торопливые шаги.

— Куров, кто там?

— Пацаны, ваше благородие…

— Какие пацаны, откуда?

К нам бесшумно подошёл офицер. В темноте я узнал Кольку фон Граффа, того самого, что приходил к нам в землянку и бил плетью по лицу Анисима Ивановича. Ужас овладел мной.

— Мы к тёте Варе на рудник, — бормотал Васька, притворяясь испуганным и несчастным. — Она больная лежит. Мы ей милостыню собирали.

— Какая тётя Варя? — крикнул офицер и велел солдату обыскать нас.

Казак взял у Васьки суму, грубо сорвав её с плеча, й принялся шарить в ней, разламывал куски макухи, нюхал её, осматривал каждый кусок.

— Куда идёте? — спросил офицер.

— Я же говорю — на рудник к тёте Варе. Мы братья-сироты, — объяснял Васька, и голос его звучал виновато и жалобно.

— А вы знаете, что здесь позиция белой армии и ходить нельзя?

— Нет, не знаем, — ответил Васька.

Солдат выпрямился и доложил есаулу:

— В сумке макуха, ваше благородие… Больше ничего.

Есаул что-то достал из кармана, щёлкнул, и яркий свет ослепил меня.

— Стоп, стоп… — торопливо проговорил фон Графф, присматриваясь к Ваське. — Ну-ка, глянь сюда! — Офицер выпрямился. — Тэк-с, братья-сироты, значит, к тёте Варе идёте… А не врёшь, скотина? Я тебя где-то видел…

— Тётя совсем больная, — твердил Васька бедным голосом. — Мы ей макухи насобирали и несём…

В эту минуту позади нас негромко звякнули шпоры и кто-то другой подошёл к нам.

— Что здесь происходит, господин есаул? — услышал я до того знакомый и такой неприятно-резкий голос, что мне стало жутко.

Фон Графф осветил фонариком подошедшего, и сердце моё оборвалось: перед нами стоял офицерик, и это был Генька Шатохин, старый наш знакомый, битый Васькой кадет. Он и сейчас выглядел картинно: белые перчатки, с одного боку сабля в ножнах, с другого — наган в кобуре.

— Говорят, что к тёте Варе идут, — объяснил фон Графф. — Да уж больно подозрительны.

Генька шагнул к Ваське и рывком поднял его лицо за подбородок. И. едва он это сделал, как тут же в испуге забормотал:

— Господин есаул! Клянусь честью… Это красные…

Кадет не успел досказать, Васька ударил его головой в живот, и он поскользнулся.

— Тикай! — крикнул мне Васька и метнулся в темноту.

Есаул схватил меня за рубаху, но я вырвался.

— Огонь! — закричал он. — Стреляйте! — И почти тотчас позади грянул выстрел.

У меня похолодела спина. Я бежал за Васькой, перепрыгнул через какой-то ров, упал, снова поднялся. В это время за спиной хлёстко прозвучал второй выстрел, третий. Пули свистели над головой, а я всё бежал, не видя, куда бегу и где Васька. Почему-то я слышал, как звенели в моём кармане пустые гильзы от патронов.

Внезапно послышался всплеск. «Кальмиус!» — мелькнуло у меня в голове, и я тут же провалился в холодную воду. Где-то позади грохали выстрелы, слышался тяжёлый топот ног. Страх толкал вперёд.

— Лёнька, где ты? — услышал я знакомый голос.

Я хотел ответить и не мог.

На берегу невидимая рука схватила меня за рубашку и потащила к себе. Это был Васька. Он лежал в неглубокой яме.

— Пригнись!

Я пригнулся.

Шёл дождь. Впереди тарахтел пулемёт. Пули посвистывали со стороны рудника.

— Плечо жгёт, — корчась от боли, сказал Васька и, потянув, разорвал на себе рубашку. Она была мокрая от дождя, и на ней виднелись пятна крови.

Васька полежал, прислонив лицо к мокрой траве, и с трудом поднялся.

— Теперь идём, — сказал он. — Приказ надо передать. Идём скорей.

Вдруг позади раздались сразу два выстрела. Васька выгнулся, будто ему к спине приложили раскалённое железо. Шатаясь, он постоял мгновение и рухнул прямо на меня.

— Ты чего, Вась, Вася? — тормошил я, выбравшись из-под него.

Дыхание его стало частым и горячим.

Дождь ринулся сплошным потоком. Я лежал на мокрой траве, сжавшись в комок.

Со стороны деревни Семёновки подул ветер, и рубашка, прилипшая к телу, казалась ледяной. Пули свистели всё реже. Васька хватался за траву, пытаясь ползти, но вырывал её с корнями, не в силах тянуть отяжелевшее тело. Наконец он приподнял голову и повернул ко мне лицо с закрытыми глазами.

— Ты думаешь, я не встану? — неожиданно спросил он с обидой и злостью в голосе.

Ужас овладел мною. Я не знал, что делать, и заплакал. Тёплые слёзы текли у меня по щекам.

— Думаешь, не встану? — повторил он и встал, ища рукой опору.

— Вася, — сказал я и взял его за горячую руку, — я боюсь, Вася.

Опираясь на меня, он шатался на широко расставленных ногах.

— Идём, не бойся. У меня только в спине болит. Иди, я буду за тебя держаться. Ты теперь ничего не бойся. Приказ надо передать, а то наших побьют.

Он отстранил мою руку, сделал шаг вперёд, но споткнулся и упал вниз лицом, повалив и меня.

— Чего ты? — спросил я, судорожно держась за его плечо. — А? — Но больше ничего не мог сказать. Солёный ком застрял в горле, и мне трудно стало дышать.

Васька лежал молча. Казалось, он что-то вспоминал. Вдруг он тихо спросил:

— Ты думаешь, я помру? — И повторил хрипло и тяжело: — Думаешь, помру, да?

Со страшным напряжением, опершись одной рукой на меня, он встал. Сделал два шага и опять упал.

Я склонился над ним. Васька не дышал. Я никогда не видел человека, который бы не дышал. И тогда я понял, что Васька умер, что я остался один на этом кургане, в этой большой степи, во всём мире…

Как же это случилось? Минуту назад он жил и дышал, смотрел на меня живыми глазами. Я слышал его голос: «Ты ничего не бойся. В тебя будут стрелять, а ты иди. Будет больно, а ты не плачь!»

Я почувствовал острую жалость к себе, и она хлынула горячим потоком слёз.

Я сидел рядом с Васькой в тёмной степи. Оттого, что он не дышал, тишина казалась ещё страшней. Вдруг я подумал о том, что он сейчас встанет и спросит: «Ты думаешь, я помру?»

Я вскочил и, плача, спотыкаясь, побежал к Пастуховскому руднику навстречу нашим.

Дальше всё проходило как во сне. За балкой, около домов рудника кто-то окрикнул меня:

— Стой, кто идёт?

Потом меня окружили и привели к командиру Сиротке.

На нём были красные галифе, на поясе висела шашка.

Сиротка узнал меня, ласково обнял единственной рукой, и я долго рассказывал ему, как попал сюда и что случилось со мной и моим другом на берегу речки Кальмиус.

Когда я, всхлипывая, умолк, он спросил:

— А ты приказ помнишь? Можешь повторить?

— Могу, — и, вспоминая по слову Васькин приказ, повторил его.

Командир Сиротка вызвал матроса Черновола, Абдулкиного отца, дядю Хусейна, и отдал им приказ:

— Хлопцы, по коням!

И запели трубы, зазвучали голоса:

— По ко-о-ня-ам!

На востоке вполнеба занималась алая заря. Тысячи конников, обнажив шашки, лавиной помчались к городу.

Я долго не мог прийти в себя. Шахтёр Петя отвёл меня в дом, напоил чаем из походного котелка. Рваную мокрую одежду мою он выбросил и выдал мне настоящие кавалерийские галифе, гимнастёрку и островерхую шапку-будёновку из серого сукна с красной звездой спереди.

— Теперь ты красноармеец, — сказал Петя и похлопал меня по плечу. — Будешь служить со мной, пулемётчика из тебя сделаю.

Днём на широком рудничном дворе я увидел много новых гробов.

Я вглядывался в лица убитых и неожиданно увидел того, кого искал.

Васька занимал только половину грубого, неоструганного гроба и лежал как живой. Высокий лоб его, как всегда, был нахмурен. Теплый степной ветерок тихо шевелил его белые волосы, клином спадавшие на лоб.

Слёзы сами собой лились и лились по моим щекам. Я смотрел на побелевшее, но такое родное хмурое лицо, на упрямо сжатые губы и вдруг опять подумал: сейчас он откроет глаза и спросит: «Ты думаешь, я помру?»

Я повернулся и убежал, чтобы не видеть, как будут его хоронить…

Так умер Васька, мой суровый и нежный друг, и последняя ночь его жизни была последней ночью моего детства.

Степь, степь…

Такая загадочная и простая, далёкая и родная, полынная шахтёрская степь…

Я сел в пулемётную тачанку будённовского эскадрона и не покидал её до конца гражданской войны.

И где бы я ни был — в тяжёлых переходах или в жестоких боях, — я помнил слова моего защитника и друга Васи Руднева, слова, которые он всегда повторял мне: «Ты ничего не бойся. В тебя стреляют, а ты иди… Тебе больно, а ты не плачь!»

Примечания

1

«Рабочая Марсельеза» — русская революционная песня на мелодию французского гимна — песни «Марсельеза». Использовалась в качестве гимна в первые месяцы после Февральской революции. Известна также под названиями «Новая песня» и «Отречёмся от старого мира».

Слова Петра Лавровича Лаврова (это не перевод с французского), музыка Клода Жозефа Руже де Лиля. Текст опубликован в газете «Вперёд» 1 июля 1875 года под названием «Новая песня».(прим. от OMu4'а)

2

Лимон — миллион.

3

Макуха — жмыхи из семян подсолнуха.

Content

Леонид Жариков
ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

От редакции

В плену

Дядя Митяй

Васька получает задание

Последняя ночь

Примечания